# Щука

Дмитрий Владимирович Аникин

1


Лежит Емеля -

не скучно ему,

неделя, неделя -

не душно ему.


Без мыслей грезит -

все вольно ему;

пока не слезет,

покойно ему.


***


Идет ли время

за годом год,

гнетет ли бремя

вокруг народ -


лежит Емеля,

как пуп земли,

не сыт, не хмелен:

всем обнесли.


***


Лежать на печке

теплым-тепло,

не надо свечки

и чтоб светло;


один Емеля -

вокруг ведет

жизнь еле-еле

свой хоровод.


2


А земля наша всяко небогата,

земледелие - скучное занятье:

что кидаем зерно, то погибает

там безвозвратно.


А в лесах наших зверя-то, следов-то!

Заплутаешь, ища, кружа, вернешься -

и следит за тобой зверь, чья охота

будет удачней.


Наши тощие, злобные говяда

так мычат, чуть ли не нутро наружу,

полхозяйства зимой съедят, чтоб летом -

сыты остатком.


Все ремесла-то наши бескорыстны,

неумелы ремесла, только хохот

на базаре, как вынесем товары:

кто их, глуп, купит?


3


Пирог с начинкою,

с мякоть-мякинкою,

шуба с починкою -

как дыра с овчинкою.


Чарка-сударушка

сухим-суха,

в скорлупе ядрышка

нет - пуста.


Для бесталанного

вот столь щедры -

нет нежеланного -

судьбы дары!


4


А чем в бедности жить,

так лучше головы сложить -

посоветовались старшИе

за дела взяться большие.


Один брат - добывать,

второй брат - торговать,

а тебе, третьему, - на печи сидеть,

но третью владеть.


5


Братья

На тебе, свет-братик, большое дело:

дом держи, хозяйство; две бабы-дуры

знай блудят, кидают добро налево -

стань им обузой.


Емеля

Хорошо, родные, большие братья,

я останусь дома - глаз, глаз за рыжей

молодой женой, за чернявой тоже,

будьте покойны!


6


И пошли по Руси гулять,

судьбу одолевать

братья - кистень да топор,

братья - день да вечор.


Не у церкви на паперти,

а у Бога на скатерти

им поставлено брашно-питие -

ешь-пей, как свое.


7


Невелика добыча - свой же брат,

нищающий мужик. Разбойный труд

к нам не щедрее всякого другого -

одни убытки. Всех мудрей Емеля:

проспит он холод, голод, он проснется -

и вот те царство Божье поутру.


8


А в бабском царстве

и Емеля господин,

как в слепом государстве

тот, у кого глаз един.


Он правит, понукает

со своей высоты

печной; смекает

от своей простоты.


9


Невестки

Дни долгие пошли. Мужья далеко.

А погулять бы. Ходят у ворот

дружочки, напевают песни громко.

Любовные. Ах, как бы выйти к ним!

Лежит, собака, смотрит. Спит не спит.

Он и во сне вполглаза наблюдает.

Он отвернется - чувствую, что он

весь слух. Как дверью скрипнуть, ускользнуть?


10


Что для коварства женского

запоры, соглядатаи!

Глуп, слаб для дела честного

ум - ловок для предательства,

для лазанья змеиного,

для похоти собачьей и

для черту угождения -

все мыслится им, можется.


Что братовы удумали?

Разлили воду по полу,

поохали над лужею

да над пустою кадкою:

ни чаю выпить крепкого,

ни щи затеять квашены,

ни постираться вечером

да ни умыться утречком.


11


Невестки

Ты сходи, Емелюшка, за водою.

Пусто в кадке, ведра, смотри, рассохлись.

Ты сходи на речку, как мы ходили

в летнюю пору.


Мы бы сами, сами, две бабы-клуши,

неуклюжи бабы, бадью свернули,

так бы нам и надо - но как прорубим

лед над водою?


Ты сходи уж, милый, сходи уж, малый,

а мы пряник тульский с печатью важной

вынем из запасов, тебя уважим

вкусным печеньем.


12


Емеля

И что им не сиделось, не

терпелось до мужей своих!

Воды им надо... По спине

их плеткой бы, одной двоих.


Теперь иди, себя труди

по холоду, где снег лежит.

Слезаю с печки. Гос-поди,

какая дрянь в очах кружит.


Беру ведро, другое где?

Беру топор - в реке рубить;

а весу, весу в той воде -

и надо на себя взвалить...


