# Охота на оборотня

Диним Найя

Рассказ написан для конкурса фанфиков по серии игр Gothic, на тему "Мир глазами орка". Иллюстрация - скриншот из игры Gothic. Метки для поиска: Готика, Gothic, Хоринис, Khorinis, Аданос, Спящий, Schläfer, Sleeper, Ур-Шак, Ur-Shak, Таррок, Tarrok, орки, Безымянный, Улу-Мулу, Ulu-Mulu

Охота на оборотня


— Ты не достигнешь цели, Урр-харш.


"А какова моя цель, провидец?"


...Будь его воля, он бы стал бездыханен. Когда я приблизился, он ощетинился, скалясь, но не смел зарычать. Хрипя, он захлёбывался проточным горным воздухом. Он страшился шума собственного дыхания. И этот нелепый страх был ещё более странен, чем его враждебность.


"Зачем ты здесь, ярру?"


Он смотрел на меня сквозь нетающий туман, взбитый опрокинутыми в озеро горными реками. В его зрачках тускнели лунные блики. Он зашёл по брюхо в дымчатую воду и попытался напиться, но не смог глотать.


Чужаки зовут этого зверя "волк". Их речь невнятна, как плеск, но это слово мне знакомо. Ярру редко покидают низинные леса, они охотятся там стаями, внушая страх малорослым чужакам. Но по-настоящему опасен лишь тот, кто бесцельно скитается в одиночку, приходит к воде и не может напиться. Путь его недолог, сердце изнурённого скитальца замрёт внезапно, устав толкать загустевшую кровь. Любой, кого обезумевший от неутолимой жажды ярру попробует на зуб, обречён.


Я плавно опустил ладонь на рукоять краш-варрока.


Ярру поднял лобастую голову и вновь уставился на меня, прижав уши. Его шкура, намокнув, лоснилась бронзой. Жёсткая шерсть не была всклокочена и замызгана. С его узкой морды не падала хлопьями отравленная пена. Его взгляд был взглядом разумного существа.


Я, зевая, почесал ладонь о рукоять краш-варрока и забрёл по колено в озеро. Зачерпнул горсть воды и начал пить.


Ярру выбрался на берег и встряхнулся, окатив меня колкими брызгами. Животворная вода Гиблого озера не выстудила из его шерсти едкий запах дыма. Я, обернувшись, смотрел, как он рысил, опустив голову, вниз по тропе...


Дым... Ярру долго лежал у костра, не решаясь окунуться в ночь. Он был в смятении. Он был оглушён хлынувшими в его сознание звуками. Он задыхался от распирающих его ноздри запахов. Пламя, благодаря которому он всегда прозревал во мгле, ослепило его.


Он убил много волков и обменял их жёсткие шкуры на строку изящных знаков, начертанных кистью искусника на шершавом лоскуте. Многим ярру стоили жизни несколько веских слов, единожды прочитанных ночью у костра. Шкуры! Всего-то заскорузлые шкуры — вот чем были для взволнованного чтеца лесные хищники.


Он понял, что ярру — это много больше, чем грубая шкура, когда, дрожа, валялся рядом с ожёгшим его зрачки костром, и дым, стелясь, коптил его ощетинившийся бок. Потом он встал и робко шагнул в прохладу. И осознал, как зловещая мгла недреманного леса агонизирует в его ошеломлённом воображении. Лунный серп, словно резец, скользил в облачной выси и гравировал на земле живой узор из мерцания листвы и трав, хитросплетения ветвей и колоннады стволов. И, прежде чем новоявленный ярру признал, что никогда не видел ничего прекраснее, его согбенная ужасом спина распрямилась, как обронившая груз постылой наледи упругая ветвь, и он ринулся вперёд.


Это был бег ради бега. До изнеможения, которое наступило нескоро, ведь у ярру выносливое сердце...


Я знаю, каково это. Так было со мной, когда я подрос настолько, чтобы, встав на цыпочки, украдкой куснуть край самого гулкого барабана во всём поселении. И вот пришла ночь, но в зрачках моих таился бледный день. И я, не веря своим глазам, перешёл Мост Отчуждения, не раня темноту огнём. Дурачество обуяло меня, едва я убедился, что в неровном свете звёзд различаю каждую былинку. Впрочем, я оказался недостаточно резв, чтобы удрать от наставника. Тогда он впервые угостил меня палкой. Ночная зоркость означала, что я взрослею, и тем нетерпимее было моё озорство...


Та зряшная обида оказалась гораздо памятнее кровоподтёков. Ведь уже тогда я, дерзкий сопляк, был далеко не так уязвим, как уязвим варрохо — дух во плоти. Дух человека во плоти зверя. Оборотень. Тот, чьи жажда и голод неутолимы. Одолев врага, он не отведает его крови. Его же раны будут кровоточить, пока он не станет самим собой. Он погибнет от истощения в течение нескольких дней, если нечто помешает ему перевоплотиться. Пускай иной варрохо гораздо сильнее и резвее любого из моих собратьев, но всё же он хрупок, как скорлупка.


Оборотень познал коварство волшбы, растратив невосполнимые силы на бегство от собственной тени. Жажда пригнала его к Гиблому озеру.


В полдень, возвращаясь из непознавательного путешествия по едва различимым на каменистом грунте следам пришлеца, я разглядел на калёном солнцем валуне неподвижно сидящего ярру. Он смотрел вниз, на Ущелье демонов. Это значило, что наши пути никогда больше не пересекутся.


Но он вернулся спустя два дня, перевоплотившись в матёрого уоррга. Не вняв брани дозорных, он пробежался по Мосту Отчуждения, и один из камней, брошенных в нарушителя, едва не проломил его голову. Полудикому зверю нельзя соваться на священную Землю Барабанного Грома, но откуда чужаку знать это?..


Он мусолил языком окровенённый бок, тщась унять боль, когда я ковылял мимо, предаваясь мыслям об отдыхе на новёхонькой циновке, сплетённой из листьев душистого аирра. Этими листьями я запасся в заболоченной низине, поглядывая на забелённую туманом Башню Хозяина демонов и отпихивая от себя подальше рукоятью краш-варрока зубастую морду чересчур любопытного орх-тарра. Полосатый ящер оставил меня в покое, когда его подслеповатые красные глазёнки утомило моё копошение в трясине.


Мысли, закопошившиеся в моей голове при виде раненого уоррга, оказались куда назойливее. Я любого зверя узнаю издалека. Оттенки масти, стать, походка, — всё созвучно неповторимому прозвищу. Битый невежа разительно напоминал Анха, но у того брылы седы.


И вновь мы испытали друг друга немигающими взглядами. И вновь чужак не выдержал моего вторжения в его неясные замыслы. Он спокойно ушёл, прихрамывая. Он понимал, что и на трёх лапах легко унесёт хребет из-под лезвия моего краш-варрока.


Праздные мысли о циновке выветрились из моей головы. Я подступился к смакующему запечённые в золе грибы-черноголовики Сыну Духов и спросил:


— Скажи, Варраг-Шаккар, будет ли мне сопутствовать удача на охоте?


Он велел мне зачерпнуть полную горсть пепла, жалящего кожу брызгами накала, и медленно поворачивать кисть, пока ладонь не очистится. Он слушал шелест струящейся персти, вглядываясь в моё лицо. И сказал:


— Ты не достигнешь цели, Урр-харш.


Видимо, я поморщился.


Зато он не видел, как я улыбался, задремав на груде благоуханных листьев под неумолчный рокот барабанов.


Я не вхож во сны Кру-Шака. Я живу въяве. Когда-то я отказался притронуться к Грахтнакку, в сердцевине которого ждал власти достойного пламень великой силы.


— Он твой, — внушал мне наставник.


Я был лучшим учеником Варрагов. Так думали многие. Но не я. Не лучший тот, кого вразумляют побоями.


Без малого два века никто не коснулся Грахтнакка Граш-Варраг-Анхарта безнаказанно. Я знал, что случилось с моими предшественниками. Счастливчиками, коим наставники пророчили великую честь укрощения гневливого духа, заточенного Анхартом в нетленную сердцевину чернокорого грахта. Самонадеянные дарования уподобились бешеным уорргам, и краш-брокдары воинов Храма залили их кровью священную Землю Поклонов.


Недотрога, едва теплящийся в посохе, который наставник назвал моим, никого не признавал равным Анхарту. Равным же ему самому был только его легендарный собрат, унесённый в Подгорную Усыпальницу Варраг-Хашором...


