# Последняя встреча

Евгений Николаевич Грошев-Дворкин

чтобы помнили

Для памяти сестёр, детей и внуков написано это повествование о последних годах жизни человека, которого я до конца так и не понял.


Он так любил жизнь, что она отринула его, несмотря на клятвенные заверения. Так бывает всегда, когда чрезмерно высказываешься о чувствах переполняющих душу. Чаще это бывает в отношениях с женщинами, которых боготворишь. Ещё чаще это случается, когда слишком поздно вспоминаешь о том, что кроме окружающего мира надо любить и себя.


Я вошёл в спальню, последнее пристанище усопшего. У раскрытого окна, на кровати, лежал человек, который преодолевая мучения, молил о продлении жизненного пути. Теперь его нет. Есть только тело с бледным лицом, повёрнутым к стене и тишина, пришедшая на смену чуть слышным стонам, изредка доносившимся из-за полуоткрытой двери.


В тот день, чуть забрезжил рассвет, мы с Колькой Старостиным отправились порыбачить на коренную Волгу. Здесь, под Саратовом, широкое её русло рассекалось несколькими островами, густо поросшими деревьями и кустарником. Если знать протоки между островов, спрятанных в зарослях, то можно выбраться на простор водной глади, который бороздили теплоходы, сухогрузы, танкеры, буксиры, толкающие перед собой баржи. Сюда мы и направлялись рыбачить чуть ли не каждое утро. Здесь, на глубине, и лещ брад крупнее, и, при случае, можно вытащить рыбу посерьёзней - судака, сомика, стерлядь. Часа полтора-два вполне хватало, чтобы пополнить запасы рыбы на день, и мы возвращались на остров, где располагалась база отдыха "Дубки", где, в фанерных домиках, невдалеке от песчаного пляжа, мы проводили отпуск с семьями.

В тот раз поклёвки не было. И само утро было каким-то тревожным, несмотря на полнейший штиль и ласковое течение реки, чуть качающее наш баркас. Небо, в той части, где восходило солнце, было затянуто хмарью. Где-то через час, истомившись в ожидании поклёвки, Колька огляделся окрест и, с тревогой в голосе, сказал:

- Сматываемся, Женька. Шторм надвигается.

- С чего взял? Тишина такая.

- Ты на восход глянь - три солнца на небе. Быть беде. Сматываемся, пока не поздно.

Быстренько выбрали якоря, которые фиксировали баркас поперёк течения. Колька, с пол-оборота, завёл движок и гулянка, чуть глиссируя, вспенивая водную гладь, помчалась назад. Дома нас не ждали. И жёны, и дети спали непробудным сном.

Перед самым берегом Колька разогнал гулянку и на скорости выбросил баркас на песчаный пляж больше, чем на половину корпуса.

- Быстро буди своих. Сваливаем. До Затона около часа ходу. Должны успеть пока непогода не разгулялась.


В Затоне мы расстались. Колька со своими пошёл на береговой взгорок, где ярусами, тут и там, стояли деревянные избы, в одной из которых жили его родители. Мы, дождавшись автобуса, поехали в Саратов.

Дребезжащий дверьми и окнами автобус четвёртого маршрута довёз нас до Музейной площади. Отсюда на троллейбусе до Сенного рынка. А от рынка, если задворками, мимо высоченных заборов завода РТИ, на 6-й Мурманский проезд и мы дома - единственном кирпичном здании на этой улице.

Чуть слышно скрипнула калитка палисадника. Дорожка с бегониями вдоль асфальта, две вишни с так и несобранными ягодами, скамейка на которой любил сидеть отец, когда его не донимали боли... Обойдя верандочку увидел на крыльце семейство в полном сборе: мать, Томка с Ленкой, Изик, подперев голову, сидящий на ступеньке.

- Здравствуйте, родные! Вот и мы приехали. Соскучились?

Молчанье и скорбные взгляды были ответом. А чуть помедлив, мать произнесла обречённым голосом:

- Женя, папа умер...

Ахнула жена за спиной. Сын, уткнувшись ей в юбку, спрятался от неизбежности. Женька, племянник, пробежал через дворик уселся рядом с Изиком, обняв отца за плечи...


Когда вошёл в спальню, последнее пристанище человека, которого уже не было, понял, что произошло всё не более часа назад. Вот и теперь мы расстались, так и не попрощавшись, не сказав друг другу всего.

Как дальше жить?


Встретились мы в июне 1961 года. В то время отец служил в посёлке Возрождение, Хвалынского района, Саратовской области. Встретились, ничего не зная друг о друге. До какого-то времени я вообще не имел представления ни о его существовании, ни о существовании его семьи - о том, что у меня есть сёстры.

Наша встреча явилась как жизненная необходимость для меня. В свои четырнадцать лет я был переполнен городским негативом настолько, что мать уже не могла воздействовать на меня. Выхода было два - либо колония для несовершеннолетних, либо перевоспитание в "ежовых рукавицах" отца. Который, кстати, тем и занимался по службе, что направлял на "путь истинный" заключённых - людей, совершивших в своей жизни проступки несовместимые с советским общежитием.

При встрече отец меня не впечатлил : среднего роста, худощавый, если не худой, не обременённый мужской мускулатурой. Если только форма военная, да погоны капитанского звания... Но к тому времени я нагляделся на "ментов поганых" с засученными по локоть рукавами на волосатых руках. Интеллигентная внешность отца мне ни о чём не говорила.

Ещё, что меня возмутило, нежели удивило, так это отношение к нему в семье - как будто к немощному. Отец никогда не обслуживал себя. Прямо, как дитё малое. За обедом ему всё подавали. А ближе к вечеру мать, поглядывая на часы, заранее накрывала ему стол, отправляя нас по комнатам или на улицу, чтобы не мешали отцу отдыхать.

В такое время мне хотелось что-то отхохмить. Например, разбить поленом окно на кухне.


Но это недолго продолжалось. Некоторое время спустя багаж моего разгильдяйства переполнил резерв терпения отца, и он вынужден был проводить со мной разъяснительные беседы, во время которых я должен стоять по стойке "смирно".

Постепенно негатив моего поведения стал носить эпизодический характер. Но причиной тому были не душеспасительные нотации отца, а внутренняя необходимость завоевать уважение и доверие среди сверстников - деревенских пацанов. Умение жить в деревенских условиях здесь ценились выше, нежели мои приблатнённые, привезённые из города, замашки.

В отношении с отцом наступило время относительного затишья. Время от времени я всё-таки срывался, преподнося ему очередной "сюрпризец", за которым следовал "месяц домашнего ареста" - из дома только по хозяйственным надобностям: принести воды, дров, угля, расчистить от снега дорожки к дому.

Сегодня, вспоминая те времена, я почти уверен, что отцу чуть-чуть не хватило времени и сил, чтобы увидеть меня таким, каким ему хотелось. Его терпение, а скорее всего терпение всех домашних, было истощено. Поэтому моё желание съездить в Ленинград, повидаться с матерью, отчимом, братом, было воспринято согласием, но с условием - ни одной тройки за учебное полугодие.

Всё так и произошло.


Но в ленинградской семье уже отвыкли от моего присутствия. Возвращаться к отцу я не посмел, считая себя предателем-невозвращенцем. Так я оказался в Куйбышеве. Хоть и не Саратов, но на Волге. Потом армия, институт, женитьба. Своя жизнь, как говорится.

Только после этого, с чистой совестью "гомосапиенса", я вновь предстал пред очи родителя и его семьи. Именно с этого времени я начал чувствовать необходимость в общении с ними. А до этого...

Что ж теперь вспоминать. Умнеют не сразу, а постепенно.


Наши отношения с отцом никогда не позволяли разузнать о его жизни: где он родился, жил, учился. Как и в качестве кого попал на фронт во время войны? Чем занимался после? Как попал на службу в МВД так ненавистную людьми, которых это ведомство коснулось?

В малолетстве мне это было не интересно. Потом надо было строить свою жизнь. Потом было как-то неудобно спрашивать. И вот наступило время, когда спрашивать стало некого. Отец ушёл.

Но был ещё его брат - дядя Женя. Он, также правил службу в юстиции, но по прокурорской линии. Дома, во время семейных застолий, можно было услышать зловещую шутку от дядиной жены:

- Один сажает, другой перевоспитывает. Чтобы вы делали, если бы преступников не было?

- Здесь ты права, Полина, - говорил отец, слегка разгорячённый спиртным. - "Если бы мальчишки не били окон, то стекольщика не было работы". Диалектика. Но мальчишки, по глупости, не откажут себе в этом удовольствии, а посему мы с братом всегда будем при деле.

На что тётя Маруся, жена отца, говорила:

- Вы бы лучше преступникам другое развлечение придумали, нежели "окна бить".

- Этим должно государство заниматься. А у него на всё рук не хватает. Вспомни, как резко сократились преступления, когда народ целину начал осваивать. Сотни лагерей позакрывались. Тогда во всеуслышание было заявлено, что в Советском Союзе покончено с организованной преступностью. А те, что сейчас сидят - то бытовики. И сроков своих они не заслужили. Но коли, спущены на ИТУ планы народного хозяйства, то их выполнять надо. Вот мы с братом этим и занимаемся - он рабочую силу в лагеря поставляет, а мы эту силу в нужное русло направляем - страну поднимаем.

- Так сколько её поднимать можно? Пятнадцать лет как война кончилась, а вы всё поднимаете и поднимаете. Может позакрывать тюрьмы и отдать всё народу, чтобы он сам решил - поднимать страну или перестраивать.

- Это, Мария, дело партийное, а не народное. Именно через коммунистическую партию мы придём к светлому будущему - к коммунизму.

- И когда придём?

- Через двадцать лет. Так наш секретарь всему миру заявил. Правда, сдаётся мне, что коммунизм либеральными методами не построишь. Это строительство социализма показало. Трудармии нужны - как при Сталине. Тогда и заживём хорошо.

- По-твоему рассуждать, - вставил свою реплику дядя Женя, - так получается, что одни будут работать, а другие деньги получать?

Отец посмотрел на брата укоризненно и промолчал

- Все заживём хорошо? И трудармейцы тоже? Те, кто индустриализацию в стране внедрял, те уже давно не живые, - продолжила разговор тётя Маруся.

- Сейчас времена другие. Второго Берии МВД не допустит. А вот Сталина не мешает нам иметь. За ним народ как за знаменем шёл. На любые свершения.

Слушая утверждающие рассуждения отца мне многое было непонятно. От этого он представлялся мне мудрейшим, знающим, что и как надо сделать, чтобы всем на земле было хорошо.


