# Дело о супружеской верности и крепкой мужской дружбе

Аноним Бирюза

- Ненавижу бездетных холостяков с умершими родителями, - сказал Сергей Михайлович Соболь, взглянув на труп с такой неприязнью, будто тот учинил ему личную обиду.

Иван Алексеевич Горецкий не ответил. Он был молод и еще не оставил дурацкой привычки с почтением относиться к покойникам. Роста Горецкий был небольшого и отличался сухощавостью. У него было смуглое узкое лицо, темные прямые волосы и беспокойные карие глаза. Кончик тонкого носа время от времени слегка шевелился, будто его обладатель принюхивался. Из-за этого Иван Алексеевич немного напоминал встревоженную лису.

А покойник вовсе не походил на жертву сердечного приступа. Это был крупный, мускулистый мужчина тридцати двух лет. Он лежал на полу на спине и, если бы не рука, прижатая к левой стороне груди, мог бы сойти за спящего. Он был выбрит, одет в черные брюки и черную рубашку, и пах еще не трупом, а ненавязчивым приятным одеколоном.

- Вел активную сексуальную жизнь, - сообщил Соболь, заглянув в прикроватный шкафчик, в котором оказалась целая батарея различных любрикантов, - Можно торговлю смазочными материалами открывать.

В гардеробе среди вещей умершего обнаружили несколько женских халатиков и две пары красных мягких тапочек. В ванной помимо мужских средств стоял флакончик с интимным мылом.

Горецкий проворно нагнулся и заглянул под стойку раковины. Каким бы хозяин ни был чистюлей (а Степан Макарович Вольный им не являлся), это место почти всегда таило в себе находки. Так оказалось и сейчас.

Под стойкой обнаружилось целое кладбище длинных волос: и светлых, и черных, и рыжих, и пестрых. Каждый новый оттенок символизировал победу умершего над очередным женским сердцем.

Но ни одна посетительница, видимо, не жила здесь постоянно. Зубная щетка была только одна.

Холодильник ломился от полуфабрикатов, но не содержал в себе ни одного овоща или фрукта.

Ни гладильной доски, ни утюга в квартире не было. Все вещи умерший сдавал в химчистку, о чем свидетельствовали висящие на них аккуратные ярлычки.

- Вот увидишь, могилу он себе вырыл членом. - сказал Соболь, влажно кашлянув.

Горецкий неопределенно улыбнулся и пожал плечами. По его мнению, у Соболя был тяжелый случай профессиональной деформации: Сергей Михайлович считал, что все люди, кроме него - преступники, либо хотя бы скрывают некую зловещую тайну. А еще он считал, что его опыт исключает даже возможность ошибки.

Иван Алексеевич и в себе иногда замечал эти признаки, но пока боролся с ними. Закончив осматривать квартиру, он вернулся в спальню, в которой лежал труп. Мощь этого тела, которому скорее пристало находиться в самом эпицентре жизни, чем стыть на полу, еще раз поразила молодого следователя.

Прежде чем приступить к бесконечным звонкам и вопросам, он покачал головой и пробормотал:

- Нет, приятель, ты не сердечник.


Горецкий с раннего детства был любопытен до одержимости. Однажды ему понадобилось узнать, почему дворовая кошка Муська в последнее время переменилась. Целыми днями он выслеживал осторожную и хитрую кошку, пока не добился своего.

Застигнутая в гнезде над новорожденными котятами, Муська насторожено замерла. Ее умные зеленые глазищи словно проговорили: "Ну, вот ты и узнал мою тайну".

Восьмилетний Горецкий испытал какой-то непостижимый экстаз. Азарт преследования, противодействие, настойчивость, разгадка - стали для него наркотиками. Если тайна отказывалась раскрываться, она становилась для Ивана Алексеевича еще притягательнее. Он даже опасался, что однажды столкнется с неразрешимой загадкой и сойдет с ума. Такой исход казался ему более вероятным, чем смерть от естественных причин.

Будучи десятилетним мальчишкой, Горецкий задался целью узнать, зачем родители так часто запираются в спальне на ключ. Ему представлялись разложенные на столе сокровища и пачки денег, которые мама и папа держат в секрете и иногда позволяют себе подержать в руках. Цели он своей добился и тайну раскрыл, но разгадка надолго охладила пыл юного сыщика.

К шестнадцати годам Иван Алексеевич уже не раз бывал бит за чрезмерное любопытство. Зато он научился себя сдерживать и избегать совсем уж темных историй. А еще через несколько лет уверенно выбрал себе профессию.


Сейчас Горецкий сидел у себя дома и просматривал записи с показаниями друзей и коллег умершего. Не так давно Иван Алексеевич выяснил, что мысли приходят ему в голову охотнее, когда он рассредоточен. Первый раз он смотрел запись очень придирчиво и внимательно. Затем старался отвлечься и слушал вполуха, особо не задумываясь над смыслом. А в перерывах баловал себя крошечными чашечками кофе.

Кофе тоже был частью системы. Аромат этого напитка мигом переключал мозг Горецкого в рабочий режим. Но классического кофе Иван Алексеевич не признавал. Он любил разные извращенные варианты. Затасканные ваниль, карамель, шоколад ему давно приелись, и он переключился на кофе со вкусом кокоса, ирисок, а в последнее время даже пончиков.

Вот и сейчас Иван Алексеевич приготовил чашечку пончикового кофе и сел за огромный п-образный письменный стол. Заставленный по бокам книжными полками, стол этот больше походил на крепость и лишал владельца возможности расположить в комнате еще какую-либо мебель, кроме кресла. Но Горецкому было уютно, а дизайн его волновал мало.


Иван Алексеевич терпеть не мог того, как Соболь ведет допрос, и раздражение поначалу мешало ему сосредоточиться. Но постепенно ворох подозрений и догадок увлек его, и он смотрел запись, уже не отвлекаясь.


- Представьтесь.

- Петр Васильевич. А вас как по имени-отчеству?

- Фамилия есть у вас, Петр Васильевич?

- А... Жуховицкий.

- Не судимы?

- Я? Нет, вы что. Слушайте, вы тех мразей, что Степку убили - поймайте.

- Ограничивайтесь, пожалуйста, ответом на вопрос. Опишите ваши отношения со Степаном Макаровичем Вольным.

- Отношения... Дружили мы. Лучшие друзья были. Жалко Степку. Здоровый мужик был.

- Как долго вы его знали?

- Да с детского сада. Потом служили вместе, работали.

- Когда вы его в последний раз видели?

- За день до смерти всего. Мы у Пашки сидели, как обычно. А назавтра звонят мне - помер! Как так, говорю?

- Не отвлекайтесь, Петр Васильевич.

- Да я ж рассказываю, как было. В два часа ночи я от них ушел, а в десять утра мне позвонили.

- Чем вы занимались у вашего Пашки?

- Занимались - ну вы скажете. Просто собрались мы у него. Посидеть, по душам поговорить. Каждую субботу так. Теперь, конечно, по-другому будет...

- Выпивали?

- Культурно.

- Говорите конкретнее.

- Ой, я не знаю. Литровую на пятерых. То есть на троих - бабенки-то по этой части не очень.

- Одну литровую?

- Может быть, две.