Наставник тяжело переживал отступление лучшего ученика. Два раза распахнулся и сжался в тончайший серп лунный зрак ночи, и Варраг-Руункх умер во время молитвы. Он лежал, уткнувшись лицом в гравий, и, казалось, посох сломал ему хребет...


Через восемь лет мой младший брат, не избалованный упованьями наставников, бестрепетно взял в руки Грахтнакк Граш-Варраг-Анхарта, и Клан обрёл Высшего Сновидца. Даже вояки-храмовники, дотоле едва ли замечающие щуплого травника, теперь с почтением обращались к нему: Граш-Варраг-Таррок...


Я не жалел о своём выборе. Я не мозжил лоб о серый гравий, усердствуя в молитвах. Я бил кулаками в барабан и смотрел, как танцуют женщины. Мне никогда не забыть, как бряцали и переливались в зарницах вечерних костров браслеты Заррашхан. Я уходил в застенчивую ночь, уходил в кичливый день, и дарил ей речной бисер, морские ракушки, кусочки янтаря... аметистовые, бирюзовые, опаловые и яхонтовые осколки подножной тверди. Я повидал мир, и дольний, и горний... Он стал теснее, когда в зените сомкнулся Грозовой Свод.


Я выбрал тропу охотника и следопыта. Я — разведчик. Как и оборотень, нашедший убежище в Ущелье демонов.


Моя добыча — корыстные, пахнущие кровопролитием умыслы чужаков.


Они теснят нас, и мы отступаем, огрызаясь. Они молятся своим богам в наших святилищах. Он коверкают слова нашего языка, не вникая в их суть. Они называют наш некогда уединённый мир Хоринис.


Гхарр-Нэисс. Панцирь краба, погибшего на мелководье в дни юности вселенной. Каменный щит покороблен чудовищной тяжестью небес. Под ним — бездна, огромные пещеры, залитые лавой расселины. Под ним — Усыпальница Кру-Шака.


Но, я думаю, знай чужаки об этом, они не побросали бы кирки, отказавшись от идеи опустошить преисподнюю. И, очевидно, Малый люд стремится к знаниям, не довольствуясь малым — обрывками снов и намёками легенд. Иначе, оборотень не пришёл бы на Землю Гремящих Озёр, которую мы, стражи Усыпальницы, ещё вправе считать своей.


Верно, мне открылись бы его цели, не откажись я когда-то взять посох Анхарта. Если бы малая толика всеведения, которой строптивый дух попытался бы откупиться от меня, не смыла мой рассудок. Любой малец знает, что только Сыну Духов дано слышать чужие мысли. И только цели, никогда не манящие бесхитростные звериные души, выдадут оборотня. Странно, но не всякому старцу ведомо, сколь неточно это знание.


И следопыт изобличит оборотня, видя в причудливости его пути несвойственные уму зверя причуды. Но Варраг узнает варрохо и когда мысли хитроумной твари уже смолкли навсегда. Впрочем, наставники говорили, что труп оборотня, не облачившегося в свою родную шкуру, сгнивает противоестественно быстро, и даже мерзлота не замедлит распад. Что же, и без помощи духов можно уловить душок падали.


Но я не видел своей целью подтвердить или опровергнуть полузабытые ещё прадедами сведения о приметах оборотней. Чужаки всегда неохотно прибегали к магии перевоплощений. Они слишком горды, чтобы падать на четвереньки. Они не умеют терпеть жажду. Мне же и никому из моих собратьев не нужны такие ухищрения. Природа не враждебна нашему племени.


Люди Малого племени уже более десяти веков обживают Панцирь Краба. Они хищничают всюду, куда доберутся, и негодуют, встретив отпор. Их глазами взирает на всё и всех чуждая примирению идея безудержного стяжательства. Оттого мы зовём их чужаками.


Они тщедушны, но опасны. Особенно те, кто не гнушается перевоплощений. Возможно, ни один из чужаков не рядился в звериную шкуру с той поры, как воины Анхарта разорили в северных горах логово оборотней.


Пора сдуть паутину с опыта пращуров, досконально изучивших все тонкости охоты на варрохо. Пусть не благоволит мне удача. За мной пойдут бывалый Анх и проворный Шуг. И ещё мне пособит... некто. Дабы заручиться его поддержкой, мне надлежит подняться высоко в горы, на хребет Лунного Ящера. Вскарабкавшись на один из его каменных позвонков, можно взглянуть свысока на водопады, утоляющие жажду Гиблого озера. Затем придётся идти по леднику, тщательно огибая избороздившие его разломы. Когда-то этот путь не тяготил меня.


Я был моложе.


И только раз я осилил подлунную тропу в одиночку. Но я был не в ладах с собой и оступился. И небо холодно взирало на то, как я корчусь в расселине, оказавшейся слишком узкой для того чтобы проглотить меня. По счастью, я не потерял краш-варрок. И его лезвие оказалось достаточно прочным, чтобы впиться в вековечный лёд. И ещё раз, и ещё, и ещё...


Я вернулся к костру Заррашхан. Я согрелся, но страх, вмёрзший в мою память, так и не истаял.


Теперь переход по ледяной тропе страшил меня больше, чем та встреча, ради которой я затевал восхождение. Я уже стар для таких вылазок.


Пока я несколько дней собирался с духом, занимая себя прогулками по берегу Гиблого озера в обществе следящих за каждым моим движением гха-руудов, другие действовали...


Чутьистые кровохлёбы обнаружили тело раньше меня. Но не могли добраться до лакомой находки, не сломав свои тощие шеи. И я не мог, ибо бескрыл.


Я отогнал досадливо огрызающихся друг на друга зверей, швыряя в них камни. И, убедившись, что ненасытные твари не склонны к необдуманным посягательствам на целостность моего кровообращения, прильнул к краю пропасти и заглянул вниз.


Боец Храма Дарр-Ахаз лежал на уступе и смотрел ввысь пустыми глазницами. Вездесущий охоншо, баловень ветров, стяжал свою награду. Что ж, зоркий искатель и его острокрылые собратья довершат прощальный обряд, достойный воина...


Накануне утром Дарр-Ахаз просил моего совета. Из сумерек он явился к моему костерку, чей хлопотливый треск был едва различим в неумолчном говоре вод, каскадами льющихся через чашу Гиблого озера.


Варраг-Шаккар послал его и ещё двух бойцов выследить и убить изгоя. И спрятать труп, сохранив бесчестное деяние в тайне. Мыслимо ли ослушаться Сына Духов? Мыслимо ли поднять руку на Сына Духов?!


Гордый храмовник тихо спросил у неприкаянного следопыта, как ему поступить?


— Не ищи, — буркнул я, вороша головнёй золу.


Ахаз ушёл, безмолвствуя. Не знаю, искал ли он изгоя. Но он нашёл на извилистой горной тропе свою резвую погибель. Маленький и невесомый, как игривая рыбка, клинок рассёк сухожилия его правой руки, прежде чем она вскинула смертоносный краш-каррок, не помедлив, вспорол живот, и юркий враг метнулся в сторону, не препятствуя падению обмякшего тела с кручи...


Варрохо разведал незнакомые места, осмелел и скинул звериную шкуру. Он пришёл днём, ведь ночь чужда ему. Вряд ли он выслеживал ненавистного ему храмовника, просто шаги и самого грузного из моих собратьев почти бесшумны для никудышного человечьего слуха.


Так я размышлял, вглядываясь в лицо воина, позволявшего себе недопустимую роскошь сомнений. У меня же не осталось времени для колебаний. Но я медлил, будучи не в силах отвести глаза от лица сильнейшего из сыновей Заррашхан, в заострившихся чертах которого угадывал отражение собственного лица. Того, каким оно, возможно, станет в заждавшемся меня завтра...


Когда я, привлечённый перебранкой кувыркающихся в облачной дымке охоншо, добрался до развалин Нагорной крепости, выяснилось, что и другие "травильные псы" Шаккара разделили судьбу Ахаза. У одного из них было обожжено левое плечо. Они нашли отщепенца, но он при помощи Шабанакка убедил их не нарушать его уединение. Вероятно, чужак застиг храмовников врасплох, когда они, образумившись, отступили перед плюющимся огненными сгустками духом посоха и предоставили изгою возможность спокойно отправиться на поиски другого убежища. Тогда и их одолели сомнения.


Прыткому варрохо хватило одного выпада, чтобы насадить сердце палёного храмовника на острие своего потешного меча. Второго посланца Сына Духов он исцелил от всех сомнений тремя глубокими порезами. Наиболее действенным, как это бывает, оказалось кровопускание из горла. Увёртываясь от рубящего воздух краш-брокдара, чужак изрядно взмок, но не обронил ни капли своей крови. О том, что теперь некто из вражьего племени узнает его среди множества других людей, он вряд ли беспокоился. А если чутьё подведёт меня, Анх не потеряет следа...