По прошествии времени многое изменилось в стране. Другими стали приоритеты, цели у народа. Но во мне уже жило недоверие ко всему происходящему. Однако давление социалистической пропаганды было настолько сильно, что недоверие это сидело как "мышка под веником".

Развеять сомнения было некому, кроме отца. А отец уже служил в УВД города Саратова. Был доволен службой, званием, окладом со всеми надбавками. Порой мне казалось, что он счастлив жизнью ему отпущенной. И только однажды, за ужином по случаю моего приезда, он обронил:

- Если бы только знал, сын, как мне всё это надоело...

Что именно надоело так и осталось для меня тайной.


Евгений Степанович, брат отца, был для меня более открытым. Жил с семьёй в Новгороде, который, со временем вернул себе титул "Великий". Близость нашего месторасположения позволяло нам встречаться чаще, нежели с отцом. Во время этих встреч я узнал от дяди крохи того, что составляло историю жизни моих предков.

С дореволюционных времён жили они на псковщине, на одном из островов озера _____________

Все жители этого острова занимались рыбным промыслом. Дед мой, из зажиточных, пользовался немалым авторитетом и был главой артели. Авторитет этот распространялся на всю семью, включая детей. Но схлынуло революционное время, отгремела гражданская война и деда, вместе со всей семьёй, переселили в Новгород, организовывать рыбный промысел на острове Ильмень. Так я чуть не стал новгородцем.

Мне неизвестно, что произошло в жизни деда, но что-то не поделили они с Советской властью. В результате дед был репрессирован, но вскорости отпущен домой. Вот именно после этого и отец, и его брат, Евгений Степанович, приобрели желание посвятить себя службе в карательных органах. Произошло это буквально перед войной. Отец, будучи офицером, попал на передовую командиром мотострелковой роты. Дед сгинул на просторах России, занимаясь эвакуацией заводов и других промышленных учреждений. Дядя Женя, в первые дни бомбёжки Новгорода, потерял ногу и чудом выжил в оккупации. Больше мне из истории своей родни ничего неизвестно. Правда, был ещё штрих из жизни, который мне неприятно вспоминать - встреча отца с моей матерью.

Произошло это в Австрии, когда война уже закончилась. Отца назначили комендантом одного из городов, а мать, будучи медицинским работником, занималась обеспечением санитарных норм в этом регионе. Но где это было и что свело этих двух, совершенно разных по характеру, людей - мне неизвестно. Скорее всего, причиной тому послужило то, что эти два молодых офицера были очень красивыми людьми.

Вскорости появился я. Но что и почему послужило причиной развода родителей, меня никогда не интересовало. Почти уверен в том, что мать так и не сумела привыкнуть к категоричному характеру отца. А то, что категоричности в нём было с излишком, в этом я убедился, когда пришлось с ним пожить.

Сегодня, так же почти уверен, что именно категоричность характера явилась первопричиной его ухода из жизни.

Будучи в добрых отношениях с Евгением Степановичем (дядей Женей) однажды набрался смелости (или наглости?) и попросил у него письма отца, которые тот часто писал в последние два года перед кончиной. Дядя Женя без размышлений и сожаления выполнил мою просьбу. И вот в моём столе появилась пухлая пачка рукописных листов, которая требовала скрупулёзного изучения. Именно на письма я рассчитывал в познании внутренней сущности, характера человека, с которым мы были родными "по крови" и, в тоже время, далеки друг от друга.

Письмо от 28-30.11.77.

Семьдесят седьмой год. Ноябрь месяц. Мне исполнилось тридцать один год. За плечами институт. Дома жена, сын. Тёща и тесть ушли из жизни. Поддержки ждать не от кого. Однако всё не так уж и плохо - впереди целая жизнь. Но рассчитывать приходится только на себя.

А в это время, в Саратове, необременённый недугом, живёт отец. У него своя семья - жена и две дочери. Как хорошо когда семья большая. Можно всегда поделиться тревогами, сомнениями, поговорить за жизнь, обменяться мнениями о прожитом дне.

Отец ушёл на пенсию. А мне кажется - "ушёл в отставку". Ведь он военный, а значит служил. А со службы, как мне представляется, уходят в отставку. Однако он пишет, что приобрёл статус пенсионера. В конечном итоге это не столь важно. Главное, что он ушёл с работы, которая мне всегда была не по душе. Не знаю почему, но не люблю военных с малолетства. На отца это не распространялось, но некоторое отчуждение к нему, как к военному, присутствовало.

Теперь нет и отца. Осталась только пачка писем написанных своему брату. Который для меня - дядя Женя. Он так же из органов, но ещё работает. И хоть он моложе отца всего на три года, но у него нет того опыта работы, которым обладает отец. Отец, за свои двадцать два года, прошёл в МВД "огни и воды". Вот только медных труб в его жизни не было. Так уж повелось в нашей стране, что военных "с передовой" замечают реже, чем тех, которые служат чиновниками.


Дядя Женя работает в "Наблюдательной комиссии" (наблюдком, НК) по соблюдению прав осуждённых в Исправительно-трудовых лагерях. Иногда ему приходится рассматривать вопросы, связанные с условно-досрочным освобождением заключённых. Как я понимаю, что в этих делах очень важно не принять опрометчивого решения. Для того, чтобы этого не произошло он и обратился к отцу за разъяснениями по ряду вопросов. Отец написал ему пространное письмо, которое теперь у меня в руках. И мне кажется, что прочитав его, могу свободно распоряжаться судьбами обречённых на заключение. Как хорошо, что эта стезя меня миновала.

А отец сам ушёл от этой деятельности. Добровольно. Видать достала его это поприще. Вот и хорошо. Теперь он будет ближе к нормальным людям - тем, которые действительно создают блага на земле, которые двигают жизнь.

Из письма следует, что он не стал тянуть с этим - начал работать в СКБ Саратовского объединения "Геофизика". И как же удивительно, радостно, что он нашёл себе там и дело, и место, и встретил настоящих людей, занимающихся этим делом. Остаётся только удивляться, что он, военный, не обременённый ни какими инженерными знаниями, нашёл себя там, где не всякий инженер сориентируется.

Поистине отец не перестаёт оставаться для меня загадкой.

____________________________________________________________________________________

Письмо от 15-17.04.78.

Начало начал. Первая информация о рецидиве язвенной болезни после 1964 года.

Как же так? - мучает меня вопрос. - Я прошёл через язвенную болезнь "играючи", а отец вынужден был лишиться 4/5-х желудка. Есть во всём этом что-то неправильное.

Достаточно было ограничить себя жёсткой диетой, принимать необходимые лекарства и болезнь должна самоликвидироваться. Как получилось, что в наше время, в окружении светил от медицины не нашлось другого метода лечения, кроме как операционного? Это может говорить только о запущенности язвы настолько, что кроме как со скальпелем от неё не избавишься.

А почему язва оказалась запущенной? Ведь это надо претерпевать голодные боли в желудке уже на начальной стадии болезни. Она такая, которая не молчит. Постоянно напоминает о себе, как только образуется брешь в слизистой оболочке внутренней стенки желудка.

Для того, чтобы язва достигла операбельного состояния необходимо сжечь слизистую, а это возможно сделать либо по незнанию, либо умышленно. Но отец не враг себе чтобы заглотить стакан уксусной эссенции. А его жена, Мария Георгиевна, врач с огромным опытом работы...

Только один вывод напрашивается у меня - отец перетерпел и, в конечном итоге, привык к внутреннему дискомфорту организма, ошибочно полагая, что это нервические боли. А жаловаться на самочувствие он не привык - поболит и перестанет. В этом была его ошибка, приведшая к необратимости болезни. Именно поэтому, пройдя через мучения, он в каждом письме настоятельно рекомендует брату самым тщательным образом следить за своим здоровьем, перестать работать и посвятить оставшуюся жизнь себе, жене, детям, внукам.


А по большому счёту, как я сегодня понимаю, все наши болезни от пренебрежения к состоянию здоровья, которое, как следствие, приходит к нам от полной безграмотности в это стороне нашей жизни.

Письмо от 27.04.78.

Весна в Саратове, это не весна в Ленинграде.

В Саратове, уже в апреле, можно наблюдать оживление природы, а к маю погода уже устанавливается полностью - солнце, теплынь, распустившаяся сирень и нежная листва на деревьях. Весной, в Саратове, даже если что-то не так, но чувствуешь себя отлично.

Вот и отец, с тихой радостью впитывает в себя весеннее благоденствие. Н какое-то время забывает о своём недуге, строит планы на ближайшее будущее и сожалеет, что ещё не набрал сил для работы, хотя бы, на участке вокруг дома:

- "Я счастлив сообщить вам, что всё страшное у меня миновало и мне эта наступившая весна принесла огромнейшую радость здоровья и веру дальнейшее благополучие.

Погода хорошая с t+20. Открылась навигация, завершается сев. Расцветают яблони и груши (вишни), - настроение отличное, весеннее, многообещающее...".


Письмо от 30.04.78.

Прошло два дня, а отец снова пишет брату в ответ на поздравительную телеграмму. Как же мало ему нужно для того, чтобы чувствовать себя счастливым человеком - телеграмма в несколько слов с пожеланием благополучия и, возможно, с планами на встречу, которую он очень ждёт.

В письме несколько слов благодарности и три страницы с мечтой о поездке этим летом в Новгород, Псков, Ленинград, Москву. Не надолго, всего "по 4-5 дней в каждом городе". Но обязательно "побывать на островах Залит и Белов, и взять с собой Женю и Вадика из Л-да. Вот такие предварительные соображения о предстоящих наших встреча в лето-78."

Милый отец, какими же наивными кажутся твои пожелания из далёкого для тебя 2014-го года.

И твоё твёрдое решение выйти на работу в СКБ объединения "не позднее 15 мая", поскольку ты "сильно устал от вынужденного времяпровождения. Особенно сейчас, когда особенно чувствую, что возмужал и стал уверенно ходить - два раза был в поликлинике УВД, что на Ленинском проспекте; правда оба раза меня сопровождала Мария."

И твои сожаления, "что по болезни не могу быть завтра на демонстрации, на которой я не был уже 37 лет. Сколько потерял положительных эмоций и очень жаль!"

Всему этому не суждено сбыться, но никто из нас об этом ещё не знает.


Письмо от 08.05.78.

Видя, сколь часто отец пишет письма брату, сам собой напрашивается вывод, что ему не хватает общения на стороне, вне дома. Действительно, сколько и о чём можно беседовать с домашними пребывая постоянно "глаза в глаза". Душа просит некоторого другого, того, что не напрямую с семьёй не связано. И как же славно, что у отца есть брат.

