# Город отцов

Владимир Борисович Данихнов

Город отцов    Рай - это когда все на халяву. А в аду надо работать.

Эпиграф, имеющий слабое отношение к рассказу

Выжженное белой звездой небо и горячий гудрон; длинная улица, по сторонам которой теснятся низкие дома красного кирпича, крытые шифером. На крышах, почти на каждой, сидят коты и зыркают зелеными и желтыми глазищами - туда-сюда, туда-сюда. Им интересно и иногда кажется, что они разумны, все понимают. Я ненавижу котов. Они слишком пушистые. Они по-настоящему пушистые, если вы понимаете, что я имею в виду. На завалинке сидит старик Бонни. На нем клетчатая рубашка и ветхие джинсы. Бонни дергает пальцами козлиную бородку и внимательно читает роман Камю "Чума". Или притворяется, что читает, потому что уже полчаса смотрит на одну и ту же страницу. Я ненавижу Бонни. Он прикидывается интеллектуалом. Напротив, у лавки, стоит в цветастом халате на голое тело тучный Инка. Он курит длинную сигарету, или притворяется, что курит, потому что этот чертов Инка не умеет курить; он просто изводит хорошие сигареты. Подержит дым во рту и выпустит его. Я как-то сказал Инке: - Инка, сволочь, твою мать, зачем ты портишь сигареты? - Просто так. - Просто так? - Да. - Хм. Хитрец ты, Инка. Ладно, тогда угости меня сигареткой, хитрый Инка! - Нет. С тех пор я его ненавижу. Дальше по улице на самодельной виселице покачивается Сэмми. На нем серый пыльник, брюки защитного цвета и белые тапочки. У Сэмми выпученные глаза, лицо в синих отечных пятнах и сломанная шея. Я ненавижу Сэмми. От него воняет. А еще Сэмми - чокнутый. Вернее, был когда-то. Несколько дней назад он ударил по лицу Клару, веселую рыжую девчонку Клару, беременную Клару, которая вот-вот должна была родить. Поэтому Сэмми и повесили. Теперь он покачивается под перекладиной и смотрит на мир выцветшими глазами; такое чувство, что Сэмми все-таки жив, что он все видит и слышит. А вот и сама Клара, рядом с виселицей; ее фотография, пришпиленная к кресту двумя канцелярскими кнопками, трепыхается уголок на ветру. Клара хмурится с фотографии. Перед крестом - могила, земляной холмик, на котором лежат ветки искусственной вербы. Ветки пожертвовал Инка. Он долго искал в своем магазине, что бы такое ненужное пожертвовать, и нашел. Бонни в день похорон Клары отталкивал всех и самостоятельно копал сухую, изъеденную трещинами землю. Клара была его внучкой. - Бонни, давай оттащим ее на кладбище и свалим в общую могилу! - сказал я ему. - Зачем надрываешься? - Надо, - отвечал Бонни. - Зачем? - Надо. Чертов Бонни, как же я его ненавижу! Ребеночка, которого родила Клара, кормит смесями тетя Ирина. Ей за сорок, она глухонемая и большегрудая; она кормит почти всех детей, родившихся в городе. Сейчас у тети Ирины на попечении трое: один мальчик и две девочки. Я стою у запыленного окна и смотрю на улицу. На кровати в углу лежит Вера. Она тяжело дышит и поглаживает выпирающий живот; на ней сорочка из шифона и мягкие белые тапочки. Лицо у Веры бледное, на щеках - болезненный румянец. Я поставил на тумбочку перед кроватью ночник и включил его; и теперь по лицу и телу Веры ползают разноцветные, рубиновые, канареечные, сине-зеленые кругляши. Надеюсь, кругляши успокоят ее. Я люблю Веру. Вера шепчет сипло, будто отхаркивает слова вместе с воздухом: - Кир! Кир! Ну Кир же! - Чего? - спрашиваю я. - Налей воды. Ради Бога, налей воды! Я молчу. - Кир! Кир! - Что? - У меня пересохло в горле. Я не могу дышать! Я не отвечаю. Я гляжу в окно. Над домиком профессора Дюка дым стоит коромыслом. Из открытых форточек сыплются искры. Если бы окно было открыто, я бы услышал, как профессор матерится, перемежая ругательства научными терминами. Примерно так: "*уева плазма!" Инка глядит в ту сторону. Бонни притворяется, что читает, но на самом деле тоже глядит. Сволочной Сэмми, который посмел ударить беременную женщину, не глядит. Он занят: качается из стороны в сторону на ненадежной своей веревке. - Кир! Ну Кир же! - Что? - Кажется, начинается... Кир! - Что? - Я говорю, начинается! Схватки! Ох, как же больно! Позови, пожалуйста, Бонни! И тетю Ирину! - Нет. Вера поворачивается на бок и смотрит на меня заплаканными глазами. Ее волосы липнут к потному лбу, губы потрескались и дрожат. - Кир... ты же любишь меня, правда? - Да. - Тогда зачем мучаешь? Двери профессорского дома распахиваются. На пороге стоит сам профессор: он худой и длинный как палка, совершенно лысый. На щеке у него ожог от кислоты, глаза огромные, как у кота во время случки. Дюк держит в руках медицинский чемоданчик. Он размахивает руками и что-то кричит, разевая беззубый свой рот. Мне смешно. Я ненавижу этого недоноска, который считает себя самым умным. Бонни откидывает книжку, встает, судорожно дергая