# Империя лжи. Холуйское искусство. Иностранцы

Джордж Ренко

Сегодня трудно найти исчерпывающее объяснение тому факту, что многие известные писатели из свободных стран шли на поводу у большевиков и старались оправдать их преступления и представить их людоедский режим в выгодном свете.

"Человек находится в заблуждении, если умышленно исключает всю ту информацию, которая способна разрушить его иллюзии".

(Иэн Лесли, "Прирожденные лжецы")


Сегодня трудно найти исчерпывающее объяснение тому факту, что многие известные писатели из свободных стран шли на поводу у большевиков и старались оправдать их преступления и представить их людоедский режим в выгодном свете.


Частичные объяснения, на мой взгляд, могут заключаться в следующих догадках:


1.Некоторые из европейских писателей по молодости и из-за отсутствия опыта поддались обольщению левыми идеями, от которых впоследствии им было трудно отказаться, поскольку для этого нужно было признаться самим себе в ошибочности и незрелости своих былых взглядов и собственной глупости, а сделать это, понятно, очень непросто.


2.Весь предыдущий опыт жизни в нормальных условиях свободы и организующей роли закона в жизни общества не позволял западным писателям даже мысли допустить о том, что в век наступившего прогресса в одной из развитых стран возможны такие зверства правящего режима по отношению к собственному населению, какие практиковали большевики.


3.Учитывая первые два фактора, писатели из свободных стран легко поддавались большевистскому обману и его лживой фразеологии.


4.Европейским писателям льстило то внимание и любезный приём, которыми их окружали сталинские функционеры и сам Хозяин при посещении ими страны советов.


5.Немаловажную роль, очевидно, играли и огромные по западным меркам тиражи их произведений, переведённые и изданные в СССР, равно как и соответствующие гонорары за эти издания.


6.Ложная дихотомия. Недовольство политикой правительств собственных стран подталкивало писателей Запада к интрижкам с большевистским режимом, воспринимаемым ими как противовес антигуманному по их понятиям капитализму, эксплуатирующему трудящееся население. Логика примитивная: в наших странах много несправедливостей - большевики против такого устройства общества - следовательно, они "за всё хорошее" - поэтому мы, как гуманисты и честные люди, должны поддержать справедливых большевиков. А в то, что советская власть может оказаться в тысячу раз хуже, бесчеловечнее и кровавее, чем западные демократии, невозможно было поверить, да к тому же и очень не хотелось.


7.Внутреннее нежелание верить обличениям большевистских изуверств со стороны российских эмигрантов. Ведь в случае признания излагаемых эмигрантами фактов истинными, совесть свободных писателей не могла оставить их равнодушными перед лицом этих вопиющих фактов, нарушала бы их внутренний покой, побуждала бы их к соответствующим активным действиям, а это излишне обременительно, хлопотно, может быть даже опасно. Поэтому не лучше ли поискать успокаивающие аргументы для усыпления беспокойной совести и оправдания собственному бездействию?


8.Одним из успокаивавших совесть западных писателей аргументов был следующий: "Русские писатели-эмигранты обижены на власть большевиков, заставившую их отправиться в изгнание. Поэтому, возможно, что их восприятие нового режима не вполне объективно. Следовательно, их обличения преступлений большевиков не могут быть вполне беспристрастными".


И всё-таки остаётся ощущение, что перечисленных выше причин недостаточно, чтобы объяснить иррациональную любовь свободных и в общем-то неглупых писателей демократических стран к изуверскому коммунистическому режиму. Любовь, заставлявшую их отвергать неопровержимые факты и лгать перед лицом всего мира.


"Ничем нельзя извинить наблюдателей с Запада, которые присутствовали на банкетах Союза писателей в 1934 г. Кое-кто, как Мальро, пробовал спорить, но никто не распространял правду о коллективизации, о голоде, об арестах и казнях. Если бы Луи Арагон, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер, Бертольт Брехт, Джордж Бернард Шоу и Герберт Уэллс решились не врать, чем бы они рисковали? Они сами предпочитали подлизываться к Сталину и врать безнаказанно. Из левого крыла западных писателей Ягода смог навербовать целый хор, чтобы льстить Сталину". (1)


СОДЕРЖАНИЕ


ОБРАЩЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ:

ЛЕОНИД АНДРЕЕВ

СЕРГЕЙ МЕЛЬГУНОВ

ИВАН БУНИН


ЗАПАДНЫЕ ПИСАТЕЛИ:

ГЕРБЕРТ УЭЛЛС

ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ

РОМЕН РОЛЛАН

АНРИ БАРБЮС

ЛИОН ФЕЙХТВАНГЕР

АНДРЕ МАЛЬРО

ЛУИ АРАГОН

БЕРТОЛЬД БРЕХТ

АНДРЕ ЖИД


ОБРАЩЕНИЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ


ЛЕОНИД АНДРЕЕВ, "S.O.S." Обращение 1919 года.


"To, что ныне по отношению к истерзанной России совершают правительства союзников, есть либо предательство, либо безумие. <...> ... теперь, после полуторагодичного властвования большевиков в России, их выступления в Германии и других странах, только безумный может не знать, какую силу зла и разрушения представляют собой эти дикари Европы, восставшие против ее культуры, законов и морали. Нужно совсем не иметь Разума, чтобы не понять простых и ясных поступков, действий и вожделений большевизма. Надо не иметь глаз, как слепому - или иметь глаза, но ничего ими не видеть, - чтобы не различить на поверхности земли этой огромной России, сплошь превращенной в пепел, огонь, убийство, разрушение, кладбище, темницы и сумасшедшие дома, каким стал от голода и ужаса целый город Петроград, да с ним и многие другие. Надо совсем не иметь ушей - или иметь, но ничего ими не слышать, - чтобы не услыхать этих воплей и стонов, воя женщин, писка детей, хрипения удушенных, треска непрерывных расстрелов, что составляют неумолчную песню России в течение последних полутора лет. Надо совсем не знать разницы между правдой и ложью, между возможным и невероятным, как не знают ее сумасшедшие, чтобы не почувствовать социалистического бахвальства большевиков в их неистощимой лжи: то тупой и мертвой, как мычание пьяного, как декреты Ленина, то звонкой и виртуозной, как речи кровавого шута Троцкого, то беспритязательно простой и наивной, как та ложь, какою обманывают маленьких детей, животных... и народы. <...>


... слух союзных правительств должен быть поражен особым и смертельным недугом, чтобы не слышать не только воплей России (нынче весь мир вопит), но и тех вразумительных и ясных докладов о сущности большевизма, что делались им г. Нюлансом, г. Скавенниусом и другими, очень многими другими, достойными доверия людьми. Далее: надо совсем не иметь памяти, как не имеют ее умалишенные, чтобы забыть о пломбированных вагонах, о происхождении русского большевизма из недр германского имперского банка и преступной души Вильгельма, о Брестском мире, который германские агенты совершали с теми же германскими агентами, как последнюю возможность победы над Согласием. При этом попутно следует забыть Пруссию и Галицию, до насыщения пропитанные русской кровью, и Корниловых - Калединых, павших одиноко жертвою долга и союзной верности, и адмирала Щастного, и Духонина, и разрушенный Ярославль, и мальчиков юнкеров и студентов, доверчиво погибавших во имя России и ваше, дорогие союзники, и те многие тысячи русских офицеров, которых по той же причине гонят, убивают и преследуют, как собак, и которых вы - бессознательно, конечно! - ныне так безбожно оскорбили вашей нежностью с убийцами и палачами. <...>


... имея глаза и уши, имея разум и волю, - надо быть или таким же дикарем, как сами большевики, или человеком, который страдает нравственным помешательством, чтобы остаться равнодушным к бесчеловечной деятельности большевиков и называть ее каким-нибудь другим именем, кроме преступления, убийства, лжи и грабежа. Нужно быть самому нечеловечески, скотски или безумно безнравственным, чтобы называть "внутренними делами" тот случай, когда здоровенный мерзавец насилует женщину или жестокая мать истязает ребенка, - и не вмешиваться под тем предлогом, что упомянутые действия некоторой группой людей называются "социализмом" или "коммунизмом". <...>


Только взгляни, и, уверяю тебя, ты ужаснешься, проклянешь тех обманщиков и лжецов, что злейшую тиранию выдавали тебе за порыв к свободе всего русского народа! И ты, каждый отдельный итальянец, - и ты, японец, швед, индус, и кто бы ты ни был: среди всех народов существуют благородные люди, и каждого человека я зову - каждого в отдельности! Ибо настало время, когда не за кусок земли, не за господство и деньги, а за человека, за его победу над зверем, должны бороться люди всей земли. Поймите, что это не революция, то, что происходит в России, уже началось в Германии и оттуда идет дальше, - это Хаос и Тьма, вызванные войною из своих черных подполий и тою же войною вооруженные для разрушения мира! <...>


Мое последнее обращение - к тебе, журналист, кто бы ты ни был, англичанин, американец или француз: поддержи мою мольбу о гибнущих людях! Я знаю - сотни миллионов денег брошены на подкуп печати, тысячи станков фабрикуют и выбрасывают ложь, тысячи лжецов кричат, вопят, мутят воду, населяют мир чудовищными фантомами и масками, среди которых теряется живое человеческое лицо. Самый воздух подкуплен и лжет: эти фальшивые радио, что дьявольскими кругами опутывают всякую редакцию, эти ночные вести, что назойливо стучатся в дверь, лезут в уши, мутят сознание! Но я знаю и другое: как есть люди среди двуногих, так есть и люди-журналисты, те, кому издавна присвоено имя рыцарей Св. Духа, кто пишет не чернилами, а нервами и кровью, - и к ним я обращаюсь... к каждому в отдельности! Помоги! Ты понимаешь, в какой опасности человек? Помоги! Но скорее. Скорее!" (Финляндия, 6 февраля 1919 г.) (2)


СЕРГЕЙ МЕЛЬГУНОВ


"Нельзя пролить более человеческой крови, чем это сделали большевики; нельзя себе представить более циничной формы, чем та, в которую облечен большевистский террор. Это система, нашедшая своих идеологов; это система планомерного проведения в жизнь насилия, это такой открытый апофеоз убийства, как орудия власти, до которого не доходила еще никогда ни одна власть в мире. <...>


"Необходимо, чтобы европейское общественное мнение потребовало прекращение издевательств над человеком. Необходимо вмешательство европейского социализма", - взывает из России корреспондент с.-р. "Голоса России", сообщая о неописуемых ужасах, творившихся в 1921/22 г. в концентрационных лагерях в Холмогорах и Порталинском монастыре.


В значительной степени бесплодны были и тогда эти обращения и эти ожидания. А теперь? Не так давно мы читали, как центральный орган чешской социал-демократии "Право Лиду" писал: "Теперь русская эмиграция распространяет сведения о том, что большевики преследуют тех, кто не согласен с их режимом. Но мы считаем, что теперь необходима известная осторожность при чтении этих сообщений и в некоторых случаях встает вопрос: не пускает ли определенная часть русской эмиграции эти сведения с целью оправдать свою бездеятельность за границей" . Для "Право Лиду" нужна проверка сведений о режиме большевиков, нужна проверка отношения советской власти к ее политическим противникам. <...>


Не имеем ли мы права сказать, что даже социалисты, кончающие самоубийством в ужасных условиях современной ссылки в России, должны знать теперь о бесцельности обращения с призывами к своим западноевропейским товарищам?


"Ужасы, творящиеся в концентрационных лагерях севера, - писал в 1922 г. упомянутый корреспондент "Голоса России", - не поддаются описанию. Для человека, не испытавшего и не видевшего их, они могут казаться выдумкой озлобленного человека..." Мы, изо дня в день с ужасом и болью ожидавшие эпилога, которым ныне закончилась трагедия в Соловках, и знаем и понимаем эту кошмарную действительность - для нас это не эксперимент, быть может, полезный, в качестве показательного опыта, для пролетариата Западной Европы... Для нас это свое живое, больное тело. И как мучительно сознавать свое полное бессилие помочь даже словом..." (3)


ИВАН БУНИН


"К ПИСАТЕЛЯМ МИРА"


"Группа русских писателей" прислала в Париж из России - "с великим риском, с риском для жизни", по ее собственному выражению, - свой крик о спасении, обращенный "к писателям мира".

Представители великой русской литературы, внесшей в сокровищницу мировой литературы бесценные дары, влиявшие на жизнь всех цивилизованных народов, вопиют из той преисподней, в которую обращена ныне вся великая страна наша:


- "Почему вы, прозорливцы, проникающие в глубины души человеческой, в душу эпох и народов, вы, ухо, глаз и совесть мира, почему вы проходите мимо нас, обреченных грызть цепи нашей тюрьмы? Почему вы, воспитанные на творениях также и наших гениев слова, молчите, когда идет удушение нашей литературы в ее зрелых плодах и ее зародышах? Послушайте нас, откликнетесь! Нам нужна только ваша моральная поддержка, ваше моральное осуждение жесточайшей из деспотий, которой является коммунистическая власть в России. Ваш голос нужен не только нам и России. Подумайте и о самих себе: с дьявольской энергией, во всей своей величине видимой только нам, ваши народы толкаются на тот же путь ужасов и крови, на который десять лет тому назад был столкнут наш народ. Мы лично гибнем. Многие из нас уже не в состоянии передать пережитый нами страшный опыт потомкам. Познайте его, изучите, вы, свободные! Сделайте это - нам легче будет умирать. Из нашей могилы заклинаем вас: вслушайтесь, вчитайтесь, вдумайтесь в наше слово!".


К писателям всего мира обращаюсь и я (и горячо зову присоединиться ко мне всех русских писателей, сущих в изгнании): да, вслушайтесь, вдумайтесь, отзовитесь на этот потрясающий вопль!

Семь лет, прожитых мною в Европе, целых семь лет с несказанным изумлением и ужасом восклицаю я внутренно: да где же вы, "совесть мира, прозорливцы", что же молчите вы, глядя на то, что творится рядом с вами, в цивилизованной Европе, в христианском мире?


Мы, писатели изгнанники, не раз пытались своими воплями заставить очнуться европейский мир, обезумевший и окаменевший в своих материальных расчетах. Слышали ли вы нас, "писатели мира"? У меня горит лицо от стыда за себя, за свою новую, может быть, напрасную попытку, - и все-таки я снова и снова говорю:

- Отзовитесь!" (4)


ЗАПАДНЫЕ ПИСАТЕЛИ


ГЕРБЕРТ УЭЛЛС

Всемирно известный английский писатель-фантаст Герберт Уэллс посетил СССР осенью 1920 года. Свои впечатления от двухнедельного пребывания в Петрограде и в Москве он описал в книге "Россия во мгле". Вот несколько отрывков из этой книги:


"Крестьянство, бывшее основанием прежней государственной пирамиды, осталось на своей земле и живет почти также, как оно жило всегда. <...>


У крестьян сытый вид, и я сомневаюсь, чтобы им жилось много хуже, чем в 1914 году. Вероятно, им живется даже лучше. У них больше земли, чем раньше, и они избавились от помещиков. Они не примут участия в какой-либо попытке свергнуть советское правительство, так как уверены, что, пока оно у власти, теперешнее положение вещей сохранится. Это не мешает им всячески сопротивляться попыткам Красной Гвардии отобрать у них продовольствие по твердым ценам. Иной раз они нападают на небольшие отряды красногвардейцев и жестоко расправляются с ними. Лондонская печать раздувает подобные случаи и преподносит их как крестьянские восстания против большевиков. Но это отнюдь не так. Просто-напросто крестьяне стараются повольготнее устроиться при существующем режиме".


(Понятно, что такое заключение английский писатель мог сделать только с чужих слов, так как сам он ничего, кроме того, что ему показали в Петрограде и в Москве, видеть и знать не мог - ни продразвёрстки, ни уже бушевавших в это время крестьянских восстаний. Так же, как не мог он слышать истерические вопли "вождя мирового пролетариата": "Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города", "Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц" и т.п. Дж.Р.)


"Я сразу же должен сказать, что это единственное правительство, возможное в России в настоящее время. Оно воплощает в себе единственную идею, оставшуюся в России, единственное, что ее сплачивает".


"Сейчас, когда идет отчаянная борьба за общественный контроль над распределением продуктов и за то, чтобы лишить спекулянтов возможности фантастически взвинчивать цены на остатки продовольствия, все большие рынки Петрограда также закрыты".


"Трамваи все еще ходят до шести часов вечера; они всегда битком набиты. Это единственный вид транспорта для простых людей, оставшихся в городе, унаследованный от капитализма. Во время нашего пребывания в Петрограде был введен бесплатный проезд. До этого билет стоил два или три рубля - сотая часть стоимости одного яйца. Но отмена платы мало что изменила для тех, кто возвращается с работы в часы вечерней давки. При посадке в трамвай - толкучка; если не удается втиснуться внутрь, висят снаружи. В часы "пик" вагоны обвешаны гроздьями людей, которым, кажется, уже не за что держаться. Многие из них срываются и попадают под вагон. Мы видели толпу, собравшуюся вокруг ребенка, перерезанного трамваем; двое из наших хороших знакомых в Петрограде сломали ноги, упав с трамвая".


"Прошлой зимой все деревянные дома были разобраны на дрова, и одни лишь их фундаменты торчат в зияющих провалах между каменными зданиями".


"Люди обносились; все они, и в Москве, и в Петрограде, тащат с собой какие-то узлы. Когда идешь в сумерках по боковой улице и видишь лишь спешащих бедно одетых людей, которые тащат какую-то поклажу, создается впечатление, что все население бежит из города. <...>

Узлы, которые все таскают с собой, набиты либо продуктовыми пайками, выдаваемыми в советских организациях, либо предметами, предназначаемыми для продажи или купленными на черном рынке.

Вряд ли у кого в Петрограде найдется во что переодеться; старые, дырявые, часто не по ноге сапоги - единственный вид обуви в огромном городе, где не осталось никаких других средств транспорта, кроме нескольких битком набитых трамваев".


(В чем же господин Уэллс увидел причину глобальной разрухи в стране большевиков? Дж.Р.)


"Столкнувшись с нехваткой почти всех предметов потребления, вызванной отчасти напряжением военного времени - Россия непрерывно воюет уже шесть лет, - отчасти общим развалом социальной структуры и отчасти блокадой, при полном расстройстве денежного обращения, большевики нашли единственный способ спасти городское население от тисков спекуляции и голодной смерти и, в отчаянной борьбе за остатки продовольствия и предметов первой необходимости, ввели пайковую систему распределения продуктов и своего рода коллективный контроль".


(Итак, по мнению писателя причины следующие:

- шесть лет непрерывной войны (ничего что последние три года идёт война против собственного народа? И кто её развязал и ведёт?);

- общий развал социальной структуры (отчего же она вдруг развалилась? Сама собой?)

- блокада (враги виноваты, в том числе и Англия - родина господина Уэллса);

- полное расстройство денежного обращения (тоже само собой вдруг расстроилось?).

А запрет на торговлю - это просто борьба со спекулянтами. Понятно. И если бы большевики не бросились спасать городское население, оно, наверное, без их помощи вообще бы вымерло. Дж.Р.)


"Вы, конечно, скажете, что это зрелище беспросветной нужды и упадка жизненных сил - результат власти большевиков. Я думаю, что это не так. <...> Но я хочу уже здесь сказать, что эта несчастная Россия не есть организм, подвергшийся нападению каких-то пагубных внешних сил и разрушенный ими. Это был больной организм, он сам изжил себя и потому рухнул. Не коммунизм, а капитализм построил эти громадные, немыслимые города. Не коммунизм, а европейский империализм втянул эту огромную, расшатанную, обанкротившуюся империю в шестилетнюю изнурительную войну. И не коммунизм терзал эту страдающую и, быть может, погибающую Россию субсидированными извне непрерывными нападениями, вторжениями, мятежами, душил ее чудовищно жестокой блокадой. Мстительный французский кредитор, тупой английский журналист несут гораздо большую ответственность за эти смертные муки, чем любой коммунист. <...>


В конце 1917 года Россия пережила такой всеобъемлющий крах, какого не знала ни одна социальная система нашего времени. Когда правительство Керенского не заключило мира и британский военно-морской флот не облегчил положения на Балтике, развалившаяся русская армия сорвалась с линии фронта и хлынула обратно в Россию - лавина вооруженных крестьян, возвращающихся домой без надежд, без продовольствия, без всякой дисциплины. Это было время разгрома, время полнейшего социального разложения. Это был распад общества. Во многих местах вспыхнули крестьянские восстания. Поджоги усадьб часто сопровождались жестокой расправой с помещиками. Это был вызванный отчаянием взрыв самых темных сил человеческой натуры, и в большинстве случаев коммунисты несут не большую ответственность за эти злодеяния, чем, скажем, правительство Австралии".