Это ничего, что не всё они воспринимают однозначно. Возможно это основное, что побуждает отца взяться за перо и, в который раз, высказать ему своё "ФИ" на чрезмерную отдачу себя работе, командировкам, общественным нагрузкам, которые отец считает вредными для здоровья пятидесятипятилетнего инвалида войны.

Я тоже так считал, но дядя Женя всегда отшучивался на мои высказывания.

После этой, неоднократно затрагиваемой, темы письмо вдруг явно меняет "окрас". От поучительно-назидательного к чрезвычайно радостному. Это, в 17-10 московского времени, отцу принесли телеграмму из Новгорода. Под поздравительным, с Днём Победы, текстом череда подписей. Есть там и моя подпись. На тот праздник я приехал к дяде Жене велопробегом Ленинград-Новгород. Славные были времена, когда за плечами всего тридцать один год.


Интересно, а чем занимался отец, когда ему было тридцать один? Нет сейчас никого, кто бы мог ответить на этот вопрос. Но хочется верить, что чуть-чуть, но счастье жизни улыбалось и ему. А пока слава Б, что у него хорошее самочувствие после очередной операции, радостное настроение от виртуального общения с братом и приятные ожидания нашей с ним встречи, которая должна состояться летом.

И эта встреча состоялась. Именно в июне, как и было запланировано. Но осадок от моего пребывания у отца, гнетет меня и сегодня. В Саратове я оказался проездом на Чёрное море, где мне было поручено провести отпуск с сыном. И отъезд состоялся именно в тот момент, когда папа почувствовал себя плохо и, взяв под руку жену, они пешком направились в больницу. Так мы и простились у калитки к дому-23 по 6-му Мурманскому проезду.

Следующая наша встреча состоялась через год.


P.S. Совершенно случайно сохранился черновик текста телеграммы, которую мы коллективно отправляли и Новгорода:

- "Письма получили. Читали все. Благодарим. Поздравляем Победой. Желаем скорейшего полного выздоровления. Нетерпением ждём встречи указанное время в Москве, Ленинграде, Пскове, Новгороде. Уважением Евгений, Полина, Женя, Игорь, Ольга Ивановна."


_____________________________________________________________________________________

Письмо от 12.05.78.

Хорошее письмо. Спокойное, без переживаний о том, что будет. Полное рассудительности, планов на будущее.

Первое письмо, где не вскользь, а предметно отец вспоминает о дочерях. Это говорит о том, что в мышлении его произошли подвижки направленные на внимание к тем, кто находится непосредственно рядом с ним. И произошло это, скорее всего, потому, что осознал, что общение с ближними это очень и очень хорошо:

- " ... Завтра Тамаре 31 год, а мне кажется совсем недавно ей было два года ... Однако прошло уже 29 лет! Сейчас мы оба с ней не то, что были раньше!

Правда, объективность требует отметить, что и у меня и у неё это время израсходовано не без пользы для жизни, а это, пожалуй, что-нибудь да значит и потому переживать сильно не следует."

Далее следуют несколько строчек о Лене, которые мне совершенно не понравились:

- "... Лена на 4 года младше Тамары, и мы будем полностью и окончательно счастливы, если к своему 30-летию у неё сложится такая же хорошая, семейная жизнь, как она складывается у старшей сестры.

Если это не произойдёт, то виноват в этом буду я, т.к. у неё мой сложный характер со всеми вытекающими отсюда последствиями..."

Отец ещё вернётся к теме о дочерях и со всей откровенностью выскажется в их адрес. Но высказывания эти мне кажутся совершенно неправильными. Не правильными потому, что он находит объяснение всему в характере человека. Но характер не должен управлять человеческой жизнью. Характером можно объяснить мировоззрение, а мировоззрение - это способность воспринимать жизнь так, или иначе. Но строиться жизнь должна на логическом мышлении исходящих из желаний человека.

- "Я так хочу!" - является отправной точкой в достижении желаемого. Это желание приходит через мировоззрение. А вот дальше, при достижении цели, и берётся на вооружение характер как инструмент. При твёрдом (сильном, целеустремлённом, подлом - выбирайте любое определение) характере человек достигает желаемого. Если характер слабенький, или его нет, то цели не достигнешь.


Письмо от 16.05.78.

Все письма отца начинаются с одних и тех же слов:

- "Здравствуйте, наши дорогие и горячо любимые..."

Что это - словесный штамп или откровенность? Нет ответа на этот вопрос, слишком мало я знаю отца. Скорее всего, это раз и навсегда выбранная форма обращения. Так он и мне писал. Но никогда не писал первым, только ответом на полученное письмо от меня.

Что я освещал в своих письмах? Сейчас и не вспомню. Уверен, что ничего серьёзного. Так, если только из норм приличия сядешь ч.л. написать, стараясь подыграть, в его ожиданиях услышать от меня что-то разумное. А вот сейчас, когда стал на тридцать пять лет старше отца, я бы ему написал. Написал о том, что повторил его жизненный путь. Что всю дорогу этой не простой жизни, стремился чего-то достичь, но никогда не достигал. Хотя до желаемого оставался "один шаг". Почему так получалось? Сегодня мне кажется потому, что мы жили порознь. Шёл я теми же тропами, что и отец о которых он мог бы поведать и оградить меня от пути неправильного, ведущего в тупик.

Отец и раньше много читал. Такие были времена, что до всего приходилось домысливать самому. Не было тогда источника информации, который позволил рассуждать о том, что в жизни так, а что не так. Истину он искал в книгах. А с приходом болезни он стал читать ещё больше. Причём классиков. Но никак не ожидал я, что он увлечётся Виктором Гюго, писателем, на мой взгляд, тягомотным.

- "А мой любимый писатель Виктор Гюго (из зарубежных) сказал: - Сорок лет - старость юности, пятьдесят лет - юность старости."

А чуть выше:

- "На ленинградском в 1962г. и международном в 1963г. симпозиумах по вопросам геронтологии была принята рабочая классификация возрастных периодов человека. Согласно этой классификации считается: от 45 до 59 лет - средний возраст; от 60 до 74 - пожилой; от 75 до 89 - старческий; от 90 лет и старше - долгожители."

Зачем он пишет об этом? Отец ничего не делал просто так. В каждом слове, действе его заключался смысл. А здесь смысл в чём?

Скорее всего, он примерял эту градацию на себя. Это позволяло ему думать, что он далеко не старик, пребывает в среднем возрасте и поэтому может рассчитывать на будущее даже в том его положении, в котором он пребывает:

- "Хотя прошло много времени после операции, но я по-прежнему быстро утомляюсь и легко подвергаюсь осложнениям";

- "... телепередачи ... стоили мне нежелательного нервного напряжения и неожиданного переутомления".

И всё же он мечтает о поездке в Новгород, о встрече с братом, одноклассниками 39-41 годов. Такое ощущение, что он пребывает в одиночестве. И это в то время, когда окружён вниманием жены, дочерей... Почему? Они, за всю совместную жизнь, так и не заменили ему давно ушедшего окружения?

Я бы попробовал ответить на эти вопросы для себя лично, но моя откровенность может нехорошо быть воспринятой сёстрами, единственно кто остался в этой жизни после того, когда родители ушли. Наших детей в расчёт не беру, уверен, что они никогда не станут всего этого читать.

Заканчивается письмо брату словами:

- "Она (наша встреча) состоится во чтобы-то ни стало и будет очень желанной, а пока до скорого свидания."


Письмо от 24.05.78.

Нельзя сказать, что это письмо написано растерявшимся человеком. Оно, скорее всего, написано с сожалением, от невозможности воздействовать на события так, как человеку бы хотелось. Столько желаний, надежд, планов на недалёкое будущее - и всё тщетно.

Опять ухудшение самочувствия, вызванное недавней операцией. Головокружения, тошнота, боли...

Когда же это прекратиться? Как хочется работать. Если не работать, то хоть что-нибудь делать, оставаться значимым, востребованным, нужным.

Как хочется встретиться с братом. Поехать в Новгород, пройтись по его тенистым улицам, выйти к Кремлю, потом направо, по улице Черняховского, к дому, где он живёт. Войти в квартиру и сказать:

- Здравствуй, брат! Это я приехал. Приехал, как и обещал. Извини, что задержался.

Неужто этого никогда не случится? Неужто я навсегда прикован к постели, к дому, к Саратову.

Это хорошо, что у меня есть жена Мария, внимательные ко мне дочери, но как хочется смены обстановки...

Проклятая болезнь! Сколько она будет мучать меня?

Хоть бы письмо кто написал... Почему никто не пишет - ни брат, ни сын, ни Игорь?

Сколько можно пребывать в одиночестве, с ощущением брошенности, ненужности?

Именно такие ощущения посетили меня после прочтения этого письма.

А что я?.. Работал в тот год мастером на стройке. Оклад мизерный, перспектив никаких... Постоянное ощущение своей несостоятельности обеспечить семью и поэтому полная зависимость от жены. Только её стараниями мы можем существовать, не обращаясь ни к кому за материальной помощью. И, несмотря на это, она сумела скопить за зиму необходимую сумму денег, чтобы в июне мне поехать на Чёрное море, где Вадик должен набраться здоровья.

Пусть так, но я обязан был приехать в Саратов навестить отца, увидеться с матерью, с сёстрами. Приехать ненадолго. Хотя бы на несколько дней. И я сделал это!

Но при расставании было очень стыдно от осознания, что я уезжаю на черноморское побережье, а отец направляется в больницу. А мне так и не будет известно насколько чревато наступившее осложнение его болезни.


Письмо от 28.05.78.

Письмо человека даже не обиженного, а осознавшего всю тщетность своих помыслов на полноценную жизнь во время его написания:

- "Моё письмо от 25.05. вас, конечно, расстроило и обеспокоило, но, к величайшему сожалению, факты упрямая вешь, их нельзя заменить другими. Могу только добавить одно: когда окончательно поправлюсь, то только тогда буду точно и полностью знать как идёт и какие имеет осложнения процесс выздоровления у таких людей, как я, после операции язвы.

А пока никто не сказал об этом, приходится самому искать пути к достижению поставленной цели - вот поэтому и обжигаюсь иногда..."

После 19 мая состояние здоровья у отца ухудшилось. И ухудшилось настолько, что он вынужден отказаться от мысли встретится с братом в Новгороде, в июне-июле этого года.

Однако желание его остаётся незыблемым. Он не отказывается от задуманного, а переносит встречу на сентябрь.

- "Следы болезни останутся у меня ив сентябре, но тогда я буду действовать более смело, безопасно и безбоязненно."