- Так одну или две?

- Вспомнил, две. Вторая на балконе стояла, но ее не допили.

- У вас и об остальном вечере такие же туманные воспоминания?

- Почему туманные? Я же сказал, что точно вспомнил.

- Вы уверены в том, что были в состоянии адекватно оценивать происходившее?

- Я вдребодан не напиваюсь.

- А у Степана Макаровича какие были отношения с алкоголем?

- Умел он выпить. Но так, чтобы в хлам - не видел ни разу.

- Какой у него был характер?

- О... Ну это вы мне задачку задали. Я так не соображу. Прекрасный был человек, глубокий, тонк...

- Нет, вы мне скажите: вспыльчивый, покладистый, переменчивый? Имел ли врагов?

- Степка-то? Да ни в жизнь! Мухи не обидит. Не обижал.

- Какие-нибудь конфликты можете припомнить?

- Таких, чтоб с кулаками - не было. А постоять Степка за себя умел. Тряпкой не был, если вы об этом.

- Нет, я не о том. Случалось ли, что он выходил из себя? Может, когда перепивал?

- Да не перепивал он, я же вам сказал. Выпить мог много, но не перепивал.

- А вот жена вашего Пашки думает по-другому.

- Что с бабы взять? Для нее чекушка по выходным - уже алкоголизм.

- А не было ли между ней и Степаном Макаровичем интимной связи?

- Не понял.

- Могли бы вы предположить, исходя из своих наблюдений, что Степан Макарович и Татьяна Николаевна были любовниками?

- Да вы что, с дуба рухнули?

- Вопросы задаю я. Отвечайте ясно и кратно.

- Пардон. Нет, не мог я такого предположить. Дикость, а не идея.

- Почему?

- Чтобы Пашка на изменщице женился? Да мы б ее первые укокошили. Это я шуткую. Но постращали бы. Нет, Танька в муже души не чает. Она хорошая жена.

- Почему вы в этом так уверены?

- Обижаете, товарищ следователь! Уж если я в жизни в чем уверен - так в это в том, что у меня настоящие друзья. И даже если бы Танька подстилкой оказалась, любой из нас скорее наизнанку бы вывернулся, чем к ней притронулся. Вот хоть на библии, хоть сердцем матери, хоть присягу дам.

- Вы и так не имеете права лгать. Вы даете показания.

- И не лгу! Что б Петька Жуховицкий солгал?

- Хорошо. Опишите весь вечер. Кто, когда пришел, что делал.

- В шесть я пришел. Степка уже был. Пашка с Танькой - естественно. К семи Юрик с Юлькой подошли. Выпили, закусили, поболтали. Потом глядишь - второй час ночи. Е-мое, и не заметили!

- Подождите. Между шестью и вторым часом ночи что было?

- Да как миг пролетело!

- Хорошо, попробуем так. О чем вы разговаривали?

- Да о жизни, о политике, о любви...

- О любви? То есть о сексе?

- Нет, вы что. Танька бы нам уши пообрывала. О возвышенной любви.

- Татьяна Николаевна отличалась высокоморальностью?

- Что? Да нет, просто ее от сальных шуточек коробило. Юлька - та ничего, сама может что-нибудь ляпнуть. А при Таньке - не смей. Сразу нахмурится, губы подожмет. Ну мы и перестали.

- Как себя вел Степан?

- Как себя вел? Да как всегда.

- Возможно, он был задумчивее обычного? Рассказывал о проблемах?

- Ой, да если бы у Степки проблемы возникли, мы бы об этом раньше него узнали.

- Обид в тот вечер не возникло ни у кого? Мирно вы посидели?

- Уж мирнее не бывает. Я Юрцу на уши присел. Говорю: счастья не существует, к нему можно только стремиться, и в этом весь смысл. А Юрец мне все толкует, что счастье может быть только здесь и сейчас, а не в будущем.

- Предмет вашего спора мне неинтересен. Лучше расскажите про Степана. Как он себя вел, как реагировал на ваши слова?

- Да вы думаете, он нас слушал? Нас с Юрцом как потянет на философию - до утра проговорим, ничего вокруг себя не увидим.

- Значит, вы могли пропустить что-то важное?

- Что может быть важнее спора двух друзей, когда они в подходящей кондиции?

- Ответьте на вопрос.

- Да что я мог пропустить?

- Выходил ли кто-нибудь надолго? Звонил ли кто-нибудь Степану?

- Да выходили, конечно. То в магазин, то покурить.

- Так. Хорошо. Значит, вы почти весь вечер проговорили с Юрием Николаевичем. Остальные тоже разбились на пары или участвовали в общей беседе?

- Разбились на пары - ну вы скажете! Мы же не на школьной дискотеке.

- Я вас в последний раз предупреждаю, Петр Ва...

- Все, все, понял, виноват. Отвечать прямо и ясно. Я, значит, с Юрцом за столом сидел спорил, Степка Таньке что-то втирал на диване, Юлька Пашку пыталась в танчики научить играть. Знаете такую игру - танчики?

- Степан Макарович с Татьяной Николаевна уединились на диване?

- Не уединялись они. Диван посреди гостиной стоит.

- Они сидели близко друг к другу?

- Послушайте, товарищ следователь! Я, конечно, понимаю, что у вас профессия такая - подозревать всякие гадости. Но вы мне своими намеками душу рвете. Я вам сказал уже, что Степка скорее удавился бы, чем Пашке такую собаку подложил. Баба-то она придет и уйдет, а друзья настоящие - на всю жизнь. Я своих друзей до последней мозговой клеточки знаю. Что там у баб в головах творится - черт его разберет, а за Степку я вам ручаюсь.

- Ваша душа мне безразлична...

- Да и сами подумайте! Если б они куры меж собой водили, то стали бы на виду у всех, при муже миловаться? Они бы в тайне все...

- Петр Васильевич, предоставьте все рассуждения мне. Ваше дело - отвечать. Еще одна такая выходка, и вы создадите нам обоим ненужные проблемы.

- Я просто...

- В каком тоне происходила их беседа?

- Не знаю, я не прислушивался.

- Постарайтесь вспомнить. Какие-нибудь слова, интонации.

- На интонации внимания не обращал.

- Петр Васильевич, у нас с вами общее желание - найти убийцу Степана Макаровича. Оставьте свои обиды и подумайте над моим вопросом.

- Так. Сидели они не близко друг к другу. Не как влюбленные сидят. Между ними еще человек свободно бы поместился. Интонации были спокойные, голоса никто не повышал. Степка как будто что-то объяснял, а она слушала.

- Вот видите, вы не такой простофиля, каким притворялись. Дальше. Шутили, смеялись они?

- Нет. Степка что-то серьезное говорил, а она все молчала.

- Она была встревожена, опечалена, воодушевлена?

- Я бы не сказал. Может быть, какое-то недоверие было у нее в лице. Как будто Степка что-то чудное говорил.

- Слов вообще не припоминаете?

- Нет. Хотя... Я когда к ним подошел со стопками, Степка, кажется, сказал что-то вроде: "Пашка тебя пять лет знает, а меня - всю жизнь".

- Что это могло значить?

- Не понял.

- К чему он мог это сказать?

- А... Откуда мне знать?