(Думаю, комментарии излишни. Дж.Р.)

"Советское правительство ввело эту систему, исходя из своих принципов, но любое правительство в России вынуждено было бы сейчас прибегнуть к этому. Если бы война на Западе длилась и поныне, в Лондоне распределялись бы по карточкам и ордерам продукты, одежда и жилье. Но в России это пришлось делать на основе не поддающегося контролю крестьянского хозяйства и с населением недисциплинированным по природе и не привыкшим себя ограничивать. Борьба поэтому неизбежно жестока.

С пойманным спекулянтом, с настоящим спекулянтом, ведущим дело в мало-мальски значительном масштабе, разговор короткий - его расстреливают. Самая обычная торговля сурово наказывается. Всякая торговля сейчас называется "спекуляцией" и считается незаконной".


"Когда я встретился с группой петроградских литераторов, известный писатель г. Амфитеатров обратился ко мне с длинной желчной речью. Он разделял общепринятое заблуждение, что я слеп и туп и что мне втирают очки. Амфитеатров предложил всем присутствующим снять свои благообразные пиджаки, чтобы я воочию увидел под ними жалкие лохмотья". (5)


Ну как же может великий писатель согласиться с тем, что он слеп и туп? Разумеется, он умнее всех. А вот как описывает эту же сцену в своих воспоминаниях Юрий Павлович Анненков:


"Осенью этого легендарного года приехал в Петербург знатный иностранец: английский писатель Герберт Уэллс.

На следующий же день, 18 октября, представители "работников культуры" - ученые, писатели, художники - принимали знаменитого визитера в Доме искусств. По распоряжению продовольственного комитета Петербургского Совета в кухню Дома искусств были доставлены по этому случаю довольно редкие продукты. Обед начался обычной всеобщей беседой на разные темы, и только к десерту Максим Горький произнес заранее приготовленную приветственную речь. В ответ наш гость, с английской сигарой в руке и с улыбкой на губах, выразил удовольствие, полученное им - иностранным путешественником - от возможности лично понаблюдать "курьезный исторический опыт, который развертывался в стране, вспаханной и воспламененной социальной революцией".


Писатель Амфитеатров в свою очередь взял слово:

- Вы ели здесь, - обратился он к Уэллсу, - рубленые котлеты и пирожные, правда, несколько примитивные, но вы, конечно, не знали, что эти котлеты и пирожные, приготовленные в вашу честь, являются теперь для нас чем-то более привлекательным, более волнующим, чем наша встреча с вами, чем-то более соблазнительным, чем ваша сигара! Правда, вы видите нас пристойно одетыми; как вы можете заметить, есть среди нас даже один смокинг. (В смокинге был Н. Евреинов, только что вернувшийся с "белого Кавказа" в красный Петербург.)

Но я уверен, что вы не можете подумать, что многие из нас, и может быть наиболее достойные, не пришли сюда пожать вашу руку за неимением приличного пиджака и что ни один из здесь присутствующих не решится расстегнуть перед вами свой жилет, так как под ним не окажется ничего, кроме грязного рванья, которое когда-то называлось, если я не ошибаюсь, "бельем"...

Голос Амфитеатрова приближался к истерике, и когда он умолк, наступила напряженная тишина, так как никто не был уверен в своем соседе и все предвидели возможную судьбу слишком откровенного оратора.


После минутного молчания сидевший рядом со мной Виктор Шкловский, большой знаток английской литературы и автор очень интересного формального разбора "Тристрама Шенди" Лоренса Стерна, сорвался со стула и закричал в лицо бесстрастного туриста:

- Скажите там, в вашей Англии, скажите вашим англичанам, что мы их презираем, что мы их ненавидим! Мы ненавидим вас ненавистью затравленных зверей за вашу бесчеловечную блокаду, мы ненавидим вас за нашу кровь, которой мы истекаем, за муки, за ужас и за голод, которые нас уничтожают, за все то, что с высоты вашего благополучия вы спокойно называли сегодня "курьезным историческим опытом"!


Глаза Шкловского вырывались из-под красных, распухших и потерявших ресницы век. Кое-кто попытался успокоить его, но безуспешно.

- Слушайте, вы! Равнодушный и краснорожий! - кричал Шкловский, размахивая ложкой. - Будьте уверены, английская знаменитость, какой вы являетесь, что запах нашей крови прорвется однажды сквозь вашу блокаду и положит конец вашему идиллическому, трам-трам-трам, и вашему непоколебимому спокойствию!


Герберт Уэллс хотел вежливо ответить на это выступление, но перепутал имена говоривших, которые в порыве негодования кинулись друг на друга с громогласными объяснениями, чем тотчас воспользовались их соседи, чтобы незаметно проглотить лишние пирожные, лежавшие на тарелках спорящих..." (6)


Давайте, однако, вернёмся к первоисточнику и предмету нашего обсуждения - тексту господина Уэллса:


"Горький занимает в России совершенно особое, я бы сказал, исключительное положение. Он не в большей мере коммунист, чем я, и я слышал, как у себя дома, в разговоре с такими людьми, как бывший глава петроградской Чрезвычайной Комиссии Бакаев и один из молодых руководителей коммунистической партии - Залуцкий, он совершенно свободно оспаривал их крайние взгляды. Это было вполне убедительное доказательство свободы слова, ибо Горький не столько спорил, сколько обвинял, к тому же в присутствии двух весьма любознательных англичан".


(Ох, до чего же "проницателен" любознательный англичанин! Дж.Р.)


"... большинство писателей и художников нашли работу по выпуску грандиозной по своему размаху, своеобразной русской энциклопедии всемирной литературы. В этой непостижимой России, воюющей, холодной, голодной, испытывающей бесконечные лишения, осуществляется литературное начинание, немыслимое сейчас в богатой Англии и богатой Америке. В Англии и Америке выпуск серьезной литературы по доступным ценам фактически прекратился сейчас "из-за дороговизны бумаги". Духовная пища английских и американских масс становится все более скудной и низкопробной, и это нисколько не трогает тех, от кого это зависит.

Большевистское правительство, во всяком случае, стоит на большей высоте. В умирающей с голоду России сотни людей работают над переводами; книги, переведенные ими, печатаются и смогут дать новой России такое знакомство с мировой литературой, какое недоступно ни одному другому народу".


(Вот на кого "богатая Англия" и "богатая Америка" должны равняться! Дж.Р.)


"Совершенно очевидно, что большевики еще ясно не представляют себе, как будет распространяться эта литература. Они также не представляют себе многих подобных вещей. Оказывается, что у марксистского коммунизма нет никаких планов и идей относительно интеллектуальной жизни общества. Марксистский коммунизм всегда являлся теорией подготовки революции, теорией, не только лишенной созидательных, творческих идей, но прямо враждебной им. Каждый коммунистический агитатор презирает "утопизм" и относится с пренебрежением к разумному планированию. Даже английские бизнесмены старого типа не верили так слепо, что все само по себе "образуется", как эти марксисты. Наряду со множеством других созидательных проблем русское коммунистическое правительство вплотную столкнулось сейчас с проблемой сохранения научной жизни, мысли и обмена мнениями, содействия художественному творчеству. Пророк Маркс и его Священное писание не дают никаких наставлений по всем этим вопросам. Поэтому, не имея готовой программы, большевики вынуждены неуклюже импровизировать и ограничиваться пока отчаянными попытками спасти обломки прежней интеллектуальной жизни".


(Да, да, именно с целью "спасти обломки прежней интеллектуальной жизни" массово уничтожалась и выдавливалась в эмиграцию "буржуазная" интеллигенция, вывозилась "философскими пароходами" и т.д. Дж.Р.)


"То, что мы застали в России, - это то, к чему шла Англия в 1918 году, но в обостренном и завершенном виде. Здесь тоже нехватка продуктов, как это было в Англии, но достигшая чудовищных масштабов; здесь тоже карточная система, но она сравнительно слаба и неэффективна; в России спекулянтов не штрафуют, а расстреливают, и вместо английского D. О. R. А. (Закона о защите государства) здесь действует Чрезвычайная Комиссия.


То, что являлось неудобством в Англии, возросло до размеров бедствия в России. Вот и вся разница. Насколько я знаю, Западной Европе даже сейчас еще угрожает подобная катастрофа. Я отнюдь не уверен, что кризис уже миновал. Война, расточительство и паразитическая спекуляция, быть может, все еще поглощают больше того, что западный мир производит. В таком случае вопрос о том, когда произойдет катастрофа у нас - расстройство денежного обращения, нехватка всех предметов потребления, социальный и политический развал и все прочее, - лишь вопрос времени".


"Утверждать, что ужасающая нищета в России - в какой-либо значительной степени результат деятельности коммунистов, что злые коммунисты довели страну до ее нынешнего бедственного состояния и что свержение коммунистического строя молниеносно осчастливит всю Россию, - это значит извращать положение, сложившееся в мире, и толкать людей на неверные политические действия. Россия попала в теперешнюю беду вследствие мировой войны и моральной и умственной неполноценности своей правящей и имущей верхушки, как может попасть в беду и наше британское государство, а со временем даже и американское государство".


(То есть, принципиальной разницы между экономическим положением Англии и России господин Уэллс не видит. Где-то получше, где-то похуже. Но большевики стараются, спасают свою страну и свой народ. Дж.Р.)


"Основная катастрофа произошла в 1917 году, когда чудовищно бездарный царизм стал окончательно невыносимым. Он разорил страну, потерял контроль над армией и доверие всего населения. Его полицейский строй выродился в режим насилия и разбоя. Падение царизма было неизбежно.

Но в России не было другого правительства, способного прийти ему на смену. На протяжении многих поколений усилия царизма были направлены главным образом на то, чтобы уничтожить всякую возможность замены его другим правительством. Он держался у власти именно благодаря тому, что, как бы плох он ни был, заменить его было нечем. <...>


И во всей России, и среди русских, разбросанных по всему свету, была лишь одна организация, объединенная общей верой, общей волей, общей программой; это была партия коммунистов. В то время как вся остальная Россия была либо пассивна, как крестьянство, либо занималась бесплодными спорами, либо предавалась насилию или дрожала от страха, коммунисты, воодушевленные своими идеями, были готовы к действию. Число коммунистов было очень мало; они и теперь составляют меньше одного процента населения России. Партия насчитывает не более 600 000 человек; из них, вероятно, не больше 150000 активных членов. Тем не менее она сумела захватить и удержать власть в развалившейся империи, потому что в те страшные дни она была единственной организацией, которая давала людям единую установку, единый план действий, чувство взаимного доверия. Это было и есть единственно возможное в России, идейно сплоченное правительство.


Сомнительные авантюристы, терзающие Россию при поддержке западных держав - Деникин, Колчак, Врангель и прочие, - не руководствуются никакими принципиальными соображениями и не могут предложить какой-либо прочной, заслуживающей доверия основы для сплочения народа. По существу - это просто бандиты. Коммунисты же, что бы о них ни говорили, - это люди идеи, и можно не сомневаться, что они будут за свои идеи бороться. Сегодня коммунисты морально стоят выше всех своих противников, они сразу же обеспечили себе пассивную поддержку крестьянских масс, позволив им отобрать землю у помещиков и заключив мир с Германией. Ценой многочисленных расстрелов они восстановили порядок в больших городах. Одно время расстреливали всякого, кто носил оружие, не имея на то разрешения. Это была примитивная, кровавая, но эффективная мера. Для того чтобы удержать власть, коммунистическое правительство создало Чрезвычайную Комиссию, наделив ее почти неограниченными полномочиями, и красным террором подавило всякое сопротивление. Красный террор повинен во многих ужасных жестокостях; его проводили по большей части ограниченные люди, ослепленные классовой ненавистью и страхом перед контрреволюцией, но эти фанатики по крайней мере были честны.

За отдельными исключениями, расстрелы ЧК вызывались определенными причинами и преследовали определенные цели, и это кровопролитие не имело ничего общего с бессмысленной резней деникинского режима, не признававшего даже, как мне говорили, советского Красного Креста. И, по-моему, сейчас большевистское правительство в Москве не менее устойчиво, чем любое правительство в Европе, и улицы русских городов так же безопасны, как улицы европейских городов.


Кто же все-таки эти большевики, так прочно утвердившиеся в России? По версии наиболее безумной части английской прессы, это участники некоего загадочного расистского заговора; агенты тайного общества, в котором перемешались самым диким образом евреи, иезуиты, франкмасоны и немцы. На самом же деле нет ничего менее загадочного, чем идеи, методы и цели большевиков, и их организация меньше всего походит на тайное общество. Но у нас в Англии существует особый образ мышления, настолько невосприимчивый к общим идеям, что даже самые простые человеческие реакции мы обязательно объясняем деятельностью каких-то заговорщиков".


(Всемирно известному писателю никакая пропаганда не нужна - он и сам всё "правильно" понимает. И сам выступает пропагандистом российского большевизма на Западе. Дж.Р.)


"Но Маркс для марксистов - лишь знамя и символ веры, и мы сейчас имеем дело не с Марксом, а с марксистами. <...> Во всем мире это учение и пророчество с исключительной силой захватывает молодых людей, в особенности энергичных и впечатлительных, которые не смогли получить достаточного образования, не имеют средств и обречены нашей экономической системой на безнадежное наемное рабство. Они испытывают на себе социальную несправедливость, тупое бездушие и безмерную грубость нашего строя, они сознают, что их унижают и приносят в жертву, и поэтому стремятся разрушить этот строй и освободиться от его тисков. Не нужно никакой подрывной пропаганды, чтобы взбунтовать их; пороки общественного строя, который лишает их образования и превращает в рабов, сами порождают коммунистическое движение всюду, где растут заводы и фабрики. Марксисты появились, даже если бы Маркса не было вовсе. В 14 лет, задолго до того как я услыхал о Марксе, я был законченным марксистом".


"И вот, когда произошла катастрофа в России, где не осталось других сил, которые могли бы бескорыстно сплотиться для общего блага, из Америки и Западной Европы вернулось много эмигрантов, энергичных, полных энтузиазма, еще молодых людей, утративших в более предприимчивом западном мире привычную русскую непрактичность и научившихся доводить дело до конца. У них был одинаковый образ мыслей, одни и те же смелые идеи, их вдохновляло видение революции, которая принесет человечеству справедливость и счастье. Эти молодые люди и составляют движущую силу большевизма.


Многие из них - евреи; большинство эмигрировавших из России в Америку было еврейского происхождения, но очень мало кто из них настроен националистически. Они борются не за интересы еврейства, а за новый мир. <...> Некоторые из самых видных большевиков, с которыми я встречался, были вовсе не евреи, а светловолосые северяне. У Ленина, любимого вождя всего живого и сильного в сегодняшней России, татарский тип лица, и он, безусловно, не еврей.


Большевистское правительство - самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира. В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах совершенно несведуще. Оно исполнено нелепых подозрений насчет дьявольских хитростей "капитализма" и незримых интриг реакции; временами оно начинает испытывать страх и совершает жестокости. Но по существу своему оно честно. В наше время это самое бесхитростное правительство в мире".


"... если мы будем продолжать свою жесткую блокаду и тем самым лишим Россию возможности восстановить свою промышленность, этот идеал может уступить место кочевнику из Туркестана, вооруженному полдюжиной кинжалов. Мы загоним то, что останется от большевистской России, в степи и заставим ее взяться за нож.


Если мы поможем какому-нибудь новому Врангелю свергнуть не такое уж прочное московское правительство, ошибочно полагая, что этим самым установим "представительный строй" и "ограниченную монархию", мы можем весьма сильно просчитаться. Всякий, кто уничтожит теперешнюю законность и порядок в России, уничтожит все, что осталось в ней от законности и порядка. Разбойничий монархический режим оставит за собою новые кровавые следы по всей русской земле и покажет, на какие грандиозные погромы, на какой террор способны джентльмены, пришедшие в ярость; после недолгого страшного торжества он распадется и сгинет. И тогда надвинется Азия. Снова, как тысячу лет назад, на огромной равнине, до берегов Днестра и Немана, всадник будет грабить крестьянина и крестьянин подстерегать всадника. Города превратятся в груды развалин среди безлюдной пустыни, железнодорожные пути - в ржавый лом, пароходы исчезнут с затихших рек..."


Ах, какие страшные картины рисует в своём воображении писатель-фантаст. Ну, на то он и писатель. Но такие "чудеса", как подавления крестьянских восстаний с помощью танков, аэропланов и удушающих газов, "ликвидация кулачества", коллективизация - второе крепостное право, голодоморы с миллионами жертв и массовым каннибализмом, ГУЛАГ, большой террор с пытками и расстрельными полигонами - все прелести режима, устроенного так старательно оправдываемыми им большевиками, ему, со всей его неукротимой фантазией, не могли привидеться в самом кошмарном сне.


О первой волне русской эмиграции господин Уэллс с высоты своего опыта и знаний говорит с нескрываемым пренебрежением, противопоставляя этим жалким интеллигентам энергичных, уверенных в себе большевиков:


"Политический облик русских эмигрантов в Англии вызывает презрение. Они бесконечно твердят о "зверствах большевиков": крестьяне поджигают усадьбы, разбежавшаяся солдатня грабит и убивает в глухих переулках, и все это - дело рук большевистского правительства. Спросите их, какое же правительство они хотят вместо него, и в ответ они несут избитый вздор, обычно приспосабливаясь к предполагаемым политическим симпатиям своего собеседника. Они надоедают вам до тошноты, восхваляя очередного сверхчеловека, Деникина или Врангеля, который наведет, наконец, полный порядок, хотя одному господу богу известно, как он это сделает. Эти эмигранты не заслуживают ничего лучшего, чем царь, и они не в состоянии даже решить, какого царя они хотят. Лучшая часть русской интеллигенции, еще оставшаяся в России, постепенно начинает - во имя России - пока неохотно, но честно сотрудничать с большевиками.


Сами большевики - марксисты и коммунисты. Как я уже говорил, они оказались у власти в России в полном противоречии с учением Карла Маркса. Почти все их силы поглощены глубоко патриотической борьбой с нападениями, вторжениями, блокадой и всякого рода другими бедствиями, которые западные державы с жестоким упорством обрушивают на потрясенную трагической катастрофой страну. Остаток сил уходит у них на то, чтобы спасти Россию от голодной смерти и установить какой-то общественный порядок среди всеобщего развала. <...>

Я думаю, что многие из большевиков в глубине души порядком обеспокоены гигантским размахом стоящих перед ними задач. Но их, а следовательно, и Россию спасает одно - их коммунистические убеждения. <...>


У себя в Англии мы вынуждены были ввести контроль над распределением продовольствия, мы вынуждены были подавить спекуляцию суровыми законами. Коммунисты, придя к власти в России, немедленно провели все это в жизнь, исходя из своих убеждений, сделав, таким образом, самый необходимый шаг для преодоления царящего в стране хаоса. Вопреки всем русским привычкам и традициям они установили самый жесткий контроль и нормирование. Их карточная система, по-видимому, проводится в жизнь насколько позволяют характер и условия теперешнего производства и потребления в России; на бумаге она совершенно безупречна. Легко подмечать ошибки и недостатки, но гораздо труднее указать, как их избежать, когда имеешь дело с истощенной и дезорганизованной страной. Россия находится сейчас в таком состоянии, что если даже предположить, что большевики будут свергнуты и на смену им придет другое правительство - безразлично какое, - ему пришлось бы сохранить введенную большевиками карточную систему, продолжать сурово наказывать и расстреливать спекулянтов и пресекать сомнительные политические авантюры. В тяжких условиях блокады и голода большевики делают в силу своих убеждений то, что другое правительство вынуждено было бы сделать в силу необходимости".


Насколько более уважительно, чем к презренным эмигрантам, относится господин Уэллс к выдающимся большевикам:


"... в новой России есть и люди с широкими взглядами, и, если им дадут возможность, они будут строить, и, вероятно, строить хорошо. Среди людей такой творческой силы я могу назвать самого Ленина, который поразительно вырос со времен своей эмиграции и недавно выступил с резкой критикой экстремистских заскоков в своей собственной партии, Троцкого, который никогда не был экстремистом и обладает большими организаторскими способностями, Луначарского - наркома просвещения, Рыкова - руководителя Совета Народного Хозяйства, Лилину из петроградского отдела народного образования и Красина - главу торговой делегации в Лондоне. Это имена, которые первыми пришли мне в голову, но ими отнюдь не исчерпывается список подлинных государственных деятелей в большевистском правительстве. Эти люди добились уже известных успехов, несмотря на блокаду, гражданскую войну и интервенцию. Им приходится работать над восстановлением страны, обнищавшей до такой степени, какую английский или американский читатель даже представить себе не может, к тому же еще с исключительно беспомощным аппаратом".