А у других колодец есть -

среди двора бери воды;

за что-то им такая честь,

а мне вставай, давай иди!


13


Тоскую смертно от работ, трудов; руки

болят мои держать любую снасть, тяжесть

и ноги не идут, куда толпой люди -

на поле, на страду, - урок мой не сделан.


***


Прокормит Бог того, кто горд и прям в мыслях,

в обетах тверд, кто за куском большим, жирным

не тянется, и попадут ему в руки

дары такие... что и ни пером-словом.


***


Забрался я повыше - все равно нет мне

покою: теребят да верещат, суки,

того-сего им надо, потрудись, сделай -

нам на потеху, сукам, расшибись, парень!


14


Только Емеля со двора -

вокруг него кишмя детвора,

песенки распевают,

на игрище зазывают.


А он дурак дураком,

от них бегом -

быстрей бы обернуться,

домой вернуться.


***


Идет, спотыкается,

с горки спускается.

Смеются над ним,

неловким таким:


"Гы-гы-гы! Емеля

среди метели -

гы-гы-гы! - среди взметенной воды

идет бог весть куды".


15


И мысли невеселые его

одолевают... Братья далеко...

Да и при братьях - было легче, что ли?..

Тоска и беспокойство...

Зимний день

кончается, и в сумерках вода

сереет.

Никого на берегу.

Как небо низко. Будто потолок

над печкою...

Но только неуютно.


***


Как неуютен Божий мир вокруг!

Не выходить бы из дому.

Пошарил

рукой по подоконнику, нагреб

себе снежку - и вот тебе вода.

Нет. На ночь глядя. По льду. В дикий холод...


16


А в дому теперь не от печки жара,

а те, кто рядом бродили с утра,

как гости дорогие усажены,

ласками сгоряча уважены.


Хохот у них - аж стекла дрожат,

забавы у них - хозяйки визжат,

дом ходит ходуном,

на дорогу смотрит одним окном -


наблюдает:


не идет ли по селу жид пархатый,

не идет ли поп, борода лопатой,

не идет ли вор, наши тащит вещи -

где он, брат-доносчик, водою плещет?


17


1-я невестка

А даров не надо, мой милый, любый,

жемчугов не надо, а чтоб задобрить

дурачка Емелю, неси с базара

пряник печатный.


2-я невестка

Золота не надо, но ты в печатный

пряник то подсыпь, что не ешь, не пробуй.

Натолки, натри, запихни в начинку!

И в штоф казенный.


1-я невестка

Дурачок? Да все он на ус мотает,

он посмотрит - жутко, как будто видит

всю меня насквозь и аршин под землю

тоже видает.


2-я невестка

Белые глаза его вроде белой

подо льдом воды; его глупость, честность -

ах! кого обманут? Змея мудреет,

лежа на теплом.


18


Упал три раза. Трижды встал, утерся

от снега, отряхнулся. Как обратно,

да с ведрами, да с полными? На дне

там разве что останется воды.

Ходи вот так до ночи, дотемна.


Ну хоть бы ручеек, чтоб полынья,

ну хоть бы прорубь кто...

Лед, целиком

покрывший реку, крепок; топнешь - звоном

ответствует...

Один по всей реке

гуляет невеликий человек...


Топор достал, на руки поплевал.

Ну, с Богом, что ли, раззудись плечо,

махни рука. И скользко, и опасно;

топор взлетает - мелкие осколки

небольно по лицу.

Топор уже

вверх мокрый возвращается, вода

за ним взлетает. Вот тебе и прорубь...


В воде как будто бултыхнулось что-то

тяжолое и сильное; вода

полным-полна чудес и всякой жути;

особенно им вольно, хладнокровным,

в час на закате солнца.

Как сейчас!


19


Наклоняется к воде,

виснет лед на бороде;

зачерпнул воды студеной -

в искры месяц отраженный

разлетелся; не беда,

восстановит вид вода,

вид небесный, вид далекий:

смотрит око - видит око.


Вынул первое ведро,

полное воды сырой,

достает ведро второе -

есть как будто что живое

в этой малой глубине,

с чешуею на спине,

плещет, воздуха хватает,

смерти близкой не желает...


20


А что в ведре, Емелюшка?

Смотри-кась - рыба знатная,

ох, бьется востромордая,

зубастая торопится

вернуться в тьму глубокую,

пока жуть-ветры-воздухи

всю жизнь с нее не выдули.

Всё зря - судьба окончена.