- Хорошо. Как Татьяна Николаевна на это отреагировала?

- А никак. Я им, кажется, беседу сбил. Степка рюмку у меня принял, а она отказалась.

- Дальше.

- А дальше мы хлопнули ядреной.

- Что Татьяна дальше сделала?

- Ничего особенного. Встала и к Пашке подошла.

- Она что-нибудь ему сказала?

- Нет, просто обняла. Как будто соскучилась. Обожает она его. Зря вы всякую дрянь думаете.

- Как кончился вечер?

- Как всякие вечера кончаются. Допили, доели, договорили и разошлись.

- Степан ушел одновременно с вами?

- Чуть раньше.

- Он был достаточно трезв?

- Ему было хорошо.

- Не говорил ли он, что собирается дальше куда-то пойти?

- Нет, домой он пошел.

- Откуда вы знаете? Вы его не провожали.

- Если б Степка дальше куда-то пошел, то только к бабе. А у него в бабах как раз перерыв был. Заели, стервы.

- Может быть...

- Нет, к шлюхам он не ходил. Ему за это дело не надо было платить.

- Степан пользовался большим успехом у женщин?

- Так орел был! Мордатый, здоровый, веселый - ну, вы фотографию сами видели. Деньгу зашибить умел. Млели бабы от него. Жалко Степку.

- Мы с вами почти закончили, Петр Васильевич. Значит, вы с двух ночи были дома, а к девяти утра поехали на работу?

- Да, халтура подвернулась.

- Так, телефон вашего начальника вы мне дали. Кто может подтвердить, что вы с двух ночи были дома?

- Э... Да вы что, всерьез?

- Ответьте на вопрос.

- Вы меня подозреваете, что я Степку убил?

- Консьержка есть у вас в доме? Может, знакомый кто видел, как вы возвращаетесь.

- Какая консьержка...

- Я вас пока ни в чем не подозреваю, Петр Васильевич. Но вам нужно алиби. Прочитайте вот этот документ, подпишите и можете идти. Будьте готовы снова явиться по первому требованию. Любые поездки вам придется временно отложить.


Горецкий выключил запись, посмотрел в пространство и хрустнул пальцами. Он чувствовал, что Жуховицкий был бестолковый свидетель, и убийца из него пока не вырисовывался. И все же Ивану Алексеевичу казалось, что Жуховицкий как-то подозрительно легко воспринял смерть "лучшего друга".

Оставив эти мысли зреть на заднем плане, Горецкий взялся за допрос Павла Эдуардовича Бернштейна. Чутье подсказывало следователю, что тут окажется горячее, ближе к разгадке.

- Представьтесь, пожалуйста.

- Бернштейн Павел Эдуардович.

- Не судимы?

- Нет.

- Вам знаком этот человек на фотографии?

- Да.

- Кто он?

- Вольный Степан Макарович.

- Когда вы его в последний раз видели?

- Двадцать седьмого июня. Вернее, уже наступило двадцать восьмое.

- Где вы были с двух часов ночи до девяти утра двадцать восьмого июня?

- Я был дома, а в два пятнадцать пошел в аптеку.

- Зачем?

- За каламиновым лосьоном.

- Зачем вам был нужен каламиновый лосьон в такое время?

- У жены был приступ псориаза.

- Вы купили лосьон и сразу вернулись домой?

- Нет, в нашей аптеке лосьона не было. Пришлось ехать в центр.

- Это редкое средство?

- Нет, но не везде продается.

- Если ваша жена хронически больна, почему вы не держали лосьон дома?

- А вот кончился - верите, что такое бывает?

- Вопросы задаю я.

- Приступы у нее очень редко. Кончилось - забыла купить.

- Совпадение не в вашу пользу.

- Совпадение легко объяснимое.

- Чем же вы его можете объяснить?

- Таня выпила рюмку, а от этого у нее бывают обострения.

- Угу. Составьте мне список аптек, в которых вы были.

- Как скажете.

- К скольки часам вы вернулись домой?

- Часам к четырем.

- Точнее можете вспомнить?

- Наверное, в начале пятого. Только светать начало.

- Вы так долго отсутствовали?

- Почему долго? Раз - пешком сходил. Потом машину ловил. От нас до центра сорок туда, сорок обратно.

- Номера такси вы, конечно, не вспомните?

- Ищи-свищи теперь того таксиста.

- Вы, кажется, считаете, что это нужно мне. Найти свидетеля - в ваших интересах.

- В аптеках везде камеры. Пусть они вам записи предоставят.

- Ваши советы мне не требуются, Павел Эдуардович. Просто отвечайте на вопросы.

- Жарьте.

- Ваша жена все это время была дома?

- Где ж ей еще быть? Ну да, дома.

- Почему вы в этом так уверены?

- Господи, я знаю свою жену. И созванивался я с ней несколько раз. Она по интернету смотрела, где лосьон продается. Куда бы она пошла посреди ночи одна?

- Но звонили вы ей на сотовый, а не на домашний?

- На сотовый.

- Значит, она могла быть в другом месте и пользоваться интернетом с сотового.

- У нее даже интернет-плана на телефоне нет. Пользуется им только для звонков и смс.

- Это мы все выясним.

- Выясняйте на здоровье.

- Не огрызайтесь, это делу не поможет.

- Степану уже ничто не поможет.

- Я бы на вашем месте...

- Мне плевать на угрозы. Я ваши следовательские замашки знаю. Нам с женой скрывать нечего. Я расследованию не препятствую и вины за собой никакой не имею. Делайте что хотите. А по-честному - хоть в кутузку упеките, мне уже все равно.

- Это почему?

- У вас, наверное, друзей никогда не было. Лучший друг у меня умер, господин Соболь. У вас есть еще вопросы или я могу идти?

- Откуда вам знать, были ли у меня друзья?

- Вопросы еще есть?

- Нет. У меня множество друзей.

- До свидания.


Горецкий злорадно усмехнулся, но тут же снова посерьезнел. Павел Эдуардович выглядел очень подавленным на записи. Он выглядел в точности таким, каким Иван Алексеевич представлял себе скорбящего человека. Это заставило мысли следователя вернуться к Жуховицкому и его неуместному балагурству.

Горецкий не полагался всецело на факты. Он также доверял своему чутью, питал огромное уважение к психологии и этим вызывал негодование консервативного Соболя. Вместо "расследуй преступление с помощью и под руководством опытного наставника", Иван Алексеевич работал по принципу "расследуй преступление несмотря на противодействие наставника".

Отставив в сторону кофейную чашечку, Горецкий энергично потер руки и переключился на Татьяну Николаевну.


- Представьтесь, пожалуйста.

- Татьяна Николаевна... Бернштейн.

- Не судимы?

- Эм... Нет.

- Вы как будто не уверены.

- Нет, я уверена.

- Узнаете этого человека?

- Ох... Да.

- Вот бумажные платочки. Кто он?

- Спасибо. Степан.

- Кем он вам приходился?

- Он был Пашиным другом.

- А вашим разве не был?

- Я бы его так не назвала.

- Почему? Согласно показаниями Павла Эдуардовича, Степан Макарович бывал у вас каждую неделю, если не чаще.

- Что ж, если бывал. Дружил он с Пашей, а не со мной.

- То есть вы его не любили?

- Я к нему спокойно относилась.

- Между вами бывали конфликты?

- Нет, никогда.

- Да вы расслабьтесь, Татьяна Николаевна. Хотите воды или чаю?

- Я хочу поскорее покончить с этим.

- Вы были любовницей Степана?

- Нет.

- Вы покраснели.

- Нормальная реакция на пошлость.

- В данном случае это не пошлость. Помните, что ложь возымеет для вас серьезные последствия. Вы были любовницей Степана?

- Ответ остается неизменным.

- Нечего на меня так смотреть.

- Я бы сейчас хотела дать вам пощечину.

- Скажите спасибо, что вы женщина. На первый раз прощаю наглость.

- Одолжили.

- Вот супруги, два сапога пара. Ладно, можете кукситься, себе только хуже сделаете.

- Чего вы от меня хотите?

- Мотивов.

- Откуда они у меня возьмутся?

- Возможно, они были у вашего мужа. Что молчите?

- Мой муж скорее отдал бы жизнь за Степана, чем отнял бы ее у него.

- Что это за дружба возвышенная такая, про которую мне второй день поют?

- Вот такая. Вам не понять.

- Язвите в пустоту. Я все равно узнаю, кто из вас его убил.

- Откуда вы знаете, что это не сделал кто-то посторонний?

- Статистика, Татьяна Николаевна. Подавляющее число убийств совершают те, кто знал убитого. Чем ближе, тем чаще.

- Это чудовищно.

- В таком мире мы живем. Значит, у вас псориаз?

- Моя болезнь не имеет отношения к делу. Это личное.

- В данном случае не личное. В неподходящий момент она у вас разыгралась, не находите?

- Я это не контролирую.

- Ну разумеется.

- Если у вас что-то есть против меня, так и скажите.

- Всему свое время, Татьяна Николаевна. А пока что расскажите мне, о чем вы беседовали со Степаном на диване.

- Не помню. У меня не тем были заняты мысли.

- А Петр Васильевич говорил, что вы слушали очень внимательно.

- Я бы не придавала большого значения словам Петра Васильевича.

- Почему же?

- Он пустобрех.

- То есть он мог соврать?

- Пустобрех не значит лгун. Просто никчемный, пустой человек. Что видит, то поет, а смысла не понимает.

- Значит, вы притворялись, что внимательно слушаете?

- Можно сказать, притворялась, а можно - выполняла долг вежливости.

- Петр Васильевич услышал фразу: "Пашка тебя пять лет знает, а меня всю жизнь". Что ежитесь?

- А кондиционер нельзя потише сделать?

- Не сваливайте на холод! Что Степан имел ввиду?

- Это вас жир греет, а я уже полчаса мерзну.

- Жир!..

- Степан имел ввиду то, что сказал.

- Ответьте нормально.

- Да господи. Любил он похвастаться своей дружбой. Считал, что он для Пашки дороже всех людей.

- Это соответствовало истине?

- Он действительно был ему очень близок.

- Ближе, чем вам?

- Я так не считаю.

- Но он так считал.

- Да.

- Зачем он вам об этом говорил?

- Выпил человек. Захотелось самоутвердиться за чужой счет.

- Вы его одернули?

- Я предоставляю людям оставаться при своих заблуждениях.

- Судя по вашим словам, вы терпеть не можете приятелей своего мужа.

- Мои пристрастия не играют роли. Паша любит друзей - значит, я их принимаю.

- Какая жертвенность.

- Всего лишь любовь.

- Где любовь, там и ревность.

- Я так устала от грязи...

- Да, вы что-то очень чисты, Татьяна Николаевна. Даже не знаю, как к вам подступиться. А думаю я вот что: вы ревновали мужа к Степану и решили избавиться от последнего.

- Ревновать к мужчине? Вы смешны.

- А вы экзальтированы. Подходящий типаж для преступления на почве ревности. И алиби у вас нет.

- Ну так арестуйте меня. Или улик тоже нет? Вот незадача...

- Ладно, Татьяна Николаевна. Вижу, что к вам требуется другой подход.

- Вы это только сейчас увидели?

- Посмотрите на дело так: кто-то убил друга вашего мужа. Человек этот может убить снова. Что, если в следующий раз он остановит выбор на ребенке? Или на вас. Или на вашей матери.

- Моя мать умерла. А теперь либо отпустите, либо арестуйте меня.

- Сейчас можете идти, Татьяна Николаевна. Но мы с вами еще не закончили.


Горецкий выключил запись и уставился в стену остекленевшим взглядом. Он думал.

Татьяна Николаевна оказалась чертовски привлекательной женщиной. У нее были пепельные волнистые волосы, зеленые глаза и маленький рот с чуть полными губами. Толстому краснолицему Павлу Эдуардовичу она казалась менее подходящей парой, чем покойному красавцу-Степану. Но на внешности людей едва ли можно было строить обвинение.

Соболь как будто что-то нащупал, но упустил. Ивану Алексеевичу захотелось допросить Татьяну Николаевну самому, но старший следователь, несомненно, воспринял бы это желание как личное оскорбление.

Мысли Горецкого начали притупляться, и он понял, что сегодня уже ни до чего не додумается.

Приняв душ и почистив зубы, он повалился на кровать и почти сразу уснул. Часа в три ночи он проснулся, долго и остервенело чесал нос, затем снова заснул и больше не просыпался до самого утра.


- У меня сегодня дел невпроворот. Вызови мне Крыловых еще раз. - сказал Соболь.

Горецкий внутренне поморщился - дают работу секретарши. Но все же бодро кивнул и взял трубку телефона.

Послышались долгие гудки. Иван Алексеевич барабанил пальцами по столу и ждал.

Когда стало ясно, что ответа не будет, он позвонил на сотовый Юлии, а затем на домашний обоих супругов. Ответом были только долгие гудки.

- По-моему, пора приехать к ним в гости, Сергей Михайлович.

- Скрываются? - встрепенулся Соболь, и красный, поросший седыми волосками зоб под его подбородком задрожал.

- Не хотят с нами разговаривать.

- Я сказал же, что это Крыловы! А ты мне все уши прожужжал своей Татьяной.

Горецкий не мог вспомнить, чтобы Соболь обвинял Крыловых, но не стал спорить.

- Что ж, Сергей Михайлович, у вас опыта больше. А теперь, раз от нас бегут, давайте догонять.

- Опыт наш ты даже не сравнивай. - Соболь произнес эти слова строго, но в его голосе послышалось самодовольство, - И с собой ты мне не нужен. У нас с документами бардак - ты бы лучше с ними разобрался.

- Но Сергей Михайлович!

- Нет, даже слушать не желаю.

Горецкий потупился и вздохнул, но внутренне праздновал победу: он и не хотел охотиться на Крыловых. Потому что раз бегут - стало быть, признают вину, и интриги тут никакой нет.


Однако в конце рабочего дня Соболь вернулся в участок насупившимся и еще более раздраженным, чем обычно. Иван Алексеевич его не расспрашивал, зная, что от этого старший следователь замыкается.

Сергей Михайлович долго сидел за своим столом и пыхтел, а потом произнес:

- В первый раз такое нелепое совпадение.

Горецкий промолчал.

- Ты меня слушаешь, Вань?

Горецкий моргнул и поглядел на Соболя чуть растерянно.

- Я с тобой разговариваю. Крыловы-то ни причем.

- Как это ни причем? Не может быть!

- А вот может и есть! Эти два дурака, оказывается, украли с завода деньги - они там при строительстве работали. И думали дать деру. В Тайланд хотели улететь. В аэропорту задержали их.

- Чудное дело, Сергей Михайлович. Может быть, это все же как-то связано?

- Никак это не связано. Просто двум идиотам захотелось красиво пожить в то же время, как другому идиоту вздумалось умереть.

- У Степана Макаровича отсутствуют сердечные недуги в истории болезни.

- Он мог покончить с собой. - Соболь вздохнул и развел крупными руками.

- Сомневаюсь. Судя по показаниям друзей, он не был в депрессии, склонности к суициду никогда не проявлял.

- Если б он ее проявлял, тогда точно не убил бы себя. Кончают с собой как раз молчуны.

Горецкий склонил голову, признавая разумность довода. Ивана Алексеевича пуще прежнего заинтересовала Татьяна. Но как добиться разрешения на повторный допрос, он не знал.


А Соболь тем временем тяжело поднялся со стула, подошел к двери и сказал:

- Ладно, я поехал домой.

- Сергей Михайлович! Мне бы Татьяну Николаевну еще раз вызвать...

Соболь замер в дверях, нахмурив косматые брови:

- Это еще зачем? Я ее уже допросил.

- Да, но у меня возникла одна идея. Если ее развить...

- Постой, мой дорогой! - Соболь выставил вперед руку, словно преграждая Горецкому путь, - Ты считаешь, я что-то упустил?

- Ни в коем случае, Сергей Мих...

- Потому что я тебе напомню: я тридцать пять лет...

Горецкий прикусил язык, жалея о непродуманных словах. Пока старший следователь излагал свой любимый монолог, он думал о том, как исправить ошибку.

- А ты, голубчик, сколько здесь, полгода?

- Три года. - прошептал Иван Алексеевич.

- Вот то-то же.

- Сергей Михайлович! Так и быть, вам доверюсь. - воскликнул Горецкий, осененный идеей.

Соболь замер с неприязненно-удивленным выражением на лице. Он не умел быстро переключаться.

- Понравилась мне она.

- Что? - Соболь криво усмехнулся.

- Забыть ее не могу. - пожаловался Горецкий.

У Ивана Алексеевича радостно забилось сердце - кажется, он избрал верный путь. Из глаз старшего следователя исчезла враждебность, и ей на смену пришли насмешка и сальный прищур.

- Она замужем. Не говоря о том, что ты работаешь над...

- Знаю, все знаю. - сказал Горецкий и лег грудью на письменный стол, - Да мне и не нужно ничего. Просто взглянуть на нее разок.

С веселым пыхтеньем, заменяющим ему смех, старший следователь махнул рукой и бросил, уходя:

- Что ж, приглашай свою зазнобушку. Только задаст она тебе перцу похлеще чем мне. Особенно если разгадает, зачем ты ее вызвал.


За три года работы Горецкий изучил интонации Сергея Михайловича, и это не раз его спасало. И сейчас он понимал, что с успехом миновал бурю: Соболь ненавидел любые проявления личной инициативы. А вот наличие у подчиненного слабостей и даже пороков его, наоборот, успокаивало и смягчало.

В результате поступки, которые в норме приводили к выговору или увольнению, укрепляли положения работника. А все проблески воли или инициативы жестко пресекались.


Из-за своего неуемного любопытства Горецкий понемногу собирал информацию о Соболе. И к настоящему моменту знал, что Сергей Михайлович живет один, коллекционирует фотографии крупных обезьян (только самцов), питается всухомятку и страдает от запоров.

Некоторое время назад Соболь развелся с женой, и путем осторожных окольных расспросов Горецкий выяснил, что причиной разрыва послужила чрезмерная подозрительность старшего следователя.

Делая вид, что всецело находится на его стороне, Иван Алексеевич говорил Соболю:

- Сергей Михайлович, мне совершенно нет дела до чужой личной жизни. Но мне кажется, что если женщина замужем за следователем, она должна понимать особенности характера, вырабатываемые этой профессией.

Соболь напускал на себя важный вид, но не мог удержаться от удовольствия поговорить на любимую тему:

- Ты в этом пока ничего не понимаешь, Вань. Сколько там тебе годков набежало? Тридцать-то будет?

- Двадцать восьмой, Сергей Мих...

- Вот видишь, с тобой и разговаривать еще нельзя.

Но разговаривать ему хотелось, и он продолжал:

- Прихожу домой. Вижу, что моя Аннушка какая-то запыхавшаяся. Спрашиваю, что случилось. Она: ничего! На высокой нотке такой. Ну, милая моя, я ведь не простофиля. Подхожу к гардеробам, к чулану, заглядываю. Тут начинается: ты мне не доверяешь! ты меня не уважаешь! не даешь мне личного пространства! Что это еще за дурь такая - личное пространство? Нет его у человека. Тело - есть. А личное пространство это что-то уже метафизическое.

Тут Соболь спохватывался и сердито умолкал, а Иван Алексеевич делал выводы.

Горецкому ужасно хотелось узнать, есть ли у старшего следователя хоть какие-то душевные порывы. И однажды его любопытство оказалось удовлетворено.

Соболь в тот день был особенно молчалив и сидел, склонившись над какой-то тетрадью. Бесшумно ступая, Горецкий подошел поближе и заглянул начальнику через плечо. Хмурясь и двигая языком, Соболь дописывал стихотворение:


Воззвание к оку


Что же ты, негодное,

Так невыносимо чешешься

Когда я режу мясо.

Знаешь, что не почесать тебя,

Прежде не вымыв рук.

Окаянное око.


Слово "невыносимо" было окружено серым графитовым облачком, что свидетельствовало о сомнениях и муках творчества. Горецкий, как зачарованный, смотрел на вдохновленное лицо Соболя и не мог стереть с губ идиотской улыбки. Сергей Михайлович явно раздумывал, стоит ли оставить стхотворение в его гениальной лаконичности или лучше развить ценную мысль.

Иван Алексеевич тихонько отступил к своему столу. В тетради были и другие произведения, но ему не захотелось их читать.


Иван Алексеевич посмотрел на трубку телефона и поежился. Он еще не был готов к схватке с Татьяной Ивановной. Сперва ему нужно было найти убедительный мотив, а для этого требовалось проветрить голову.

Горецкий вышел на улицу, стараясь думать о чем угодно, кроме дела. Он прогулялся по Мясницкой и повернул на Лубянку.

Тротуар был слишком узок для количества прохожих, и следователю постоянно приходилось притормаживать или уворачиваться от людей.

Он равнодушно миновал книжный магазин, бросил неприязненный взгляд на чучела тетеревов, украшавших витрину какой-то забегаловки и вдруг остановился, изумленный.

По другую сторону стекла от Горецкого находилась удивительная коробка. На глянцевитом картоне была изображена маленькая белая чашечка, наполненная черной жидкостью. Название сообщало: "Бабблчино. Кофе с ароматом жевательной резинки".

С радостным вздохом Горецкий вошел в магазинчик. Кофейные зерна издавали такой запах, что Иван Алексеевич почувствовал, как в мозгу завращались шестеренки.

- Здравствуйте! Вы у нас в первый раз? Есть наша карточка? Вам пойдут баллы, - с улыбкой проговорил высокий, томный с виду молодой человек, стоявший за кассой.

- Я хочу продегустировать Бабблчино, - сказал Горецкий, слегка покраснев.

Ноздри консультанта затрепетали. Ухитряясь одновременно выражать почтительность к покупателю и презрение к его выбору, молодой человек брезгливо взял кончиками пальцев капсулу Бабблчино и вложил ее в кофе-машину. Все время, пока готовился напиток, консультант избегал взгляда Ивана Алексеевича. Его вид, казалось, говорил: "Пусть я и обязан обслуживать людей с дурным вкусом, но ничто не заставит меня утратить чувство собственного достоинства".

Когда кофе приготовился, Горецкий взял чашечку, кивнул консультанту и отошел к одному из столиков, чтобы насладиться напитком в стороне от осуждающих глаз.

Первый глоток, как всегда, оказался самым вкусным. Горецкий зажмурился и медленно выдохнул. Кофе был чуточку переслащенным - как он и любил. А поверх традиционного горьковатого вкуса явственно ощущался аромат жвачки. Пожалуй, Соболь назвал бы этот аромат наглым и бестолковым, как современная молодежь.

Соболь... Горецкий ощутил, как в мозгу что-то щелкнуло. Перед глазами встало бледное, нахмуренное лицо Татьяны Ивановны. Каким-то образом Соболь заключал в себе разгадку ее тайны.

Иван Алексеевич вдруг уверился, что узнает правду.

- Честно говоря, это далеко не лучший кофе в нашем магазине. Возможно, вы захотите попробовать крепкий колумбийский? - спросил Горецкого незаметно подкравшийся консультант.

Иван Алексеевич моргнул, но не ответил: задумавшись, он походил на сомнабулу и ни на что не реагировал.

- Или можете приобрести наш сертификат. По нему вам доставят кофе со скидкой. У вас будет время выбрать. Молодой человек?

Горецкий вдруг встал, по-прежнему ничего не видя. Он играл сам с собой в игру "что, если". Что, если муж Татьяны Ивановны по характеру похож на Соболя? Каким образом это могло бы привести к смерти Степана? У него была одна волнующая догадка. Но ставить на нее Иван Алексеевич пока боялся.

Хмурясь и беззвучно шевеля губами, Горецкий пошел прямо на консультанта.

Томный молодой человек отступил в сторону. Его лицо выражало: "Вот и доверяй всяким проходимцам, охочим до халявы".

А Горецкий стремительно вышел из магазина. Он решил узнать как можно больше о прошлом Татьяны Николаевны.


Иван Алексеевич подошел к дому, в котором жили Бернштейны. Он собирался просто побродить неподалеку, подмечая разные на первый взгляд незначительные подробности.

У первого подъезда стоял старый белый "Москвич", и двое пожилых людей выгружали из него чемоданы и пакеты. Видимо, только что вернулись из отпуска.

Иван Алексеевич стер с лица простодушное выражение, заменив его на внимательно-предупредительное, и подошел к автомобилю.

- Здравствуйте, меня зовут...

Женщина мельком взглянула на незнакомца и вскрикнула:

- Придержите дверь!

Горецкий схватился за ручку подъездной двери, уже готовой затвориться.

- Вот спасибо, - пробормотала женщина и вынула из багажника огромный тюк.

Молниеносно и как-то непринужденно старики приобщили Горецкого к своему делу, и вскоре он уже стоял у лифта, нагруженный добром и взмокший.

- Не обессудь, - сказала женщина, похлопав Горецкого по плечу, - нам, старикам, приходится быть эгоистами. Зазевался - вот и впрягли тебя. Третий нажми.

Горецкий улыбнулся, но на самом деле думал о своем.

Ему расхотелось представляться следователем, потому что от этого некоторые люди замыкались. Но Павел и Татьяна Бернштейны жили на четвертом этаже, значит, обитатели третьего могли быть с ними знакомы.

- Ой, да вы прямо под Бернштейнами, - прокомментировал Горецкий, когда все трое вышли из лифта.

Женщина впервые внимательно всмотрелась в лицо Ивана Алексеевича и сказала:

- А я тебя не припомню. Ты тут не живешь. Я всех в подъезде знаю.

Горецкий внутренне возликовал. Оно обожал всезнающих пожилых дам. А если она еще и сует нос в дела каждого...

- Да, я приятель Бернштейнов. Вернее, приятель Татьяны Николаевны.

Старик, до этого времени молчавший, фыркнул и полез в карман за ключами, а женщина хитро улыбнулась.

- Нет, вы что-то другое.

Горецкий напрягся, чтобы кровь прилила к лицу.

- Ага, покраснели! Вы воздыхатель! - женщина погрозила Ивану Алексеевичу пальцем. - Сейчас, Женя отопрет, и мы выпьем чаю. Надо же вас как-то отблагодарить.

Женя долго отпирал дверь, но затем они все же вошли в квартиру, обставленную очень уютно и совсем не старомодно. Еще немножко погоняв Горецкого (чемоданы - на антресоли, сумку - на балкон), женщина усадила его за кухонный стол, а сама заварила черный чай.

- Зовите меня просто Лидией. Выпечки свежей нет, мы едва с дачи вернулись. Но пряники я сейчас поставлю - они вечные.

- Не стоит, я только из кофейни, - сказал Горецкий, - и времени мало. Вы бы мне лучше о Татьяне пару слов сказали. Столько лет ее не видел...

- Первая любовь? - понимающе произнесла Лидия.

Горецкий потупился.

- Ах вы бедняга! Только зря терзаетесь.

- Я знаю, она замужем, но слышал, что они ссорятся.

Женщина нахмурилась:

- Сколько здесь живу, только один раз помню, чтобы они шумели. Вот Елена Иванна с Николаем Федорычем - те ссорятся, на весь подъезд слышно. А Бернштейны душа в душу живут.

- Я слышал, у них недавно друга убили.

- Да что вы говорите! В нашем подъезде?

- Нет, в другом доме.

- Это какого же друга? Не того, веселого? Жень, как его, Сергеем, который все время улыбается?

- Петром, - ворчливо отозвался Женя откуда-то из спальни.

- Нет, Степана убили, - вставил Горецкий.

- Степана! - женщина вытаращила глаза и покачала головой. - Ну и ну! Красивый был мужчина.

- Красивый да бедовый, значит, - рассудил Женя, - ни за что не убивают.

- Лидия, а вы знаете, из-за чего Бернштейны ссорились в тот единственный раз? - прервал его Горецкий, - Слышимость у вас хорошая?

Женщина посмотрела на него с удивлением:

- Чересчур хорошая. Только не думаю, что это очень красиво - рассказывать о чужих ссорах.

- Я ведь даже не пойду к ним, Лидия. Просто хочу знать, что Татьяна счастлива.

- Нет, этого я вам не скажу. Я не сплетница, - уперлась женщина.

Горецкий попробовал подобраться к ней так и эдак, но не преуспел: женщина сжимала губы все плотнее и, кажется, начинала злиться. Тогда он нехотя показал ей свое удостоверение и произнес эффектную речь о том, как важно поймать опасного преступника.

Лидия вздохнула, и Иван Алексеевич понял, что от ее расположенности к нему не осталось и следа. Но теперь она была согласна говорить.

- Я в тот день лежала с температурой и поэтому все слышала. Была бы здорова - вышла бы из квартиры. Не люблю слышать чужие ссоры.

- Понимаю. Продолжайте, пожалуйста.

- А я не понимаю, почему это важно. Это лет пять назад было. Жень, в каком мы пастернак сажали?

- В две тысячи девятом, - откликнулся Женя, - гадость невероятная.

- Пять лет назад это было, в конце августа. Точнее не помню.

- Понимаю, что вам неприятно, но важны все подробности, - вставил Горецкий.

- Я еще, помнится, очень удивилась, потому что они никогда раньше голосов не повышали. А тут сначала дверь хлопнула - видимо, Татьяна откуда-то вернулась, и сразу Павел спросил, где она была. Ответ я не помню или не расслышала. Потом он что-то прокричал про засос, а Татьяна ответила, кажется: "Это твой. Что, не помнишь?". Дальше он много орал, а она плакала.

- Хоть какие-нибудь слова еще помните?

- Она, кажется, твердила: "Ты выпил и забыл". А он что-то кричал про совпадение и про то, что ее весь день не было дома. Больше ничего не помню. Давно это было.

- Сколько длилась ссора? Чем она закончилась?

- Ой не знаю. Наверно, минут десять, хотя мне показалось, что бесконечность. А закончилась ничем - он вышел, хдопнув дверью, она осталась плакать. Больше они не ссорились. По крайне мере, я не слышала.

Горецкий задал еще ряд вопросов, но Лидия исчерпала все свои знания о Бернштейнах, и вскоре он распрощался со стариками, испытывая легкое угрызение совести.


Выйдя из подъезда, Иван Алексеевич схватился за сотовый: при всей нелюбви к Соболю он должен был с кем-то поделиться своим торжеством:

- Алло, Сергей Михайлович! Мы, когда соседей опрашивали, такой клад упустили - там одна женщина на дачу уезжала. Я теперь знаю мотивацию! Факт убийства будет доказан...

Но Соболь, вместо того, чтобы обрадоваться, отрезал:

- Вань, едь в участок. Это пока неофициально, но дело будет закрыто.

- Что? - спросил Горецкий, внутренне похолодев.

- Что слышал. Не трать больше времени. Улик нет, негодующих родственников тоже нет, а висящее дело нам статистику портит. Спишем на самоубийство.

- Нет, Сергей Михайлович, подождите! Вы что, не слышали, есть мотивация! Дайте мне полчаса с Татьяной, я вам раскрою убийство.

- Это ты меня не слышал. Едь в офис. Никому не нужно твое раскрытие.

И Соболь положил трубку.


Горецкому казалось, что наступает конец света. Он, конечно, слышал о таком, что дела, портящие статистику, иногда закрывают, но еще с этим не сталкивался.

Он не единожды пробовал переубедить начальника, а один раз был даже близок к тому, чтобы упасть перед ним на колени. И сделал бы это, если имел хоть малейшую надежду на успех. Но возобновление дела не зависело от Соболя.

Горецкий потерял аппетит, и даже кофе его почти не радовал.


Прошла неделя. Иван Алексеевич напоминал бледную тень себя. Теперь он просыпался по нескольку раз за ночь и был вынужден подолгу чесать нос, чтобы снова заснуть. Татьяна окончательно поселилась у него в голове.

На исходе второй недели Горецкий понял, что его душевное здоровье в опасности. Любопытство грызло молодого следователя, не давая ему ни минуты отдыха. А на исходе третьей недели Иван Алексеевич осознал, что есть только один выход.


В день, когда Соболь взял отгул, Горецкий сел в служебный автомобиль и поехал к дому Бенштейнов. Был понедельник, а значит, Татьяна должна была пойти в магазин, чтобы купить продуктов на неделю. Иван Алексеевич также выяснил, что Павел в этот день обычно работает до семи вечера.

Горецкий припарковал машину с красной полоской Следственного Комитета, так, чтобы ее было сразу видно из окон Бернштейнов. Затем положил в карман пару наручников, надел перчатки и подошел к двери первого подъезда. Кнопка "один" была вся затерта, и Горецкий понял, что простодушные жители пользуются временным общим кодом вместо индивидуальных комбинаций. Нажав четыре раза единицу, Иван Алексеевич зашел внутрь и поднялся на четвертый этаж. Пунктуальная Татьяна должна была выйти из квартиры через тридцать-шестьдесят минут, и Горецкий стал ждать, время от времени поднимаясь или опускаясь на этаж, чтобы избежать глаз возвращающихся или уходящих жильцов.

Иван Алексеевич заранее составил план, зная о том, как опасно действовать наугад. Он не верил в то, что Татьяна отопрет, если позвонить ей в дверь. Поэтому дождался, пока женщина выйдет, и тут же втолкнул ее обратно в квартиру.

Татьяна вскрикнула и уставилась на Горецкого широко распахнутыми глазами. Действовать нужно было быстро.

- Татьяна Николаевна Бернштейн, вы арестованы по подозрению в убийстве Степана Макаровича Вольного. Вы имеете право хранить молчание... - начал Иван Алексеевич.

Все зависело от того, насколько хорошо Татьяна знала свои права и следственные процедуры. Обычно люди знали о них мало.

- Почему вы один? - спросила молодая женщина, отступив на несколько шагов, - Я думала, на задержание вас сразу куча приезжает.

Она облизнула губы, и Горецкий почувствовал, что ее нервы натянуты до предела. Он быстро подошел к окну, отдернул занавески и показал на припаркованный у подъезда автомобиль с красной полоской:

- Мои коллеги ожидают. Я решил, что можно пощадить ваши чуства, Татьяна Николаевна. И если вы не будете глупить, обойдемся без унизительного конвоя и без наручников. Я понимаю, как вам было бы неприятно появиться на глазах у соседей в таком виде.

К его изумлению, во взгляде молодой женщины возникла признательность. Она словно молча благодарила следователя за чуткость.

- Я каждую ночь ждала, что вы приедете. А вы приехали днем, - она невесело улыбнулась, - И почему-то уже не страшно. Даже облегчение. Лучше вы, чем тот старый боров.

Горецкий помолчал и пожевал губами. Ему было обидно, что Татьяна не отпиралась и не отрицала свою вину. Но желание узнать причину убийства уже сводило следователя с ума. У него начинали трястись руки, и он не мог больше ждать.

- Не спешите себя хоронить, Татьяна Николаевна. Возможно, вы совершили убийство в состоянии аффекта или временного помешательства. Такие случаи бывают. Вы должны раскрыть мне все детали.

Молодая женщина с тоской посмотрела в окно, будто хотела через него выпорхнуть. Потом села в кресло, пригладила пепельные волосы и сказала:

- Нет, я убила его хладнокровно.

- Как?

- Хлоридом калия.

- За что?

- Он поставил меня в безвыходное положение.

Татьяна поморщилась, как будто ей было противно или горько, но потом махнула тонкой рукой и сказала:

- Вы не такой гнусный, как остальные. Вам я скажу. А впрочем, уже все равно. Степан пытался склонить меня к таким отношениям, которые могут быть оправданы только узами брака.

- Разве он не знал, что вы любите мужа? И разве не был его лучшим другом?

- Знал и был. Но не раз делал намеки.

- А дальше намеков дело когда-либо заходило?

- Что вы имеете ввиду?

- Имели ли место прикосновения? - Горецкий боялся употребить неподходящее слово и нарушить контакт с женщиной.

- А... Нет. Он никогда ко мне не прикасался.

"Очень и очень странно!" - заключил Иван Алексеевич.

А вслух сказал:

- В каких же фразах Степан к вам обращался? Простите, что вынужден лезть к вам в душу.

- Ну, например, твердил, что люди должны выбирать себе ровню. Что Паша толстый и скучный. Что я гублю свою молодость тем, что принадлежу лишь одному.

- Степан подкарауливал вас в уединенных местах, чтобы это говорить?

- Нет. Обычно он говорил это в компании, но так, чтобы никто другой не слышал.

"Еще более странно!" - заметил Горецкий.

- Почему же вы не пожаловались мужу?

- Степан пригрозил, что скажет Паше, будто я неверна.

- И вы решили, что ему он скорее поверит?

- Да. Они с детства вместе и мужчины. А я с Пашей пять лет и женщина. Месяц назад Степан сказал, что все равно скажет мужу, что я согласилась, даже если я не соглашусь.

- Какая подлость! - вырвалось у Горецкого.

- Конечно, я хотела рассказать Паше. Но это было бы ошибкой.

- Почему?

- Все из-за одного случая. - Татьяна помолчала, разглядывая следователя, - А! какой смысл теперь скрывать. Из меня ведь все вытащат?

- Непременно вытащат, - соврал Горецкий.

- Пять лет назад Паша перебрал. Ни до этого, ни с тех пор я не видела его таким пьяным, как в тот день. Перед сном он поцеловал меня в шею и поставил, знаете, синяк.

- Засос, - подсказал Иван Алексеевич.

Татьяна, поморщившись, кивнула.

- Утром я ушла на весь день гулять с подругой. А когда вернулась вечером, оказалось, что Паша ничего не помнит про засос.

- И он решил, что вы ему изменили, - продолжил Горецкий.

Татьяна снова кивнула:

- Сначала решил. Позже мы помирились. Но с тех пор он как будто не доверял мне так безраздельно, как раньше. Поэтому если бы я пожаловалась на Степана, это возродило бы в Паше старые подозрения, укрепили бы их. Наш брак был под угрозой.

- Вы очень любите мужа, - скорее заявил, чем спросил следователь.

Татьяна издала горький вздох, оказавшийся яснее всяких слов.


Иван Алексеевич задумался. Ему хотелось поднять Степана из могилы и хорошенько допросить. Настойчивость и даже наглость покойного никак не сочеталась с тем фактом, что он ни разу не прикоснулся к преследуемой женщине. Тут скрывалось нечто, неизвестное даже убийце.


- Татьяна Николаевна, а не могли бы вы пролить свет на исчезновение Крыловых? Это было странное совпадение, мягко говоря.

Молодая женщина отозвалась безжизненным голосом:

- Юля меня давно спрашивала, стоит ли им с Юрой рискнуть. Я ее всегда отговаривала, но тут решила сделать наоборот.

- Надеялись, что им удастся скрыться с деньгами, и подозрение в убийстве никогда не падет на вас?

Татьяна промолчала, разглядывая пол. Затем подняла глаза на следователя и спросила:

- А как вы меня разгадали?

- У вас превосходная кожа, Татьяна Николаевна.

- Простите! - сказала женщина возмущенно.

- Незагорелая, но в то же время естественно-оливковая. И шелковистая - в нашей-то полосе. Я когда вас впервые увидел - сразу понял, что никаким псориазом вы не болеете.

Горецкий взглянул на часы. Татьяна сказала ему все, что могла сказать. Она больше не представляла для него интереса.

- Татьяна Николаевна, понимаю, как дико это прозвучит. Я пошутил насчет ареста. На самом деле закон вами не интересуется.

Молодая женщина явно не поняла смысла этой фразы. Она все также понуро сидела в кресле, заламывая руки.

- Ну, я пошел. Всего доброго. По мне - так вы опасная маньячка. Но это уже частное мнение.

Татьяна Николаевна приоткрыла рот. Ее глаза все сильнее расширялись.

Горецкий подумал и добавил:

- Я бы на вашем месте никому не рассказывал о нашей беседе. Я-то всего лишь потеряю работу, а у вас на кону свобода.

И он вышел из квартиры.


Вечером Иван Алексеевич написал письмо мужу Татьяны Николаевны:


Здраствуйте, уважаемый Павел Эдуардович! Пишет к вам один любопытствующий субъект, не склонный шутить. Субъект этот по личным причинам желает знать, почему Степан Макарович Вольный пытался склонить вашу жену к интимной близости. Он также имеет повод подозревать, что причиной этих плачевно закончившихся попыток являлись вы.

Как только вы прочитаете это письмо, то немедленно напишите исчерпывающий, подробный ответ, и отправите его по указанному внизу адресу.

Если вы этого не сделаете, Татьяна Николаевна очень надолго отправится в тюрьму. Попытка у вас только одна. Можете не сомневаться в том, что автор письма крепко держит вашу судьбу в своих руках.

П.С. Если вы сделаете так, как я прошу, никаких последствий не будет, и вы сможете дальше вести свою странную жизнь.


Через два дня пришло ответное письмо:


Вы шантажист. Не пробуйте вымогать деньги - у нас их нет. В смерти Степана виноват только я.

Я попросил его проверить Танину верность. После одного случая (который не вашего ума дело), я иногда думал, что ей хочется быть с другими мужчинами.

Степану я доверял больше, чем себе, и мог быть уверен в том, что он не перейдет границ. Когда Таня его отвергла, я подумал, что это могло быть жеманство или притворство. И попросил его быть настойчивей, чтобы убедиться наверняка.

Я должен был оставить мою бедную жену в покое. Я просто надеялся, что она мне пожалуется. А она все молчала. Все пыталась сама справиться. Теперь понимаю: она просто боялась, что я ей не поверю...

Вот то, что случилось, и больше вы от меня ничего не услышите. Оставьте нас в покое, пожалуйста.


Горецкий читал письмо и чувствовал, как мозг захлестывают волны экстаза. Все сложилось в цельную картинку. Молодой следователь был уверен в том, что нос у него не будет чесаться по меньшей мере две недели - пока не подвернется новое загадочное дело.

- Вань, а я тебя так и не спросил, - сказал вдруг Соболь, ты все хвалился, что в полчаса раскроешь дело Вольного. Ну и в чем же разгадка, по-твоему?

Иван Алексеевич хрустнул пальцами и ответил:

- Вы были правы, Сергей Михайлович. Дела и нет - несчастный случай. Правильно сделали, что его закрыли.