Истину сказал Граш-Варраг-Анхарт: "тот опасен, кто не боится зверя в себе".


"Ты хочешь перебить нас всех поодиночке, варрохо?" Цель не казалась столь уж недостижимой, если учесть, как мало нас осталось...


Но всё же мне не хватало прозорливости Сына Духов. Помыслы оборотня оставались зловещей тайной. Возможно, изгой мог бы пролить свет на случившееся у стен разгромленной крепости, но я не спешил на его поиски.


Рано мне умирать. Дружище Ур-Шак грозился меня испечь. Он не бросает слов на ветер, но дух его Шабанакка бросается огнём с доходчивой непринуждённостью.


Мог бы я сказать, что именно Ур-Шак и есть всему зачинщик. Но и он во многом винит меня.


Моя вина в том, что я оказался слишком любопытен, но не слишком любознателен.


Всё началось с того, что Варраг-Ур-Шаку опостылела Земля Поклонов. Он сошёл в Долину, исполненный решимости проникнуть в сны Кру-Шака, разбивая лоб о плиты оставшегося без призора ещё при наших прадедах Сердцевинного Мольбища. Вернувшись, Ур-Шак объявил, что скверна выжжена, и он не намерен более терпеть вторжения под своды молельни неугомонных осквернителей. И дабы внушить им уважение к святыне, деятельный Сын Духов навещал отвоёванную у чужаков молельню чуть ли не через день. И благодаря оным всеблагим нисхожденьям столь глубоко вник в грёзы Кру-Шака, что взял за обычай изрекать диковинные премудрости, быстро набившие оскомину догматику Варраг-Шаккару. И сей благочинный законник уже тогда начал точить зуб на вольнодумца.


Граш-Варраг-Таррок слушал крамольные речи Ур-Шака и не воспрещал слушать другим. Терпимость Верховного Духовидца смиряла недовольных, смущала вдумчивых и питала затлевшую надежду честолюбца Шаккара на невозможное возвышение...


А я, дивясь словам Ур-Шака, решил, что смутьян встретил на тропах снов дух Граш-Варраг-Арушата, у которого была пропасть времени разочароваться в бессмертии.


У Клана Гхарр-Нэисс был выбор, когда хлынувшие на наши берега с бесчисленных стругов бойцы Клана Иррг-Охоншо уже восторжествовали. Наши предки могли принять бой и погибнуть с честью. Они могли смирить гордыню и вступить в переговоры с вождями Клана Воронова Крыла. Но Граш-Варраг-Арушат воззвал к явившемуся ему в спасительном видении Кру-Шаку...


Выжившие притеснители утекли к морю, и чёрные паруса унесли их прочь с такой скоростью, каковой не вычерпать из попутного ветра крылам ворона.


А победители стали "и живые, и мёртвые"... Граш-Варраг-Арушат и четверо его братьев усыпили лютующего Демона-Заступника биением своих сердец, замурованных в криптах из серого гранита.


Иначе наш остров стал бы пустыней. Всякая победа имеет свою цену, великая победа — великую цену...


Наши предки выбрали бесчестье, сказал Ур-Шак. Они боялись умереть в бою, они брезговали слукавить на переговорах. Они вымолили защиту у сущности, чуждой солнечному свету и лунному отсвету. Они были безвольны и бездумны, они стали не живы, не мертвы.


Таковы и мы, говорил Ур-Шак. Ни живы, ни мертвы. Клан Панциря стал кланом надгробия. Не пора ли вернуться к жизни?


И когда ропот не живых вскипел до негодования, Граш-Варраг-Таррок сказал:


— Это правда, мы вырождаемся.


На это и Шаккар не нашёл опровержений. Всяк бы прикусил язык. Улыбчивая танцовщица Заррашхан родила четырнадцать крепких сыновей. И ни одной дочери. Минули те времена, когда другие матери завидовали бы ей, шепчась: никого из входивших в её шатёр, не одолевала немочь... Возможно, когда Граш-Варраг-Анхарт спохватился и запретил усыхающему на глазах Клану Панциря отсекать от себя услаждающие сон Кру-Шака жертвы, было уже поздно. С того дня, когда храмовники насадили на колья, вбитые в землю близ малых алтарей, головы оборотней, дремлющему в недрах острова Избавителю жертвовали только зарвавшихся чужаков.


Но мы уходим в небытие, как последние капли стихающего ливня уходят в песок. Что если, спросил Ур-Шак, дети, сегодня делающие первые шаги, — последнее колено некогда полнокровного Клана Нэисс? Что тогда? Не о том ли, перед тем как обрести бессмертие, сказал повелитель молний Варраг-Унхилькт: "когда смолкнут барабаны, Кру-Шак пробудится"?..


Верно, подумал я, выбивая сдержанный гул из упругой шкуры тенелюбивого хаз-орру, современники поняли обладателя Клинка времён чересчур буквально...


Хватит доверяться невнятным пророчествам, не унимался Ур-Шак. Не лучше ли жить своим умом, а не внимать благоговейно шороху праха? Чего ради мы цепляемся за вражду с Малым людом, которая лишь приближает наше неминуемое исчезновение?


Всё бы так, друже Ур-Шак, да только и чужаки не прочь враждовать с нами. Может статься даже, мысли мои были услышаны, но тут заклекотал Шаккар:


— Если ты, Варраг, забыл смысл пророчеств, не говори за других!


— И тот, кто помнит все толкования, пусть скажет за себя, — молвил Таррок. — Пусть скажет, почему он, возжелав повелевать духами, не искал в горах прямоствольный грахт, почему не срубил в низинном лесу вечнозелёное деревце шаба, почему не совершил ритуал призыва? Почему он всего лишь дерзнул присвоить себе одухотворённый посох одного из наших пращуров?.. Если Сыны Духа не хотят говорить об этом, я скажу за себя. Я сделал так, потому что не был уверен в однозначности толкований всех тонкостей сего изощрённого обряда. Ведь многие знания наших предков утрачены или искажены. Вспомнив о пророчествах, помянем и пророков. Зачем воины Клана Иррг-Охоншо устроили резню на Гхарр-Нэисс? Им нужна была дань... не вещная. Знания. Лучшие зодчие и каменотёсы жили на Панцире Краба. Лучшие рудознатцы и кузнецы. Варраги Клана были целителями, ловцами молний, заклинателями огня, укротителями подгорных демонов. Задумайтесь: мы сыты крохами их вежества! Я спрашиваю себя: предвидели они наше невежество? И не нахожу ответа...


Скажу за себя: я задумался. Особенно когда мой младший братец, правопреемник достославного Анхарта, последовал баламуту Ур-Шаку и, попросту говоря, зачастил в Сердцевинную молельню. Несомненно, тот, с кем встречались духовидцы, был существом из плоти, не знающим дорогу в мир снов...


Я явился к мольбищу безлунной ночью и устроился в раскидистой кроне старого бука, стоящего возле полуразрушенной арки. Застыв, я созерцал в потёмках творение рук своих умелых прародителей, и на рассвете услышал приближающиеся шаги.


Чужак шёл уверенно, шаркая по земле тяжёлым подолом багряного балахона. Миновав арку, пришелец стал посреди засыпанного гравием двора, извлёк из рукава дощечку и начал что-то царапать на ней крохотным ножичком. Я наблюдал за ним, припав к разлому в стене, изрядно пострадавшей от охаянной Ур-Шаком вражды Клана Панциря с Малым народом. Зрелище быстро мне наскучило, и я спрыгнул со своего насеста. Чужак был, в сущности, безоружен, и я не спешил хвататься за краш-варрок. Хотя по законам Клана должен был зарубить любого иноверца, застигнутого на священной земле. Я ожидал, что он бросится наутёк при моём появлении...


Мне пришлось нагнуться, чтобы заглянуть ему в лицо. Зрачки его затмила непроглядная муть. Слепец был немолод, как я здраво рассудил, в несказанном изумлении пялясь на его морщины и редкие седые волосы. Как бы там ни было, его почтенные седины никак не объясняли его невозмутимости. Не зная, что предпринять, я зарычал, искусно подражая зыку рассвирепевшего хаз-орру. Обычно этого вполне достаточно для внушения и вооружённым чужакам мысли о бегстве.