Ох, будет яство знатное -

уха-ушица жирная,

горячая и сытная,

Емелюшке достанется...

А как наешься досыта -

душа твоя разнежится,

душа твоя устроится,

как будто в рае радостном.


21


Щука

Отпусти, Емелюшка, в глубь воды,

отпусти запутать свои следы

между верхом, низом, меж льдом и дном,

отпусти старуху ты в ейный дом.


Что тебе за прибыль в моей беде?

Буду я те помочь всегда, везде:

за тебя сработаю, накормлю,

во карман сведу тебе рубль к рублю.


Ох, мудра я, старая, знаю, как

услужить Емелюшке, вижу знак

на тебе судьбы большой - царь царей,

сядешь на земле царить; кинь скорей


в воду меня темную, там махну

я хвостом-метелкою - звезды спну

с места, чтобы встали, тебе судьбу

новую вещая, - звезд подгребу!


22


Щука

Как отпустишь меня, щуку,

людям обо мне ни звуку,

но запомни, что сказать,

чтобы щуку обязать


дело сделать: "По веленью

щучьему да по хотенью

моему пусть станет всяк,

как хочу, желаю как!"


Значит, слово есть такое,

произносишь золотое -

происходит по нему,

что желаешь, хоть саму


дочерь царскую достанешь,

на Руси сам властью станешь:

что бесстрашно - задрожит,

что недвижно - побежит.


23


Он выпустил. Обманет, не обманет?

Кого послушал - щуку! Дураку

легко дается, ничего не впрок,

а тут с сетями, удочками - пусто...


Он прошептал, и вздрогнули водою

и потащились ведра вверх; за ними

Емеля налегке, свистит, хохочет,

как будто силой новою играет.


24


Ну, ведра,

давайте бодро

своими краями,

как ногами;

да чтоб цела,

как была,

вода-водица -

чур чуть крениться,

не расплескаться,

полными остаться!


Как щука велела -

жить хотела, -

как я сказал,

словом связал,

как слышала вода -

начнись ходьба!


25


И, слава богу, вечер, никого

на улицах, а то бы страху, смеху:

"На ведра глянь, на дурака гляди!"


***


Заходит в дом - все тихо, свет погашен,

следов не видно...

"Ну-кась, божий свет,

пролейся ты по горнице, как будто

от глаз моих". Он видит то, что было,

недавнее и давнее; ложится,

и сны, что ему снятся, хороши!


26


А поутру у баб новая охота,

а поутру у баб новая забота -

холод избыть, хлеб испечь,

да холодна, пуста стоит печь.


А на дворе ни бревнышка, хвать-похвать -

неча в самовар, ниже в печь совать,

инеем оделась изба с утра -

за дровами-хворостом в путь пора!


27


Что ж - новая работа, новый срок

постылой меледе; ну, ты не выдай,

зубастая мать-рыбина: топор,

пилу усвой благой подвижной силой,

враждебной их всегдашней, неизменной,

неистребимой косности, покою...


А мне бежать за ними, что ли? Греться

погоней? Нет, я полежу, посплю

покамест на холодной, а добудем

сей прорве корму, так пойдет езда

проворней, веселее... Ну, савраска

где белая, где рыжая в потеках,

тащи меня, поклажу, по селу,

по полю и до леса довези...


И с места печь. И вздрогнула изба,

печь пропуская, бревна подняла

на воздух, вверх; осела невредима,

лишь пыль из всех щелей.

Ну, в добрый путь,

печь русская...

Скрипит, широкий путь

прокладывает... Вот и лес высокий.


28


Ну, мать пила,

давай пилить,

посредь ствола

дуб шевелить.


Ну, брат топор,

давай летать,

блескуч и скор,

сучки срубать.


Веревка, ты

вяжи, сестра,

лес как в снопы,

шустра, быстра.


29


Дров набрали, поехали; дорога

веселей пошла: в сытости да жаре

как не ехать, как силой не лихачить -

весело, быстро!


Печь идет, мнет-примнет себе дорогу,

невзирая на кочки, на деревья,

на заборы, дома, на Божьи церквы,

на бездорожье...


И пошли разговоры, тары-бары:

кто такой Москвой ездит, людей давит,

как один только царь, надежа наша,

может с народом?


30


Костный хруст,

смертный визг,

путь не пуст,

кровный дрызг.


***


Русский народ

гневить, давить

мой черед,

богато жить,


ездить не глядя,

брать сполна

дурости ради -

эх, страна!