И, не смотря на обострение, отец и думать не желает о том, чтобы исключить себя из коллектива СКБ в которое надеется вернуться. Вернуться хоть когда-нибудь, хоть на четыре часа в день, но быть среди людей объединённых одними производственными задачами. Как же ему не хватает ощущения чувствовать себя частицей трудового коллектива:

- "Работая в СКБ, я чувствую себя полезным для коллектива человеком. Это помогает мне психологически и морально, т.к. в какой-то мере я живу интересами коллектива, притом настолько интеллектуального, в котором никогда не работал."

И это рядом с домом, в котором он живёт - всего в нескольких шагах. Не надо ездить в Елшанку, где находится ИТУ-31. Не надо встречаться с людьми в погонах в УВД Саратова, где офицеры, как пауки в банке, готовы выслужиться за счёт малейшего промаха своего сослуживца...

Как же это выматывает ! Мне это известно по работе в Дирекции строительства.

Бедный отец, это жизнь отомстила тебе за то, что ты пошёл наперекор предначертанного тебе в жизни - быть человеком, а не офицером.


Письмо от 2-3.06.78.

Странно. Письмо написано в июне, операцию отцу сделали в марте, а подробно о ней он пишет только что. В предыдущих письмах описываются ощущения, как последствия от операции и о планах на будущее, желаниях настоящего. Почему так? Скорее всего потому, что отцу неприятно было вспоминать о том, что привело его к тяжёлому физическому состоянию. А теперь, когда состояние его здоровья улучшилось, подтвердились пророчества врачей на выздоровление, он воспрянул духом и решил рассказать о предоперационном периоде подробно. Рассказать как о прошедшей неизбежностью, которая уже не вернётся.

В тот год, накануне первого за шесть лет отпуска, я побывал у дяди Жени в Новгороде на праздновании Дня победы. Там познакомился с одноклассником отца, некто Игорем. Этот Игорь, после нашей встречи написал письмо, которому отец был рад. Рад тому, что я не затерялся в отдалении от родственников и, более того, оказался его приемником в общении с другом юности.

К тому времени я уже точно знал, что буду в Саратове проездом. Так оно всё и произошло.

Письмо от 09.10.78.

Наверное, это самое откровенное письмо из тех, которое отец написал брату после возвращения из госпиталя. Для меня и сегодня неясно, что послужило причиной его болезни. Причём болезни мучительной, изматывающей болью настолько, что и физически более крепкий человек не справится с таким состоянием.

Отец склонен был к переживаниям. Болезненно переносил всё, если что-то в жизни было не так, как мыслилось ему. Нервы у него были "ни к чёрту" и причиной тому, как мне представляется, послужила его служба в ИТУ. Как он попал в эту "колею" мне неизвестно. Эта тайна ушла вместе с ним. Но то, что болезнь проросла на его психологически неуравновешенном состоянии, которое он от всех скрывал, мне представляется, в доказательстве не нуждается.

В результате:

- "... перенести три сложные операции и получить три грозные осложнения такие как тромбофлебит, непроходимость и перитонит, и всё это в течении четырёх месяцев...".

Как же он всё это выдержал? Он и здоровый, что дитя малое, не способен был себя обслужить, а здесь...

- "Марии ... пришлось много пережить и переволноваться за меня! Если бы не забота её, я не поднялся бы с больничной койки. Я всю жизнь перед ней в долгу и не знаю достаточно ли оставлено мне времени, чтобы полностью отблагодарить её!..".

Вот такая это была семья - отец, Мария Георгиевна и две дочери - Тамара и Лена - совсем молодые, только начинавшие жить.

Письмо от 18.10.78.

Сколько помню, отец всегда старался быть в центре событий происходящего как вокруг него, так и в стране, и в мире. Много читал журналов, газет. Видел в прочитанном то, что окружающим его людям, порой, было невдомёк. Да оно и понятно, если учесть, что проживал он с семьёй в сельских местностях, информация до которых доходила с большим опозданием и не всегда в полном объёме. Поэтому он считал своим долгом оповестить окружающих о том, что узнавал сам. Часто выступал с докладами на злободневные темы дня. А уж к всякого рода торжественным праздникам страны, кроме него не было в посёлке человека, которого с таким вожделением слушали и сотрудники ИТУ, и заключённые, и местные жители.

Отец привык к вниманию и даже в простых, задушевных беседах концентрировал его на своём мнении о сути затронутой в разговорах темы. Он и в разговорах со мной вёл беседы так, как будто информировал о "текущем моменте".

Это письмо, с первых строк, напомнило мне о черте его характера. Принять назидательно-информативный тон беседы при разговоре с ним было очень трудно, но ему никто не перечил. По-видимому, и брат его, Евгений Степанович, смирился с этим, но обладал способность увидеть за строчками письма человека, на долю которого выпало несчастье оказаться больным на вершине своих профессиональных способностей как офицера МВД.

И всё-таки обидно сознавать, что за делами, за долгом перед своим положение, делом которому он служил, отец так отдалился от внутренней необходимости быть просто человеком, просто отцом, просто мужиком. Единственно кого не коснулась эта сторона его характера, так это, наверное, жену и, в какой-то мере, его младшую дочь - Лену.

Возможно, что он осознавал недостаток в невысказанных чувствах, которые в нём присутствовали. Сюсюканья за ним не наблюдалось, но чувства просились из него и находили место в письмах к самым близким, одним из которых был брат:

- "Здравствуйте, наши дорогие и горячо любимые Женя и Поля!" - так начинается каждое из прочитанных мною писем.

==================================================================================

Письмо от 28.10.78.

Октябрь в Саратове помнится мне одним из паскудных месяцев осени. Дожди, хмарь на улице, непролазная грязь на 6-м Мурманском проезде. Добравшись до дома, очистив обувь от налипшей грязи, входишь в тепло комнат, и никуда не хочется выходить. Хорошо если есть чем заняться: чтиво интересное, или поговорить о чём, пока не стемнеет за окнами. Тишина, покой, уют - что ещё надо человеку для отдыха душой и телом.

Именно таким мне запомнилось посещение отца в 1965-м году. Помнится, что тогда ещё Светка Непомнящая приехала из Энгельса. Мать уехала куда-то. Отец на работе был. А мы сидели втроём поперёк кровати и болтали обо всём.

Потом Ленка пришла от подружек. Томка, глянув на часы, соскочила и со словами: - Скоро папа придёт, - кинулась на кухню. В доме вкусно запахло щами и чем-то жаренным на сковороде.

Ходики в комнате прокуковал семь раз и не крыльце послышался топот сапог - вернулся отец. Томка выбежала в прихожую навстречу открывающейся двери.

- Тамара, приготовь мне шапку, а то в фуражке уже холодно - голова стынет, - сказал отец, стряхивая с плеч шинель на руки дочери.

Томка понятливо кивнула и произнесла с некоторой тревогой в голосе:

- Папа, Женя приехал...

Расстались мы поздно вечером. Поезд в Куйбышев отправлялся сразу после полуночи.


Читая письмо отца, всё это пронеслось в памяти, и я представил сумерек за кухонным окном, сидящего за столом отца пишущим брату:

- "Здравствуйте, наши дорогие и горячо любимые Женя и Поля!

От всей души сердечно поздравляем вас праздником Великого Октября и горячо желаем вам самого наилучшего здоровья, отличного настроения и всех благ, успехов, радости и счастья в жизни на долгие и многие годы!".

Настроение у отца прекрасное - получил письмо от брата. Есть необходимость ответить, поделится планами на сегодня, завтра и на "долгие и многие годы" в будущем.

Операция прошла успешно. Донимают сшивные нитки на брюшине, но это "семечки" против тех болей, что были ранее. Хочется жить, трудиться, написать то, о чём раньше никто не писал: - "Жизнь, портрет, характер Л.Н. Толстого".

Хочется научиться фотографировать. Хочется переиграть все партии А. Карпова в Багио. Хочется много чего, но самое главное - жить.

Для этого необходимо иметь крепкое здоровье. И это отлично, что брат только что вернулся из санатория, где получил полное обследование...

Значит, будем жить!

Письмо от 21-22.11.78.

Cсумбурное письмо. Всегда воспринимал отца как человека с целенаправленным мышлением и вдруг это письмо. Как объяснить хаотичность мыслей нагромождённых на двух листах писчей бумаги чётким, убористым почерком?

Отец всегда имел собственное мнение о том, что происходит вокруг него. Но это только в том случае, если окружающее его как-то затрагивает. Порой он мог не видеть явного. Но если кто-то, или что-то задерживает его внимание над происходящим, и эта задержка ему нежелательна, то реакция последует, однако будет она как бы вымученная, лишённая логики построения повествования. Именно такое наблюдается в этом письме. И вызвано это письмом брата, суть которого неизвестна, но, как представляется, кажется отцу не отвечающей злободневностью.

Отец болен. Очень переживает невозможность воздействовать на состояние своего здоровья - выздороветь в одночасье, стать полноценным человеком, коим считал себя всю жизнь... и вдруг такое.

Он пробует найти собственный ответ на происходящее с ним. Анализирует своё видение происходящего с ним накануне:

- "Иногда случается, что мы (я и врач) оба заблуждаемся из благородных побуждений... Я не хотел операции, когда ещё был способен ходить... Не хочу сказать, что у меня были плохие врачи. Плохим практиком и теоретиком оказался я... Даже когда один из врачей сказал, что у меня признаки непроходимости и хотел взять меня в больницу, я не согласился с ним и отказался ехать.

Это была моя серьёзная ошибка, за которую я чуть не расплатился жизнью...

Теперь, правда, я весьма осторожен в прогнозах и не могу утверждать, что не ведаю и что не знаю."

Болезнь, бездействие гнетёт отца. Он, это видно из всех его писем, пробует анализировать прожитое теперь уже со стороны. Пробует найти оправдание действиям не сочетающимися с поведением окружающих людей с которыми сводила его жизнь. Теперь он не всегда видит в них логичность, объяснимую правомерность. А найти оправдание своему восприятию, окружающего его когда-то, надо. И он находит. Не оправдание - нет, но схожесть своего мировоззрения с мировоззрением классика жизни - писателя Л.Н. Толстого:

- "Его жизнь и деятельность стараюсь познать основательно в плане меня интересующих вопросов. Этими вопросами являются: портрет, характер, мировоззрение, противоречия, семья Толстого и почему ушёл он из Ясной Поляны, толстовщина и её вред, утопия Толстого и его общественная и литературная, педагогическая и философская деятельность, взаимоотношения Толстого с писателями, художниками, музыкантами и его единомышленниками."