пальцами бородку. Инка исчезает в магазине. Через минуту появляется на пороге с ломиком в руках. - Я не мучаю, - говорю я. - Я просто пытаюсь тебя спасти. Я закрыл все окна и все двери и теперь никто не убьет тебя, никто не коснется тебя, никакой вирус с этой выжженной планеты не проникнет в тебя. Ты родишь ребеночка, и мы будем жить все вместе, втроем, в этой маленькой комнатке. - Кир! Ну Кир же! - Что? - Дай мне воды, пожалуйста! - Нет. Они все бегут в наш дом: Инка, Дюк и седой Бонни. Они громко топают по хлипкой лестнице, раскачивают перила и кричат, отчего с потолка мне на голову сыпется штукатурка. Но я готов. Я, черт возьми, всегда готов бороться с людьми, которых ненавижу. Я готов бороться с ними словами и делом. А еще - при помощи винтовки с гладким и длинным, как вечерние тени, стволом. Они колотят в дверь. Дюк кричит: - Сто семнадцатая перегонка прошла успешно, Кир! Я синтезировал антивирус! Столько лет прошло, но у меня, наконец, получилось! Получилось! Открывай! Он совсем не думает о том, что Вера умирает. Он радуется, что удалось синтезировать лекарство. Вот подонок! Я направляю дуло винтовки на дверь и произношу четко и размеренно: - Мама - это сказочный персонаж. Вроде тролля или Опасного Черного Кота. То, что вы собираетесь сделать, это грех. Вы собираетесь создать чудовище, вызвать к жизни демона! Если бы отец Якоб был жив, он бы сказал вам! Он бы процитировал Святое Писание, и вы бы поняли, что это Божий промысел! Что наш город - Город Без Матерей, потому что на то Божья воля. - Кир, ты же не знаешь, - вмешивается Бонни, - когда-то было не так. Когда-то женщины, родив ребенка, не умирали. Они жили и растили детей. Так было! Тогда я говорю: - Я не верю, что вы изобрели лекарство. Я не верю, что просто так, с неба, может свалиться спасение. Чтобы спастись, надо работать, вкалывать в поте лица. Стараться! А вы пришли и говорите: открой, мы спасем Веру. Но сколько веры должно быть во мне, чтобы я открыл? - Кир, не сходи с ума! - орет толстяк Инка. - Немедленно открой! - Нет! Если я открою дверь, в комнату проникнет вирус! - Вирусу дверь не помеха! - Не верю. - Это не только твой ребенок! Это ребенок общины! Это не только твоя женщина, это женщина общины! Если она умрет, тебя повесят, Кир! Потому что есть шанс спасти ее, а ты не хочешь им воспользоваться! - Сколько мне еще нужно выдумать причин, чтобы вы поняли, что я просто боюсь?! - кричу я, захлебываясь собственным страхом. - Да, я боюсь, но выстрелю в любого, кто попытается взломать дверь! Ни у кого в нашем городе не было матери! Что произойдет, если она появится? Дети будут расти сосунками, слабыми и привыкшими к материнской любви! И эта планета убьет их! Нет, пусть уж тетя Ирина остается единственной матерью. Она не любит детей. Она хорошая мать, единственная мать. - Ломай дверь, Инка. Захрустело дерево, качнулась мне навстречу обитая коричневым дерматином дверь. Я выстрелил. Я стрелял очень долго, заворожено наблюдая как в дверях появляются дыры с лохматыми краями, слушая, как кричат снаружи Бонни, Инка и Дюк. У них даже имена не русские. Ненавижу. * * * Бледная в четверть неба луна освещает длинную-длинную улицу и кошек на крышах, которые выбирают место повыше и принимаются мяукать на луну. Они мяукают хрипло и протяжно, и иногда кажется, что кошки воют. Вера спрашивает слабым голосом, кутая ребеночка в простынку, от которой пахнет хлоркой: - А почему у кошек не умирают матери? Как им удается размножаться? - Так ведь у нас разные организмы! - весело отвечает профессор Дюк, возвращая пустой шприц в чемоданчик. - Совершенно разные! - Откуда ты знаешь? - спрашивает Бонни. - Ты даже профессор ненастоящий. Все настоящие профессора давно умерли. - А я жив, - смеется профессор Дюк. - Жив! Бонни пожимает плечами. Он сидит перед окном на табурете, а глухонемая тетя Ирина перевязывает его руку грязной тряпкой. На тряпке выступают темные пятна, в воздухе пахнет спиртом и жженным деревом. - И, все-таки, это странная планета, - говорит Бонни. - Посмотрите, какая огромная луна! Я читал в книгах: здесь должны быть сильнейшие приливы и отливы. - Здесь нет морей, Бонни, - говорит Дюк. - Я читал, - шепчет старик. - Земля - прекрасная планета. - Зачем нам Земля, Бонни? Мы привыкли жить здесь. Я их прекрасно слышу и вижу, хотя нахожусь не в квартире. Я нахожусь на улице, подвешенный к столбу вместо чокнутого Сэмми. На мне серая, пропитанная потом майка, шорты из синтетика и белые Верочкины тапочки. У меня сломана шея, и я, кажется, мертв. Рядом стоит Инка и задумчиво курит, выпуская дым изо рта. Иногда он протягивает руку, чтобы подтолкнуть мое тело, и я раскачиваюсь на веревке, а ненадежное дерево уютно поскрипывает над головой. Я ненавижу эту планету.