31


Доехал, разгрузился, встала печь

как вкопана там, где была, стояла.

Ездок не шелохнулся, белых ног

на пол не опустил.

"Давай сюда

печеное, вареное, горючим

запить неси... Уж я ли не старался,

Емеля, уработался на славу".


32


Накормили братовы,

напоили братовы,

яствия проклятого

подносили братовы,

лили - с кровью ратовать -

зелья в стопку братовы!


Хлопочут да услуживают,

хрипят да подзуживают:


"Ты иди, парень, людей посмотреть,

ты иди, парень, себя показать,

ты иди на площадь песни петь,

на широкую площадь людям сказать!"


Из дому торопят -

съеден корж, штоф допит.


33


И вышел парень голову проветрить,

а мысли злые все, одна одну

язвит, кусает...

Отчего ж такая

тоска? И не прогнать, не разогнать

веленьем щучьим...

Знает он дорожку,

и есть рубли. Кабак встречает гвалтом

беды, братвы, торговли...

"Поднеси,

кабатчик, всем, чтоб за мое здоровье

сполна, до дна..."

Косятся на Емелю.


34


И горланит песни спьяну,

песни лютые, срамные,

и грохочет фортепьяно,

клавиши, как бы живые


зубья, лязгают; мотива

не избыть вытьем, наружу

выворачиваешь душу,

уж на что, тля, сиротлива...


***


"С кабака-то нас прогнали,

и бока-то нам намяли,

до копеечки отняли

то, что сами не отдали!


И сидим посередь лужи,

хорошо-то нам и вольно -

моря синего не хуже

нас качает, гонит волны".


35


Из церкви - дочерь царская, тиха,

мила, молитвы помнит, теплый запах

от ладана за нею...

Нищей братье

ссыпает злато-серебро, не видя

лиц, душ...

Для ихней святости что наши

и срамота и нагота!.. Для Бога

старается...


36


Широко швыряет

одним, другим,

только забывает

грехам моим

серебра, прощенья -

противен, да?!

За мои лишенья,

жизнь без труда!


Не твоей заботой

из пут, тенет,

не своей работой

сбил, сдвинул гнет,

не молитвой Божьей

себе стяжал!

А не вышел рожей,

а воз-желал!


37


А нашему Емеле - ничего.

Всей ихней добродетели не видно

души белейшей в теле...

"Я коплю

свои обиды, долгим будет счет,

и в нем всегда ты - первая..."

Копейки

хватило бы... Чем этих нищих всех -

добавь тому, кто как тряхнет мошной,

то вздрогнет все: страна, кабак и церковь.

"Я тоже, знаешь... Ну, моя царевна,

по щучьему велению и так,

как я хотел, желал, влюбись в меня,

как бы какая кошка..."

Щука в темной

воде плеснула. И отяжелела

царевна духом, телом... Полюбила!


38


Ты по мне иссохнешь,

изъешь себя,

к прочим всем оглохнешь,

твоя судьба

будет за моею -

нить за иглой,

станешь плотью всею

моей женой.


Сны мои приснятся

обоим нам,

крови отворятся

по тем делам,

будет плод и мука

во всей красе.

Не навек разлука,

не на дни все!


39


Царевна понесла, отяжелела.

Позор и страх гуляют по дворцу.

Торопится, перерывает розыск

перины, все исподнее. Готовы:

для казней - площадь, для венчанья - церковь,

для пира - зал. Тоска, разброд во всех,

какие есть тут, мыслях. А сама

как будто и не знает, кто виновник.


***


И водят перед ней людей, проводят

такие толпы, весь народ прошел:

узнает, не узнает? Есть ли кто

забытый, кто сюда не приведенный?


И по сусекам царства-государства

пошла метла летать и собирает

сор, чернь, любую мелочь, мелюзгу...


40


И к ней приводят молодца,

царевна смотрит хмуро,

на бедной деве нет лица -

вот так игра Амура!


Стоит мал ростом, видом дик,

вонючий, неумытый,

есть изо рта наружу клык,

есть язвины нескрыты.


Ей не узнать его нельзя -

есть правда, правда сердца;

и, очи светлые слезя,

она должна раздеться -


бежать к нему, к нему припасть:

так щука ей велела,

так нудит, хоть дурная, страсть

податливое тело!


41


Судьи мало рассуждали,

две души зараз пропали -

так царевну, жениха

сплавят морем от греха.