Очень похоже, что отец видит в Толстом некоторую схожесть с собой. Ему это приятно осознавать. Ему это интересно. Он видит в Толстом себя как в зеркале и ищет, ищет то, чем можно объяснить свою неординарность, своё мировоззрение, характер восприятия всего, что окружает.

Нет, он не сравнивает себя с великим мыслителем. Он знает, что таких вершин в мышлении ему не достичь. Но вся жизнь его базировалась на принятии решений после осмысления, а ни как не на инстинктах. Теперь он хочет знать: - А правильно ли он мыслил? Почему его не всегда понимали окружающие? Как получалось, что даже в кругу семьи ему, порой, было дискомфортно со своими мыслями?

Ответы на эти вопросы он находит, изучая жизнь писателя.


Письмо от 7-8.12.78.

Письмо, наполненное множеством событий произошедших в жизни отца за столь короткое время.

В основном события, доставившие ему радость. Слово "удовлетворение" как-то не вяжется с тем его физическим состоянием, в котором он пребывает - только радость. Он радуется снегу, выпавшему на улице. С радостью вспоминает о том времени, когда с удовольствием разгребал тропинку к дому, вдыхая морозный воздух.

Радуется книге присланной ему братом из Новгорода:

- "Большое спасибо за книгу А. Карпова! Уверен, что разбор его избранных партий принесёт мне огромное моральное удовлетворение...".

На фоне этой радости он, даже, позволяет себе критически отнестись к своей способности передвигать фигуры на шахматной доске:

- "Мой достойный противник, это внук Женя, который подаёт значимые надежды как шахматный стратег".

Продолжая работать над изучением жизненной деятельностью писателя Толстого, он радуется, что может 2-3 часа уделять этому своему занятию:

- "Приспосабливаюсь читать и писать в кресле, положив доску на подлокотники; вот так, как сейчас пишу письмо; так меньше приходит усталость, и я реже прикладываюсь на постель... Я счастлив, что в этом году успешно выдерживаю испытание на верность жизни..."

Читая эти строки, мозг не покидает осознание того, что отцу исполнилось всего пятьдесят шесть лет. Как же рано он стал радоваться тому, чего раньше не замечал - повседневного течения, происходившего рядом с ним. А может быть поздно? Может быть, познай он всю прелесть прожитых дней раньше, это остановило бы его от изнурительной службы в органах. Здесь можно домысливать разное. Но другой жизни он не знал. Не знал и не догадывался о ней до тех пор, пока, не без помощи Тамары, не попал на службу СКБ производственного объединения.

Именно здесь он увидел и ощутил всю прелесть свободного от воинской повинности человека. И мысль эта:

- "Я с благодарностью вспоминаю тот день и час, когда пришла эта мысль мне в голову, несмотря на то, что появилась она у меня в больнице в то тревожное и трудное время, когда физически я был надломлен и настолько слаб, что не в состоянии был читать, писать, сидеть, ходить и даже мечтать, но верил в жизнь и хотел жить. Сейчас эта вера и желания проявляются больше - они даже имеют некоторый опыт и обоснование".

Страшно подумать о том, что я, как-то, проскочил свои пятьдесят шесть прожитых в этой жизни. Как не вспоминаю - радости в прожитом не помню. Помню постоянную утомлённость и ощущение коня, ходящего по кругу, качающего живительную воду. Но писать об этом совершенно не хочется.


Письмо от 21.12.78.

Предновогоднее письмо, написанное в ожидании грядущих свершений, которые должны принести только хорошее. Отец готов забыть всё, что произошло с ним в году минувшем: боли, операции, страшное недомогание на стадии восстановительного периода. И хотя он по-прежнему прикован к дому, креслу, к рабочему столу, где продолжает исследовательское творчество жизни и деятельности Л.Н. Толстого, но в мечтаниях своих видит, что всё это уйдёт как кошмарный сон в году наступающем.

Хочется отметить, что вынужденное бездействие пошло ему на пользу. Он, наконец-то стал замечать то, что происходит рядом с ним, в доме, котором живёт. Вскользь о старшей дочери, которая уже строит свою семейную жизнь. Немного о сыне, который, наконец-то, остепенился и, женившись, попав под благоприятное влияние жены, стал набираться мудрости. Пространные рассуждения о младшей дочери, судьба которой вызывает тревогу, не желая следовать традиционному, накатанному человечеством, жизненному пути - найти друга жизни, связать с ним свою судьбу, создать семью и тем самым успокоить души своих родителей.

Наряду со всеми домашними мечтаниями отец продолжает мечтать. Мечтать о том, что во второй половине 1979-го он обретёт все качества здорового человека и сможет с полноценной отдачей быть задействованным и СКБ производственного объединения, и продолжить экскурсы в шахматный мир, и встретиться с братом на новгородской земле.

Радостно читать такое письмо, где человек верит в будущее, не ожидая ничего страшного в нём.


Письмо от 14.01.79.

Первое письмо в наступившем 1979-м году.

Следуя традициям, отец подводит черту под годом минувшим и повествует о том, что должно произойти в году наступившем. Подводя итоги, вскользь касается неприятной ему теме о своей болезни. Так, несколько строчек об улучшении здоровья, как о само собой разумеющемся. В основном о грядущем:

- брату исполняется 55 лет. "Хороший возраст, если его правильно использовать...";

- "... а нам с Марией - 30 лет семейной жизни, тоже большое событие, если эту жизнь мы прожили правильно";

- "Знаменательным 79 будет и потому, что это годд -100-летия со дня рождения И.В. Сталина. Я жду его с большим нетерпением";

- "Однако, возможно главным событием этого гола будет долгожданное, давно всеми желаемое, моё полное выздоровление, которого терпеливо жду 12 месяцев...".

Далее несколько слов о праздновании Нового года в кругу семьи и пожелание брату здоровья.

Вот и всё. Короткое, ничем не обременённое письмо человека у которого всё впереди.


Письмо от 23.01.79.

Январь 79-го. Что было со мной в то время?

Разглядев во мне деловые качества, руководство повысило меня до ставшего мастера и перевело руководить комплексной бригадой. До меня никто из мастеров не мог с ними сработаться. Работяги были неуправляемыми, каждый второй после отсидки сроков заключения. И как же мне пригодилось общение с отцом, для которого такие люди секретов не представляли. Главное не бояться и быть твёрдым в принятых решениях. Но прежде чем решение принять, необходимо хорошенько подумать. Не давать им возможности загнать себя в "ловушку".


А в это время отец ждал от меня письма. Он питал себя надеждами на общение со мной. Я же так уставал на работе, что приходил домой никакой...


Помню, что ещё дядя Женя звонил из Новгорода и просил встретить его и помочь добраться до госпиталя для инвалидов войны.

Помню, что зима 79-го года была ужасно морозная, а я со своими архаровцами строил мост в пригороде Ленинграда, в чистом поле, где не было ни электричества, ни дров для того чтобы обогреться самим и не заморозить бетон опор моста. Но мы построили тот мост в спущенные руководством сроки и меня повысили до прораба. Существенно подрос и мой должностной оклад. Жить стало несколько легче.


А в это время, в Саратове, отец пишет брату о том, как ему всё надоело: и болезнь чёртова, и постоянные боли - "как будто меня отстегали крапивой или атаковали ежи", и приходы врачей на дом с постоянными заверениями, что всё хорошо, нужно терпеть и ждать улучшения самочувствия.

Когда же оно улучшится, чёрт побери?

И отец пишет брату о своём сожалении, что не ушёл на пенсию в 73-м году. Что только неуёмное желание поработать ещё и ещё привели его столь печальному положению в жизни:

- "... все неприятности, посетившие меня в 78-м году, я приобрёл в работе с преступниками и их родственниками. Большим напряжением воли мне удавалось несколько сдерживать свои нервы, издёрганные не только операциями, но и работой на износ в МВД".

И вновь, оставаясь верным себе, он обращается к брату с просьбой, чтобы тот как можно внимательней относился к себе, следил за самочувствием, берёг здоровье и, как можно быстрее прекращал всяческую деятельность, возлагающую на него обязательства перед обществом.

____________________________________________________________________________

Письмо от (дата утеряна)

Опять пожелания любви, взаимности, веры в хорошее будущее, доброго настроения, крепкого здоровья. Отец пережил ещё одну операцию. Самочувствие хорошее и от того письмо переполнено оптимизмом. Вот и славно.

Обрадовало в письме то, что совпали наши мнения относительно его сослуживцев и военных вообще: - "... все мои прихлебатели из ИТУ ползучие гады и корыстные бляди...".

К этому времени отец ушёл в отставку "по выслуге лет", но для близких ему людей было ясно, что это "по здоровью". Однако не работать совсем он не мог психологически. Ему было пятьдесят пять лет и всё его сознание требовало востребованности в жизни. Не без помощи старшей дочери - Тамары, он попадает в БРИЗ Саратовского института "Геофизика". Для меня это и сегодня кажется странным, но он нашёл себя на этом поприще, в коллективе конструкторского бюро. Этому остаётся только удивляться: отец никогда не был близок к научным разработкам. Скорее всего, в нём что-то сидело изначально, ещё со школьной скамьи и пробудилось именно в этом институте.

Что насторожило в письме, так это:

- "Точный диагноз болезни моей при поступлении мне и по сей день не установили. Терапевт, невропатолог и хирург признали, что боли в пояснице и на спине произошли как результат перенесённых операций и перегрузки нервной системы, однако, может быть это было и отложение солей в позвоночнике, что наблюдалось у меня в 77 г. в ногах".

- Как же так? - свербит меня мысль. - Человеку делают операцию на желудке, причём уже не в первый раз, а ТОЧНОГО ДИАГНОЗА НЕТ и год, и два.. Такое возможно только в совейской медицине.

Одно утешает: - " ... в этот раз я приятно и полезно провёл в ней (больнице) время, чему всем нам, и особенно Марии и моим дочерям, это заметно и радостно, что я возвращаюсь, кажется, к нормальной, полнокровной жизни...".


Ну, что же... Будем надеяться, что обошла его лихоманка.

Письмо от 7-8.02.79.

Я как-то не думал об этом, а дяде Жене (Евгению Степановичу) в феврале семьдесят девятого исполнилось пятьдесят пять лет. Значит он ненамного младше своего брата, а моего отца. Тогда понятно, почему отец пишет ему без назиданий. Он просто высказывает ему свои мысли и призывает не совершать ошибок, которые осознал, будучи прикованным к дому, отлучённым от повседневной деятельности работоспособного человека.