Багряный человек усмехнулся. Потоптавшись в полнейшей растерянности вокруг диковинного незнакомца, я заглянул ему через плечо. На дощечке он с замечательной точностью вырезал цепочки знаков — отрывки пророчеств, о толковании которых ожесточённо спорили Ур-Шак и Шаккар. Эти туманно вещающие о былом и грядущем символы здесь, на мольбище, были повсюду, куда ни глянь. Они же, нацарапанные на обструганной древесине, недвусмысленно говорили о зоркости мутноглазого чудика. Это открытие произвело на меня необъяснимо тягостное впечатление. Я взбесился так, словно уличил пожилого любомудра в гнуснейшем воровстве.


Я ударил нечестивца по руке, и табличка, грянувшись оземь, брызнула щепами. Чужак, скосоротившись, попятился. Смехотворный ножик он направил на меня, и по чёрному трёхгранному лезвию заметались малиновые искры. Белоглазый, отступая, принялся сноровисто чертить рдеющей "занозой" в воздухе какие-то завитушки. Непотребная волшба мигом вернула мне дар речи.


— Рок Кру-Шак кор ганорг! — взревел я, стиснув кулаки.


Колдун живо развернулся, взметая подолом мелкие камушки, но естественное для чужака незнание запрета на чародейство в святилище, чреватое дерзким вторжением в сны Кру-Шака, не избавило нарушителя от пинка, попутного его желанию сгинуть с моих глаз.


Он распахал пупом дребезжащий гравий почти до арки. И тут волна жара припекла мой правый бок, и чья-то тяжеленная лапа разворотила мне плечо.


Я, упав навзничь, смотрел, как напавшее на меня чудище разворачивается в накалённом воздухе, лениво взмахивая чёрно-бордовыми крыльями. Не доводилось мне встречать подобных тварей, но узнать рууш-даарга было нетрудно...


Жить мне оставалось недолго — до второго удара раскалённой лапы. Переливающаяся всеми оттенками талого камня шкура крылатого дива не настолько прочна, чтобы её невозможно было уязвить краш-варроком. Но я, на свою беду, уже не чувствовал правую руку. Чувствовал только, как кровь выплёскивается из разодранного плеча. Всё же я сел и нащупал левой рукой своё почти бесполезное оружие. Тварь отрыгнула клубящееся пламя и устремилась ко мне.


С каждой каплей крови я терял уверенность в том, что смогу удержать в руке краш-варрок. Но я успел скрестить его лезвие с прогудевшими перед носом растопыренными когтищами, и огнедышащий крылан, ухнув, отшатнулся в сторону и взмыл повыше, готовясь выполнить ещё один разворот.


Я был ещё жив только благодаря выдающейся тупости врага, не догадывающегося о возможности без затей изжарить меня на выдохе. Но сознание моё угасало. И когда несметные золотисто-алые лучи, пронзив бурлящий воздух, впились в бездумную голову рууш-даарга, я успел порадоваться тому, что всё же мне довелось повидать грозного духа, прирученного Анхартом, в бою...


Очнулся я на следующее утро. Таррок рассказал, что хотя лучение Грахтнакка и не нанесло урона жаростойкому демону лавы, лукавый дух посоха лишил выходца из недр воли и заставил биться о камни до тех пор, пока тот не издох... Не вернулся в преисподнюю, откуда призвал его Граш-Варраг-Кас'Ардасс.


Так мой брат назвал белоглазого кощунника. Верховный Духовидец Малого народа защищался от меня, недалёкого ревнителя условностей, от священной рутины которых я сам же и отлынивал годами, отвергнув посох Анхарта...


Я грубо вмешался в переговоры оскуделого Клана Панциря с процветающим Малым племенем, каковые Ур-Шак и Таррок затеяли втайне от воинствующего праведника Шаккара и его сторонников, полагающих для себя чем-то зазорным хотя бы иногда переходить Мост Отчуждения. Сыны Духов немалым трудом достигли взаимопонимания с надменным и подозрительным "слепцом". Пока я не навестил мольбище, главной помехой казавшемуся дотоле чем-то немыслимым примирению было естественное обоюдостороннее косноязычие переговорщиков. Именно Кас'Ардасс сделал первый шаг к несбыточному миру, заинтересовавшись разнообразными символами, высеченными в камне, и признав их достойными изучения. За этим занятием и застал его в молельне гонитель скверны Ур-Шак, оказавшийся, при всей своей воинственности, несравнимо дальновиднее меня.


В то время как просвещённый Клан Нэисс, всецело посвятивший себя охране покоя Кру-Шака, в бесконечной череде священных дрязг терял своих непревзойденных мастеров и духовидцев, вынужденных браться за оружие, терял их знания, убережённые от тени Воронова Крыла, дикари из низины охотно учились, набивая на бездорожье познания собственные шишки и подбирая крупицы опыта первопроходцев. У Кас'Ардасса были немногие предшественники, благодаря пытливости которых он смог объясниться с Ур-Шаком, не прибегая к силе. Не увидь мутноглазый чужак в моём друге занятного собеседника, он хладнокровно переступил бы через его труп...


Я не верил своим ушам.


Но мой незлобивый брат Таррок на деле испытал немалую силу подслеповатого человечка, отстаивая мою никчёмную шкуру. Кас'Ардасс уступил и, негодуя, покинул ставшее ареной святилище, возможно, ещё не желая видеть в показавшихся ему разумными зверях вероломных и кровожадных тварей. Да, зверь — орк, так зовут любого из нас чужаки. Кто из них помнит значение этого слова? Так или иначе, я нанёс не привычному к скотскому обращению Граш-Варрагу Малого люда нестерпимое оскорбление, а Таррок помешал гордецу воздать мне по заслугам, чем, сам того не желая, подлил масла в огонь. И вот хрупкий мир горних и дольних людей повис на волоске...


Я же довольно натерпелся от оскорблённого миротворца. Что тебе в нём, спросил я Таррока, что тебе в том, чей мертвенный взор обращён внутрь, и чьи истинные цели невидимы?!


Бессмертные, ответил Верховный, не вольны покинуть Усыпальницу Кру-Шака. Но и Заступник дотоле не пересёк рубеж Сердцебиения. Сыны Духов заманили Пришлеца в ловушку, но вечно ли его ожидание? Настало время невежества, которое он предвидел. Никто уже не помнит, чем искушал его Граш-Варраг-Арушат... Возможно, Кру-Шак искал убежища в неуютном светлом мире, и вот ему даровали великолепные хоромы и верную свиту? Наитие или наваждение двигало Бессмертными, но они, попав в свою западню, лишь выменяли миг у вечности. И если Кру-Шак, упившийся снами, теперь достаточно силён и решителен, он взломает Панцирь Краба, и никто из ныне прозябающих на Земле Барабанного Грома не остановит его. В пророчестве же ясно, как не толкуй, сказано: пять клинков обратят острия против Заступника, и... отпрянет, и вернётся туда, откуда зван.


Если уж тебе, Граш-Варраг-Таррок, глумился я, не даются и не дают покоя эти легендарные мечи, кому доверишь их? Заносчивому чужеплеменнику, вряд ли способному приподнять Клинок Бессмертного? Малоумные сородичи Кру-Шака ему в этом деле не помощники.


— Я не смогу, — ответил Таррок. — Потягаться с Унхильктом или поспорить с Касоргом рискнул бы, но Арушат непобедим.


— А Кас'Ардасс и не рискнёт, — уверенно пророчил я. — Разве надоумит кого-то на самоубийство... С чего ты взял, будто чужаку по зубам то, к чему тебе не подступиться?!


— Нам нужны их знания, Урр-харш, — ответил он устало. — Не их порожние черепа... Помнишь слова пророчества?


Я помнил. "Ступившему во тьму — дан Клинок Света. Жаждущему свободы — дан Раскалывающий миры. Имеющему терпение — дан Клинок времён. Не щадящему врагов — дан Удар демона. Хранителю равновесия — доверен Клинок наказания."


— Их будет аж пятеро? — озарило меня. — Но отчего же всенепременно Кас'Ардасс и ему подобные? Сказано разве: слепцу — дан Клинок света, погромщику — Раскалывающий миры, сомлевшему — Клинок времён, немощному — Удар демона, карателю — Клинок наказания?


Таррока не впечатлил мой смелый пересказ древнего пророчества.


— Отчего? — удивился он. — Назовёшь кого-то из наших?


И я соизволил заткнуться...


Хотя я и помалкивал, Таррок не смог утаить от Клана нелестные для меня подробности ссоры с могущественным чужаком. И пусть выспавшийся Кру-Шак ещё не взломал Панцирь Краба, на Земле Поклонов случился раскол. Варраг-Шаккар, не подчинившись Верховному Духовидцу, велел храмовникам выставить стражу у запятнанного моей кровью святилища. И наказал им измельчить всякого недоростка, замеченного близ арки. Следствием этого мудрого и своевременного наказа стала ожесточённая стычка с рубаками в красно-чёрных кожанках из Низового становища. Чужаки отступились от молельни, но в тот же день предприняли, с самым плачевным итогом, вылазку в Расселину Восхождения. Возомнивший себя великим полководцем Шаккар уже смаковал невразумительный план осады Низового становища, когда Таррок, видя крах своих едва забрезживших в сумеречном грядущем надежд, во всеуслышание заявил о жизненной необходимости примирения с Малым народом.


Только зачинщик Ур-Шак поддержал его. Прочие Варраги примкнули к воителю Шаккару или же отмолчались.


Ясным утром мой брат и мой друг перешли Мост Отчуждения. И я потащился за ними, надеясь отговорить их от безумной затеи.


Но наши пути разошлись. И обрушившееся с потускнелого вечернего неба ожесточённое ненастье смыло их следы.


Я не нашёл их ни живыми, ни мёртвыми, и даже чутьё уорргов оказалось бессильно...


Боевой пыл обезглавленного Клана Панциря быстро остыл, несмотря на подстрекательства Шаккара. Но чужакам ни капли не перепало от миролюбия сгинувшего в Долине Таррока. Я не искал с ними встреч, но они были не прочь затравить отбившегося от стаи зверя... Я приносил их смердящие головы к жертвеннику на островке посреди Мглистой трясины и насаживал на колья, вколоченные в вязкую почву. То были жертвоприношения не Кру-Шаку, сытому грёзами истовых и легковерных. Я пытался говорить с вездесущими духами тёмных вод, отражающих изменчивые небеса и омывающих подземье, как говорили с ними когда-то отцы Бессмертных. Я рассеивал над тлеющими углями прозрачные лепестки аирра. И, обходя стороной мраморные туши раздражительных двахк-тарров, оглядывался на путеводное радужное мерцание, превозмогающее зеленоватую мглу. И тешился мыслью: брат мой и друг мой отомщены...


Время текло, и мир преобразился. Чаша Туманов стала Гиблым озером. Тропка к озерцу, называемому Слезой Ледника, стяжала недобрую славу Ущелья демонов. Я видел, как там оживают камни, и еле унёс оттуда ноги. Те мои собратья, которым, возможно, и довелось свидеться с Хозяином демонов, мертвы. И некому рассказать у костра, каков он. Но я, думая о нём, вспоминаю морщинистый лоб, седые волосы и мутные зрачки. Думаю, Граш-Варраг-Кас'Ардасс так и не простил всему Клану Панциря моей ничтожной провинности, каковая вся в том, что я не зарубил его на месте.


Я понимал: во многом Таррок был прав. И никак не мог надивиться тому, как человек, заиндевелый взгляд которого, вероятно, смутил бы и Кру-Шака, с лёгкостью втёрся в доверие к Сынам Духов. От этих мыслей мне становилось не по себе.


И я содрогнулся, увидев вернувшегося из небытия Ур-Шака. Он был измождён. Он постарел...


Когда он пришёл на забывшую его шаги Землю Барабанного Грома, я был в Долине. Я следовал руслу реки Ленивки и собирал бисер для погребального наряда Заррашхан. Все стареют. И все уходят... О том, как воскресший Сын Духов стал изгоем, я знаю со слов Ахаза.


Варраг-Шаккар встретил Ур-Шака радушно, как и подобает. Он просил его забыть о раздорах и объяснял свою былую воинственность помрачением ума.


— Час примирения настал, Варраг-Ур-Шак, — ликовал он, — как мог я противиться неизбежности?!


Надо отдать Шаккару должное, он в своё время отказался от идеи выжить в Долину таинственного Хозяина демонов или вовсе сжить того с бела света. Однако не о вынужденной терпимости Клана Панциря к неискоренимому соседству зашла речь. С каменным лицом Ур-Шак выслушал рассказ о полуголых чужаках, заявившихся к Мосту Отчуждения с незатасканной целью принести самих себя в жертву Тому, кто спит. Все жертвенные пришлецы были вооружены длинными мечами, исключая их предводителя, горбоносого мужчины с немигающим взглядом. Все они были безволосы, и тела их были покрыты знакомыми любому из Клана Нэисс символами. И ни один не коснулся оружия, даже когда изумлённые храмовники с бранью окружили их, размахивая краш-брокдарами. И предводитель чужаков, как выяснилось, умел изъясняться не только жестами.


Я знал, откуда они пришли. Двоих бритоголовых, не отличавшихся, впрочем, столь завидной выдержкой, я когда-то скормил нежащимся в Мглистой трясине двахк-таррам, кои рады любой поживе.


Совет взволнованных небывальщиной Варрагов был недолог. Ибо накануне были ниспосланы им видения, воплощение каковых наяву опередило их толкования. Кру-Шак ждал гостей, и вот чужаки попрали священную Землю Поклонов и, блюдя строй, вошли в Усыпальницу.


— Ты понимаешь, что это значит? — прохрипел Ур-Шак.


— "Единоверцам открыты врата Храма", — вдохновенно ответствовал Шаккар, — грядёт возрождение Клана Гхарр-Нэисс!


Варраг-Ур-Шак не стал цитировать пророчества. Он с неожиданной для истощённого многими страданиями миротворца силой огрел Шаккара своим Шабанакком и, глядя свысока, как тот корчится на циновке, произнёс:


— Ты был не жив и не мёртв, и мог выбирать. Теперь ты мертвец, Шаккар, как и все мы. Можешь не вставать...


Как не велико было возмущение потрясённых Варрагов и храмовников, Ур-Шак невредимым покинул Землю Барабанного Грома. Словно ему благоволили духи, знающие о нашем мире несравнимо больше сгорбившегося под сводами Подгорной Усыпальницы Кру-Шака...


Я помнил, куда убегал строптивец Ур-Шак, захотев побыть в одиночестве. И я поспешил к руинам Нагорной крепости.


Изгой мне не обрадовался. Я признался, что не надеялся увидеть его живым. Я спросил его о Тарроке. Он ответил, что мой брат, подточенный недугом, нашёл в себе силы задержать погоню...


— Всё напрасно, — сипел он, — я опоздал!


Я тормошил его, но он оставался безучастен. Всё же я узнал, что просвещённые Варраги Клана Нэисс, взыскующие мира с презренными стяжателями, попали в рабство и долгие годы надрывались на каком-то руднике, таская обломки породы и довольствуясь склизкой похлёбкой, побоями и неверным светом чадящих факелов. Я возблагодарил молчаливых духов тёмных вод за то, что они приняли мои жертвы.


— Эти ублюдки, — сквозь зубы процедил я, — дорого заплатили за каждое оскорбление, которое они нанесли тебе и Тарроку!


Ур-Шак отвлёкся от созерцания затянутого сизым туманом Дола и взглянул на меня. Я увидел, как щурятся и слезятся его глаза, отвыкшие от дневного света. Я заговорил о жертвеннике Мглистой трясины.


— Убирайся, — каркнул он.


Я оцепенел.


— Быть тебе отличным вожаком стаи натасканных уорргов, — проскрипел он, скалясь, — дело за малым — встать на четвереньки!


Всё же он позволил мне уйти. Но больше не будет поблажек, я хорошо его знаю... Дело оставалось за малым — найти Таррока, о судьбе которого я ничего не успел выяснить.


Но я знал, где искать того, кто мне поможет.


Ночь застала меня на хребте ледника. Ветер ожесточённо драил мою шкуру снежным крошевом. В гудящей выси содрогались созвездия. Я доплёлся до нависающей над проложенной лишь в моей памяти тропой чёрной кручи, резко выдохнул искрящийся пар и протиснулся в щель между угловатыми глыбами. Кромешное безветрие объяло меня.


Я не спросил, ждал ли он меня. Я не гадал, намерен ли он поквитаться со мной за все мои ошибки. Я склонился и взял его обеими руками. Миг спустя моя туша значительно расширила лаз в укромную пещерку, выдавив с мёрзлой лёжки неподъёмную глыбу, и звёзды, тускнея, взвихрились метелью...


Он пытался ослабить мою хватку. Пёк мои ладони и калил суставы. Он пытался растопить мой слипшийся в леденистый ком рассудок, затмить мою волю своим лучистым гневом, заставить меня разжать пальцы. И вдруг остыл. И звёзды обрели свою колкую безмятежность, прервав круженье.