(Кому могло прийти в голову в 1920-м, что через десять-пятнадцать лет добрая половина этих замечательных "творцов" и "организаторов" окажется врагами народа и будет безжалостно истреблена: большинство расстреляны, а кое-кто и ледорубом по черепу заработает. Дж.Р.)

"Как бы плохо ни отзываться о большевиках, невозможно отрицать, что подавляющее большинство из них ведет не просто трудовую, но прямо аскетическую жизнь".


(Да, да, прямо шатаются от голода. Дж.Р.)


"Я видел, как готовили обед для детей, - в Советской России дети питаются в школе; он был вкусно сварен из продуктов гораздо лучшего качества, чем обед, который мы видели в районной кухне".


(А миллионы голодных беспризорников не заметил? Или ему "не показали"? Дж.Р.)


"... я пришел к убеждению, что в условиях колоссальных трудностей в Советской России непрерывно идет грандиозная работа по народному просвещению и что, несмотря на всю тяжесть положения в стране, количество школ в городах и качество преподавания неизмеримо выросли со времен царского режима. (Все это, как и в других случаях, почти не касается крестьянства, за исключением некоторых "показательных" районов.) Школы, которые я видел, не отличались от хороших средних школ Англии. <...>


Когда перед большевиками встали во весь рост проблемы голода, распада семейных очагов, социального хаоса, они начали брать городских детей под опеку государства, организуя для них школы с общежитиями. Подобно детям высших классов Англии, городские дети России учатся в школах-интернатах. <...>


Я хочу сказать лишь несколько слов о доме отдыха для рабочих на Каменном острове. Это начинание показалось мне одновременно и превосходным и довольно курьезным. Рабочих посылают сюда на 2-3 недели отдохнуть в культурных условиях. Дом отдыха - прекрасная дача с большим парком, оранжереей и подсобными помещениями. В столовой - белые скатерти, цветы и т. д. <...> Аллея, ведущая к дому отдыха, украшена в футуристическом духе; у ворот возвышается огромная фигура рабочего, опирающегося на молот; она сделана из гипса, взятого из запасов хирургических отделений петроградских больниц... Но ведь, в конце концов, стремление перевоспитать рабочих, поместив их в культурную обстановку, само по себе не может вызывать возражений..."


(Трудно сказать, чего больше в таких "глубокомысленных" выводах - наивности или глупости? Дж.Р.)


"Ленин - не человек пера; его опубликованные труды не дают правильного представления о нем. Написанные в резком тоне брошюры и памфлеты, выходящие в Москве за его подписью, полные ложных концепций о психологии рабочих Запада и упорно отстаивающие абсурдное утверждение, что в России произошла именно предсказанная Марксом социальная революция, вряд ли отражают даже частицу подлинного ленинского ума, в котором я убедился во время нашей беседы. <...>


Ленин с откровенностью, которая порой ошеломляет его последователей, рассеял недавно последние иллюзии насчет того, что русская революция означает что-либо иное, чем вступление в эпоху непрестанных исканий. Те, кто взял на себя гигантский труд уничтожения капитализма, должны сознавать, что им придется пробовать один метод действия за другим, пока, наконец, они не найдут тот, который наиболее соответствует их целям и задачам, - писал он недавно". (5)


Господин Уэллс был просто очарован своим собеседником и назвал его "кремлёвским мечтателем". А обиженный большевиками Иван Бунин так несправедливо и желчно характеризовал этого приятного, располагающего к себе "вождя мирового пролетариата". Ну как можно доверять мнению этих несчастных, вечно всем недовольных эмигрантов?


В заключение знаменитый писатель так обобщает свои впечатления от большевистской России:


"Единственное правительство, которое может сейчас предотвратить такой окончательный крах России, - это теперешнее большевистское правительство, при условии, что Америка и западные державы окажут ему помощь. В настоящее время никакое другое правительство там немыслимо. У него, конечно, множество противников, - всякие авантюристы и им подобные готовы с помощью европейских государств свергнуть большевистское правительство, но у них нет и намека на какую-нибудь общую цель и моральное единство, которые позволили бы им занять место большевиков. <...> Поэтому мы должны приспособиться к большевистскому правительству, нравится нам это или нет.


Большевистское правительство чрезвычайно неопытно и неумело; временами оно бывает жестоким и совершает насилия, но в целом - это честное правительство. В нем есть несколько человек, обладающих подлинно творческим умом и силой, и они смогут, если дать им возможность и помочь им, совершить великие преобразования. Судя по всему, большевистское правительство старается действовать в соответствии со своими убеждениями, которых большинство его сторонников до сих пор придерживается с чуть ли не религиозным пылом. Если оказать большевикам щедрую помощь, они, возможно, сумеют создать в России новый, цивилизованный общественный строй, с которым остальной мир сможет иметь дело. Вероятно, это будет умеренный коммунизм с централизованным управлением транспортом, промышленностью и, позднее, сельским хозяйством.


Если народы западных стран хотят по-настоящему помочь русскому народу, они должны научиться понимать и уважать убеждения и принципы большевиков. До сего времени правительства западных стран самым грубым образом игнорировали эти убеждения и принципы. Советское правительство, как оно само о том заявляет, - коммунистическое правительство, и оно полно твердой решимости строить свою деятельность на принципах коммунизма. Оно отменило частную собственность и частную торговлю в России не из конъюнктурных соображений, а потому, что считало это справедливым". (5)


На эту апологетику большевизма не мог не откликнуться русский писатель-эмигрант, будущий Нобелевский лауреат Иван Алексеевич Бунин:


"Уэллс говорит: был в России строй "еще более слабый, гнилой, чем наш", потом пришла великая смута, Керенщина, "болтовня партий", "трупы на улицах"... Одни большевики "имели волю, веру, организацию" (волю к чему, веру во что, - Уэллсу безразлично), одни большевики установили некоторый порядок; власть их, конечно, странна уже хотя бы по одному тому, что "в России совсем нет еще рабочего класса", "коммунистов не наберется и одного процента", но ведь Колчак, Деникин, Врангель - "авантюристы, разбойники, лишенные всякой идеи", а у большевиков она все-таки есть, "они выше своих врагов, хотя неуклюжи, кровавы"... "они дали народу землю, мир с Германией..." "чрезвычайки подавили всю оппозицию, в них работают люди узкие, фанатики, но честные, работающие с определенной целью"... Марксизм учение тупое, "я ненавижу даже бороду Маркса и его совиную физиономию", и большевики, будучи марксистами, смешны для меня, жалки своей верой в европейскую революцию, "которой, конечно, не будет", но они "честные люди"...


Что будет Уэллс писать дальше, я не знаю, да и не интересуюсь, ибо справедлива английская пословица, что для того, чтобы узнать, испортился окорок или нет, вовсе не надо съедать его весь. Но то, что я уже узнал, то, что я уже услыхал от английского писателя, возмутило меня, писателя русского, до глубины души.


Нельзя не отозваться на слова такого известного и, значит, влиятельного человека, как Уэллс, и вот я экстрактирую его статьи, чтобы резче выступил их ужасный, а порою смехотворный смысл, сжато повторяю их с определенной агитационной целью, - слушайте, слушайте, христиане, люди 20 века и цивилизованного мира, что говорится о России не одними нами, которых подозревают в пристрастии, но и знаменитыми англичанами!


Мне, которому слишком не новы многие открытия Уэллса насчет ужасов в России, было все-таки больно и страшно читать его; мне было стыдно за наивности этого туриста, совершившего прогулку к "хижинам кафров", в гости к одному из людоедских царьков (лично, впрочем, не людоеду, "он не коммунист, как и я") - стыдно за это неподражаемое: "бедные дикари, у них нет даже бутылки горячей воды для постели!" - стыдно за бессердечную элегичность его тона по отношению к великим страдальцам, к узникам той людоедской темницы "с ванной и парикмахером", куда он, мудрый и всезнающий Уэллс, вошел, "как неожиданный луч света", куда "так легко", так непонятно легко для этих узников прогулялся он, "свободный, независимый" гражданин мира, не идеального, конечно, но ведь все-таки человеческого, а не скотского, не звериного, не большевистского, - стыдно, что знаменитый писатель оказался в своих суждениях не выше любого советского листка, что он без раздумья повторяет то, что напел ему в уши Горький, хитривший перед ним и для блага Совдепии, и для приуготовления себе возможного бегства из этой Совдепии, дела которой были весьма плохи в сентябре. Я обязан сказать кроме этого еще и то, что я, не 15 дней, а десятки лет наблюдавший Россию и написавший о ней много печального, все-таки от всей души протестую против приговоров о ней гг. Уэллсов.


Похоже, что Уэллс поехал в Россию, где остались только прекрасные спички, хризантемы и поэзия советских поэтов, частью из любопытства, частью потому, что такие поездки дают сенсационный материал для статей и, главное, с целью патриотической: подтвердить "правильность" английской политики, говорящей, что Россия все равно погибла и для ее же блага нужно вступить в сношения с правительством, "увы, единственно достойным ее" и на траты за "передышки" весьма щедрым.


Я объясняю себе дифирамбы Уэллса Горькому прежде всего тем, что гг. Горькие весьма полезны английским туристам в качестве гидов по советскому аду, вступают с ними в некое безмолвное соглашение, инспирируют их. "Мы, мол, понимаем, что именно нужно знать и слышать вам, вы, конечно, вполне невежественны на счет нашей экзотической страны, но мы подскажем вам кое-что. Скрывать всю нашу гнусность теперь уже глупо, поэтому будем говорить начистоту, но будем прибавлять, что за неимением гербовой пишут на простой - мы власть неважная, но единственно подходящая для России, - будем, кроме того, и плакаться перед Европой: пожалейте несчастный Петербург, гибнущий из-за блокады! Все это полезно и нам и вам. Вы, конечно, не Бог весть какие друзья наши, но все равно, - мы за ценой не постоим, а вы уж признайте нас так или иначе, сделайте вид, что и вам стало жалко "остатков русской культуры" и дайте нам "передышку", а там видно будет, чья возьмет..."


Считаю своим долгом заявить, что дело свое Уэллс исполнил все-таки чересчур неловко и даже комично.

В статьях Уэллса что ни строка, то ужас, - один вид Петербурга и его прохожих чего стоит! - а он только бессердечно элегичен; в его рассуждениях, что ни слово, то перл, но он совсем не понимает, как жутки и даже кощунственны порою его смехотворные и наивные замечания: "да, там всюду ужас, смерть, непроглядная ночь, пустота погоста, но спичек, хризантем и пишущих машинок для борьбы с иностранными завоевателями - сколько угодно!" Он не понимает, что некоторые вещи не всегда удобно разглашать, некоторые мысли неловко выражать вслух. Помилуйте, чего только не врали ему о Совдепии, а вот он поехал - и ничего себе, свободно разгуливал, за 15 дней увидел в стране, занимающей часть земного шара, почти все... видел в гостях у Горького всемирно известного палача, который вовсе не кусается, а только "подавляет оппозицию" путем чрезвычайки, который дружит с Горьким (вообще снискавшим себе почет и доверие у палачей, очень, кстати сказать, идейных и честных), видел, говорю, этого палача, и он, представьте, дозволяет свободно спорить с собою этому самому Горькому, находящемуся, слава Богу, в добром здоровье и очень выросшему духовно... И, читая Уэллса, мне то и дело хотелось воскликнуть: "Ах, г. Уэллс, г. Уэллс!"


Вот он наблюдает и мыслит, руководимый своим Вергилием: "Развал небывалый, ужасающий; но ведь он не только есть, но и был, ибо Временное правительство не сумело заключить мира, и русский фронт покатился назад, - так что в чем же виноваты большевики?"


И дальше: "Среди всеобщей дезорганизации власть взяло коммунистическое правительство для России единственно пригодное, хотя в России не наберется и одного процента коммунистов"...


И мне хочется спросить: что это такое, г. Уэллс, - наивность, неосведомленность в том, что известно теперь даже детям, или что-нибудь другое?


Разве Временное правительство хотело, да только не смогло заключить мир? Развал нашего фронта разве не есть дело прежде всего большевиков и немцев? Разве не Ленин орал в Петербурге в апреле 17 года: "Да здравствует мир с немцами и - гражданская война, мировой пожар!"


Он, видите-ли, совсем не хотел и не хочет шестой год длить войну, он пожалел Россию, - увидал всюду "трупы и дезорганизацию" и волей-неволей взял власть в свои руки, правда, "неуклюжие, кровавые", но единственно подходящие для России и это империализм "ввергает ее в целый ряд субсидированных нападений и восстаний", а он решительно ни на кого не нападает, он против восстаний и субсидий (и особенно для некоторых английских газет)!


Но нет, г. Уэллс, дело было все-таки не совсем так: Ленины целую неделю громили Москву из пушек руками русских Каинов и пленных немцев, Ленины бешено клялись, захватывая власть: "наша победа уже не даст подлой буржуазии сорвать Учредительное собрание, навсегда обеспечит вам мир, хлеб, свободу!" - и это Ленины штыками разогнали это самое Собрание, это они, вместо мира, стали, тотчас же после захвата власти, "ковать" красную армию "на бой со всем буржуазным миром до победного конца", это Ленины задушили в России малейшее свободное дыхание, они увеличили число русских трупов в сотни тысяч раз, они превратили лужи крови в моря крови, а богатейшую в мире страну народа пусть темного, зыбкого, но все же великого, давшего на всех поприщах истинных гениев не меньше Англии, сделали голым погостом, юдолью смерти, слез, зубовного скрежета; это они затопили весь этот погост тысячами "подавляющих оппозицию" чрезвычаек, даже, кровавее которых мир еще не знал институтов, это они, которым вы дерзаете противопоставлять "разбойников" Деникина и Врангеля, целых три года дробят черепа русской интеллигенции, они заточили в ногайский плен великих Павловых, это от них бежали все имевшие возможность бежать, - ум, совесть, честь России, - это благодаря им тщетно вопил к христианской Европе покойный Андреев: "Спасите наши души!" - это при их ханской ставке из всех русских писателей осталось почти одно отребье их да ваш "приятель", скупающий на казенные деньги полуживые души и голодные животы русских интеллигентов для этой подлой комедии с "энциклопедией" - в стране, несчастные, оплеванные, раздавленные сыны которой, точно выходцы загробного мира, дивятся вам, даже пугаются вас, "свободный, независимый" Уэллс, грозящий буржуазному миру, как и я когда-то грозил "господам из С<ан>-Франциско": "Горе тебе, Вавилон, город крепкий!" - и не понимающий, что на этой бедной земле все-таки все познается, увы, по сравнению.


- "Ценой многих расстрелов они подавили грабежи и разбой..." Нет, не "многих", а несметных, все еще длящихся и длящихся, и вовсе не "подавили", а только возвели грабеж в закон, в норму, назвав их реквизициями и "отбиранием излишков", а разбой - трибуналами, чрезвычайками, да и то только в больших городах: по всей прочей необъятной земле русской кровь от руки разбойников и грабителей течет буквально реками уже без всякой нормы, даже не "в порядке проведения в жизнь красного террора", как выражаются советские газеты, паскудные, кровавые страницы коих так часто украшает ваш "приятель"!


- "Пишущие машинки новой власти, борющейся с иностранными завоевателями..." - это тоже недурно сказано, не хуже того, что Врангель, захватив Крым, т. е. одну крохотную частичку России, лишил всю Россию всего, всего, кроме советских поэтов, спичек и хризантем!


- "Не коммунизм выстроил эти огромные, невозможные города..." Правильно, г. Уэллс, коммунизм не выстроил еще даже и свиной закуты, и вольно же, в самом деле, империализму "строить такие огромные города"!


- "В Петербурге каждый вечер 40 спектаклей..." Да, совершенно верно, как и то, чего не скрывает и сама "откровенная и правдивая" советская статистика: и расстрелов каждый вечер 40, 50, 100.


- "Наша блокада отрезала Павлова от культурного мира"... Увы, опять и опять немного не так, г. Уэллс, - Павлов не раз, но совершенно тщетно молил выпустить его из ада, столь мило изображенного вами, столь дивно сочетавшего в себе "хижину кафра" - и "Дом Науки" с бритьем для умирающих от голода, чрезвычайку, где "знают, зачем работают", где с рук живых людей сдирают так называемые "перчатки" - и "Дом Литературы", к сожалению, "прекратившейся, за исключением поэзии", в России.


- "Горький не коммунист, он растет духовно..." О, да, растет, растет! Он, который 7-го февраля 1917 г. назвал Ленина и Ко "проходимцами, предателями родины, революции, пролетариата, именем коего они бесчинствуют на вакантном троне Романовых", а 1 мая 1919 г. участвовал во "всемирном" съезде коммунистов и говорил, что "русские коммунисты, честнейшие в мире люди, творят дивное, планетарное дело", а недавно заявил, что 95% этих коммунистов "бесчестные грабители и взяточники", - он несомненно растет! Я ведь видел его не три раза в жизни, как вы, знаю его не несколько дней, а 21 год и не дивлюсь этому росту. Много слышал я от него и песен о "ценностях западной культуры", которую вы, г. Уэллс, считаете, впрочем, "гнилою"!


Но я бы никогда не кончил, цитируя вас, доказывая вам то, что уже давно известно всему миру. Вот вы заявляете: "Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочной цивилизации..." Что мне остается, как не подписаться под этим великолепным открытием, хотя оно повторяю, и не совсем вяжется с вашими иеремиадами насчет "гнилой цивилизации империалистов"? Вот вы грозно ополчаетесь на "полицейский строй" прежней России, но ведь, г. Уэллс, этот строй был "столь похож" на ваш! Вот вы говорите про Глазунова: "Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, с веселой толпой, с теплыми, светлыми комнатами" - и у меня застилаются глаза такими едкими слезами горя, каких не дай вам Бог испытать никогда! Часто случается и так: еду или иду я по Парижу, смотрю, думаю что-нибудь совсем не связанное с Россией - и вдруг, в каком<-то> странном изумлении, мысли мои обрываются, и я внутренно восклицаю: ах, Бог мой, вот идут, едут, разговаривают, смеются люди - и ничего себе, никто их не бьет, не грабит, не ловит, никого они не боятся, сыты, обуты, одеты... И тогда сердце мое охватывает такая боль, такая ярость к вашим "приятелям", что не мудрить мне хочется, не спорить с подобными вам, а только кричать, плакать от этой боли и от жажды нестерпимой мести!


Любезный собрат, мы не забудем вашего заявления, что мы достойны только тех висельников, у коих вы гостили 15 дней, и что наши Врангели - "разбойники".

Я пишу эти строки в дни наших величайших страданий и глубочайшей тьмы. Но взойдет наше солнце, - нет среди нас ни единого, кто бы не верил в это!

И тогда мы припомним вам, как унижали вы нас, как хулили вы имена, для нас священные". (7)


Обращение Бунина к Уэллсу, как и следовало ожидать, большого впечатления на последнего не произвело и поколебать дружественные чувства англичанина к большевикам не смогло. В 1934 году Герберт Уэллс снова посетил СССР и даже был принят лично Сталиным в его кремлёвском кабинете:


"В июле 1934 года Сталин принял в своем кремлевском кабинете знаменитого английского писателя Герберта Уэллса, книги которого хорошо знали и в Советском Союзе. 68-летний писатель был крайне обеспокоен в это время положением в мире, решил познакомиться с деятельностью двух людей, которые вызывали наибольший интерес и надежду в кругах европейской левой интеллигенции - Рузвельта и Сталина. В Москву Г. Уэллс прибыл вскоре после своего посещения Америки и встреч с Рузвельтом, который, как показалось Уэллсу, начал строить в США какой-то новый социализм. Уэллс убеждал советского лидера, что и в России можно и нужно строить социализм "по методу Рузвельта". Сталин отозвался о Рузвельте, как о "великом рулевом", который спасает капиталистическое общество, а не строит социализм. Эта беседа была опубликована тогда же в журнале "Большевик" (1934 г., ?7). Всего через несколько месяцев после встречи в Кремле Г. Уэллс издал в США большую книгу "Опыт автобиографии", в которой изложил и свои впечатления от встречи со Сталиным". (8)


"Уэллс вошел к Сталину в кабинет, как ему показалось, мудрым человеком: "Этот одинокий, властный мужчина, я думал, может быть адски неприятным, но в любом случае он должен иметь ум, который идет дальше догматизма" - и вышел через три часа ничуть не мудрее". (1)


ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ

Выдающийся ирландский драматург и писатель, лауреат Нобелевской премии (1925). Ещё в 1890-х годах увлёкся социал-демократическими идеями и вступил в Фабианское общество, цель которого - установить социализм с помощью мирных средств.