Вот и это письмо написано после осмысления жизненного пути, который, на поверку, оказался никчемушным. Для того, чтобы понять это, нужно знать с каким самоотвержением отец посвящал себя службе в органах МВД.

И вдруг это письмо, которое подводит черту в неправильности прожитого:

- "Дорогие Женя и Поля, от всей глубины души искренне и сердечно поздравляем и приветствуем тебя с большим знаменательным событием в твоей жизни, Женя, - 55-летием со дня рождения...

От всего сердца желаю вам исполнения всех надежд в творческой жизни, если вы возьмёте от неё сейчас то, что мы и наше поколение не смогли взять в своё время по известной всем причине. Если бы только мы своевременно сознавали в каком долгу каждый из нас остаётся по сей день перед жизнью в том, что мы крайне односторонне и поверхностно знаем её, что мы так мало стремились познать её со стороны эстетической, что мы вообще относились к ней равнодушно и халатно, то обязательно, хотя бы на склоне лет, дорожили более всего здоровьем и свободным временем, чтобы разумно использовать их и сколько можно наверстать упущенное.

К великому сожалению, эту истину многие из нас не понимают и понять не желают, да и теория наша отстаёт от практики, как никогда раньше.

Нашей молодёжи мы, или большинство из нас, можем )и должны!) дать пример самоотверженного труда на благо Родины, но кто и чем поднимет нашу молодёж познать чувство прекрасного, правильно понимать и любить истинную красоту, получать эстетическое удовольствие и научиться эстетически переживать нашу практическую жизнь Кто и когда это может сделать?

ВУЗы, школы, техникумы, ПТУ этого не делают - там готовят специалистов для народного хозяйства. А где и кто готовит человека для нравственной жизни? Кто и где и думают и практически развивают нашу моложёжь, чтобы она не прожигала жизнь, а повышала свою культуру, проявляла любознательность и стремилась познать величавшие творения человечества, жизнь и деятельность замечательных людей нашей страны и других стран мира?

Эти вопросы у меня воникают потому, что мы сами, отцы и деды, прожили десятки драгоценных лет жизни настолько глупо и бессмысленно, что страшно печально сознавать, как эта прекрасная жизнь прошла мимо нас или мы преступно прошли мимо её гениальных творений. А почему?

Нам не хватало ума и времени думать о том, что кроме работы и всяких должностей, которыми мы иногда гордились и к которым ради корысти стремились, есть ещё прекрасное - духовная жизнь человека, которой мы пренебрегали, т.к. не знали её, и нас никто и нигде к ней не призывал, а сами мы, не имея программы и примера, которые на поднимали бы до лучших творений человечества в литературе, живописи, музыке, эстетике и этике и других творческих достижений, сами мы были безразличны к этому, т.к. впрягались всеми силами, физическими и моральными, в упряжку, имя которой "план" или "беззаветное сложение".

Появились, к счастью, у нас дети, внуки, а что мы, отцы и деды, можем сказать им, кроме того, что была война, разруха, целина и т.д., а главное, радостное, незабываемое в детстве каждого, которое навсегда осталось бы в памяти каждого ребёнка, как светлое, прекрасное, вечное. Что наш современный взрослый человек, призванный своим словом, делом и личным примером воспитывать подрастающее поколение, может сказать, если его "служение" привело к сужению моральных и интеллектуальных его запросов и потребностей?

Прочитав это письмо, удивился такому повороту в осмыслении отцом жизненной необходимости ставить духовную составляющую человека над его практической деятельностью. Ему, который никогда не позволял себе лишний раз улыбнуться, пошутить, критически отнестись к "политике партии и правительства" диктуемой всем и каждому в те времена, пришли в голову такие мысли, которые я перечеркнул в себе благодаря тому, что пожил с ним некоторое время своей жизни.

Ну почему он не написал мне такого письма в том далёком 1979 году? Возможно, что мне удалось бы сохранить себя для потомства в более комфортной и целостной форме. А сегодня, когда хочется быть с детьми, внуками, ощущение немощности вселилось в сознание и не отпускает, несмотря на призывы сына быть рядом.

Да, отец, ты вновь оказался прав - как же поздно до нас доходит истинный смысл жизни.


Письмо от 14-15.03.79.

И снова больничная койка, и снова операция.

Однако и в этот раз отцу не занимать оптимизма и надежды жить много лет. Операция принесла некоторое улучшение здоровью, а отец уже измучился от болей. При выписке из больницы, 12 марта, врачи обнадёжили, что всё будет хорошо. Надо только верить и ждать улучшения самочувствия. И отец верит. Верит и надеется, что придёт время, и он сможет выйти на работу в СКБ, съездить в Псков, Новгород, зачем-то в Ленинград. Верит, что допишет книгу о великом мыслителе Л.Н. Толстом. Верит в празднование "Золотой свадьбы" в 2001-м году.

Что это - самообман? Нет! Это действительно страстное желание жить, наслаждаться жизнью, пить её осторожно, маленькими глоточками, чтобы, не дай Б., не растревожить желудок болями.

Читая такое письмо, ловлю себя на мысли, что такой страстной радости от желания жить не испытывал никогда. Даже когда умирал во время сердечного приступа, то одна только мысль "скворчонком стучало в висках" - потерпи немного, скоро всё закончится.

________________________________________________________________________________

Письмо от 17-18.03.79.

Интересное письмо. Перекликается с моими мыслями о том времени. Только не было у меня кому эти мысли поведать. При обилии родственников не нашлось ни одного, кому бы я мог довериться.

В этом плане отцу было легче уже тем, что у него был младший брат, над которым он назначил себя "указующим перстом" будучи уверенным в своих рассуждениях. Эти рассуждения он доводит до человека, который ещё не вынырнул из идеологической мути, в которую его погрузило государство под названием Советский Союз. Одно мне непонятно: - Почему отец отказывался говорить со мной на тему несостоятельности социалистической идеологии? Ведь мыслили мы с ним одинаково. Разница была только в том, что он уже подвёл черту под своими умозаключениями, а я пребывал в сомнениях - правильные тезисы, выдвинутые передо мной как членом советского общества, и несоблюдение их в жизни общества вселяли в мою душу раздрай.

Вот что пишет отец, который посвятил большую часть своей жизни именно созданию советского человека:

- "... я ещё раз, и в последний раз, вынужден писать тебе об этом порядке продолжения предыдущего письма, в котором, как и раньше, просил тебя от всего чистого сердца как можно быстрее освободить себя от обязанностей, которые сейчас никому никогда ничего не приносит, кроме дополнительных переживаний и страданий, ибо теперь каждый опытный, трезвый человек нашего возраста, способный и желающий открыто, а не через розовые очки, смотреть на нашу реальную текущую общественную жизнь давно уже понимает и принимает её такой, какой она есть на самом деле - формальной и пассивной, мало или совсем не затрагивающей ум и сердце простого человека.

Люди стали жить богаче и вольготнее, но это приводит их к обособленности и стяжательству, к роскоши и пьянству и другим порокам...

Чтобы бороться с этим страшным и беспощадным злом, совершенно не достаточно быть активным общественником, если нет решительного и последовательного беспокойства об этом наших центральных и местных руководящих органов, которые сосредоточили своё внимание только на выполнении пятилетних планов. У нас вошло в традицию создавать трудности, чтобы их преодолевать...

Теперь ты можешь сколько угодно отдавать свои силы и здоровье, но в твоей группе или комиссии ты не добьёшься того, что всей душой желаешь, к чему всем сердцем стремишься.

Так зачем обманывать себя, для чего выдавать желаемое за действительное, почему надо жить иллюзиями, ради чего брать на плечи непосильный груз, когда результаты только отрицательные, - ведь пропаганда это не спорт, а общественная жизнь - это не цирк; цели, законы и традиции здесь другие. Правда, спорт и цирк имеют неоспоримое преимущество перед политикой и пропагандой в том, что там добровольно и своевременно покидают арену или стадион, а здесь каждый деятель может вершить политику страны пока болтается у него язык (Мао, Тито, Черчиль, Аденауэр и др.)

Ты радуешься проведённым двум заседаниям наблюдкома и приёмом осужденных по личным вопросам, когда администрация ИТУ бездельничает и бездействует; пытаешься уже 10 лет вытащить облпрокурора на завод, чтобы он выступил перед коллективом, но он не желает и не будет выступать...

Мне страшно обидно за тебя, что ты уже многие годы безропотно соглашаешься работать в комиссии и, как свойственно тебе, отдаёшь ей столько много времени, сил, здоровья и нервов, однако до сих пор не увидел или не хочешь видеть, что эта комиссия, призванная осуществлять контроль советской общественности за деятельностью ИТУ, абсолютно ничего не изменила в практической работе администрации ИТУ, ибо она - эта комиссия не что иное, как ещё одна надстройка, выдуманная для того, чтобы показать мнимое, воображаемое участие представителей общественности в осуществлении ИТП.

Мне особенно неприятно говорить об этом потому, что ты сам не хуже меня это знаешь, однако позволяешь так долго использовать себя в роли манекенщицы - работницы ателье, демонстрирующей на себе платья новых фасонов, например, миниюбки и пр.

Общественность у нас - большая сила, но слабость её в том, что все большие и малые вопросы общественной жизни практически решаются без неё и за неё с сохранением видимости её участия в этой работе. ... Ибо фасоны уже утверждены, их надо только продемонстрировать.

В нашей жизни есть много интересной, увлекательной, приятной и полезной, значительно более чистой работы, чем работа юриста какой бы специализации она не была: адвоката, прокурора, судьи, юрисконсульта и т.п. и т.д.

Я с отвращением вспоминаю и с болью в сердце от негодования вижу во сне свою работу в ИТУ. Если бы мне пришлось жизнь начать сначала, я бы обходил ИТУ стороной на расстоянии не ближе 10 км"..


И это написано тридцать шесть лет назад. Когда народ ещё и не помышлял о перестройке, новом мышлении. Написано во времена "развитого социализма", который трактовался народу как очередное достижение коммунистической партии.

Мне представляется, что если бы отец дожил до перестроечных времён, то выступал бы с той же самой трибуны, что и А.А. Собчак.

Но, слава Б, что он не видел всей той мрази через которую прошла и продолжает идти Россия.

Письмо от 02.04.79.