Я живу въяве. Ни демонам, ни духам нет хода в мой разум. Не знаю, вкусил ли Кру-Шак от моих снов...


Я без сил валялся на ледяных буграх и прижимал к груди онемевшими руками Грахтнакк Граш-Варраг-Таррока.


Эта выстуженная пещерка была нашей тайной. Моей, Таррока и Ур-Шака. Сорванцов, то и дело сбегавших от наставников, куда глаза глядят. Тогда мои глаза без страха глядели на гибельный ледник. Таррок углядел трещину в скале. И Ур-Шак тотчас, издав ликующий вопль, исчез во мраке. Тогда никому из нас не пришлось, кряхтя, просачиваться меж обледенелых камней. По праву старшего я нарёк открытие Жемчужницей. Мы приходили в заветную пещерку не раз, со временем всё реже и реже, и вход становился всё уже, словно задетая нашим невниманием "ракушка" медленно сжимала створки.


Тайна стала тайником. Миротворцы Таррок и Ур-Шак перед тем, как пропасть в Долине, взошли на ледник и доверили "раковине" свои огненные "жемчужины". Духи льда мне свидетели, я пытался вразумить безумцев.


В Долине нет безоружных, убеждал я их. Нет беззащитных в этом мире. Беззубость и покорность судьбе противны самой природе любой живой твари. Тот, кто не силён, не клыкаст и не ужасен с виду, — защищён своей чуткостью, незаметностью, проворством и непреходящим страхом. Потерявший страх — мёртв.


Но их страх вымерз, пока они шли по льду.


— Огненные духи защищаются, нападая, — ответил Таррок. — Нелепо говорить о мире, шагая по трупам. Если же нас не выслушают, ни у кого не будет соблазна присвоить оружие, воплощающее мысль в действие.


Вряд ли он вспомнил Шаккара. И, по мне, он был слишком высокого мнения о возможностях чужаков. Я упрекнул его тем, что он оставляет стаю без вожака. Не эту ли дерзость припомнил мне Ур-Шак?..


— Стая дремлет под настом, — сказал Таррок безмятежно. — Ждущим лавину вожак не надобен.


И миротворцы сошли в Долину без страха и без своих ярых слуг, для кого страх — лишь повод вспылить. А я, снедаемый дурными предчувствиями, поплёлся к Земле Барабанного Грома и, оступившись, едва не вмёрз в лёд. Но предугадать судьбу переговорщиков прозорливости мне не хватило.


Чужаки многочисленны, что мухи. Они изобретательны и жалят на расстоянии, не прибегая к заклинаниям или помощи духов. Быть может, двух ненавистных зверей не убили только потому что они были безоружны. Сильны и выносливы. И даже понимали обращённую к ним речь. Но вот их самих никто не выслушал. Да, низинные люди не так уж сильно отличаются от нас, горцев.


Но к ожидающим напророченную лавину собратьям Варраг-Ур-Шак не пожелал явиться безоружным. Несколько дней он прятался от преследователей в туманном суборье, где царил сумрак, щадящий отвыкшие от солнечной яри глаза. От встречи с чужаками беглеца уберег матёрый белогривый хаз-орру, в логове которого он нашёл себе приют.


Сколько бы палок не сломали, лютуя, чужаки о хребет Варрага Клана Нэисс, они не сломили его гордость. Но, подозреваю, рассудок его помутился за годы унижений... Когда непогода утишила солнце, Ур-Шак решился на самоубийственное восхождение по тропе звёздного озноба к Жемчужнице.


Но пока он отсыпался под косматым боком сумеречного зверя, пока он, выбиваясь из сил, полз по леднику, пока он вразумлял Шаккара, его следы остыли, и поднялись смятые им травы, и я не мог пройти его путём и найти Таррока. Только друг, расщедрившийся лишь на удостоверенные жгучим омерзением угрозы при встрече запечь меня, кровожадного вожака уорргов, в собственном соку, мог сказать мне, где искать брата.


А действовать надо было наверняка.


Молнии Грозового Свода раскололи небо, и звёзды скромно померкли. Здесь, на леднике, испепеляющая преграда близка настолько, что, кажется, — подними руку и коснёшься. Впрочем, моим загребущим лапам и без того досталось.


Я встал с трудом, опираясь на Грахтнакк, будто на клюку. И внимательно осмотрел свои ладони. Ожоги существовали только в моём воображении. Зато ушибы были настоящие. Стоило возрадоваться тому, что лукавый дух не втемяшил мне идею расквасить череп о валявшиеся повсюду камни.


Теперь же привереда, засевший в сердцевине посоха, должен был подчиняться моим мысленным приказам, предугадывать мои желания и предупреждать меня об опасности. Ветер усилился, и опасность закоченеть была очевидна. Я, лязгая зубами, жаждал тепла, и тусклые лучи вытаяли из стужи и проникли в мою кровь, унимая дрожь.


К варрохо дух Грахтнакка не будет столь нежен.


Утром я, скрытый туманом, окунулся в незримую рябь Гиблого озера и, доплыв до обжитого водяным ящером островка, спрятал Грахтнакк в обломках Рдяной башни. Надёжнее укрытия не сыскать, дурная слава этих развалин, якобы наводнённых призраками, отпугивала любопытных. Никто не должен видеть бродягу-следопыта с посохом Варрага.


Но, едва достигнув островка, я ощутил чьё-то присутствие, вернее, почувствовал, как затлел тревогой дух Грахтнакка и сразу остыл. Кто бы, бесплотный, не витал в тумане, он был ко всему безразличен...


Обдумывая свою новую многообещающую способность осязать невидимое и неслышное, я плутал близ Ущелья демонов. Если во время моей отлучки к поднебесному тайнику варрохо и был здесь, он не сбрасывал звериную шкуру. Мне не удалось его учуять.


Недалеко от Моста Отчуждения я встретил трёх юнцов, возвращавшихся из дозора в Ущелье Восхождения. Они рассказали, что тела заколотых чужаком бойцов уже готовят к мумификации у Врат Храма. В отсутствии других новостей я нашёл косвенное подтверждение того, что оборотень умерил свой исследовательский пыл, и выслеживать его нужно в низине. Дозорные удивлённо разглядывали мои ссадины, гадая, с каким зверем я не поладил. Я сказал им, что едва не сорвался с кручи, стараясь поднять из пропасти тело Дарр-Ахаза, и они стыдливо опустили глаза. Я спросил их, что говорят в Клане о случившемся. Придумка Шаккара, коей они поделились со мной, порадовала обтекаемостью. Избегая прямого обвинения Ур-Шака в измене, провидец заявил, что упорствующие в ложной вере чужаки выследили беглеца и, разведав безопасный путь к Нагорным руинам, устроили резню.


— Что за невидимки бесчинствует средь нас? — спросил я учтивых молокососов. — Оборотни?


Не дожидаясь ответа, я повернул к Гиблому озеру. Ещё до заката весь Клан будет предаваться заимствованным у пращуров воспоминаниям о тех славных днях, когда Граш-Варраг-Анхарт исцелял остров от заразы перевоплощений. Шаккару не замять эти разговоры. Будет ему, о чём задуматься. Одно дело травить недругов бойцами Храма, и другое — вспомнить о долге Варрага и самому отправиться на охоту...


Но я выручу его. Приволоку на Землю Поклонов разлагающуюся тушу ярру, или же тело человека с выжженным сердцем. И скажу: вот искупительная жертва отступника Ур-Шака. Варраги не усомнятся, что оборотня покарал огненный дух из сердцевины посоха, принадлежащего их брату. И придётся Шаккару слать к изгою переговорщиков или даже перейти Мост Отчуждения, возложив бремя молений на других челобитчиков.


Зная его приверженность исключительно к мысленным скитаниям, я предвидел, что именно мне он доверит миссию возвращения отщепенца в Клан.


На случай посольства, цель которого — уладить раздирающие братство Хранителей Усыпальницы несогласия, предусмотрен немудрящий церемониал. Примиритель трубит о своём приближении в костяной рог — Белый Вестник, который, по преданию, достался Варраг-Унхилькту от одного из вождей Клана Иррг-Охоншо, выкупившего немного времени для отступления своего потрёпанного отряда.


Вдруг хотя бы неизжитое любопытство удержит изгоя от соблазна, исполняя свою угрозу, поучить меня искусству убивать силой мысли. И я не буду дожидаться разоблачения своего дерзкого обмана. Всё, что хочу я от Ур-Шака — узнать, где искать Таррока.


Замысел, признаю, был мутноват. Шаккар предсказуем. Но я лишь гадал, что взбредёт в голову моему старому другу, которого я перестал понимать. На помощь его я не рассчитывал...


Не на кого мне надеяться. Заявись я с Грахтнакком на Землю Барабанного Грома, кто пошёл бы за сумасбродным угрюмцем? Храмовники, науськанные Варраг-Шаккаром, давно уже и не чающим узреть наяву какого бы то ни было Граш-Варрага...


Что зреет в мыслях того, кому претит месть?.. Ур-Шак, не желая враждовать с Малым народом, ощетинился против всего мира. Отколовшись от Клана, он тоже ждёт стихию, которая не то вознесёт нас на гребень славы, не то смоет в безвестность. Окоченелому трупу, коим он вообразил себя, к лицу безразличие.


Я же ещё жив. Но что бы ни предприняли мои собратья, оборотню несдобровать.


Я забрал Грахтнакк из хранимого безвестной невидалью тайника и поплыл в тумане на гул низвергающихся в Гиблое озеро водопадов, затем взял чуть левее, и вот пелена истощилась, и пенная река Торопь поволокла меня в долину. Течение едва не унесло меня к Нижнему каскаду, но я успел выбраться на берег, глубоко втыкая посох в глинистую почву. Лесом я дошёл до речки Ленивки и побрёл вдоль опушки, время от времени глухо взлаивая.


Уоррги не заставили себя долго ждать. Молодой Шуг на радостях урчал и мел хвостом воздух. Седой Анх исподлобья смотрел куда-то сквозь меня, и его алые зрачки были подобны тлеющим в золе углям.


Наитие побудило меня спуститься к Мглистой трясине. Не приближаясь к утлым лачугам бритоголовых, мы кружили по устланному валежником склону, и вскоре я вдохнул знакомый смрад.


Шуг крутился вокруг да около, но Анх уверенно взял след.


Дорога оборотня повела нас в гору. И вот цепляющие дождевые облака кроны сомкнулись над нашими головами. И вновь расступился лес. Теперь мы, плутая в цепких зарослях каменики, двигались вдоль обточенных вечностью обломков древних скал, взирающих свысока на штурмующее кручу море. Похоже, варрохо шёл к одинокой башне, на отсутствующей ныне верхушке которой некогда полыхал денно и нощно путеводный огонь. Воины Анхарта погасили его, пожертвовав духам моря изрубленные тела оборотней, поддерживавших пламя.


Уоррги остановились. Шуг рычал, от нетерпения перебирая лапами. Анх был неотличим от чёрного камня причудливой формы.


— Вперёд! — выдохнул я.


Они знают своё дело. Они закружат огрызающегося "зверя", не позволят ему улизнуть. Поджарый Шуг легко опередил крепыша Анха.


И сгоряча подставился под удар. Он захлёбывался гневным рёвом и вдруг заскулил, и преждевременное ликование его иссякло. Анх нападал молча. Он был непредсказуем, неудержим и недосягаем. Но былой выносливостью он не мог похвастать...


Но я подоспел вовремя. И ещё не вывернулся из объявшего меня дружескими колкостями подроста, как бессчётные золотисто-алые, жемчужно-розовые и иссиня-белые лучи пронзили сердце оборотня, прижатого к тёмно-бурому валуну ярящимися уорргами.


— Лежать! — проревел я. Анх и Шуг, отпрянув, пали в вихрастую траву.


Я узнал, сколь ослепительна месть. Я шёл туда, где замкнулось лучение Грахтнакка, не видя ничего, кроме врага. Прижаренный оборотень рухнул на четвереньки. И всё же он сопротивлялся. Его сердце билось, не подчиняясь цепенящему пылу лучезарного карателя. Он не выпустил из рук оружие. И силился оторвать его от земли.


Я не знал, как долго продлится агония. Право, я всё же многое забыл из того, чему меня учили. Я бросил взгляд на неподъёмное орудие кровопролития, наказавшее Шуга за горячность.


Померкли слепящие лучи, и кроткий огонёк затрепетал в моих ладонях.


Не думаю, что это самое подходящее оружие для расправы над уорргами.


Для ручонок чужака тяжеловата сия краса. Неопалимый кротак — подъязычная кость огнедышащего ящера кронх-тарра... хаз-так, острый как нож, твёрдый как камень, — рог таящегося во мгле гривастого хаз-орру... ядоносный перламутровый двахкарр — зуб обитателя трясины двахк-тарра... и дробящий кремни орф-антак — изжелта-белый клык горного великана орф-варра, чей кулак вмиг размозжит досадившего ему... Всё было на месте, согласно обычаю.


Одно то, что хрупкий чужак расправился со всеми этими небезобидными тварями, было достойно изумления. Но ведь единственный, кто вправе собрать вместе столь броские трофеи, — это Граш-Варраг Клана Гхарр-Нэисс! Мой младший брат.


Только Верховный Духовидец определит безошибочно, честным ли путём добыты кости и зубы опаснейших хищников острова. Граш-Варраг вправе решить, достоин ли добытчик стать обладателем священного знака великой силы и мужества. Желанным гостем у всякого костра. Тем, кому подражают, у кого просят совета. Кому охотно отдадут в дар любую вещь, на которой он чуть задержит взгляд.


Приносящим Удачу.


Дух Грахтнакка терпеливо ждал моего приговора. И варрохо ждал. Бисерины пота катились по его побагровевшему, искажённому болью лицу. Он надсадно дышал, скрежеща зубами. На его губах пузырилась слюна. Казалось, он вот-вот обернётся бешеным ярру.


Дарр-Ахаз, — прошептал некто. Дарр-Ахаз, — зашелестел чей-то бесплотный голос в моей голове. Ахаз... Ахаз... Ахаз... — отозвалось моё смятение. Ахаз — повторил я беззвучно.


Варрохо убил Ахаза. Варрохо сдохнет!


Гнев плеснул багряным мраком мне в глаза.


И вдруг я услышал, как сквозь гул потока невосполнимого времени голос Таррока... неуверенный голосок скучающего ученика повторяет урок: "Не щадящему врагов — дан Удар демона"...


И шепоток, любезно напомнивший мне то, что и сам я не забуду, пока жив, утих и осыпался прахом.


Остывший Грахтнакк тяготил меня. Я опустил затекшую руку, и карающий жезл вновь стал посохом. Опорой.


Разве я, Урр-харш, охотник за головами и вожак уорргов, щадил своих врагов? Оскорбил ли я пощадой хоть одного из бросивших мне вызов? Друг мой Ур-Шак посмеялся бы над столь нелепым предположением.


Приносящий Удачу — неприкосновенен.


— Лежать, — напомнил я уорргам. Анх был само безразличие. Шуг, поскуливая, зализывал рану.


Чужак вытер дрожащей ладонью пот, застивший ему глаза, медленно разогнул спину и, шатаясь, встал. Забавно, но он тоже не преминул воспользоваться своей громоздкой Удачей, как подпоркой. Так мы и стояли, разглядывая друг друга.


Не сказал бы, что все люди Малого народа для меня на одно лицо. И не сказал бы, что Приносящий Удачу отличался чем-то от многих прочих своих собратьев. Но его нагрудник и наручи привлекли моё внимание. Щитки, выбитые из мозаичного панциря гах-люга. Немалых трудов стоило просверлить в них отверстия для крепёжных ремней...


Не знаю, углядел ли оборотень во мне ненаглядном что-либо необычное, но он зашевелился первым. Не делая резких движений, чужак подолбил кулаком свой нагрудник и уже было открыл рот, дабы, полагаю, назваться.


Я не хотел знать имя убийцы Ахаза.


— Таррок?!! — гаркнул я, вспугнув робкую учтивость чужака.


Варрохо с лязгом зубовным вернул нижнюю челюсть на место. Впрочем, оторопь мигом его отпустила.


— Таррок, — подтвердил он хриплым баском, с опасной лёгкостью одной левой ворочая своей клыкастой Удачей. — Таррок... Улу-Мулу!


— Таррок! — повторил я требовательно, стукнув Грахтнакком по земле.


Оборотень с опаской покосился на посох Граш-Варрага. И показал мне растопыренную пятерню: жди.


У ног его валялась уёмистая сума из непромокаемой шкуры водяного ящера. Верно, он скинул ношу с плеча, когда увидел несущихся к нему уорргов. Чужак опустился на одно колено, пристроил на мятом разнотравье Улу-Мулу, и запустил руку в перемётную "сокровищницу". В траву с глухим стуком выпали два загадочных широких бруска, обтянутых замусоленной тёмно-красной тканью. Варрохо, буркнув что-то, поспешил запихать их обратно, и выяснилось, что непонятные предметы — это толстые стопки изжелта-серых листов, усеянных крошечными закорючками. Когда-то Таррок упоминал подобные вещи: "пока у чужаков есть книги, они не растеряют свои знания"... Недоумение моё крепло. Невольно я подумал, что оборотень и средь Малого люда слывёт странным парнем.


Затолкав свои пухлые "знания" поглубже в суму, чужак извлёк оттуда скомканную тряпицу и, встряхнув её, расстелил на траве. Я насторожился: уж не удумал ли он прочесть какое-нибудь заклинание, но чуткий дух Грахтнакка оставался бесстрастен.


На холстине было намалёвано нечто совершенно неудобопонятное. Пока я терялся в догадках, оборотень вынул из-за пояса нож и пригвоздил таинственную мазню к земле. Вытянул лезвие из почвы и ещё раз проткнул неведомо в чём повинную тряпку. Зажал большим пальцем крестообразную прореху и, воззрившись на меня, уколол острием ножа свой непробиваемый нагрудник. И в мою сторону ткнул рукояткой. На этом возня не закончилась. Чужак ещё два раза пырнул мятый образ неописуемого хаоса и, упёрши кулак в скрещение порезов, выразительно произнёс:


— Таррок!


В жизни я не чувствовал себя таким болваном.


— Таррок, — настаивал чужак, проминая кулаком исколотое полотно.


В вышине зарокотал Грозовой Свод. Чужак отвлёкся, запрокинул голову. Я тоже посмотрел ввысь. Все мы — и горние и дольние люди, — как мошкара, зудящая под опрокинутой чашей, мечемся под прозрачным Куполом. Он примет всякого, и никого не выпустит на волю. Варраги винили в его появлении злокозненных чужаков, грешивших всевозможным непотребством на древних жертвенниках. Так это или нет, но все бы вздохнули свободнее, если бы эта гнетущая красота, сплетённая из молний, исчезла...


"Жаждущему свободы — дан Раскалывающий миры", — прощебетал в закоулках моей памяти мальчишка Таррок. Я опустил глаза. И прозрел.


Если бы я, преуспев в нечестивой магии перевоплощений, обернулся бы чернокрылым охоншо и, поймав восходящий поток воздуха, взмыл под облака... я бы увидел Долину примерно такой, какова она была изображена на порезанной холстине. Вот здесь я, варрохо, Анх и Шуг, а здесь — Таррок. В лощине, кишащей чужаками.


...Прежде чем спуститься к руднику, я заберусь повыше в горы. На этом ухабистом пути, который не по силам моим преданным уорргам, останется не так уж много порубленных и обугленных трупов. Люди Низины — неважные скалолазы.


Чтобы подтвердить свою догадку, я указал Грахтнакком в избранном направлении и спросил:


— Таррок?


Чужак закивал, ощерившись. Видимо, улыбнулся, радуясь моей догадливости. И, нахмурившись, чиркнул себя ребром ладони по кадыку: тебя убьют. Я усмехнулся, сощурившись: увидим... Он укоризненно покачал головой и снова коснулся своего горла. Подцепил ногтем тонкий чёрный ремешок и снял с шеи амулет, спрятанный за пазухой. Серебряное кольцо, утяжелённое прозрачным голубоватым камнем. Помнится, я дарил Заррашхан подобные самоцветы. Замкнувшие в себе отсветы ясного неба весомые градины, не тающие на ладони... Чужаки, верно, ценят такие редкости. Правда, они вроде бы обычно надевают кольца, с камнями ли, без камней, на пальцы. Похожие украшения я видел на костлявых перстах Кас'Ардасса. Но у варрохо, надо полагать, свои обычаи.


Он взвесил в горсти искромётный оберег, глядя на него с неявным сожалением. Терзания его были недолги. Чужак протолкнул ремешок в прорезь, указующую на лощину, и затянул скользящий узел. Скатал холст и обмотал получившийся свиток ремешком, ухватившись за кольцо. Проделав всё это, он встал, поднял из травы свою Удачу, протянул мне тканый образ Долины, кольнув мои недоумевающие глаза леденистым блеском камушка, и отчеканил:


— Аданос!


Знакомый клич. Многие чужаки, тщась выпотрошить меня, выкрикивали это слово. Имя одного из богов, коим они поклоняются. Надо думать, не самого искусного в военном ремесле...


— Аданос! — повторял варрохо, тыча мне в лицо окольцованным свитком.


"Перед единоверцами открыты врата"...


Если я и верил когда-либо во что-то, так это разве только в плеск реки, в грохот водопадов, в солёный вкус морской пены, шипящей на прокалённом добела песке, и в своевременность топящего зной ливня. А духи? Что духи, они существуют вне веры или неверия, как деревья и звери.


— Аданос! — талдычил чужак.


"Имеющему терпение — дан Клинок времён"...


Его дружеский оскал был невыносим. Ему припомнились наши краткие встречи? Вряд ли, пялясь на меня, он смутно вспоминал того орка, разглядывать которого, внезапно возникшего на узкой горной тропке, ему было недосуг. С чего вдруг? Все мы, зверьё, для него одинаковы на рыло! Хотя, может быть, я ошибаюсь, и он видел ясно, сколь похож я на Таррока.


Я пролил слишком много крови, чтобы необходимость снова убивать смутила меня. Но Таррок... на самом-то деле он разительно не похож на меня, захочет ли он идти по трупам?..


— Ад'Анасс, — выговорил я, протянув руку к свитку. Образ Дола не был мне нужен, но размалёванная ветошь, и, пуще того, яркое колечко были моей Удачей, которую я не собирался упускать.


На прощанье я легонько ткнул варрохо в лоб его оберегом и сказал ему:


— Ад'Анасс!


Он промолчал. Видимо, подумал, что я его не пойму. Может быть, он ошибался.


Не знаю, смотрел ли оборотень мне вслед. Я не обернулся.


Уоррги рванули за мной, не дожидаясь приказа. У реки я отпустил их. И побрёл не самой короткой, но самой безлюдной дорогой к лощине.


Предвидел ли премудрый сновидец Кру-Шак, что косность и невежество стражей Усыпальницы, веками служившие ему щитом покрепче каменной толщи, обернутся против него? Верно рассудил Таррок: вера слабеет, знания рассеиваются, а суеверия неизживны.


Поверье о Приносящих Удачу родом из тех времён, когда наши предки ещё не владели кузнечным ремеслом. И крушили черепа врагов каменными и костяными лезвиями, надёжно закреплёнными на деревянных рукоятях. Тот, кому удавалось выбить зубы горному великану, конечно, мог принести удачу своему племени.


Вспугнуть капризную Удачу, навредив ей чем-либо, значило навлечь беду и позор на весь род. И теперь осудят того, кто пренебрежёт ею. Поднять руку на Приносящего Удачу — бесчестье. Даже Шаккар, какое бы противоречие с угодными ему толкованиями пророчеств не виделось в нежданном явлении чужака с Улу-Мулу, не посмеет нарушить этот неписаный закон в присутствии тех, кто и поныне вымаливает и у духов огня и вод, и у Кру-Шака, прежде всего, удачу.


Оборотень перейдёт Мост Отчуждения.


Что потребует он в дар?


Тарроку известен ответ на этот вопрос, я же не столь прозорлив. Или слишком недоверчив. Цель оборотня — темень кромешная...


"Вступившему во тьму — дан Клинок света".


Удача нежити не соблазн. У чужака есть только одна возможность одарить себя мечом Бессмертного — ударить первым. И наносить удары до тех пор, пока Не Живой и не Мёртвый не сделает неминуемый выбор, которого он был лишён. Умрёт.


Нет, я не верил в Удачу оборотня. Хотя могу поклясться, он способен опередить любого противника.


Как бы там ни было, я-то не решился заглянуть в тусклые глаза Граш-Варраг-Арушата и потребовать у него Клинок наказания. Ни я, ни Таррок, ни Ур-Шак, никто из нас. Любой из Клана Панциря вправе назваться Хранителем равновесия. Не жив, не мёртв — точно сказано о любом из стражей Подгорного Храма. Преуспев в толковании пророчеств, мы упустили из виду одну малость — дабы сбылось предвиденное, надо действовать.


Я-то уже давно расстался с захватывающей идеей разоружить Бессмертных. Не верилось даже, что я когда-то помышлял о таких деяниях. Всё, чего я хочу сейчас, — вручить Тарроку его Грахтнакк. Если брат мой ранен или болен, ему пригодится крепкий посох.


Такая вот невеликая цель. Я её достигну.