В июле 1931 года Бернард Шоу посетил СССР и удостоился чести встретиться лицом к лицу со Сталиным. Впоследствии он так высказывался о социализме в СССР в общем и об этой поездке в частности:


"Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны - страны отчаяния... Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена... Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели. <...>


Сталин - очень приятный человек и действительно руководитель рабочего класса... Сталин - гигант, а все западные деятели - пигмеи. <...>


В России нет парламента или другой ерунды в этом роде. Русские не так глупы, как мы; им было бы даже трудно представить, что могут быть дураки, подобные нам. Разумеется, и государственные люди советской России имеют не только огромное моральное превосходство над нашими, но и значительное умственное превосходство". (9)


"Сталин заметил, что общаться с Шоу было сложнее, чем с французами, но тем не менее добился от него нужных слов безрассудного одобрения, более ценного, чем хвала Роллана или Барбюса". (1)


После посещения СССР 11 апреля 1933 года Шоу выступил с речью в Метрополитен Опера (речь транслировалась по радио), прояснив причины своей поддержки СССР и призвав к такой поддержке политиков США:


"Я спрашиваю глупых недальновидных джентльменов, которые пишут в американских газетах, которые осуждают Россию, рассказывают ложь о России, делают вид, что русский коммунизм обанкротился, а люди там голодают: они понимают, что они делают? Они хотят, чтобы вернулся царизм? Хотят ли они возродить российский капиталистический режим, чтобы он конкурировал с нашими собственными капиталистами за наши рынки? Неужели они хотят выкопать Белого Медведя из его коммунистической могилы и воскресить его со всеми его страшными когтями?


Каким будет эффект, если они преуспеют? Предположим, вы вышвыриваете мистера Сталина, как монархические Союзники напали на Наполеона в 1815 году, и замените Сталина династическим Великим князем и правительством старомодных дипломатов, работающих со старомодными финансистами и современными капиталистами, сражающимися за новые рынки сбыта. Что Вы будете делать дальше? Вы должны будете в 4 раза увеличить свой флот. Вы удесятерите свои воздушные силы. Вы не сможете спать из-за страха перед Белым медведем.


К счастью, Провидение, любезно оглядываясь на Америку, сделало Россию коммунистическим государством; и пока она остается таким, вам нечего бояться. Ваша единственная тревога должна состоять в том, что произойдёт в Китае. И я искренне надеюсь, что Китай рассеет свои разрозненные дела, развив свое нынешнее ядро коммунизма на всей своей территории, так, чтобы и Китай и Россия были коммунистическими государствами. Тогда каждый американец сможет сидеть под своей виноградной лозой и своим фиговым деревом и ничто не будет его тревожить. Подумайте о Соединённых Штатах, конкурирующих не только с капиталистической Японией, но и с капиталистической Россией и с капиталистическим Китаем! Вы содрогнётесь".


Речь популярного в то время британца Шоу имела последствия в политике США: в ноябре 1933 года США признали СССР.


Бернард Шоу поддерживал сталинизм и СССР. Так, в предисловии к своей пьесе "На мели" (1933) он подводит теоретическую базу под репрессии ОГПУ против врагов народа. В открытом письме в редакцию газеты Manchester Guardian Бернард Шоу называет появившиеся в прессе сведения о голоде в CCCР (1932-1933) фальшивкой. (9)


"На Западе у Сталина нашлись адвокаты. Бернард Шоу заявил на пресс-конференции, что никакого голода не видел, лично он никогда в жизни так не обедал, а на вопрос, почему бы ему в таком случае не переселиться в советский рай, ответил, что Британия, несомненно, ад, но он старый грешник, поэтому его место в аду". (10)


И такую глупость публично ляпнул Нобелевский лауреат, автор множества остроумных высказываний и афоризмов.


"В письме в газету Labour Monthly Бернард Шоу также открыто выступил на стороне Сталина и Лысенко в кампании против ученых-генетиков". (9) (Это уже 1949 год. Дж.Р.).


Для меня подобное поведение всемирно известного уважаемого писателя остаётся неразрешимой загадкой.


РОМЕН РОЛЛАН

Следующим в нашем списке иностранных сталинских холуёв идёт великий французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1915) Ромен Роллан. Нобеля он получил "За высокий идеализм литературных произведений, за сочувствие и любовь к истине". (11)


"Любовь к истине" у Ромена Роллана странным образом куда-то испарялась, как только дело касалось "первого в мире государства рабочих и крестьян" (эвфемизм большевистской диктатуры). Его поздравление большевикам к десятилетию существования их режима в России вызвало негодование у Ивана Бунина, которое выплеснулось в виде статьи под заголовком "Обращение к Ромену Роллану":


"Я бесконечно обязан "L'Avenir", позволившему мне присоединить эти несколько строк к сильному и благородному письму Бальмонта, к горьким упрекам, с которыми он обращается к знаменитому французскому писателю Ромену Роллану, считающемуся одним из самых страстных поборников свободы и человеколюбия, а проявляющего себя другом банды разбойников и злодеев, которые вот уже десять лет как опустошают и истощают Россию и унижают человеческое достоинство как никогда со времен сотворения мира.


Может быть мои слова дойдут до Ромена Роллана; может быть, вместе со словами других русских писателей-эмигрантов, они заставят его серьезно задуматься над тем, что происходит на русской земле вот уже десять лет. Он ценит талант некоторых писателей из нашего круга, я это знаю. Он соблаговолил направить мне несколько писем, в которых оказал любезность назваться моим "искренним поклонником"; в частности, в июне 1922 года он мне написал:


"Вероятно, что многие идеи нас разделяют или, скорее, в соответствии с мировыми стандартами, должны бы нас разделять. Мне, со своей стороны, до этого нет дела. Я вижу лишь одну вещь: гениальную красоту ваших рассказов и обновление Вами этого жанра русского искусства, уже столь богатого, сущность и форму которого вы находите способ еще обогатить..."


Возможно ли мне после подобных слов не питать некоторую надежду увидеть определенным образом возрастающее доверие Ромена Роллана к моему мнению о власти, именуемой "советской", которую он только что поздравил не без некоторых расплывчатых оговорок с десятой годовщиной ее злодейских и жестоких деяний? Неужели он всерьез полагает, что мы все, русские писатели-эмигранты, являемся просто-напросто тупыми реакционерами, и это несмотря на нашу литературную ценность? Как он заблуждается!


Если некоторые из нас ненавидят русскую революцию, это единственно потому, что она чудовищно оскорбила надежды, которые мы на нее возлагали; мы ненавидели в ней то, что мы всегда ненавидели и будем ненавидеть и впредь: тиранию, произвол, насилие, ненависть человека к человеку, одного класса к другому, низость, бессмысленную жестокость, попрание всех божественных предписаний и всех благородных человеческих чувств, короче говоря, торжество хамства и злодейства". (12)


Обращение Бунина к Роллану не возымело никакого воздействия на селективную "любовь к истине" французского писателя. Роман Роллана со сталинской диктатурой продолжался и развивался. В 1935 году писатель посетил СССР и имел личные встречи со Сталиным. К сталинскому палачу Генриху Ягоде француз тёплых чувств не питал, но тот факт, что такой изверг занимал пост главного инквизитора в сталинском государстве почему-то не повлиял на его сочувственное отношение к советской власти в целом:


"23 июня 1935 года по приглашению А.М. Горького в Москву прибыл Ромен Роллан, знаменитый французский писатель, нобелевский лауреат 1916 года, книги которого были очень популярны в Советском Союзе и издавались у нас большими тиражами, чем в самой Франции. Р. Роллан остановился в московском доме Горького, и здесь у него было много встреч с писателями, музыкантами, артистами. По своему обычаю Роллан вел подробный дневник своих встреч, впечатлений и размышлений. В этом дневнике месяц, проведенный в Москве, составил целый том - "Московский дневник", который был впервые опубликован во Франции только в 1960 году, а в СССР в 1989 году (журнал "Вопросы литературы", 1989 г., ??3-5). 28 июня 1935 года Сталин принял французского писателя в своем кремлевском кабинете и имел с ним большую беседу.

Беседа со Сталиным произвела на 70-летнего Роллана большое впечатление, о чем он потом не раз говорил и писал А.М. Горькому. Поражает в первую очередь крайняя примитивность всех восхвалений Р. Роллана в адрес СССР и его упреков по поводу отдельных "упущений" советских властей, но также примитивность и неубедительность доводов и объяснений Сталина". (8)


"Для французских писателей, как и для Горького, Ягода отыскивал красивых переводчиц. Во Франции популярность Роллана после цикла романов "Жан-Кристоф" пошла на убыль: Ягода заказал двадцатитомное собрание сочинений Роллана в переводе на русский и нанял для перевода обаятельную Марию Кудашеву. Роллан женился на Кудашевой, но с трудом переносил Ягоду, судя по его дневниковым записям:


"Загадочная личность. Человек, который выглядит, как будто он изыскан и культурен... Но его полицейские функции внушают ужас. Он говорит с вами мягко, когда он называет черное белым и белое черным, и его честные глаза смотрят на вас с удивлением, если вы начинаете сомневаться в его словах".


Роллан был околдован Сталиным: его разговоры с вождем записаны; равно тошнотворны доверчивость одной стороны и цинизм другой.


"Роллан: Почему двенадцатилетние дети теперь подлежат уголовным наказаниям?

Сталин: В наших школах были обнаружены отдельные группы в 10-15 мальчиков и девочек, которые ставили своей целью убивать или развращать наиболее хороших учеников и учениц, ударников и ударниц. Учеников-ударников топили в колодце, наносили им раны, всячески их терроризировали... У нас в Кремле есть женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерения отравить наших ответственных товарищей. Конечно, мы их арестовали, расстреливать их не собираемся, мы их изолируем". (1)


"Невольно возникает вопрос: в чем причина той слепоты, которую обнаруживали в 30-е годы в кабинете Сталина даже самые большие и проницательные писатели Европы? Этому было несомненно много причин. Сталинский режим умел хранить свои тайны. Но одна из главных причин состояла в том, что собеседники Сталина из левых кругов западной интеллигенции очень хотели и сами быть обманутыми. <...> Ромен Роллан на физкультурном параде в Москве в июле 1935 года видел действительно счастливых людей". (8)


АНРИ БАРБЮС

"Французский писатель, журналист и общественный деятель. Член Французской коммунистической партии (с 1923). Иностранный почётный член АН СССР (1933). <...>


"Октябрьскую революцию 1917 года в России Барбюс воспринял как основную веху в современной истории, всемирно-исторического значения, давшее надежду европейским народам на освобождение от гнёта капиталистической системы. <...> Под влиянием событий в России вступил в ФКП. <...> В своих сочинениях "Свет из бездны" (1920), "Манифест интеллектуалов" (1927) Барбюс резко критиковал капиталистическую эксплуатацию и буржуазную цивилизацию, одновременно активно пропагандируя процессы строительства социализма в СССР и лично деятельность Сталина ("Россия", 1930; сочинение "Сталин", изданное посмертно в 1935 году). Многие упоминаемые там лица были репрессированы. Автор афоризма "Сталин - это Ленин сегодня". Посетил СССР в 1927, 1932, 1934 и 1935 годах". (13)


Сталин умел обращаться с западными писателями, выказать им своё расположение, подольстить когда надо. Он понимал, что приглашение известных писателей для взаимной лести - прием намного лучший, чем обыкновенная пропаганда.


"Барбюс три раза беседовал со Сталиным в кремлевском кабинете и написал краткую панегирическую биографию вождя. Но Барбюс в той же мере восхищался Троцким, и поэтому Ягода никого не послал на вокзал встретить его, когда он приехал на съезд советских писателей. Но когда начали праздновать сорокалетие литературной деятельности Горького, Сталин встал и приказал, чтобы из партера театра привели Барбюса, и уступил ему место на сцене". (1)


"Над книгой о Сталине работал известный в 20-30-е годы французский писатель Анри Барбюс. 60-летний французский писатель был членом Французской коммунистической партии с 1923 года, и в начале 30-х годов он подолгу жил и лечился в Москве. Сталин трижды встречался в 1932-1934 гг. с Барбюсом и подолгу беседовал с ним, но подробности этих бесед не были в то время опубликованы. Книга А. Барбюса "Сталин" вышла в свет в феврале 1935 года в Париже на французском языке. К осени 1935 года она была переведена и на русский язык. Ее издали большим тиражом в мягком переплете в серии "Роман-газета"". (8)


Вот несколько цитат из этой книги, представляющей собой безудержное восхваление "гения всех времён и народов", которую, как и фейхтвангеровскую "Москва 1937", можно кратко охарактеризовать известным выражением "плевок в вечность":


"Вот он - величайший и значительнейший из наших современников. Он ведет за собою 170 миллионов человек на 21 миллионе квадратных километров. Он соприкасается в работе с множеством людей. И все эти люди любят его, верят ему, нуждаются в нем, сплачиваются вокруг него, поддерживают его и выдвигают вперед. <...>


Железная рука.

На каком бы фронте гражданской войны ни возникала особенно грозная опасность, - всюду посылали Сталина. В период 1918-1920 гг. товарищ Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный Комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места. <...>


Созвездие национальностей.

С первых же дней Октября Сталин занял пост народного комиссара по делам национальностей. На этом посту он оставался до 1923 года. <...>

После разрушения двух старых режимов, - царского и буржуазного, трехвекового и полугодового, - все (и, прежде всего, передовая когорта, т. е. Ленин и Центральный Комитет) признавали Сталина одним из лучших теоретиков и практиков национального вопроса. Он и сейчас считается первым знатоком национального вопроса в Советском Союзе. <...>


Так говорит Сталин.

Мысль его, - а это и ленинская мысль, - такова: мало сказать, что партия должна идти по пути развития промышленности. Надо еще выбрать определенные отрасли индустрии. "Не всякое развитие промышленности представляет собой индустриализацию. Центр индустриализации, основа ее, - провозглашал Сталин, - состоит в развитии тяжелой промышленности. <...>

... указание Ленина было ясно: "Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, - я уже не говорю, как социалистическое, - погибли". <...>

... существует задача защиты отечества, - она требует развития тяжелой промышленности. Защита отечества священна. <...>

С первых же шагов советской власти Сталин, когда было надо, заменял Ленина, и он продолжает заменять Ленина, когда его не стало. <...>


Война с паразитической оппозицией.

Оппозиция. В 1927 году оппозиционеры повели по всему фронту широкое наступление против руководства ВКП(б) и Коммунистического Интернационала. <...>

Ожесточенно защищая в начавшемся бою единство партии, которому угрожало восстание меньшинства, Сталин развернул знамя ленинизма. <...>

Перед Лениным и Сталиным - толпа беспочвенных противников, сбившихся с пути в результате отсутствия уверенности, отсутствия смелости и, как выразился один из бывших оппозиционеров, в результате "маловерия", - противников, которые решались всерьез упрекать Ленина и Сталина в том, что они не хотят впрягать лошадь позади телеги. <...>

Каменев и Зиновьев не только объединились с Троцким, к которому прежде относились враждебно, но Зиновьев сговорился и с Бухариным в понимании крестьянского вопроса, как основного в ленинизме. <...>

Забота о "демократии", т. е. об участии всех, об участии масс в общей работе, - об уважении к меньшинству в политике, - всегда стояла на первом месте и у Ленина, и у Сталина. <...>

Сталин не ограничился тем, что разгромил оппозицию и разрубил гордиевы узлы политического византийства в стране социализма. Он помог и другим коммунистическим партиям преодолеть правый уклон, избавиться от гибельных искушений оппортунизма и реформизма: польской партии - после мая 1926 года, английской и французской партиям - в 1927-1928 годах, когда им пришлось "перевести свою парламентскую тактику на рельсы подлинно-революционной политики". <...>


Великие лозунги.

Единственный в мире народ, народ изумительно новый, народ, не похожий на другие народы, - бросается в бой против стихийных сил. <...>

Пятилетний план 1928 года, опиравшийся на колоссальные цифры, был за четыре года выполнен на 96,4 %. По линии тяжелой индустрии эти четыре года дали 108 % выполнения. С 1928 по 1934 год производство в стране утроилось. По сравнению с довоенным временем оно учетверилось к концу 1933 года. <...>


Безработица.

За период Пятилетки, когда в СССР безработица была ликвидирована, в Англии число безработных возросло с 1 290 000 до 2 800 000; в Германии - с 1 376 000 до 5 500 000. Во Франции число безработных, неуклонно повышающееся, несмотря на некоторое замедление в конце 1933 года, достигло теперь 1 600 000 полностью безработных и (кроме убитых есть и раненые) 2 900 000 частично безработных. <...>


Два мира.

Вот что делается в стране, где загораются солнца, - в эпоху, когда, по словам Кагановича, океаны текут под мостами. <...>


Человек у руля.

На него обрушивается ненависть наших врагов, и со своей точки зрения они правы, - говорит Кнорин. Он - имя нашей партии, - говорит Бубнов. Это лучший из старой железной когорты, - говорит Мануильский. <...>

История его жизни - это непрерывный ряд побед над непрерывным рядом чудовищных трудностей. <...>

Это блистательный и четкий человек, - и это, как мы видели, простой человек. С ним нелегко встретиться только потому, что он постоянно работает. <...>

Если Сталин верит в массы, то и массы верят в него. В новой России - подлинный культ Сталина, но этот культ основан на доверии и берет свои истоки в низах. Человек, чей профиль изображен на красных плакатах - рядом с Карлом Марксом и Лениным, - это человек, который заботится обо всем и обо всех, который создал то, что есть, и создает то, что будет.

Он спас. Он спасет". (14)


Для того, чтобы написать такую примитивную, лживую агитку, право же, не надо быть лауреатом Гонкуровской премии. Любой совковый подхалим был бы в состоянии сляпать акафист "живому богу".


ЛИОН ФЕЙХТВАНГЕР

"Немецкий писатель еврейского происхождения. Один из наиболее читаемых в мире немецкоязычных авторов. Работал в жанре исторического романа. <...>

Писатель-антинацист приобрёл известность в СССР и по приглашению советского правительства в 1937 году два месяца провёл в СССР, был принят Сталиным. Книга "Москва 1937", рассказывающая о жизни в Советском Союзе, Сталине и показательных судебных процессах в СССР (Фейхтвангер лично присутствовал на Втором Московском процессе), была издана в Москве массовым тиражом. <...>


Книга вызвала противоречивую реакцию в мире, подвергалась критике как наивная апологетика сталинского режима. <...> Фейхтвангер возлагаемые на него надежды оправдал. В СССР, где и раньше издавались его произведения, было начато издание собрания его сочинений". (15)


Фраза "подвергалась критике как наивная апологетика сталинского режима" весьма слабо характеризует эту апологетику. Для лучшего представления масштаба фейхтвангеровского холуйства, привожу несколько характерных абзацев из этой книги:


"То, что акты вредительства были, не подлежит никакому сомнению. Многие, стоявшие раньше у власти - офицеры, промышленники, кулаки, - сумели окопаться на серьезных участках и занялись вредительством. Если, например, в настоящее время проблема снабжения частных лиц кожей и особенно проблема снабжения обувью все еще недостаточно урегулирована, то, несомненно, виновниками этого являются те кулаки, которые в свое время вредили в области скотоводства. Химическая промышленность и транспорт также долгое время страдали от вредительских актов. Если еще до сих пор принимаются чрезвычайно строгие меры к охране фабрик и машин, то на это имеется много причин, и это вполне обосновано. <...>


Не подлежит никакому сомнению, что это чрезмерное поклонение в огромном большинстве случаев искренне. Люди чувствуют потребность выразить свою благодарность, свое беспредельное восхищение. Они действительно думают, что всем, что они имеют и чем они являются, они обязаны Сталину. И хотя это обожествление Сталина может показаться прибывшему с Запада странным, а порой и отталкивающим, все же я нигде не находил признаков, указывающих на искусственность этого чувства. Оно выросло органически, вместе с успехами экономического строительства. Народ благодарен Сталину за хлеб, мясо, порядок, образование и за создание армии, обеспечивающей это новое благополучие. <...>


Впрочем, Сталин, в противоположность другим стоящим у власти лицам, исключительно скромен. Он не присвоил себе никакого громкого титула и называет себя просто Секретарем Центрального Комитета. <...>

Сталин выделяется из всех мне известных людей, стоящих у власти, своей простотой. <...>


Да, именно среди людей, другом которых был Сталин, которым он поручил ответственные посты, нашлись некоторые, поверившие больше в слово Троцкого, чем в дело Сталина. Они мешали этому делу, чинили ему препятствия, саботировали его. Они были привлечены к ответственности, их вина была установлена. Сталин простил их, назначил их снова на высокие посты. <...>


Когда я увидел Сталина, процесс против первой группы троцкистов - против Зиновьева и Каменева - был закончен, обвиняемые были осуждены и расстреляны, и против второй группы троцкистов - Пятакова, Радека, Бухарина и Рыкова - было возбуждено дело. <...>