Bсе письма отца к брату, начало их, написаны как под копирку - слова о пожелании здоровья, счастья, благополучия, радости, надежд и ещё многого, чем, по его мнению, необходимо обзавестись дяде Жене, его жене Полине и, иногда, вспоминаются мои двоюродные брат Степан и сестра Людмила. Отец, на протяжении своей жизни, был освобождён от забот за маленькими детьми. Он всю свою деятельность направлял только на служебную деятельность. Во имя чего? - этого сказать не могу. Но, однако, не припомню, чтобы в доме, в котором и я прожил полтора года, когда-то говорили о деньгах, их достатке, или недостатке. Значит, не в денежном благополучии находил отец утешение, тратя большую часть суток на службу в ИТУ, а впоследствии и Саратовском УВД. Здесь надо отдать должное тому, что отец не щадил себя пропадая днями в учреждении на проспекте Ленина-17.

Но это была не только служба, но и общественная работа, как в Управлении, так и в структурах Советской власти города. А ещё, как мне помнится, отец много писал всяческих периодических статей, наставлений, рекомендаций по работе с заключёнными. Всему этому он отдавал себя без остатка. Т.ч. для семейного общения у него времени не оставалось.

Всё это, я почти уверен в том, сказалось на его нервной системе и, как следствие, привело его к язве желудка ещё в 1964-м году, когда он ещё работал в ИТУ. Правда, я тогда уже был в Ленинграде.

И вот, читая очередное письмо, вдруг, обнаруживаю строки, где он назидательно сообщает брату о вредности для здоровья и вообще никчемности работать, будучи на пенсии. Евгений Степанович к тому времени так же находился на пенсии, но тащил "целый воз и маленькую тележку" всяческих обязанностей платных и общественных. Вот это-то отца и возмутило.

Очень мне понравилась фраза из письма:

- "Мы - ветераны войны и труда должны своевременно и правдиво учитывать запас наших сил и возможностей и не должны мешать продвижению молодых кадров".

Боже мой! Ка же обидно сегодня вспоминать, что для возможности получать необходимый для обеспечения семьи оклад, требовалось занять соответствующую должность. А для того, чтобы её занять необходимо дождаться, чтобы тот, кто её занимал - умер.

Такие были времена.


Письмо от 21.04.79.

Отец всегда представлялся мне "не от мира сего" - волевым, бескомпромиссным, не способным потакать, кому бы то ни было. Даже если линия жизни оппонента лежала в той же плоскости, что и мировоззрение отца. Я не помню, чтобы он когда-либо признавал свои ошибки. По-моему он их не совершал. Это позволяло ему никогда и ни у кого не просить извинения.

И вот это письмо. Сколько в нём "сглаживания углов", уступчивости, перемен в восприятии происходящего. Особенно удивило меня то, что отец признаётся в неправильности категоричности, которую в себе воспитал. Это осознание пришло к нему тогда, когда Евгений Степанович переслал ему фото ихнего отца:

- "У меня действительно не было ни одного его портрета и вот теперь это маленькое фото будет чаще напоминать мне о нём, о наших родителях, которые отдали нам всё, что могли отдать, и мы, их дети можем и должны следовать этому примеру".

Как же поздно пришло к нему это осознание. Дети уже выросли, обрели мировоззрение, мышление, которое в большей мере разнится с восприятием окружающего мира отца.

Мне кажется, что отец, не осознавая того, приближал собственную кончину на протяжении всего своего жизненного пути. Этот вывод напрашивается непроизвольно, если знать как много, отрешённо от всего и всех, он работал. Работал так, как будто хотел "объять необъятное".

О человеке отвлечённом можно сказать, что с прекращением производственной деятельности утешением ему будут плоды труда. Кто-то посадил дерево, кто-то построил дом... Отец, выйдя в отставку, не увидел вокруг себя результатов своей деятельности. Правда были распечатанные в специфичных журналах труды по юриспруденции, но кто их теперь читает? Оказались ли они кому-то полезными? Благодарности за свой труд он не сыскал. Он был яростным служакой, из тех, на которых держится вся система МВД. Но как же мало получил он взамен. Как мало!

Чувство этой малости навалилось на него, вызвав в нём отчаянность никчемности прожитой жизни. А ему так хотелось быть если не в центре внимания, то ощущать его хотя бы немножко. Жена, дочери делали многое для этого, но почему же так лениво идёт переписка с братом, с другими родственниками? Может всему виной его категоричный характер? Если: - Да!, то надо срочно его менять. Быть снисходительней с теми, кого призываешь к общению.

Вот такие размышления снизошли на меня от прочитанного письма. Но я не уверяю, что прав. Это только моё восприятие.

===================================================================================

Письмо от 03.05.79.

Прочитав это коротенькое письмо, наполненное радостью и оптимизмом, вспомнил своё короткое пребывание в доме отца в мае 70-го года. Приехал перед вступительными экзаменами в институт, чтобы как-то развеяться от учебников, содержанием которых был переполнен. В тот раз впервые испытал непонятные мне чувства от присутствия в доме, где проживала семья, к которой осознание родства во мне только просыпались. Было приятно видеть улыбки матери, сестёр и несколько скрытную радость отца от нашей встречи.

Что было тому причиной? Скорее всего, ощущение весны в городе к которому меня влечёт и сегодня. Но прошли годы и осознание того, что мне больше не бывать на Волге окончательно вселилось в меня. Возраст, недуги мои и сестёр не позволят нам больше встретиться. Как не позволили встретиться отцу с братом и другими родственниками, общение с которыми ему так не хватало. Это очень печально, когда душой стремишься к обновлению, а реальность удерживает тебя на месте.

Об этом образно сказал отец в своём письме:

- "Чувствую себя в основном удовлетворительно, серьёзных жалоб не имею, если не считать, что через три недели будет год как я почувствовал себя плохо после наступившего осложнения в результате первой операции, ввиду чего уже 8 месяцев хожу как КОТ УЧЁНЫЙ на цепи вокруг дома, однако счастлив, что хоть так хожу!".

Отец, поверь - если бы было куда написать, то я бы обязательно поздравил всех вас с Днём Победы. Спи спокойно.


Письмо от 11.05.79.

Спокойное, уравновешенное письмо человека смирившегося со своим положением в окружающем мире.

В нём присутствует удовлетворённость хотя бы тем, что он ещё может ходить "с тросточкой, т.к. более уверенно себя чувствую. Однако 9 мая отдать почести братским могилам войнам ВОВ сил не хватило, а переутомляться боюсь и не хочу".

На фоне праздника День Победы он вспоминает о том, что "участвовал в освобождении Польши, был на Сандомирском плацдарме, а после войны в Кракове". Этими воспоминаниями он делится с братом, который намеревается в этом году посетить ПНР.

Брат занимает особое место в жизни отца во время болезни. Нельзя сказать, что он обделён вниманием со стороны близких - жены, дочерей, зятя. Но общение с братом это особенное общение. С ним можно предаться воспоминаниям о былом - юности, школьных годах, совместных друзьях и товарищах, фронтовых годах. Можно играть в шахматы.

К шахматам отец испытывает чувство сравнимое с любовью. Готов играть, разбирать игровые моменты, анализировать стратегию игры до бесконечности. Ничто не увлекает его так, как именно эта игра. Почему?

Отец аналитик по складу своего характера. Чем бы он ни занимался, ничто не делает спонтанно. Всякое начатое им дело видит с перспективой на то, что последует за тем, или иным шагом ведущим его к завершению начатого. Заведомо знает результат своей деятельности и идёт именно к тому завершению, которое для себя замыслил в ходе анализа.

Игра в шахматы непредсказуема. Здесь никогда не знаешь, как может сыграть ответным ходом противник. И цель отца, методом анализа игровой ситуации, которая может меняться во времени, подчинить тактику соперника своей стратегии мышления. Как правило, ему это удавалось, и партия заканчивалась в его пользу. Это приносило отцу огромное удовлетворение - не позволить событиям подчинить себя.

Я вообще не могу представить отца в роли проигравшего человека. Ему проще было проанализировать грядущую ситуацию и, если финал проглядывался не в его пользу, он в эту ситуацию не ввязывался.

Тем более непонятно мне и сегодня: зачем ему понадобилось вытаскивать меня с "края пропасти", на которой я оказался, будучи в Ленинграде. Ведь, как я сегодня понимаю, отец проиграл ситуацию сложившуюся вокруг наших отношений. Не хватило у него убеждённости в задуманное - сделать из меня человека правильного. Он только посеял сомнения в моём разуме от той действительности, в которой я пребывал. На большее ему не хватило желания. Возможно, что он считал достаточным и этого. Поэтому, наверное, он тогда, в декабре 1962 года, отпустил меня к матери?

Письмо от 14.06.79.

Коротенькое письмецо и вроде бы как ни о чём. Но всматриваясь в глубину ушедшего времени, видится человек прикованный к дому болезнью, про которую ещё не знает насколько она предрешила его жизнь. Не знает её трагического конца.

Возобновились боли, от которых нет спасения. Но больше, нежели боль, тягостно переносить одиночество от невостребованности. Молчит брат, с которым хочется пообщаться перепиской, а не только короткими открытками с очередным ходом в шахматной партии. Молчат другие родственники, друзья...

Молчал и я, и нет мне прощения в этом. Но чтобы я мог поведать отцу в то время? Про болезнь его у меня было представление смутное, а сам я находился в жизненной прострации - шёл по жизни, передвигал ногами, но куда и зачем неизвестно. Как я понимаю сегодня - шёл в пустоту.


Письмо от 17.06.79.

Помнится, отец сказал как-то на наши с ним отношения:

- Сделай мне хорошо и я сделаю тебе в сто раз лучше.

Фраза эта запомнилась мне на всю жизнь, но ни разу я не сумел ею воспользоваться в отношениях с людьми меня окружающими. Даже ни с женой, ни с сыном. Чаше приходилось подлаживаться под те отношения, которые вокруг меня складывались.

Отец не такой. Он не терпел к себе потустороннего отношения. Отношения как будто "между прочим". Пусть не будут ни каких отношений, но не считаться с собой он не позволял никому. Даже брату.

Коротенькое письмо на двух страничках одного листа. Начало всё тоже - любвеобильное, но всего в одну строчку. Даже восклицательного знака на стоит в конце предложения.

Далее идёт разбор шахматных ходов в партии, которая играется "по переписке". Здесь подробный анализ с комментариями. И как гром среди ясного неба:

- "... удивлён и опечален твоим предложением прекратить нашу игру... Неужели тебе трудно представить какую радость испытываю я, получая открытку с твоим очередным ходом? И ты, не задумываясь на этим, причиняешь мне моральную боль, отлично зная, что физической, телесной болью я уже полтора года награждён не по заслугам больше, чем достаточно.

Впрочем, если ты не можешь найти время, чтобы отвечать мне на письма, я согласен временно прекратить нашу переписку до тех пор, пока она из обязанностей и утомительного долга не превратиться в жизненную потребность и необходимость родственных уз."

Таков был отец - либо всё, либо ничего. Он не представлял себя на обочине отношений с кем бы то нибыло.


Письмо от 19.06.79.

Опираясь на сегодняшнее мировоззрение, прихожу к выводу - насколько разными людьми были отец и его брат. Отец не чувствовал этого. Полагал, что через письма можно обратить того в свою веру. В искренности его писем сомневаться не приходится - перед братом он не лукавил. От того письма его читаются как назидание, как руководство к действиям.

Евгений Степанович несмел перечить отцу. Отвечал всегда в том контексте, который позволял предполагать в нём единомышленника. Но как же это не соответствовало действительности. Остаётся только восхищаться дипломатичностью дяди Жени. Он знал, чего хочет от него отец, всячески старался не разрушить видение жизни братом, но шёл своим путём, к своим целям, обозначенным своими приоритетами.

Примером тому может служить то, что отец никогда не желал касаться материальных сторон семейной жизни. Этим занималась его жена - Мария Георгиевна. А вот Евгений Степанович до последнего осознавал себя добытчиком.

Из прочитанного письма явствует, что отец, наконец-то, почувствовал, какая пропасть лежит между ними.

Письмо от 26.06.79.

Боже мой, сколько слащавости в тексте. А может это не слащавость? Может это потребность наверстать человеческую разговорную речь, упущенную во времена его службы? Что видел отец в своей жизни? Что окружало его повседневно? - Заключённые, нижние чины из охраны, офицеры, которые "каждый сам за себя"? Стремление должностного роста, подразумевающее, что "над тобой" будет меньше, чем "под тобой"?..

Никогда не любил военных. Считал и считаю их прихлебателями, пользующими благами, создаваемыми трудовым народом. Людьми, которые не способны ни на что созидательное, умышленно уходящих от того, за что ратуют на политзанятиях, вещают всем, кто ниже по званию, нелюбящих свой народ, готовых предать в трудную минуту их мирную жизнь. Предать ради апломба своей значимости.

И вот когда офицер достигает осознанных для себя вершин, он начинает понимать всю бесцельность прожитой жизни. Бывает, что и не понимает - иначе, откуда в России столько генералов готовых посылать "на бой кровавый" пацанов с автоматами. А где "точечные удары" по противнику? Где превентивные удары наших ракет? Почему в "горячих точках" гибнут мирные жители?..


Некоторая самокритичность письма говорит о том, что в 1979 году отец уже осознавал никчемность прожитого, отданного во имя идеалов, которые он себе когда-то определил. Он говорит о чуткости, заботливости, внимательности к ближнему, укоряя себя в том, что в меру своего характера не оказался способен на такие чувства.

Интересный "панцирь" отец себе придумал, прикрываясь под ним от всего, что неудобно по жизни - характер. Именно на него идут ссылки, когда требуется объяснить его категоричность, грубость, нетерпимость, безразличие в восприятии окружающего его мира, родственников и просто людей. А характер, как научила меня жизнь, это всё равно, что подштанники - иметь необходимо, но выставлять на обозрение негоже.

К этой "сицилийской защите" я ещё вернусь, когда разговор пойдёт о сёстрах. А пока хочется заметить, что в июне 79-го, меньше чем за два месяца до своей кончины, отец пишет:

- "Самочувствие моё улучшается..." и " по сравнению с тем, что было год назад отличается как небо и земля". Это настораживает, вызывая сомнения:

- А так уж откровенен отец в своём письме?

Письмо от 01-02.07.79.

Упускаю доброту порывов отца описанных в начальных строчках письма. В какой-то степени она повторяется в каждом из прочитанных. Не буду останавливаться и на аналитических шахматных рассуждениях очередной партии, которую он играет с братом по переписке. Делая предварительное заключение прочитанного предполагаю, что отцу очень одиноко в том его состоянии, котором он находится.

Сложная операция на желудке, несовершенство медикаментозных средств в то время, сомнительное соответствие званию КМН у хирурга и лечащего врача вызывает тревогу у меня сегодняшнего, прошедшего через те же недуги, что и отец. Он находился в недоумении от того, что его лечат уже столько времени, а ему становится только хуже. Именно этим, как мне думается, и вызвано его психологическое состояние, стремящееся к паническому.


Вдруг выясняется, что все те, с кем ты служил, трудился, ушли в своём движении вперёд, оставив тебя в забвении. Осознание этого больно ранит душу. Начинаешь чувствовать себя одиноким. Ищешь выход из создавшегося вакуума и приходишь к выводу, что ближе, чем родные для тебя люди, никого нет. А это жена, дочери, родной брат и, где-то в стороне, сын, которому мало что известно о состоянии отца, его здоровье. Ну и пусть не знает. Он ещё молод, только начал строить свою семейную жизнь. Зачем ему лишние тревоги? Для этого есть брат, с которым можно быть откровенным. Только почему же он так редко пишет? Не уж-то не понимает, как важны мне его письма, его словестная поддержка, его заинтересованность в шахматных партиях, которые мы с ним играем?

- "Мне остаётся только верить и терпеливо ждать улучшения здоровья, и в этом положении письма твои, если они хорошие, меня могут и должны морально поддержать" - пишет отец в начале письма. И тут же: - "... тебе не надо обижаться, когда отвечая на них (письма) я иногда не выбираю мягких выражений".

Отец остаётся верен себе даже в этом его состоянии. Категоричность во всём стало частицей его сущности. Почему же другие не имеют права высказываться так же безапелляционно? - Они не имеют на это права? А вот почему?

Буду искать ответ на этот вопрос в следующих письмах. Но, признаюсь, мне совершенно не хочется найти оправдание, которое отец для себя вывел.

Письмо от 02.08.79.

Отец ушёл из жизни 24 августа 1979 года. Т.ч., по-видимому, это его последнее письмо брату. Именно в нём он пишет слова поразившие меня:

- "Не знаю чем и когда всё это кончится, но пока жив думаю о жизни и страстно хочу жить".

Два года мучительных болей. Два года нервного напряжения от невозможности воздействовать на жизненные процессы так, как привык. Два года несбывшихся надежд на продолжение трудиться в коллективе, где впервые в жизни нашёл себя. Два года желаний о встрече с братом и родственниками, общения с которыми так недоставало в жизни.

Не доигранные партии в шахматы, недоведённые до конца беседы с сыном...

И в конце: - "Будьте здоровы - значит, счастливы!".


Вот и все письма отца к брату. Сегодня и дяди Жени нет с нами. Он ушёл из жизни в феврале 2014-го года, пережив отца, как и все мы, на тридцать пять лет. Сегодня от них остались эти письма и несколько почтовых открыток с очередными ходами шахматных фигур в тех партиях, которые они играли в этой, а не той, жизни, где, хочется верить, они исполнят то, что им не удалось сделать на земле - встретится, обняться и улыбаясь сказать: - Здравствуй, брат!


Я много думал всякий раз, когда перебирал письма отца. Вглядываясь в его твёрдый, не изменённый даже болезнью, почерк: - То, что отец так и не узнал истинной причины своей смерти, в этом я, почти, уверен. Он мог только смутно догадываться. Он верил врачам, верил жене, бывшей с ним до последнего часа. А знала ли мать причину его кончины?

И вот передо мной письмо, написанное знакомым, неразборчивым почерком. Написано так, как будто наспех, второпях уйти от слов правды:

"Дорогие Женя и Поля!

С волнением вы всегда получаете мои письма, но это письмо действительно тревожное.

Колю из б-цы выписывая сказали, что надежды уже нет никакой. Сколько ему было положено прожить после 3-х операций, он прожил, метастаза в печени, (слово не разборчивое), и т.д.

Он, конечно, удивлён, что плохо чувствует себя а его выписывают, но Кудряшов сказал вот в сентябре посмотрим ещё.

Завтра я его привожу домой. Чувствует он себя плохо. Боли в животе не проходят. Кушает совсем мало. Встаёт только в туалет. Спит очень плохо, ну а дома это всё будет хуже. Там он хоть чувствовал, что в б-це.

Как долго он будет ещё мучатся - мы не знаем, но нам кажется, что мало. У него же кишечник.

Мы все переживаем очень, жаль же смотреть на его страдания.

3-го приезжает Женя с семьёй из Л-да, но он пока не знает ничего. Мы писали, что похуже стал чувствовать себя. Но рады, что застанет отца живым.

Женя, а вам не знаю, что написать. Смотрите дорогие. Вам виднее. Дважды тяжело приезжать, да и за твоё здоровье беспокоимся. В общем, смотрите и решайте сами.

А пока до свидания.

Целуем мы все.

P.S. Будешь писать, не пиши ничего такого, а то письмо может сразу ему попадёт в руки. Минуя нас, дети могут принести.

P.S. Не отправила ещё письмо, как сегодня привезла Колю домой. Врач сказал самое большое если он проживёт месяц- полтора.


В тот год мы, с семьёй, действительно приехали в Саратов в начале августа. Радость близких была беспредельна. Особенно рад был отец. Он, даже, поднялся с постели и мы просидели с ним на садовой скамейке, вкопанной между двумя вишнями, и говорили до тех пор, пока не пришла Лена и не позвала нас к столу. Отец сидел в центре стола, я напротив. Справа от меня мать, сёстры, зять. Слева жена и ребятня, которая постоянно срывалась по каким-то своим делам, прибегала снова и снова убегала.

Помнится, привезли мы тогда литровую бутылку экспортной водки "Столичная". Водка была настолько вкусная, что пили все, кроме отца. Мать несколько раз просила его хотя бы пригубить - отец улыбался и отказывался.

Незаметно наступил вечер. Мать ушла к соседям, и мы с отцом слышали из темноты, как она говорила:

- Вы представить себе не можете насколько вкусную водочку я сейчас пила. Сын привёз из Ленинграда.

Девчонки расположились на крыльце и щебетали о своём. А мы с отцом сидели на заветной скамеечке и молчали. Я чувствовал, что он рад нашей встрече, но некоторое чувство тревоги за него у меня было.

- Может, ты отдохнуть хочешь? - спросил я его.

- Да, сын, пойду ка я в постель. Что-то притомился я нынче.

Проводив отца в спальню я вышел на крыльцо, и неповторимое чувство родства окутало меня при виде сестёр, жены и пацанвы играющей в свои игры в свете из окна спальни, где отец читал что-то из Толстого.

Утром, за завтраком, мама с радостным удивлением сказала:

- Не знаю чем и объяснить, но отец за всю ночь ни разу не проснулся. Спал спокойно и даже боли в животе его не мучали.


Вот так всё было в тот далёкий, уже, август 1079-го года.


С.Пб.август.2014.