# Краткий визит в цирюльню

Леонтий Варфоломеев

из секундного забытья выудила желтая нежная нота, прохладно-тонкий тон сферически отшлифованного бокального отзвука


в подземелье того мгновенного выпадения из реальности я успел узреть себя: маняще обнаженный, куда более стройный, металлически отраженный зловещими, как золотая фольга, зеркалами - в стриптизерских искусительных стрингах; отчего-то надета на пояс сложносочиненная система женских подвязок для неких шелестящих нервным электричеством чулок


и был готов вступить в брак с приятной белоснежной вдовой, сладко обремененной детьми


и видел там развернутую книгу с необычно узкими листами, словно обрезанными близко к корешку


итак, вернувшись в себя - я тщательно обкусываю изнутри слизистую рта, ожидая очереди в парикмахерской, в чудовищно бесформенном кресле, соседнем с тем, где сейчас стригут опередившего меня удачника


зал кабинетно уютен; всего два места, полуциркульные аркоподобные зеркала; в отделке - зелень с горчинкой древесной коры; два-три других косматых изнывают на стульях вдоль стены


в окне - масляные краски ясного сентября


блондинка: тугобедрая парикмахерша; упруго покачивающееся молодое сорокалетнее тело мастерски, без складок и вздутий обтянуто млечно-розовой кожей, с голубым прожилковым подмалевком; некоторая лошадиность лица, граненые скулы, влажно выпяченная нижняя губа и бесцветные яркие глаза


гипнотические пальцы манипулируют бугристым черепом очередного приуготовленного жертвенного животного


в незанятом зеркале я вижу свою согнутую в локте руку поверх спинки кресла; ослепительный циферблат часов схватил и опечатал круглой печатью сквозящие лучи алмазной осени; ибо ярче тысячи солнц сияние Того Великого


но почему у этого тучного человека в зеркале часы на правой руке? ведь я ношу на левой


и вот я пересаживаюсь в освободившееся истязательное кресло несытого вожделения; объективация женского тела - что ж, вероятно, это скверно; однако известно, что в любом теоретическом созерцании объект и объективное эмблематизируется именно женщиной


утварь цирюльного ремесла на столике; бритвы; всевозможные ножницы; пинцеты, клещи и тисочки; колбообразные сосуды, освежающие, усыпляющие, одуряющие, оживляющие эликсиры; многие тома заняло бы экфрастическое описание всех этих слитков искусства, Ахиллесов щит, универсум в миниатюре


смешивание и опрыскивание


математические обводы груди, ягодиц; их налитая легкая весомость; профиль, изгибы; en face, вновь изгибы; магнетизм, месмеризм, пассы, гипноз, гипноз


мой фаллос, давно живущий автаркической, но еще менее деятельной, чем хозяин, жизнью, набухает, расплавляет область между ногами, превращается в стволовидный итифаллос, напитывается прозрачными, как кристаллический мармелад, соками; внезапная разрядка происходит сладостно-стыдно, бесплодно, как всегда


возможно, она что-то почувствовала, потому что окончание процедуры прошло под знаком вежливой брезгливости


но за миг перед, вновь выпадение в осадок безвременья, на этот раз в бодрствовании - вдруг резко истлевает, блэкаутом, глубина проема зеркала; в нем, в опасной тьме проступает человеческий силуэт - восседающая в кресле могучая обезьяна, скорее всего, горилла, в камзоле из отменной ткани, с мощной головой в форме усеченно-конической шапки варвара или языческого волхва; лицо массивно и будто вырезано в камне, напоминая надгробные эффигии королей; я чую нутром, что это - один из вождей и метафизиков тех незапамятных народов Гондваны, которые, как утверждает глубоко спрятанная, арканная часть учения архиепископа Чарльза Дарвина, смешались с древними гипербореями и дали рождение нынешнему человечеству, впрыснув в его артерии густую и жесткую бестиальную кровь; глаза гоминида на мгновение поплыли сахарно-багровым огнем; это произошло как раз в тот момент, когда у меня втуне излилось семя; все погасло


и уже дома, в мутном полуденном сне под игольчатость открывшегося дождя: прорываясь сквозь полусумрак руин и тревожно-томительных кварталов - оказываюсь, в конце концов, на другом берегу (чего?); открытое поле; травы, злаки - от иззолота-зеленых, как многократно омытый в щелочных водах изумруд, до приглушенно-мерцающих сизых; фигуры в синих свободных одеяниях, их лица - дружественно сияющее сандаловое или эбеновое дерево; вяжут снопы


согласный хор, негромкий, как бы засурдиненный, но идеально вросший вечными линиями мелодии в тело столь же вечного пространства; тех, кто поет, впрочем, не видно; но, несомненно, возносящееся и падающее, и вновь восходящее дление инкантации никогда не завершается; нетленные черно-атласные голоса незримой капеллы


им не нужна женщина


в них самих она уже растворена


я ужаснулся, поняв, что во сне, прообразовательно, стал одним из тех, кто именуется "живой мертвец"


и это высшее и счастливое