Первый раз мама взяла его с собой за тысячу верст к бабушке лет в девять. Бабушка у него, к сожалению, была одна. Отец своих родителей не помнил, после войны оказался в детдоме, поэтому Саше очень хотелось к бабушке, - как же, у всех есть, а он что - рыжий?
Со всеми передрягами и пересадками - автобус, поезд, электричка, снова автобус, - добирались почти два дня. Немудрено, что мама в родные края часто не ездила: не ближний, как говорится, свет. Но бабушка жила не одна, а в семье Сашиной тетки, маминой сестры, поэтому за нее маме было спокойно, чаще она ограничивалась телефонными переговорами да редкими - раз в три-четыре года - поездками. В этот раз мама с папой отправились вместе и естественно взяли Сашу с собой - мальчик достаточно окреп, пересадки и долгую дорогу выдержать сможет, капризничать и ныть не будет, не в его характере. Так оно и оказалось. Почти всю дорогу мальчик с любопытством смотрел за окно автобуса или поезда, на вокзалах в ожидании следующего транспорта был тих, терпеливо, как и взрослые, ждал объявления посадки, жался к маме только, если уставал или время близилось к вечеру, помогал даже нести немаленький пакет с едой, считая помощь родителям само собой разумеющейся.
Утром, проснувшись уже у бабушки, первым делом Саша решил осмотреть двор, хозяйские постройки, огород, познакомиться с друзьями-меньшими: бдительно охраняющем свой насест петухом Василием, владельцем огромной будки мохнатым Чернышом, смешно хрюкающей Васькой, особенно, когда тростинкой пощекотать ей влажный розовый пятак, с шерстистыми резвыми кролями Пашкой, Дашкой и Машкой (как прозвал их Саша). Заглянул он и в стойло к осоловело глядящей бурёнке Маньке, вечно, казалось, что-то жующей: то силос, то сено.
Незнакомые запахи кружили ему голову: духмяный аромат еще не слежавшегося сена на сеновале, резкий душок свежего навоза, который дядя Коля, муж тети Клары, выбрасывал через небольшое окно в стойле на огород (бабушка потом лепила из навоза лепешки и вывешивала их на плетень для просушки; зимой этим кизяком топили в летней кухне печь). Врезался острый, сырой запах чавкающей под ногами грязи в загороде для уток и гусей за домом. Загородь утопала в зелени, не пропуская ни капли солнца, а близость узкой речной запруды не позволяла почве высохнуть. Также полутемно было и в комнатах, окна которых выходили на палисадник, но в них никто не жил, хранили либо вещи, которые жалко выбросить, либо заготовки и фрукты, не требующие подвальных условий.
Одна комната предназначалась для гостей, в ней сейчас остановились папа с мамой. Маленький Саша облюбовал себе металлическую кровать в сенях, там было прохладно, уютно, уединенно и рядом с выходом во двор. Вечером можно было вернуться затемно незамеченным, утром проснуться и выскользнуть из дома, никого не беспокоя.
Впрочем, вскоре Саша облюбовал себе еще более комфортное место: сеновал, и дни и ночи, пока находился у бабушки, больше проводил на сеновале, слушая перед сном, как тихо воркуют голуби (дядя Коля держал и голубей), шуршат мыши, мычит за стеной буренка.
Был еще один удобный уголок для отдыха: в летней кухне, на лежанке русской печи. Там после всех дел, "грея бока", любила почивать бабушка; клубком сворачивалась пушистая кошка Ася. Иногда на лежанку забирался и сам Саша, сверху наблюдал, как копошится у очага старушка, готовит, моет посуду или метет земляной пол.
Огород (конца и края не видно) манил всяческой малиной, черноплодкой, крыжовником. Пообедать Сашу дашь ума заставить: утром проскользнет на участок, там огурец сорвет, там помидорину, за летней кухней сыплются вишни, бьются груши, - живот никогда не пустует.
Но вот исхожены все границы, обшарены углы, обнаружена даже удобная речная заводь - течение здесь не так быстро, пологий спуск, можно даже рыбу удить, - ее тут полным-полно. Не встретил Саша пока друзей, но это дело временное, придет и их черед.
С домом все ясно: сени, длинный коридор, комнаты влево-вправо, каждая со своей запирающейся дверью, - мало чего интересного. А вот во дворе, с торца, примыкающего к палисаду, к дому приставлена деревянная лестница. Чердак. Там Саша еще не был.
Чердак всегда нечто таинственное. Даже в их двухэтажном - на восемь квартир - доме чердак казался особенным из-за перекрестья деревянных балок, переплетения проводов и телевизионных кабелей, наличия каких-то комодов с ящичками, старых сундуков, ненужных вещей. Наверняка и на бабушкином чердаке обнаружится что-нибудь эдакое, любопытное, из ряда вон. Так оно и оказалось. Интуиция Сашу не подвела. В приглушенном освещении световых окон ему открылась целая антикварная лавка предметов, возраста, наверное, самой бабушки, если не старше. Разве не чудо! Выцветшие журналы и газеты, поблеклые и потрепанные игрушки, пожелтевшие фото с застывшими навечно лицами, облигации, бумажные деньги, монеты, помнившие еще царя Гороха, набитые платьем и обувью пыльные сундуки, плетеное кресло-качалка, в котором давно уже никто не сидел.
Саша вытащил его из-под вороха вещей и коробок, - оно даже не было сломано! А это что? Настоящая гитара! Дека из красного дерева, на солнце переливает глянцем, фигурные колки, нигде ни трещин нет, ни сколов; одна беда: единственная сохранившаяся струна.
Саша дернул ее, тонкий звук разлетелся по чердаку. Хватит и этого!
Саша с гитарой забрался в кресло, закрыл глаза. Что там мальчишки в его дворе пели?
Поначалу негромко, прислушиваясь к звуку, тронул струну пальцем, потом невнятно, неровно потянул:
"Помню, в детстве мальчик я босой,
В лодке колыхался над волнами...", -
ни в лад, невпопад подыгрывая себе на оставшейся струне. Но не нужна была ему стройная мелодия, он пел душой и сердцем, мысленно уносился в далекие экзотические страны. Таинственный остров, Зурбаган, Эльдорадо, американские прерии, Остров сокровищ чередовались перед его взором с такой же неспешной сменой пейзажей, рельефов и диковинок, ублажая, насыщая счастьем и радостью, превращаясь в живительный бальзам, который и через много лет будет затягивать все язвы на душе и раны на сердце, стоило только ему снять со стены запыленную, расстроенную старую гитару, тронуть струну и с придыханием пропеть: