# Монтаж у Гоголя и Алексиевич

Ольга Леонидовна Чернорицкая

Устная речь требует монтажа, иначе не получится достоверности, единства образа во всей его разрозненности.

Хлестаков врет так убедительно, чиновники верят ему так самозабвенно только потому, что он использует прием монтажа: образы Санкт-Петербурга- эмоциональные картинки - в хаотичном порядке обрезает и склеивает. Чем и достигается зримость, эмоциональность, достоверность. Чиновники как бы смотрят волнующее их воображение кино, где арбуз, суп в кастрюльке, балы, первый дом в Петербурге, лестницы, департаменты, актрисы, Пушкин, с которым он на дружеской ноге.

Все образы с разных точек съемки даются крупными планами - и чиновники видят киноленту, блестящая жизнь Петербурга - не такая как у Пушкина "Люблю тебя, Петра творенье" - чиновникам это не интересно, они не государственники, и не такая, как у самого Гоголя, не мрачная. Жанр его выступления: Петерург мечты. Петербург-ловушка.

"У войны не женское лицо"- Нельзя писать об этом по-другому, иначе как вот таким стилем, и так внеэмоционально, иначе умрешь от ужаса:

"Помню маленького мальчика. Он выбежал к нам откуда-то из-под земли, из погреба, и кричал: "Убейте мою мамку... Убейте! Она немца любила..." У него были круглые от страха глаза. За ним бежала черная старуха. Вся в черном. Бежала и крестилась: "Не слушайте дитя. Дитя сбожеволило...".

Мальчик эмоционален, он бежит, задыхаясь от бега ли, от волнения ли, Старуха бежит - взволнована происходящим, ведь убьют, непременно убьют. Монтаж:

Маленький мальчик. Подземелье. К нам - мы. Глаза крупным планом, старуха невесть откуда, из того же подземелья. Черная, как сама земля. Крестится на бегу, еще и говорит. Это обрывки- склейка. Кино, невидимое современными гламурными киношниками. Сергей Эйзенштейн бы увидел. Он понимал, что такое художественный монтаж в литературе.

Это нельзя писать другим языком. Алексиевич - самый удивительный автор, который, записывая устные истории, работая с ними, сумел в "Чернобыльской молитве" дать великолепный женский образ - жены пожарника. Образ, явившись, тут же затмил Татьяну Ларину, Бедную Лизу, Маргариту - одновременно и сразу. Потому что если "что такое женственность", "что такое любвь" , то вот это: "Его я стригла сама. Я все хотела ему делать сама. Если бы я могла выдержать физически, то я все двадцать четыре часа не ушла бы от него. Мне каждую минутку было жалко... Минутку и то жалко... (Закрывает лицо руками и молчит.) Приехал мой брат и испугался: "Я тебя туда не пущу!" А отец говорит ему: "Такую разве не пустишь? Да она в окно влезет! По пожарной лестнице!"

Отлучилась... Возвращаюсь -- на столике у него апельсин... Большой, не желтый, а розовый. Улыбается: "Меня угостили. Возьми себе". А медсестра через пленочку машет, что нельзя этот апельсин есть. Раз возле него уже

какое-то время полежал, его не то, что есть, к нему прикасаться страшно.

"Ну, съешь, -- просит. -- Ты же любишь апельсины". Я беру апельсин в руки. А

он в это время закрывает глаза и засыпает. Ему все время давали уколы, чтобы он спал. Наркотики. Медсестра смотрит на меня в ужасе... А я? Я готова сделать все, чтобы он только не думал о смерти... И о том, что болезнь его ужасная, что я его боюсь... Обрывок какого-то разговора... У меня в памяти... Кто-то увещевает: "Вы должны не забывать: перед вами уже не муж,

не любимый человек, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения. Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки". А я как умалишенная: "Я его люблю! Я его люблю!" Он спал, я шептала: "Я тебя люблю!" Шла по больничному двору: "Я тебя люблю!" Несла судно: "Я тебя люблю!" Вспоминала, как мы с ним раньше жили... В нашем общежитии... Он засыпал ночью только тогда, когда возьмет меня за руку. У него была такая привычка: во сне держать меня за руку. Всю ночь. А в больнице я возьму его за руку и не отпускаю.".. Если кто-то в нашем тысячелетии даст женский образ лучше, монтажнее?