Донага двоих раздели,

в тесну бочку влезть велели,

запечатали - печать,

где орел сел Русь клевать.


Бочку по морю пустили,

полдня ход ее следили,

как носило по волнам,

не пускало к берегам.


Ночь пришла, ушли зеваки

продолжать дневные враки:

мол, Емеля - молодец,

да не тот ему венец!


Уж такой у нас обычай:

нету правды, нет мужичьей,

даже тот, кому везло,

счастье обратил во зло.


42


И гонят волны и крутят струг,

зла, тяжела вода;

с царевной с этой сижу сам-друг,

как нас свели сюда!


Огарок светит, доеден хлеб,

в щели - ливмя вода,

и вот - сплетение двух судеб

и сам-третей беда!


И неба над нами бел плат простерт,

и с неба вода, вода;

и смерть промокла, чтоб сам-четверт

быть с нами навсегда.


Вода - пять сажен под нами, и

округ пять верст - вода!

Теченья движет, течет свои

начало начал - вода.


43


Щука-мать, в твоей стихии

мы плывем пока живые,

бочку - дом наш - шевелим

нетерпением своим.


Долго ль, коротко ль скитались,

в тесноте они толкались -

вот им время умереть,

если трюм не отпереть.


Ну, по щучьему веленью,

по Емелину хотенью

встань, земля, из бездны вод,

остров, а на нем народ,


встаньте, домы, горы тоже,

и леса, и церквы Божьи,

встань, Емелина земля,

как не видно из Кремля.


44


И остров встал. Вот так же из глубин

и остальная вся земля в час добрый

творения.

И бочка - поплавок,

без голубя ковчег - о берег тюк

и развалилась. Как ее стихия

так долго берегла? Из бочки двое.

Неужто спасены?

Ногою топнул -

и облеклись в прекрасные одежды;

чего-то пошептал - и перед ними

стол яств, сидят, пируют - время длится!


45


Сидит Емеля -

ох, тошно ему,

неделя, неделя

тоска-смрад в уму.


Постылые виды

глядеть, не избыть;

былые обиды

вовек не простить!


***


От дому далёко

Емеля сидит,

как с печки высокой,

с утеса глядит.


И щука отсюда

не может вернуть,

по морю покуда

не ляжет сух путь.


***


Помянут Емелю

два брата, хлебнут

сполна пойла-хмеля -

их скоро убьют.


И братовы двое

помянут того

(что ж, дело былое),

боялись кого.


Емелю помянет

российский народ:

мол, время настанет -

Емелин черед.


Царь-батюшка тоже

помянет - и вот

законы к нам строже,

свинцовее гнет.


46


Емеля

Ах ты царева дочь,

оскорбила меня тогда,

заманила меня сюда,

откуда никак мне прочь!


А покуражусь я над тобою,

сука, блядь, белая кость,

как нельзя, как никто еще, -

душу саму снасильничаю,

надсмеюсь, растопчу!

Ты виновата, ты!


47


Емеля

Ты и есть та рыбина из глубин воды,

выуженная мною заради большой беды,

большой любви, большого пути сюда.

Ты и есть та рыбина, и каплет с тебя вода.


Ты и есть остроноса, зубаста, ты

в чешуе своей святости, чистоты, наготы

молчишь, стоишь, куда завела, куда

занесла покорная тебе вода.


А я ростом мал, я судьбою мал -

для чего, почему попался тебе в оскал?!


48


Как рыба, нема царевна,

бита, но смотрит гневно,

как рыба, блестит, сверкает

золотом, полыхает.


Все по ее веленью,

все по ее хотенью

тут происходит - чудо

наше невесть откуда!


Страшно Емеле, страшно:

прахом ли станет брашно,

или земля водою,

щука - самой собою?


49


Есть земля - край,

где иссоп, мак!

Зыбей сон - рай!

Морякам - знак!


В добрый день, час

из глубин, вод

принесло вас

продолжать род!


Льется бел свет

смыть век, стыд, боль;

времени нет,

воля есть воль.


Но один страх,

но один грех:

ну как всё - прах,

над тобой смех?


50


И где-то там есть родина, за морем,

за тысячами миль его пространства...


Там печь стоит пуста под синим небом,

на полпути оставлена, еще

тепла, и люди помнят ее ход

и как давила; сдвинуты дома...


Емеля, ох, Емеля, сын крестьянский,

России без тебя стоять теперь!


А было лучше на печи, под низким,

некрашеным, щелястым потолком...