Объяснять эти процессы - Зиновьева и Радека - стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо. Иосиф Сталин, осуществивший, несмотря на сопротивление всего мира, такую грандиозную задачу, как экономическое строительство Советского Союза, марксист Сталин не станет, руководствуясь личными мотивами, как какой-то герой из классных сочинений гимназистов, вредить внешней политике своей страны и тем самым серьезному участку своей работы. <...>


С процессом Зиновьева и Каменева я ознакомился по печати и рассказам очевидцев. На процессе Пятакова и Радека я присутствовал лично. <...>

Когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если все это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда. <...>


Свое нежелание поверить в достоверность обвинения сомневающиеся обосновывают, помимо вышеприведенных возражений, тем, что поведение обвиняемых перед судом психологически не объяснимо. Почему обвиняемые, спрашивают эти скептики, вместо того чтобы отпираться, наоборот, стараются превзойти друг друга в признаниях? И в каких признаниях! Они сами себя рисуют грязными, подлыми преступниками. Почему они не защищаются, как делают это обычно все обвиняемые перед судом? <...>

То, что обвиняемые признаются, возражают советские граждане, объясняется очень просто. На предварительном следствии они были настолько изобличены свидетельскими показаниями и документами, что отрицание было бы для них бесцельно". (16)


Трудно сказать, был ли Фейхтвангер на самом деле настолько наивен, или всеми силами старался заставить себя поверить в эти байки. Возможно, что ему и на самом деле не могло прийти в голову, что Сталин мог пообещать Зиновьеву и Каменеву сохранить им и их близким жизнь, если они согласятся участвовать в судебном процессе и признают свою вину, а потом обмануть их:


"Зиновьев и Каменев, - продолжал Миронов свой рассказ, - обменялись многозначительными взглядами. Затем Каменев встал и от имени их обоих заявил, что они согласны предстать перед судом, если им обещают, что никого из старых большевиков не ждёт расстрел, что их семьи не будут подвергаться преследованиям и что впредь за прошлое участие в оппозиции не будут выноситься смертные приговоры. - Это само собой понятно, - отозвался Сталин". (17)


Чувствуя себя проницательным мудрецом и знатоком человеческой психологии, Фейхтвангер продолжает:


"Достаточно только прочесть любую книгу, любую речь Сталина, посмотреть на любой его портрет, вспомнить любое его мероприятие, проведенное им в целях осуществления строительства, и немедленно станет ясно, что этот умный, рассудительный человек никогда не мог совершить такую чудовищную глупость, как поставить с помощью бесчисленных соучастников такую грубую комедию с единственной целью отпраздновать, при бенгальском освещении, свое торжество над повергнутым противником". (16)


И уж совершенно до неприличия холуйски звучит заключительный аккорд фейхтвангеровской оды сталинскому режиму:


"Когда из этой гнетущей атмосферы изолгавшейся демократии и лицемерной гуманности попадаешь в чистый воздух Советского Союза, дышать становится легко. <...> ... и метод, по которому они там строят, и материал, который они для этой стройки употребляют, абсолютно новы. Но время экспериментирования осталось у них уже позади. Еще кругом рассыпан мусор и грязные балки, но над ними уже отчетливо и ясно высятся контуры могучего здания. Это настоящая вавилонская башня, но башня, приближающая не людей к небу, а небо к людям. И счастье благоприятствует их работе: люди, строящие ее, не смешали своих языков, они хорошо понимают друг друга.

Да, да, да! Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да! И так как я считал непорядочным прятать это "да" в своей груди, я и написал эту книгу". (16)


И всё-таки, по сравнению с остальными перечисленными выше западными писателями, в случае Фейхтвангера есть обстоятельство, которое помогает хотя бы частично понять мотивы такого его поведения.


"Почитатели и недоброжелатели Фейхтвангера до сих пор спорят, чем объяснить появление книги с панегириками Сталину, пассажами о всеобщем благоденствии и высоком уровне жизни граждан СССР и утверждениями, что шпионская деятельность Пятакова, Радека и других подсудимых на московских процессах - правда. Ведь Фейхтвангер не был наивным простаком. Да и его московская переводчица Дора Каравкина вспоминала, что он многое подмечал и о многом отзывался критически. Так в чем же дело?" (18)


А дело в том, что Фейхтвангер, как и многие другие, попался в ловушку ложной дихотомии. В 1933 году в Германии к власти пришли национал-социалисты во главе с Гитлером, провозгласившие евреев врагом германской нации и всего человечества. Начались преследования евреев и насилия над ними. Фейхтвангер почувствовал это на своей шкуре и, естественно, воспринял это очень болезненно.


"В момент прихода Гитлера к власти Фейхтвангер находился за границей. Друзья убедили его повременить с возвращением в Германию. Фейхтвангер попал в число тех, чьи книги подлежали сожжению, а 25 августа 1933 года был лишён немецкого гражданства. Его имущество было конфисковано". (15)


"Столкнувшись со звериным антисемитизмом в Германии, Фейхтвангер внимательно всматривался и оценивал положение евреев в Советском Союзе. Внешне всё выглядело благополучно: евреи активно участвовали в строительстве социализма, с энтузиазмом уезжали на Дальний Восток строить свою еврейскую автономную область, учились в ВУЗах, снимали фильмы, писали книги, правда, на русском языке". (18)


Поскольку Сталин провозгласил антифашистскую направленность внешней политики СССР, многие представители левых сил в Европе приняли сталинскую риторику за чистую монету и начали убеждать себя в том, что "враг моего врага - мой друг".

Германский нацизм был рядом, его опасность ощущалась непосредственно, тем более, что он и не скрывал своих целей и планов.

СССР же был скрыт за железным занавесом, а большевистская пропаганда всеми силами пыталась представить сталинский режим поборником демократии и справедливости. В то, что сталинизм ещё хуже и опаснее гитлеризма, верить никому не хотелось, а уж евреям - в первую очередь. Поэтому и Фейхтвангеру очень хотелось убедить самого себя в том, что раз Сталин объявил себя противником фашизма, то он автоматически становится "белым и пушистым".


"Весь советский эксперимент казался Фейхтвангеру построенным на рациональных принципах. Он приводит официальные советские статистические данные о том, что советские люди питаются лучше, чем жители Италии и Германии. Усомниться в точности этой статистики ему не приходит в голову - если государство основано на идеях разума, то, ясное дело, оно не опустится до мелкой подтасовки фактов.


Есть некоторые свидетельства, что мотивы, по которым Фейхтвангер стал апологетом Сталина, тоже носили материальный характер. Литературовед Марк Поляков рассказал мне о своем дальнем родственнике, Германе Чайковском. В 1937 году тот служил в НКВД и был приставлен к Фейхтвангеру как переводчик. "Не спускай с него глаз, - была дана ему инструкция, - и записывай всех, с кем он встречается". Через три дня начальник вызвал Чайковского и сказал: "Все. Можешь за ним больше не следить. Еще две-три инкунабулы, и он наш".

Инкунабулами (от латинского слова, означающего "колыбель") называют книги, напечатанные после изобретения Гутенберга, но до конца XV века. Ценность их исключительно высока. Фейхтвангер же, как известно, был фанатичным библиофилом. Похоже, что подлинность подаренных ему в Москве инкунабул помогла ему поверить в подлинность сталинских процессов". (19)


Прошло всего два года, и вдруг так долго и усердно лелеемая вера в "великого и непогрешимого вождя первого в мире социалистического государства" дала трещину - 23 августа 1939 года Сталин заключает с Гитлером пакт о ненападении (так называемый пакт Молотова-Риббентропа), а вскоре после совместного военного захвата Польши, 28 сентября, появляется "Германо-советский договор о дружбе и границе". Что это? Союз вождя мирового коммунизма с фашистским фюрером?


Но и это ещё не всё. За подписанием этих договоров последовало нападение СССР на Финляндию, оккупация стран Балтии, массовые аресты и этнические депортации из захваченных стран. Было отчего Фейхтвангеру испытать когнитивный диссонанс и начать сомневаться в своих розовых фантазиях относительно личности Сталина и роли руководимого им СССР в мировой политике.


Во время войны, в 1943 году Фейхтвангеру удалось перебраться из Франции в США, но здесь аукнулась ему холуйская "Москва 1937". ФБР подозревала его в том, что он является агентом Кремля и подвергала регулярным допросам. Пятнадцать лет, до самой смерти, прожил он в Лос Анжелесе, но гражданства США так и не дождался.


"Как ни странно, его судьба в России сложилась не лучше. Книга "Москва 1937 год" была вскоре изъята из библиотек, а в 1947 году в разгар кампании против "космополитов" журнал "Новый мир" назвал его "агентом англо-американского империализма". Любопытно, что и на Западе его были склонны упрекать в том же: он принес в жертву истину ради политических целей. В конце концов Фейхтвангер был отвергнут практически всеми: нацистами, сталинистами и антисталинистами". (18)


АНДРЕ МАЛЬРО

Французский писатель, культуролог, герой Французского сопротивления, кавалер доброй полусотни орденов и медалей разных стран мира, министр культуры Франции с 1959 по 1969 год.

Один из немногих западных писателей, кто сумел под давлением фактов и событий мировой истории пересмотреть свои взгляды и в корне изменить отношение к сталинизму и коммунистической идеологии.


В молодости симпатизировал коммунистам, в 1925-1927 годах находился в Китае. Свои впечатления о преддверии гражданской войны в Китае описал в романе "Удел человеческий" (1933), удостоившемся Гонкуровской премии. Впоследствии Фредерик Бегбедер в своём сборнике эссе под названием "Лучшие книги ХХ века. Последняя опись перед распродажей" (2001) так отозвался об этом романе: "Китайская революция, которую Мальро ждал как второго пришествия, в конце концов победит, и Мальро увидит, как она обернётся всеобщей кровавой бойней" (20)


"Сюжет романа - неудачное революционное восстание в Шанхае в 1927 г., жестоко подавленное войсками Чан Кайши. Автор заявил, что в своей книге он попытался представить несколько образов человеческого величия и что разыскал их среди китайских коммунистов. <...>


В конце 20-х гг. он вступает в Ассоциацию революционных писателей и художников, находящуюся под контролем Коминтерна. Проявляет явный интерес к СССР, стране, в которой победила революция. <...>


Мальро, страстно увлекающийся изобразительным искусством, театром и кино, очень высоко оценивает киноленту Сергея Эйзенштейна "Броненосец Потемкин", хорошо относится к поэзии Маяковского. В начале 1930-х гг. начинается общение писателя в Париже с русскими белоэмигрантами, а также деятелями советской культуры, посещающими столицу Франции. В 1930 г. в Париж приезжает Сергей Эйзенштейн. Мальро сразу с ним знакомится. <...>


В августе 1933 г. состоялась личная встреча Мальро с Троцким, прибывшим во Францию. Несмотря на былые разногласия, писатель выказал знаменитому советскому революционеру явную симпатию. В Москве предпочли не заметить этот эпизод. В советской печати появились лишь многочисленные отклики на новый роман Мальро. Так, например, в "Знамени" А. Лейтес подчеркивал: "Творческий путь Мальро привел его на позиции глубоко продуманного и прочувственного восхищения перед коммунистами, коммунизмом и той страной, которая на 1/6 части земного шара осуществляет коммунистические принципы". Однако, перевели книгу только после первого посещения Мальро Советского Союза. Она была напечатана в журнале "Нева" в 1935 г. под названием "Условия человеческого существования"". (21)


В 1934 году Андре Мальро посещает СССР и принимает участие в Первом всесоюзном съезде советских писателей. В СССР ему понравилось:


"Я считаю, что родилась новая цивилизация, когда главное горе эпохи вмиг стало ее достижением. Рабское унижение обернулось христианским спасением. Ненавистный для рабочих труд, который был формой их угнетения, теперь превратился в их достоинство. Только СССР стремится придать смысл труду, труду для всех. Именно через это страна вступает в новую цивилизацию, тогда как все предыдущие базировались на ценностях войн или созерцания. Ее надо защищать и идейно и с оружием в руках, если она подвергнется нападению, если капиталистические нации вознамерятся ее разрушить, так как сегодня она - единственная надежда масс Западной Европы". <...>


Мальро завел в Москве обширные связи. Он познакомился с Максимом Горьким, Алексеем Толстым, Борисом Пастернаком, Исааком Бабелем, Михаилом Кольцовым. Его интересовали и театральные деятели. Писатель завязал контакты с Всеволодом Мейерхольдом, Соломоном Михоэлсом, Александром Таировым. Он был очень рад встрече со своим давним знакомым Сергеем Эйзенштейном. Мальро нравилась и приставленная к нему сопровождающая и переводчица Болеслава Болеславская, которую он звал просто Боля. Из Москвы писатель отправился в двухнедельную поездку по Сибири, где он изъявил желание посмотреть, как живут простые труженики колхозов и совхозов.


В сентябре 1934 г. полный впечатлений писатель вернулся в Париж. В следующем месяце по инициативе Ассоциации революционных писателей и художников Франции он выступил с отчетом о работе московского съезда, на котором только что побывал. Его речь, как обычно, произнесенная с большим пафосом, свидетельствовала о восторженном восприятии увиденного в СССР:


"То и дело говорят о подозрительности, недоверии, с которым молодое советское общество, так часто оказывавшееся в опасности, вынуждено относиться к человеку, - подчеркивал Мальро. - Будем осторожны в словах: эта подозрительность распространяется только на отдельную личность. Что же касается человека вообще, то, напротив, доверие, оказываемое ему советами, быть может, самое большое за всю историю. Любовь к детям сделала из них пионеров. Женщина царской России, чье положение было, пожалуй, самым униженным и тяжелым в Европе, превратилась, благодаря доверию к ней, в советскую женщину, проявляющую сегодня поразительную волю и сознательность. Трудом воров и убийц построен Беломорканал. Из беспризорников, которые тоже почти все были ворами, созданы коммуны по перевоспитанию".


В СССР Мальро восприняли как настоящего друга страны Советов, революционного писателя, близкого к коммунистам. На протяжении 1930-х гг. его произведения переводились на русский язык и публиковались полностью и частями в различных журналах и газетах. Надо сказать, что это принесло автору неплохой доход". (21)


Как мы видим, восторженная оценка тех "потёмкинских деревень", которые ему показали в стране, только что пережившей страшный голодомор с миллионами жертв, не отличалась от хвалебных отзывов других западных писателей, которым в сталинском государстве был оказан исключительно тёплый и уважительный приём.


Второе посещение СССР французским писателем приходится на весну 1936 года. И снова ему там очень понравилось. Для писателя, окружённого неусыпным вниманием специально приставленных к нему лиц, начинавшийся в стране Большой террор, как и следовало ожидать, остался незамеченным.


Через несколько месяцев началась гражданская война в Испании. Такое событие Мальро пропустить не мог. Он отправляется сражаться против фашистской диктатуры Франко во главе эскадрильи "Испания"и даже принимает участие в боевых вылетах. После таких подвигов его популярность в стране советов выросла ещё больше.


В это время Большой террор в Советском Союзе постепенно наращивает обороты. Один за другим исчезают в подвалах Лубянки друзья: Николай Бухарин (арестован 27 февраля 1937, расстрелян 15 марта 1938), Михаил Кольцов (Моисей Фридлянд, арестован 13 декабря 1938, расстрелян 2 февраля 1940), Исаак Бабель (арестован 15 мая 1939, расстрелян 27 января 1940), Всеволод Мейерхольд (арестован 20 июня 1939, расстрелян 2 февраля 1940). Под пыткой кое-кто из них (например, Бабель) признавался, что был завербован французским писателем Мальро. Сам Мальро об этих признаниях, конечно не знал, и вообще относится к таким событиям на удивление спокойно.


В 1939 году он планирует снова посетить СССР, уже со своим новым фильмом о гражданской войне в Испании, о чём извещает в письме свою хорошую знакомую и переводчицу Болеславскую. Ответа от неё не дождался, так как к этому времени она уже была арестована.


"В августе 1939 г. был заключен советско-германский пакт о ненападении. Он был воспринят во Франции самым негативным образом. Только представители Французской коммунистической партии приветствовали его подписание. Многие же деятели интеллигенции, с симпатией относящиеся к стране Советов, теперь осуждали ее руководство. После начала Второй мировой войны Мальро, которого долгие годы связывали с СССР и советскими людьми дружественные узы, не стал публично осуждать политику Советского Союза. Однако отношение к коммунистическому движению он резко поменял и поспешил отмежеваться от него. Об этом свидетельствуют архивные документы. <...>


В одной из докладных записок Комитета национальной безопасности Франции, относящихся к январю 1940 г., содержатся следующие сведения: "Получены данные, что Андре Мальро собирается в ближайшее время поступить на военную службу. Перед вступлением в ряды армии он распространяет некое сочинение, которое только что написал. В нем он прямо нападает на страну Советов, а также утверждает, что никогда не был членом коммунистической партии...".


Еще одна любопытная информация о Мальро поступает в Коминтерн от французского писателя-коммуниста Жана-Ришара Блока, который во время войны находился в Москве и писал для Коминтерна справки о положении во Франции. В одной из них он утверждал: "В начале войны в чилийском посольстве в Париже в присутствии коммуниста-советника посольства разыгрался грандиозный скандал. Жена Арагона попросила у Мальро подписи под петицией в защиту одного интеллигента. Он пришел в страшное бешенство и заявил дословно: "вы, коммунисты имеете только одно право - молчать. Вас надо только ставить к стенке, иначе с вами обращаться нельзя". (21)


Так закончилась большая дружба известного французского писателя с первой в мире страной социализма. С иронией, издёвкой и едким сарказмом упомянул об этой истории бывший зэк и беглец из замечательного СССР Аркадий Белинков в своей книге о Юрии Олеше:


"Были поиски и смятения, и некоторые интеллигенты были иногда вполне искренни в этом занятии.

Андре Жид еще любил советскую власть.

Советская власть еще любила Андре Жида.

Пикассо, который тогда еще не был борцом за мир, писал пессимистические картины.

Мальро, который тогда еще не был министром в правительстве де Голля, писал оптимистические романы.

Чуткий художник Юрий Олеша прислушивался к дыханию Мира, к тому, что говорят, кого хвалят, кого ругают.

Хвалили Мальро, ругали Пикассо.

Искренне и проникновенно Юрий Олеша говорил:

"По миру мечется нервный, вдохновенный, умный Мальро, и всякий раз он прилетает к нам. Он более рафинирован, чем все наши формалисты, он более утончен, больше видел и знает, - однако его душа, душа настоящего артиста видит, что идея Запада умерла... Неужели ему, который даже такого большого, такого первого в своем смысле художника, как Пикассо, считает уже мертвым, - неужели ему интересны эпигоны, подражатели, эклектики, какими являются наши формалисты?" ("Великое народное искусство. Из речи тов. Ю. Олеши". - "Литературная газета", 1936, 20 марта, ? 17).


А после того как Олеша понял, что Шостаковичу следует крепко задуматься над своими ошибками, и после того, как с помощью хорошего Мальро он поносил плохого Пикассо, в том же театре, что и раньше, снова была поставлена опера, которая в течение четверти столетия - максимальный срок тюремного заключения - была олицетворением всего самого отвратительного и гнусного в искусстве и уборке зерновых. Та опера, на которую ссылались каждый раз, когда нужно было показать, к каким серьезным последствиям может привести необдуманная любовь к музыке и притупление бдительности в эпоху победоносной ловли шпионов. И когда нужно было показать, кто враг номер один, тогда называли оперу Шостаковича и империалистическую политику Черчилля.


Но все меняется и иногда даже советская власть это замечает.

Пикассо становится борцом за мир и великим художником.

Мальро становится министром в правительстве де Голля и соответственно ничтожным писакой.


И то и другое совершенно естественно, потому что, если у художника отсталое мировоззрение, то он оказывается совершенно бесплодным, и наоборот: если он обладает передовым мировоззрением, то с каждым днем делает все большие и большие творческие успехи. Особенно ярко это раскрывается на сопоставлении Гете, мировоззрение которого (особенно во второй период) страдало серьезными изъянами, с Евг. Долматовским, который с каждым днем делает все большие и большие творческие успехи". (22)


ЛУИ АРАГОН

Французский поэт и прозаик, деятель Французской коммунистической партии - около тридцати лет избирался членом ЦК ФКП. Женат на Эльзе Триоле, сестре Лили Брик, любовницы Маяковского. Лауреат Международной Ленинской премии "За укрепление мира между народами" (1957).


"В 1927 году вступил во Французскую коммунистическую партию и начал активно заниматься журналистикой. В августе 1932 года посетил СССР в составе интернациональной бригады писателей, изучавшей новостройки социалистического Урала, в том числе города Магнитогорск, Челябинск и Надеждинск (ныне Серов). Свои впечатления от поездки отразил в написанном по горячим следам цикле стихов "Ура, Урал!"". (23)


"В 1930 году поэт совершает первую поездку в Страну Советов, принимает участие в Международной конференции революционных писателей, проходившей в Харькове, затем недолго работает корреспондентом "Юманите". <...> Воспевая трудовые свершения наших людей, не скрывая в то же время трудностей и проблем, встающих перед строителями нового общества, он писал: "Это страна ленинизма, страна, что с лопатой в руке отвечает призыву грядущего..."


Возвращаясь впоследствии к этой поэме, Арагон писал: "Нужно принять во внимание, что в 1930 году СССР поражал воображение зрелищем народного энтузиазма и трудового героизма - чертами, раскрывающими, наверное, поэтическую сторону Октябрьской революции. (У советских поэтов выразившуюся в том, что именовалось там революционным романтизмом). Но все это выявлялось на фоне страданий и бедствий великого народа, который в течение трех лет принимал участие в чуждой ему войне, а потом вынужден был отражать вооруженную интервенцию, предпринятую несколькими странами (в том числе, увы, нашей - с суши, с моря и с воздуха). Последствием было ужасное положение в деревне - и это при неурожае из года в год, при необходимости восстанавливать и перестраивать, жертвовать всем ради развития отсталой промышленности".


Вот, оказывается, по Арагону, в чём причины "страданий и бедствий великого народа" - не в большевистском режиме, развязавшем кровопролитную гражданскую войну и жесточайшим образом подавлявшем крестьянские восстания, а в иностранной интервенции и неурожаях.


"Роллан, Барбюс и Арагон были подсадными утками, которые заманивали других знаменитых интеллигентов из Европы". (1)


"... в старой манере "кинорассказа", с взволнованными многоточиями, броскими фразами и жеманным тоном социалистический реалист Арагон писал об убийце-враче, а кстати потом и о расстрелянных генералах - Путне, Уборевиче, Якире, Корке, Эйдемане, Примакове и Тухачевском. Кольцов говорил Арагону, что все они были предателями, и знаменитый поэт и член французской компартии этому верил. Как еще далек был Арагон от своего протеста против занятия Праги советскими войсками в 1968 году! Как далек от признания, сделанного им в 1972 году: "Моя жизнь подобна страшной игре, которую я полностью проиграл. Мою собственную жизнь я искалечил, исковеркал безвозвратно..." И как далека была Триоле, которая перед смертью в своей книге (1969 год) сказала об их общем прошлом: "У меня муж - коммунист. Коммунист по моей вине. Я - орудие советских властей. Я люблю носить драгоценности, я светская дама, и я грязнуха". (24)


Однако, несмотря на осуждение судебных процессов над советскими писателями Юлием Даниэлем и Андреем Синявским в 1965-м и протеста против советского вторжения в Чехословакию в 1968-м, Луи Арагон до самого конца оставался другом Советского Союза и принимал награды из рук высших чиновников КПСС: Орден Октябрьской Революции (1972) и Орден Дружбы Народов (1977).


БЕРТОЛЬД БРЕХТ

Немецкий драматург, поэт и прозаик, театральный деятель.

С ранних лет в политическом плане ориентировался на левые силы. "В ноябре 1918 года Брехт принял участие в революционных событиях в Германии; от лазарета, в котором служил, был избран в Аугсбургский Совет рабочих и солдатских депутатов, но очень скоро отошёл от дел. <...>

С 1926 года Брехт усиленно изучал классиков марксизма; <...> В конце 20-х Брехт сблизился с коммунистами, к чему его, как и многих в Германии, подтолкнуло усиление национал-социалистов. <...>

Во второй половине двадцатых в КПГ (коммунистической партии Германии. Дж.Р.) одна чистка сменяла другую, и Брехт в партию так никогда и не вступил". (25)


Отношения Брехта со сталинским СССР не сложились самого начала. "Бертольда Брехта многие критики считают одним из самых "советских" среди немецких писателей. Но его взаимоотношения с Советским Союзом всегда были неоднозначными. Книги Брехта на долгие годы были запрещены в СССР". (25)


"Почти сразу же после постановки Таировым "Трехгрошовой оперы" (под названием "Опера нищих") в 1930 году пьесы Брехта, как и пьесы Маяковского, объявляются "негодными к постановке" и не включаются в репертуар театров в течение всего сталинского периода". (27)


"В начале 30-х годов в стихотворении "Когда фашизм набирал силу" Брехт призывал социал-демократов создать "единый красный фронт" с коммунистами, но разногласия между партиями оказались сильнее его призывов. <...>

Ещё в августе 1932 года орган НСДАП "Фёлькишер беобахтер" опубликовал книжный индекс, в котором Брехт нашёл свою фамилию среди "немцев с подмоченной репутацией". (25)


"Он покинул страну 28 февраля 1933, на следующий день после известного поджога Рейхстага. Его книги оказались в числе тех, что полетели в костер 10 мая того же года - вместе с произведениями Маркса, Генриха Манна и Ремарка. Казалось, Брехт какое-то время и впрямь симпатизировал СССР. По крайней мере, нейтральным, как он сам себя называл, он точно не был". (26)


После бегства из Германии начались долгие странствия. Брехт с семьёй проживал в Австрии, Швейцарии, Дании. В 1935 году он был лишён германского гражданства.


Брехт посещал Москву три раза: в 1931, 1932 и 1935 годах, но к активному сотрудничеству с советскими театральными деятелями это не привело.


"В 1936 г. западные радикалы не хотели раздражать Сталина. Гитлер вторгся в Рейнскую область; генерал Франко восстал против Испанской республики; Япония заняла Маньчжурию - а СССР прислал делегацию на европейский Съезд мира. Демократы решили, что в интересах борьбы против фашизма надо было надевать намордники на тех, кто критиковал сталинские расстрелы. Историки, юристы и дипломаты уверяли европейскую публику, что процесс был с юридической точки зрения непогрешим. Писатели Бернард Шоу и Теодор Драйзер ручались за добросовестность Сталина. А Бертольт Брехт со своим обыкновенным непостижимым цинизмом сказал одному другу, озабоченному судьбой Зиновьева и Каменева: "Чем они невиннее, тем больше заслуживают смерти". Брехт сказал это Сидни Хуку. (См. журнал: New Leader. N.Y. 1960. 10 oct. P. 22-23)". (1)


"Брехт в эти годы со всей решительностью выступал против изоляции коммунистов: "...Важна, - писал он, - лишь неустанная, всеобъемлющая, проводимая всеми средствами и на широчайшей основе борьба против фашизма". (25)


"В 1936 в СССР стали исчезать немецкие эмигранты, в том числе и друзья Брехта. В 1937 расстреляли Сергея Третьякова, переводчика произведений писателя и его хорошего друга. Уверенный в том, что приговоры в СССР выносит народ, Брехт написал стихотворение памяти Третьякова. Каждая строфа заканчивалась вопросом: "А что, если он невиновен?" Однако он все еще был против изоляции коммунистов. Свои рассуждения он изложил в философском сочинении "Ме-ти. Книга перемен". В нем можно найти как и отрицательную оценку деятельности Сталина, так и довольно шаблонные аргументы в его защиту. <...>


Постепенно с глаз писателя стали спадать розовые очки. К 1938 он не раз критиковал советских писателей: Алексея Толстого, например, он наградил прозвищем "романтическое барахло", а Шолохова - "Бальзак, освободившийся от некоторых шор". В своих заметках Вальтер Беньямин отмечал, что в то время Брехт уже сомневался в отношении событий, происходящих в СССР. В 1939 писатель опубликовал в своей газете список уже известных ему жертв репрессий и написал: "искусство и литература имеют жалкий вид: в их основе - политическая теория, в стране господствует тощий, обескровленный, насаждаемый бюрократией пролетарский гуманизм". В итоге книги Брехта были запрещены в Советском Союзе. Брехт назвал Сталина в своем дневнике "заслуженным убийцей народа"". (26)


В апреле 1939 Брехт с семьёй переехал в Швецию, где ожидал американской визы. В апреле 1940, после нападения Германии на Данию и Норвегию, пришлось срочно бежать дальше, так Брехт оказался в Финляндии.


"В мае 1941 года, на фоне неприкрытого размещения немецких войск и явных приготовлений к войне, он получил наконец американскую визу; но отплыть в США из северного порта Финляндии оказалось невозможно: порт уже контролировали немцы. Пришлось ехать на Дальний Восток - через Москву, где Брехт с помощью уцелевших немецких эмигрантов безуспешно пытался выяснить судьбу своих исчезнувших друзей. <...>


В июле он прибыл в Лос-Анджелес и поселился в Голливуде, где к тому времени, по словам актёра Александра Гранаха, уже оказался "весь Берлин". Но, в отличие от Томаса Манна, Э.М. Ремарка, Э. Людвига или Б. Франка, Брехт американской публике был мало известен - хорошо известно его имя было только ФБР, собравшему о нём, как выяснилось позже, более 1000 страниц "дознания" - и зарабатывать на жизнь приходилось в основном фабульными проектами киносценариев. <...> Написанные в 1943 году пьесы "Сны Симоны Машар" и "Швейк во Второй мировой войне" в США поставить не удалось; но старый друг Лион Фейхтвангер, привлечённый Брехтом к работе над "Симоной Машар", написал на основе пьесы роман и из полученного гонорара отдал Брехту 20 тысяч долларов, которых хватило на несколько лет безбедного существования. <...>


Возвращение Брехта в Европу ускорила в 1947 году Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, заинтересовавшаяся им как "коммунистом". (25)


"Вернувшись в Берлин в октябре 1948 года, Брехт был там встречен как выдающийся театральный деятель представителями Коммунистической партии, фотографами и журналистами. Положение его было однако двойственным. С одной стороны. он пользовался привилегиями у власти, потому что уверял ее в полнейшей своей лояльности и участии во всех ее начинаниях; с другой же стороны, подозрения его в "формализме" не исчезли". (27)


"В официальных почестях недостатка не было: в 1950 году Брехт стал действительным членом, а в 1954 - вице-президентом Академии искусств ГДР, в 1951-м ему присудили Национальную премию первой степени, с 1953 года он возглавлял немецкий ПЕН-клуб "Восток и Запад", - между тем отношения с руководством ГДР складывались непросто". (25)


"Лишь в 1954 в СССР вновь начали печатать произведения Брехта. В 1955 он даже получил Сталинскую премию (после ее переименовали в ленинскую). Поначалу, правда, премию собирались присудить Томасу Манну, давнему оппоненту Брехта. Но нобелевский лауреат от награды отказался, и тогда комитет решил рассмотреть кандидатуру недавно вышедшего из опалы писателя. Брехт согласился, несмотря на то, что за несколько лет до этого назвал Сталина в своем дневнике "заслуженным убийцей народа". В Москву он прибыл вместе с женой, актрисой Еленой Вайгель. В своей благодарственной речи, которую доверили переводить Пастернаку, Брехт умудрился ни разу не упомянуть почившего вождя". (26)


"В Москве Брехт встретился с Бернгардом Райхом, уцелевшим в сталинских лагерях, и вновь безуспешно пытался выяснить судьбу остальных друзей. Ещё в 1951 году он перерабатывал для постановки в своём театре шекспировского "Кориолана", в котором существенно сместил акценты: "Трагедия отдельного лица, - писал Брехт, - интересует нас, конечно, в значительно меньшей степени, чем трагедия общества, вызванная отдельным лицом". (25)


"Пьесы Брехта не сходят со сцен театров не только Германии, но и самых разных стран мира. Брехт стал со-автором, если можно так выразиться, Театра на Таганке: легендарный этот театр начинался со спектакля по брехтовской пьесе "Добрый человек из Сезуана", а драма "Жизнь Галилея" с Владимиром Высоцким в главной роли стала одной из вершин "Таганки". Театр Любимова был островком свободы - пусть не политической, но творческой, интеллектуальной, духовной свободы в Советском Союзе.


Парадоксально здесь то, что этому способствовал именно Брехт - человек, восхвалявший Сталина, писавший оды, обращённые к покойному Ленину, и гимны компартии, которая - цитирую - "всегда права" (в том числе выходит и права, когда сажала в лагеря друзей Брехта и запрещала его спектакли и книги). Поздравляя Брехта с присуждением Сталинской премии, Лион Фейхтвангер спросил его: "А пьесы-то ваши идут в СССР?" Нет, не шли. Двадцать лет не шли - и книги не выходили. Одним из тех, кто поздравлял Брехта в Москве, был Николай Охлопков: его "Реалистический театр" (именно так он назывался) закрыли, когда он собрался ставить пьесу новоиспечённого сталинского лауреата. Все эти парадоксы ставят перед нами сложный вопрос о нравственной ответственности художника, о соответствии (или несоответствии) его творчества его же жизненным установкам и поступкам, о состоятельности (или несостоятельности) его претензий на роль духовного пастыря". (28)


АНДРЕ ЖИД

"Французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1947).

Андре Жид родился в Париже в состоятельной протестанской семье. Его отец, Поль Жид <...> был потомком итальянца Джидо, ещё в XVI веке переселившегося из Пьемонта в Прованс и тогда же принявшего кальвинизм. Мать, Жюльет Рондо, также принадлежала к протестантской семье (отказавшейся от католицизма в конце XVIII века)". (29)

(Это уточнение по родословной я даю для тех читателей, которые склонны уделять преувеличенное внимание этимологии имён собственных. Дж.Р.)


Андре Жиду я вынужден уделить особое внимание, потому что он был одним из немногих западных писателей, которые смогли понять, насколько лжива и неприглядна жизнь в стране "победившего пролетариата", которую они по незнанию фактов, но в соответствии со своими розовыми мечтами, вначале склонны были восхвалять.


"Французский писатель Андре Жид интересовался жизнью СССР и приехал в Москву благожелательно настроенным. Однако приметливым писательским взглядом он проник сквозь пелену лжи и понял: сталинская власть противочеловечна, антидемократична и жестока. Однако Жид был достаточно умен, чтобы, находясь в Союзе, не признаваться в своих открытиях, восхвалял Сталина, а по-возвращении в Париж остро и откровенно высказался о нем и его власти. В советской прессе "двуличный" Андре Жид был предан анафеме. Его сочинения объявили реакционными и до конца 80-х годов не переводили, не печатали и не упоминали сколько-нибудь положительно или хотя бы нейтрально". (30)


"Было, надо сказать, одно обстоятельство, дискредитировавшее писателя в глазах Сталина, - это сексуальная ориентация Жида. Эренбург, имевший с Жидом несколько встреч, во время которых он уговаривал писателя поехать в СССР, писал: "Незадолго до своей поездки в Советский Союз он (Жид) пригласил меня к себе: "Меня, наверно, примет Сталин. Я решил поставить перед ним вопрос об отношении к моим единомышленникам..." Хотя я знал особенности Жида, я не сразу понял, о чем он собирается говорить Сталину. Он объяснил: "Я хочу поставить вопрос о правовом положении педерастов..."". Надо думать, что об этом разговоре Эренбург сообщил в Москву, и, вполне возможно, что о нем доложили Сталину, когда тот потребовал характеристику Жида. И скорее всего, именно по этой причине Сталин Жида не принял, хотя надо сказать, что Вождь, как правило, встречался со всеми наиболее авторитетными писателями Запада, посещавшими СССР. <...>


Эренбург дает Жиду следующую характеристику: "А основной его чертой было величайшее легкомыслие. Одни восторгались его смелостью; другие, напротив, упрекали его в чрезмерной осторожности; а мотылек летит на огонь не потому, что он смел, и улетает от человека не потому, что осторожен, он не герой и не шкурник, он только мотылек". В одном Эренбург прав: чем, как не легкомыслием объяснить тот факт, что в самом начале тридцатых годов совершенно неожиданно Жид объявил себя сторонником коммунизма и СССР, не зная истинного положения вещей в "стране победившего социализма". Но, как показало дальнейшее, в общей оценке личности Андре Жида Эренбург явно ошибся. <...>


Надо отдать должное Жиду, что, несмотря на постоянную "дымовую завесу", которую постарались организовать принимавшие его в СССР люди, в том числе и Кольцов (показательные колхозы, ударные стройки, образцовые детские сады и т. д.), он смог разглядеть все, что от него пытались скрыть. Вполне естественно, что после выхода в свет книги "Возвращение в СССР" имя Андре Жида в Советском Союзе упоминалось только с эпитетами "враг социализма", "ренегат", "пасквилянт", "троцкист"". (31)


Андре Жид посетил СССР летом 1936 года, а вернувшись на родину написал книгу "Возвращение из СССР", которая стала как бы его отчётом об этой поездке. В начале этой книги, вызвавшей негодование Сталина, Андре Жид описывает эволюцию своих взглядов и представлений относительно СССР:


"Три года назад я говорил о своей любви, о своем восхищении Советским Союзом. Там совершался беспрецедентный эксперимент, наполнявший наши сердца надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв, способный увлечь все человечество. Чтобы быть свидетелем этого обновления, думал я, стоит жить, стоит отдать жизнь, чтобы ему способствовать. В наших сердцах и умах мы решительно связывали со славным будущим СССР будущее самой культуры. Мы много раз это повторяли, нам хотелось бы иметь возможность повторить это и теперь.


Но уже перед поездкой туда, - чтобы увидеть все своими глазами, - недавние решения, свидетельствовавшие о перемене взглядов, стали вызывать беспокойство.

Я писал тогда, в октябре 1935-го: "Глупость и нечестность нападок на СССР заставляют нас выступать в его защиту с еще большим упорством. Как только мы перестанем это делать, на защиту СССР тотчас бросятся его хулители. Ибо они одобрят те уступки и компромиссы, которые им дадут возможность сказать: "Вы видите теперь!", но из-за которых он отклонится от намеченной цели. И пусть наш взгляд, сосредоточенный на этой самой цели, не позволит нам отвернуться от СССР".


Однако продолжая верить и сомневаясь в себе самом до получения более подробных сведений, спустя четыре дня после приезда в Москву я еще заявлял в своей речи на Красной площади по случаю похорон Горького: "В наших умах судьбу культуры мы связываем с СССР. Мы будем его защищать".


Я всегда утверждал, что желание быть постоянно верным самому себе часто таит опасность оказаться неискренним. Я считаю, что особенно важно быть искренним именно тогда, когда речь идет об убеждениях многих людей, включая ваши собственные.


Если я с самого начала ошибся, то лучше всего признаться в этом как можно раньше, ибо я в ответе за тех, кто станет жертвой моей ошибки. В этом случае самолюбие не должно мешать. Впрочем, у меня его очень мало. Есть вещи, которые в моих глазах гораздо важнее моего "я", важнее СССР: это человечество, его судьба, его культура.


Но ошибся ли я с самого начала? Те, кто следил последний год за событиями в СССР, скажут, кто из нас переменился - я или СССР. Под СССР я имею в виду тех, кто им руководит. Другие, более осведомленные, чем я, скажут, только ли кажущиеся эти перемены и не является ли то, что мы воспринимаем как отклонение от курса, фатальным следствием некоей изначальной предрасположенности.


Там есть хорошее и плохое. Точнее было бы сказать: самое лучшее и самое худшее. Самое лучшее достигалось часто ценой невероятных усилий. Усилиями этими не всегда и не везде достигалось то, чего желали достигнуть. Иногда позволительно думать: пока еще. Иногда худшее сочетается с лучшим, можно даже сказать, оно является его продолжением. И переходы от яркого света к мраку удручающе резки. Нередко путешественник, имея определенное мнение, вспоминает только одно или другое. Очень часто друзья СССР отказываются видеть плохое или, по крайней мере, его признать. Поэтому нередко правда об СССР говорится с ненавистью, а ложь - с любовью.


Я же устроен так, что строже всего отношусь к тем, кого хотел бы любить. Немного стоит любовь, состоящая из одних похвал, и я думаю, что окажу большую услугу и самому СССР, и его делу, если буду говорить о нем искренне и нелицеприятно. Мое восхищение СССР, восхищение теми успехами, которых он уже добился, позволяет мне высказывать критику по его адресу. Во имя связанных с ним ожиданий, во имя всего того в особенности, на что он нам позволяет надеяться". (32)


Французский писатель увидел и почувствовал многое из того, что от него старались скрыть. Он прекрасно понимал, что приставленные к нему люди прилагают немалые усилия для того, чтобы продемонстрировать ему и его спутникам жизнь в Советском Союзе с наилучшей стороны. И, наверное, испытывал внутри себя гордость из-за того, что, несмотря на постоянную опеку, ему удалось понять многое из того, что от него прятали. Он, однако, не мог и представить себе, какой грандиозный спектакль перед ним разыгрывают, сколько труда и средств было вложено в демонстрируемые ему пропагандистские "потёмкинские деревни", как неуклонно его вели и насколько запрограммированными были все "случайные" и "внезапные" посещения предприятий, детских учреждений, клубов, библиотек и тому подобных объектов, с которыми, как ему казалось, знакомить его не планировали:


"А это внезапное посещение детского лагеря под Боржоми - очень скромного, почти убогого, но где дети сияли здоровьем, счастьем, они словно хотели поделиться со мной своей радостью. Что сказать? Словами не выразить этого искреннего и простого чувства... А сколько было кроме этих и других встреч! Грузинские поэты, студенты, интеллигенты, рабочие в особенности - многие были мне по душе, я жалел, что не знаю их языка. В их улыбках, во взглядах было столько неподдельной сердечности! Надо сказать, что повсюду я был представлен как друг и чувствовал всюду дружеское к себе отношение. Я хотел бы быть достойным еще большей дружбы, и это тоже побуждает меня говорить. <...>


Разумеется, наиболее охотно вам показывают все самое лучшее. Но нам много раз случалось неожиданно заходить в сельские школы, в детские сады, клубы, которые нам не собирались показывать и которые, несомненно, ничем не отличались от остальных. И ими я восхищался больше всего, и именно потому, что там ничего не было приготовлено заранее для показа. <...>


Дети во всех пионерских лагерях, которые я видел, красивы, сыты (кормят пять раз в день), хорошо ухожены, взлелеяны даже, веселы. Взгляд светлый, доверчивый. Смех простодушный и искренний. Иностранец мог бы им показаться смешным, но ни разу ни у кого я не заметил ни малейшей насмешки. <...>


Прибывшая с севера и юга, востока и запада прекрасная молодежь участвовала в параде на Красной площади. Он продолжался несколько часов. Я не представлял себе столь великолепного зрелища. Конечно, его замечательные участники были заранее отобраны, подготовлены, натренированы. Но как не восхищаться страной и режимом, способными такую молодежь создавать?" (32)


Особый интерес представляет описание путешествия в поезде в южные регионы страны:


"... расскажу о нашей первой встрече с группой комсомольцев.

Это было в поезде на пути из Москвы в Орджоникидзе (бывший Владикавказ). Путь долгий. От имени Союза советских писателей Михаил Кольцов предоставил в наше распоряжение специальный, очень комфортабельный вагон. Все шестеро мы неожиданно прекрасно устроились: Джеф Ласт, Гийю, Эрбар, Шифрин, Даби и я. С нами наш гид и переводчик - верный товарищ Боля. Кроме спальных купе, в вагоне был еще салон, где нам накрывали стол. Лучше не бывает. Но что нам не нравилось - это невозможность общаться с пассажирами поезда. Спустившись на платформу на ближайшей станции, мы обнаружили, что в соседнем вагоне едет очень приятная компания. Это были комсомольцы, которые собирались во время каникул совершить восхождение на Казбек. Мы добились, чтобы открыли двери между вагонами, и вскоре познакомились с нашими замечательными попутчиками. Я привез из Парижа разные головоломные игры, не похожие на те, которые знают в СССР. Они обычно помогают мне быстро завязывать отношения с людьми, когда я не знаю их языка. Игры переходили из рук в руки. Парни и девушки не успокаивались, пока не справлялись с головоломкой. "Комсомольцы никогда не сдаются", - говорили они нам со смехом. Их вагон был очень тесным, стояла жара, и все задыхались от духоты. Но это было прекрасно. <...>


Поскольку в их вагоне дышать становилось трудно, мы пригласили человек десять к себе, остаток вечера прошел с народными песнями и даже танцами, насколько позволяли размеры салона. Этот вечер останется для меня и для моих спутников одним из лучших воспоминаний о путешествии. И мы были уверены, что едва ли в какой-либо другой стране можно встретить такую неподдельную искреннюю сердечность, едва ли в какой-либо другой стране можно встретить такую очаровательную молодежь". (32)


Немного иначе описывает процесс перемещения на поезде по стране победившего пролетариата Борис Пильняк в своём романе "Голый год" (правда, в его романе действие происходит на полтора десятилетия раньше, но и в 1935-м простой народ путешествовал не в таких условиях, какие были предоставлены французским писателям; достаточно прислушаться к фразе "поскольку в их вагоне дышать становилось трудно"):


"А поезд номер пятьдесят седьмой-смешанный ползет по черной степи.

Люди, человеческие ноги, руки, головы, животы, спины, человеческий навоз - люди, обсыпанные вшами, как этими людьми - теплушки... Люди, собравшиеся здесь и отстоявшие право ехать с величайшими кулачными усилиями, ибо там, в голодных губерниях, на каждой станции к теплушкам бросались десятки голодных людей и через головы, шеи, спины, по людям лезли вовнутрь, - их били, они били, срывая, сбрасывая уже едущих, и побоище продолжалось до тех пор, пока не трогался поезд, увозя тех, кто застрял, а эти, вновь влезшие, готовились к новой драке на новой станции.


Люди едут неделями. Все эти люди давно уже потеряли различие между ночью и днем, между грязью и чистотой и научились спать стоя, сидя, вися. В теплушке вдоль и поперек в несколько ярусов настланы нары, и на нарах, под нарами, на полу, на полках, во всех щелях, сидя, стоя, лежа, притихли люди... Воздух в теплушке изгажен человеческими желудками и махоркой. Ночью в теплушке темно, двери и люки закрыты. В теплушке холодно, в щели дует ветер. Кто-то храпит, кто-то чешется, теплушка скрипит, как старый рыдван. Двигаться в теплушке нельзя, ибо ноги одного лежат на груди другого, а третий заснул над ними, и его ноги стали у шеи первого. И все же - двигаются... Человек, у которого, должно быть, изъедены легкие, инстинктивно жмется к двери, и около него, отодвинув дверь, люди, мужчины и женщины, отправляют естественные свои потребности, свисая над ползучими шпалами или приседая, - человек изучил во всех подробностях, как это делают, - все по-разному". (33)


А вот как комментирует этот отрывок из книги Андре Жида художник Юрий Павлович Анненков:


"В 1946 году, когда мне пришлось принять участие в создании французского фильма "Пасторальная симфония" по роману Андре Жида, я познакомился с этим писателем в кинематографической студии и даже успел сделать с него там (незаконченный) портретный набросок. Разговорившись о "Возвращении из СССР" и, в частности, о вышеописанном поезде, я сказал, что приехавшему во Францию советскому писателю Союз французских писателей вряд ли смог бы предоставить отдельный вагон с салоном, в котором Сергей Лифарь мог бы репетировать свои балеты. Я сказал также, что духота и теснота в комсомольском вагоне могли показаться "очаровательными" Андре Жиду и его спутникам потому, что они имели возможность тотчас же вернуться в свой салон, но что та же теснота и духота вряд ли нравились комсомольцам. Кроме того, я спросил: если комсомольцы , то есть юные члены и кандидаты коммунистической партии и, следовательно, пассажиры привилегированные, были, как сардинки, набиты в слишком узком и душном вагоне, то в каких условиях ехали в том же поезде беспартийные советские граждане? И я рассказал Жиду о пильняковских страницах.

- Да, - признался Жид, - в другие вагоны нас так и не пустили. Но я вполне доверяю Пильняку". (6)


Продолжаю цитировать книгу "Возвращение из СССР":


"Каждый встречный кажется довольным жизнью (так долго во всем нуждались, что теперь довольны тем немногим, что есть). Когда у соседа не больше, человек доволен тем, что он имеет. <...>


Что делают эти люди перед магазином? Они стоят в очереди. В очереди, которая протянулась до ближайшей улицы. Стоят человек двести или триста, спокойно, терпеливо, - ждут. Еще рано, и магазин закрыт. Я возвращаюсь минут через сорок - те же люди продолжают стоять. Для меня это удивительно - зачем было приходить раньше? Что они выигрывают? - Как что выигрывают? Обслужат тех, кто пришел первым.


И мне объясняют, что в газетах было объявлено о большом поступлении... не знаю чего (кажется, речь шла о подушках). Их будет, может быть, четыреста или пятьсот штук на восемьсот, тысячу или полторы тысячи покупателей. Задолго до вечера их не останется ни одной. Нужды так велики, а публика так многочисленна, что долго еще спрос будет превышать предложение, и превышать значительно. Справиться с этим трудно.


Спустя несколько часов я захожу в магазин. Громадное помещение, невообразимая толкотня. Продавцы, впрочем, сохраняют спокойствие, потому что вокруг них ни малейшего признака нетерпения. Каждый ждет своей очереди, стоя или сидя, часто с ребенком на руках. Очередь не регулируется, однако ни малейшего признака беспорядка. Здесь можно провести все утро, весь день - в спертом воздухе, которым, сначала кажется, невозможно дышать, но потом люди привыкают, как привыкают ко всему. Я хотел сначала написать: "смиряются", но дело тут не в смирении - русский человек, кажется, находит удовольствие в ожидании, он и вас тоже ради забавы может заставить ждать.


Продираясь сквозь толпу (или подталкиваемый ею), я обошел магазин вдоль и поперек и сверху донизу. Товары, за редким исключением, совсем негодные. Можно даже подумать, что ткани, вещи и т. д. специально изготавливаются по возможности непривлекательными, чтобы их можно было купить только по крайней нужде, а не потому, что они понравились. Мне хотелось привезти какие-нибудь сувениры друзьям, но все выглядит ужасно. Однако за последние месяцы, как мне сказали, были предприняты усилия, чтобы повысить качество, и если хорошо поискать, потратить на это время, то можно кое-где обнаружить вещи довольно приятные. Но чтобы заниматься качеством, надо добиться требуемого количества. В течение долгого времени всего было мало. Теперь положение выравнивается, но с трудом. Впрочем, люди в СССР, похоже, склонны покупать все, что им предложат, даже то, что у нас на Западе показалось бы безобразным. Скоро, я надеюсь, с ростом производства увеличится выпуск хороших товаров, можно будет выбирать, и одновременно с этим будет уменьшаться выпуск плохих.

Вопрос о качестве относится особенно к продуктам питания. В этой области предстоит еще много сделать. <...>


Вкус, впрочем, развивается только тогда, когда есть возможность выбора и сравнения. Выбирать не из чего. Поневоле предпочтешь то, что тебе предложат, выхода нет - надо или брать, что тебе дают, или отказываться. Если государство одновременно производитель, покупатель и продавец - качество зависит от уровня культуры. <...>


Качество? "Зачем оно, если нет конкуренции?" - говорят нам. Именно так, очень бесхитростно, объясняют нам плохое качество всего производимого в СССР, а заодно и отсутствие вкуса у публики. Если бы даже вкус и был, что бы изменилось? Нет, прогресс будет здесь теперь зависеть не от конкуренции, а от возрастающей требовательности, которая, в свою очередь, будет увеличиваться с ростом культуры. <...>


Возвращаюсь к москвичам. Иностранца поражает их полная невозмутимость. Сказать "лень" - это было бы, конечно, слишком... "Стахановское движение" было замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки (когда-то для этой цели был кнут). В стране, где рабочие привыкли работать, "стахановское движение" было бы не нужным. Но здесь, оставленные без присмотра, они тотчас же расслабляются. И кажется чудом, что, несмотря на это, дело идет. Чего это стоит руководителям, никто не знает. Чтобы представить себе масштабы этих усилий, надо иметь в виду врожденную малую "производительность" русского человека. <...>


... мне представляют стахановца, громадный портрет которого висит на стене. Ему удалось, говорят мне, выполнить за пять часов работу, на которую требуется восемь дней (а может быть, наоборот: за восемь часов - пятидневную норму, я уже теперь не помню). Осмеливаюсь спросить, не означает ли это, что на пятичасовую работу сначала планировалось восемь дней. Но вопрос мой был встречен сдержанно, предпочли на него не отвечать. Тогда я рассказал о том, как группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму". (32)


Показали французам и "колхозную жизнь":


"В окрестностях Сухуми мы побывали в образцовом колхозе. Ему шесть лет. Первое время едва сводил концы с концами, теперь - один из самых процветающих, его называют "миллионером". Всюду виден достаток. Колхоз занимает очень большую площадь. Климат благоприятный, все растет быстро.


В прошлом году колхоз получил большие прибыли, что позволило иметь значительные накопления, поднять до шестнадцати рублей выплату за трудодень. Как образовалась такая цифра? Точно так же, как если бы колхоз был сельскохозяйственным капиталистическим предприятием и доход распределялся бы поровну между акционерами. Ибо остается непреложным факт: в СССР нет больше эксплуатации большинства меньшинством. Это громадное достижение. "Здесь у нас нет больше акционеров. Сами рабочие (имеются в виду рабочие колхоза, разумеется) распределяют между собой доходы, без каких-либо отчислений государству".


Это было бы прекрасно, если бы не было других - бедных колхозов, которым не удается сводить концы с концами. Потому что, если я правильно понял, колхозы полностью автономны и между ними нет никакой взаимопомощи. Возможно, я ошибся? Хотелось бы ошибиться. <...>


Я был в домах многих колхозников этого процветающего колхоза...

Мне хотелось бы выразить странное и грустное впечатление, которое производит "интерьер" в их домах: впечатление абсолютной безликости. В каждом доме та же грубая мебель, тот же портрет Сталина - и больше ничего. Ни одного предмета, ни одной вещи, которые указывали бы на личность хозяина. Взаимозаменяемые жилища. До такой степени, что колхозники (которые тоже кажутся взаимозаменяемыми) могли бы перебраться из одного дома в другой и не заметить этого". (32)


Мнение об образе мыслей и жизненном укладе "простых советских людей", с которыми Андре Жиду позволили соприкоснуться, представлено в следующем отрывке:


"В СССР решено однажды и навсегда, что по любому вопросу должно быть только одно мнение. Впрочем, сознание людей сформировано таким образом, что этот конформизм им не в тягость, он для них естествен, они его не ощущают, и не думаю, что к этому могло бы примешиваться лицемерие. Действительно ли это те самые люди, которые делали революцию? Нет, это те, кто ею воспользовался. Каждое утро "Правда" им сообщает, что следует знать, о чем думать и чему верить. И нехорошо не подчиняться общему правилу. Получается, что, когда ты говоришь с каким-нибудь русским, ты говоришь словно со всеми сразу. Не то чтобы он буквально следовал каждому указанию, но в силу обстоятельств отличаться от других он просто не может.


Надо иметь в виду также, что подобное сознание начинает формироваться с самого раннего детства... Отсюда странное поведение, которое тебя, иностранца, иногда удивляет, отсюда способность находить радости, которые удивляют тебя еще больше. Тебе жаль тех, кто часами стоит в очереди, - они же считают это нормальным. Хлеб, овощи, фрукты кажутся тебе плохими - но другого ничего нет. Ткани, вещи, которые ты видишь, кажутся тебе безобразными - но выбирать не из чего. Поскольку сравнивать совершенно не с чем - разве что с проклятым прошлым, - ты с радостью берешь то, что тебе дают. Самое главное при этом - убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром (я имею в виду - с заграницей). Потому-то при равных условиях жизни или даже гораздо более худших русский рабочий считает себя счастливым, он и на самом деле более счастлив, намного более счастлив, чем французский рабочий. Его счастье - в его надежде, в его вере, в его неведении". (32)


На этом месте я вынужден задержаться. Странным образом, текст книги, выложенный в интернет в Электронной библиотеке RoyalLib.com неполон. Вот этот вырезанный "гнилой кусок", прочитав который, становится понятно, чем он не угодил зорким цензорам советской эпохи:


"Отличный способ продвижения - это донос. Это обеспечивает вам хорошие отношения с полицией, которая тотчас начинает вам покровительствовать, одновременно используя вас. Потому что для человека, однажды вступившего на этот путь, ни честь, ни дружба не имеют значения: надо продолжать. Впрочем, вступить нетрудно. И доносчик в безопасности.


Когда партийная газета во Франции хочет кого-нибудь дискредитировать по политическим соображениям, подобную грязную работу она поручает врагу этого человека. В СССР - самому близкому другу. И не просят - требуют. Лучший разнос - тот, который подкреплен предательством. Важно, чтобы друг отмежевался от человека, которого собираются погубить, и чтобы он представил доказательства. (На Зиновьева, Каменева и Смирнова натравили их бывших друзей - Радека и Пятакова. Важно было их обесчестить сначала, прежде чем потом тоже расстрелять.) Не совершить подлости и предательства - значит погибнуть самому вместе со спасаемым другом.


Результат - тотальная подозрительность. Невинный детский лепет может вас погубить, в присутствии детей становятся опасными разговоры. Каждый следит за другими, за собой и подвергается слежке. Никакой непринужденности, свободного разговора - разве что в постели с собственной женой, если вы в ней уверены. X. шутил, что этим можно объяснить увеличение числа браков. Внебрачные отношения не обеспечивают такой безопасности. Подумайте только: людей арестовывают за разговоры десятилетней давности! И естественной становится потребность найти дома успокоение от этого ежедневного непрерывного гнета.


Лучший способ уберечься от доноса - донести самому. Впрочем, люди, ставшие свидетелями крамольных разговоров и не донесшие, подвергаются высылке и тюремному заключению. Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели. К нему приобщаются с самого раннего возраста, ребенок, который "сообщает", поощряется. Чтобы быть допущенным в Болшево - этот образцово-показательный рай, - недостаточно быть раскаявшимся бандитом, для этого надо еще "выдать" сообщников. Вознаграждение за донос - одно из средств ведения следствия в ГПУ". (31)


Нашего современника не может не удивлять, насколько много общего (я не говорю "всё", но действительно многое) наблюдается в мировоззрении советского гражданина образца 1935 года и гражданина РФ восемь десятков лет спустя:


"Я знаю, там носятся с так называемой "самокритикой". Со стороны я восхищался ею и думаю, что при серьезном и искреннем отношении она могла бы дать замечательные результаты. Однако я быстро понял, что, кроме доносительства и замечаний по мелким поводам (суп в столовой холодный, читальный зал в клубе плохо выметен), эта критика состоит только в том, чтобы постоянно вопрошать себя, что соответствует или не соответствует "линии". Спорят отнюдь не по поводу самой "линии". Спорят, чтобы выяснить, насколько такое-то произведение, такой-то поступок, такая-то теория соответствуют этой священной "линии". И горе тому, кто попытался бы от нее отклониться. В пределах "линии" критикуй сколько тебе угодно. Но дальше - не позволено. <...> Нет ничего более опасного для культуры, чем подобное состояние умов. <...>


Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях - значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается - важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол. <...>


Отсюда некий комплекс превосходства, несколько примеров которого я приведу ниже.

Каждый студент обязан изучать иностранный язык. Французский в совершенном небрежении. Им положено знать английский и в особенности немецкий. Я был удивлен, услышав, как плохо они говорят на нем. У нас школьники знают его лучше.

Мы спросили об этом одного из них и получили такое объяснение (по-русски, Джеф Ласт нам переводил): "Еще несколько лет назад Германия и Соединенные Штаты могли нас чему-нибудь научить. Но сейчас нам за границей учиться нечему. Зачем тогда говорить на их языке?"


Впрочем, если они все же небезразличны к тому, что делается за границей, все равно значительно больше они озабочены тем, что заграница о них подумает. Самое важное для них - знать, достаточно ли мы восхищаемся ими. Поэтому боятся, что мы можем не все знать об их достоинствах. Они ждут от нас не столько знания, сколько комплиментов.


Очаровательные маленькие девочки, окружившие меня в детском саду (достойном, впрочем, похвал, как и все, что там делается для молодежи), перебивая друг друга, задают вопросы. И интересуются они не тем, есть ли детские сады во Франции, а тем, знаем ли мы во Франции, что у них есть такие прекрасные детские сады.


Вопросы, которые вам задают, иногда настолько ошеломляют, что я боюсь их воспроизводить. Кто-нибудь может подумать, что я их сам придумал. Когда я говорю, что в Париже тоже есть метро, - скептические улыбки. "У вас только трамваи? Омнибусы?.." Один спрашивает (речь уже идет не о детях, а о вполне грамотных рабочих), есть ли у нас тоже школы во Франции. Другой, чуть более осведомленный, пожимает плечами: да, конечно, во Франции есть школы, но там бьют детей, он знает об этом из надежного источника. Что все рабочие у нас очень несчастны, само собой разумеется, поскольку мы еще "не совершили революцию". Для них за пределами СССР - мрак. За исключением нескольких прозревших, в капиталистическом мире все прозябают в потемках.


Образованные и очень благовоспитанные девочки (в "Артеке", куда допускаются только избранные) удивлены, когда в разговоре о русских фильмах я им сообщил, что "Чапаев" и "Мы из Кронштадта" имели в Париже большой успех. Им ведь говорили, что все русские фильмы запрещены во Франции. И, поскольку им говорили об этом учителя, я вижу, что девочки сомневаются не в их, а в моих словах. Французы - известные шутники!


Группе морских офицеров на борту крейсера, который привел меня в восхищение ("полностью построен в СССР"), я осмеливаюсь заметить, что, по моему мнению, во Франции лучше знают о событиях в СССР, нежели в СССР о том, что происходит во Франции. Поднялся неодобрительный ропот: "Правда" достаточно полно обо всем информирует. И вдруг резко какой-то лирик из группы: "В мире не хватило бы бумаги, чтобы рассказать обо всем новом, великом и прекрасном в СССР". (32)


Учитывая постоянную опеку, под которой находились французы, можно только удивляться проницательности Андре Жида, рассмотревшего достаточно многое, скрытое за аляповатым "потёмкинским" фасадом, который ему назойливо втюхивали:


"Рядом с отелем совхоз, снабжающий его провизией. Восхищают образцовая конюшня, образцовый хлев, образцовый свинарник и в особенности современная гигантская птицеферма. У каждой курицы на лапе кольцо с индивидуальным номером. Кладка яиц тщательно регистрируется, у каждой курицы для этой цели свой индивидуальный бокс, где ее запирают и выпускают только после того, как она снесется. (И мне затруднительно объяснить, почему яйца, которые нам подают в отеле, - не самые лучшие.) Добавлю, что попасть в эти места можно только после того, как вы вытрете подошвы о специальный коврик, пропитанный дезинфицирующим раствором. Скот рядом проходит свободно - что поделаешь!


Перейдя ручей, за которым начинается территория совхоза, вы увидите ряд лачуг. Комнату два на два с половиной метра снимают вчетвером, по два рубля с человека в месяц. Обед в совхозной столовой стоит два рубля - роскошь, которую не может себе позволить человек, зарабатывающий 75 рублей в месяц. Кроме хлеба рабочие вынуждены довольствоваться сушеной рыбой. <...>


... мы видим, как снова общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной.


Не преувеличены ли мои опасения? Хотелось бы, чтобы это было так. Впрочем, СССР уже продемонстрировал нам свою способность к неожиданным поворотам. Чтобы разом покончить с этим обуржуазиванием, одобряемым и поощряемым сейчас правительством, боюсь, как бы не понадобились в скором времени крутые меры, которые могут оказаться столь же жестокими, как и при ликвидации нэпа.


Как может не коробить то презрение или, по крайней мере, равнодушие, которое проявляют находящиеся или чувствующие себя "при власти" люди по отношению к "подчиненным", чернорабочим, горничным, домработницам и, я собирался написать, бедным. Действительно в СССР нет больше классов. Но есть бедные. Их много, слишком много. Я, однако, надеялся, что не увижу их - или, точнее, я и приехал в СССР именно для того, чтобы увидеть, что их нет.


К этому добавьте, что ни благотворительность, ни даже просто сострадание не в чести и не поощряются. Об этом заботу на себя берет государство. Оно заботится обо всем, и поэтому, естественно, необходимость в помощи отпадает. И отсюда некоторая черствость во взаимоотношениях, несмотря на дух товарищества. Разумеется, здесь не идет речь о взаимоотношениях между равными. Но в отношении к "нижестоящим" комплекс превосходства, о котором я говорил, проявляется в полной мере. <...>


Изображения Сталина встречаются на каждом шагу, его имя на всех устах, похвалы ему во всех выступлениях. В частности, в Грузии в любом жилище, даже в самом жалком, самом убогом, вы непременно увидите портрет Сталина на том самом месте, где раньше висела икона. Я не знаю, что это: обожание, любовь, страх, но везде и повсюду - он.


По дороге из Тифлиса в Батум мы проезжали через Гори, небольшой город, где родился Сталин. Я подумал, что это самый подходящий случай послать ему телеграмму в знак благодарности за прием в СССР, где нас повсюду тепло встречали, относились к нам с вниманием и заботой. Лучшего случая более не представится. Прошу остановить машину у почты и протягиваю текст телеграммы. Содержание примерно такое: "Совершая наше удивительное путешествие по СССР и находясь в Гори, испытываю сердечную потребность выразить Вам..." Но в этом месте переводчик запинается: такая формулировка не годится. Просто "вы" недостаточно, когда это "вы" относится к Сталину. Это даже невозможно. Надо что-то добавить. И, поскольку я недоумеваю, присутствующие начинают совещаться. Мне предлагают: "Вам, руководителю трудящихся", или - "вождю народов", или... я уж не знаю, что еще. Мне это кажется абсурдом, я протестую и заявляю, что Сталин выше всей этой лести. Я бьюсь напрасно. Делать нечего. Телеграмму не примут, если я не соглашусь на дополнения. И, поскольку речь идет о переводе, который я даже не могу проверить, соглашаюсь после упорного сопротивления и с грустной мыслью о том, что все это создает ужасающую, непреодолимую пропасть между Сталиным и народом". (32)


В конечном пункте путешествия, городе Севастополе, Андре Жиду и его спутникам довелось встретиться с многочисленной популяцией беспризорных детей. Оказалось, что разные дети в стране советов живут по-разному: одни отдыхают в пионерском лагере "Артек" и питаются пять раз в день, другие голодают, ходят в лохмотьях, побираются, воруют и занимаются проституцией:


"Севастополь - последний пункт нашего путешествия. Несомненно, есть в СССР города более красивые и более интересные, но нигде еще я себя так хорошо не чувствовал. Я нашел в Севастополе общество не столь избранное, не столь благополучное, как в Сочи или Сухуми, увидел жизнь русских во всей ее полноте, с ее лишениями, недостатками, страданиями, увы! наряду с ее достижениями и успехами, со всем тем, что вселяет в человека надежду на счастье. <...>


И уже сердце начинала сжимать неведомая тоска: что скажу, вернувшись в Париж? Как отвечать на вопросы, которых не избежать? Разумеется, от меня будут ждать искренних ответов. Как объяснить, что в СССР мне бывало поочередно (морально) и так холодно, и так жарко? Снова заявляя о своей любви, должен ли я буду скрывать cвои опасения и, все оправдывая, лгать? <...>


Я очень надеялся, что беспризорников больше не увижу. В Севастополе их полным-полно. Говорят, что в Одессе их еще больше. Это уже новое поколение. У нынешних, может быть, живы еще родители, эти дети сбежали из родной деревни, иногда в поисках приключений, но чаще всего потому, что знали: едва ли где-нибудь еще можно быть столь же несчастным и голодным, как дома. Иным меньше десяти лет. Их узнаешь потому, что они "более одеты" (я не говорю "лучше"), чем другие дети. Это означает: они надевают на себя все, что у них есть. На других детях очень часто ничего нет, кроме трусов. (Сейчас лето, и стоит сильная жара.) Они бродят по улицам босиком, полуголые. И в этом не следует непременно видеть знак бедности. Они принимают душ, у них есть свой угол, где они могут оставить одежду на случай дождя, зимнюю одежду. Что же касается беспризорников - они бездомные. Кроме трусов на беспризорнике еще какие-то лохмотья.


Чем живут беспризорники, я не знаю. Знаю только, что, если им выпадает возможность купить кусок хлеба, они его тотчас съедают. Большинство веселы, несмотря ни на что. Но некоторые крайне измождены. Мы беседуем с многими из них, завоевываем их доверие. В конце концов они показывают нам место, где часто проводят ночь, когда погода не позволяет спать на улице: это недалеко от площади с памятником Ленину, под красивой галереей на причальной набережной. Там, где спуск к воде, с левой стороны в углублении галереи есть небольшая деревянная дверь. Однажды утром, когда еще совсем безлюдно (чтобы не раскрыть тайник и не заставить поменять пристанище), я потянул эту дверь на себя - передо мной оказалась небольшая ниша вроде алькова, и там, свернувшись котенком, спало маленькое изголодавшееся существо. Я закрыл дверь, пока оно не успело проснуться.


Однажды утром знакомые беспризорники вдруг исчезли (обычно они обретаются в городском парке). Позже все же нам попался один из них, он сообщил, что милиция сделала облаву и всех засадили. Двое из моих попутчиков, впрочем, присутствовали при этой облаве. Милиционер, с которым они говорили, объяснил, что все будут сданы в государственное заведение. На другой день все снова оказались на прежних местах. "В чем дело?" - "Мы им не нужны", - отвечают мальчишки. Но, может быть, они сами не захотели подчиниться дисциплине? Может быть, они сами удрали снова? Милиции было бы нетрудно их снова вернуть на место. Думается, они должны были бы радоваться возможности избавиться от нищенства и бродяжничества. Или они предпочитают свое свободное нищенство тому, что им обещают?


Я видел, как двое в штатском забирали малыша, которому было лет восемь. Они были вынуждены брать его вдвоем, потому что мальчонка, как звереныш, отбивался изо всех сил, он рыдал, визжал, топал ногами, пытался кусаться... Возвращаясь через час и проходя мимо этого места, я увидел того же самого малыша, уже успокоившегося. Он сидел на тротуаре. Один из штатских стоял рядом и разговаривал с ним. Мальчик уже не пытался убежать, он улыбался мужчине. Подошел большой грузовик, остановился. Мужчина помог ребенку в него забраться. Куда он должен был его отвезти? Я не знаю. И если я рассказываю об этом незначительном факте, то потому только, что очень немногое в СССР тронуло меня так, как поведение этого человека по отношению к бездомному ребенку: убеждающая мягкость его голоса (ах как хотел бы я понимать, что он ему говорил!), располагающая ласковость улыбки, нежность, с какой он брал его на руки... Я вспомнил "Мужика Марея" Достоевского и подумал: уже из-за одного этого стоило приезжать в СССР". (32)


Мне тоже любопытно, куда и с какой целью "добрый дядя" повёз малыша? Почему-то мне кажется, что не в пионерлагерь "Артек".


Ниже для полноты картины привожу отрывок из статьи Михаила Лезинского под названием "Как Сталин рассердился на Андре Жида":


"... Иосифу Сталину мало было беспредельной власти над людьми, ему нужна была и бескрайняя любовь трудящихся , крестьян и прослойки между ними - интеллигенции всего мира, на меньшее ОН согласия не давал, - такой уж это был "скромный и обаятельный" человек!

Ему уж очень хотелось, - извинительная слабость! - чтобы лучшие писатели, отмеченные Всевышним талантом, а, местами даже гениальностью, выбросили в огромный мир, пару-другую тысяч добрых слов, и тем самым сделали благое дело: донесли бы до грядущих поколений ЕГО бессмертный и светлый образ. До нас с вами! До наших внуков и правнуков! <...>


Как бы там ни было, но воспели ему осанну: Анри Барбюс и Лион Фейхтвангер, Бернард Шоу и Ромэн Роллан... И лишь один Андре Жид написал такое, что Иосифа Сталина чуть кондрашка не хватила!


" Негодяй! - воскликнул наипервейший друг писателей. - Лучшие люди человечества видят одно, а эта сволочь, этот дегенерат, этот троцкистский выкормыш, - другое!"


Умел, умел Иосиф Виссарионович изъясняться с гнилой интеллигенцией, под приветственные крики замороченных рабочих и крестьян.

И стал отныне, - с сентября 1936 года, года первого издания книги "Возвращение из СССР", - реакционным писателем и недобитым троцкистом, о чём с лёгкой сухопарой сталинской руки, было пропечатано во всех книгах, выпущенных страной Советов и энциклопедиях в эпоху владычества Сталина.


А "Советский энциклопедический словарь" уже нашей эпохи, выпущенный в Москве в 1982 году, то есть, когда Сталин был развенчан, а Андре Жид реабилитирован в сознании тех же рабочих и крестьян и по-прежнему считался гнилой интеллигенцией. А "Словарь" только обозначает Андре Жида, не упоминая о его Нобелевском лауреатстве. Пишет о нём как об авторе романов "Имморалист" и "Подземелье Ватикана", в которых "картины упадка гнилой буржуазии, сочетают в себе проповеди эстетизма и аморализма". Опущен огромный пласт, касающийся огромного периода истории. А его книги об СССР даже не упомянуты. <...>


Что же такого крамольного написал Андре Жид, после того как "сбросил маску и открыто выступил с клеветой на СССР" ? Чем он так не потрафил "великому из великих", будущему генералиссимусу Иосифу Виссарионовичу?..


Отвечу. Но вначале, для сравнения, приведу высказывания другого писателя, Лиона Фейхтвангера, чтобы вы поняли, к каким словам привыкли уши лучшего друга всех зарубежных писателей, путешествующих по СССР:


"... Сталин, в противоположность другим стоящим у власти лицам, исключительно скромен. Он не присвоил себе никакого громкого титула и называет себя, - (сейчас вы будете громко, громко смеяться - М.Л.) - просто Секретарём Центрального Комитета... <...>


А вот что сказал, - и напечатал! - по аналогичному поводу этот странный-иностранный человек с "нехорошей" фамилией Жид:


"... То, что Сталин всегда прав, означает, что Сталин восторжествовал над всем.

"Диктатура пролетариата" - обещали нам. Далеко до этого. Да, конечно: диктатура. Но диктатура одного человека, а не диктатура объединившегося пролетариата Советов. Важно не обольщаться и признать без обиняков: это вовсе не то, чего хотели. Ещё один шаг, и можно будет даже сказать: это как раз то, чего не хотели..." <...>


А Андре Жид, начитавшись книг, написанных методом социалистического реализма, очень надеялся, что в СССР не существует больше беспризорных, что этот вопрос давно разрешён лучшим другом детей Иосифом Сталиным и его его верным подручным, главным исполнителем ЕГО задумок Феликсом Эдмундовичем Дзержинским.


В других городах, и это понял приметливый француз, от него просто прятали беспризорных, а тут не смогли, - слишком много их было в этом тёплом южном городе!

Севастополь не придал Андре Жиду оптимизма. Он просматривал пачки газет, и своим изящным пальцем тыкал в жирные газетные заголовки, и просил перевести с русского на французский своего товарища по путешествию Джефа Ласта, знающего русский язык.


"НА ПЛЕНУМЕ ЦК ВКП (б) ИОСИФ СТАЛИН ВЫСТУПИЛ С ДОКЛАДОМ "О НЕДОСТАТКАХ В ПАРТИЙНОЙ РАБОТЕ И МЕРАХ ПО ЛИКВИДАЦИИ ТРОЦКИСТСКИХ И ИНЫХ ДВУРУШНИКОВ".

"СЧАСТЛИВ СОВЕТСКИЙ НАРОД, ВЕДОМЫЙ ВЕЛИКИМ КОРМЧИМ ИОСИФОМ ВИССАРИОНОВИЧЕМ СТАЛИНЫМ".

"СМЕРТЬ ДВУРУШНИКАМ ЗА СМЕРТЬ СЕРГЕЯ МИРОНОВИЧА КИРОВА"...


Зловещие слова заголовков всех без исключения газет, - будь то заводская многотиражка или столичная "Правда", - настораживали. Больше того, вызывали беспокойство у Андре Жида. Каждый большой писатель умеет заглядывать за слова! А слова пахли большой кровью, которые Сталин назвал скромно "классовой борьбой".


И с газетных страниц, размером в пол-полосы - бесконечная череда портретов: Сталин во френче, Сталин курит трубку, Сталин набивает трубку табаком, Сталин разламывает пальцами папиросу "Герцеговину Флор"... Сталин, Сталин, Сталин - в профиль и в анфас, в полный рост и по грудь...

А рядом - его помощники. Чаще других - Лазарь Каганович и Вячеслав Молотов... <...>


"Мы беседуем со многими из них, - ( "МЫ" - это сам Андре Жид, переводчица Боля, Эжен Даби, Пьер Эрбар и Джеф Ласт, знавший, как я уже отмечал, русский язык - М.Л.) - завоёвываем их доверие. <...>


Севастополь жил в душе Андре Жида до самой его физической смерти: в этом, приморском городе, в гостинице, скоропостижно скончался его молодой друг Эжен Даби, член ассоциации революционных писателей Франции, замечательный литератор, автор многих сборников стихов и романов: "Северный отель", "Малыш Луи", "Солдатом был я двадцать лет", "Вилла Оазис", "Ход жизни"...Сегодня эти книги в СНГ и в Израиле - библиографическая редкость, как и изданные в тридцатых годах двадцатого столетия книги и самого Андре Жида. <...>


А вот свидетельство Джефа Ласта:

"Многое ему (Эжену Даби - М.Л.) не нравилось в СССР из того, что и нам не нравилось, только реакция у нас у всех была разной. Он часто говорил об этом с Жидом и, поскольку не был бойцом, полагался в разговорах на Жида. Полагаю, что книга, написанная Жидом именно такая, какую он надеялся увидеть, какую жаждал от него"

В книге Андре Жида Эжен Даби присутствует "живым" и по всему видно, "направляет руку пишущего своими мыслями, разговорами, поступками". <...>


Насколько Андре Жиду был дорог Даби, - а в севастопольской гостинице вместе с Даби жили ещё два французских писателя Джеф Ласт и Пьер Эрбар, - говорит тот факт, что свою "крамольную книгу", Андре посвятил памяти своего младшего друга и единомышленника: "ПАМЯТИ ЭЖЕНА ДАБИ ПОСВЯЩАЮ ЭТИ СТРАНИЦЫ - ОТРАЖЕНИЕ ПЕРЕЖИТОГО И ПЕРЕДУМАННОГО РЯДОМ С НИМ, ВМЕСТЕ С НИМ". (34)


Следует заметить, что иногда не слишком восторженно отзывавшиеся о достижениях советского государства инстранцы, умерали в раннем возрасте и в расцвете сил при странных обстоятельствах:


"Румын Истрати, "балканский Горький", не переварив показательных процессов и чисток, перешел к троцкизму и увидел в СССР "разбитые яйца без яичницы". В 1935 г. он неожиданно умер в Бухаресте.


Барбюс, вполне здоровый старик, умер в Москве в августе 1935 г., после выхода в свет его биографии Сталина. "Вот что учит нас быть осторожными", - откликнулся Роллан в письме к Горькому.


В июле 1936 г. Эжен Даби, еще молодой пролетарский писатель, который ездил по СССР вместе с Андре Жидом и открыто говорил о своих отрицательных впечатлениях, умер после обеда в севастопольской гостинице". (1)


Книга Андре Жида вызвала недовольство "друзей СССР", в том числе Ромена Роллана и Лиона Фейхтвангера. Эти критики даже не подумали о том, чтобы проверить описанные в книге факты или просто задуматься о них. Они без всяких сомнений и размышлений отнеслись к её автору с предубеждением и бросились защищать от него "светлый и прекрасный" Советский Союз, что говорит о том, что эти "защитники" заведомо не хотели слышать и знать ничего плохого о любимом ими СССР и его вожде.


Андре Жид ответил на эти нападки ещё более резким в отношении сталинского режима очерком под названием "Поправки к моему "Возвращению и СССР"".


"Я просветился, - писал он, - уже после того, как была написана книга об СССР. Ситрайн, Троцкий, , Мерсье, Ивон, Виктор Серж, Легей, Рудольф и многие другие снабдили меня документами. То, что я в них нашёл и о чём только смутно догадывался, подтвердило и усилило мои выводы. Пришло время для Коммунистической партии Франции открыть глаза, чтобы перестали ей лгать. Или, если сказать по-другому, чтобы трудящиеся поняли, что коммунисты их обманывают так же, как их самих обманывает Москва". (29)


Список источников:


1. Д. Рейфилд, "Сталин и его подручные", М., Новое литературное обозрение, 2008.

2. Л.Н. Андреев, https://reader.bookmate.com/pkS9CyNC .

3. С.П. Мельгунов, "Красный террор", М., Айрис-пресс, 2008.

4. И.А. Бунин, "К писателям мира", в сборнике "Публицистика 1918-1953 годов", М., Наследие, 1998.

5. Г. Дж. Уэллс, "Россия во мгле", М., Госполитиздат, 1958.

6. Ю.П. Анненков, "Дневник моих встреч", М., Клуб 36.6, 2019.

7. И.А. Бунин, "Несколько слов английскому писателю", в сборнике "Публицистика 1918-1953 годов", М., Наследие, 1998.

8. Р. Медведев, "Писатели Европы на приеме у Сталина", https://www.toz.su/newspaper/arkhiv/2002_08_08_pisateli_evropy_na_prieme_u_stalina/ .

9. "Шоу, Джордж Бернард", статья из Википедии.

10. А. Кречетников, "Самое страшное злодеяние Сталина", https://www.bbc.com/russian/russia/2013/11/131119_golodomor_anniversary_definition .

11. "Роллан, Ромен", статья из Википедии.

12. И.А. Бунин, "Обращение к Ромену Роллану", в сборнике "Публицистика 1918-1953 годов", М., Наследие, 1998.

13. "Барбюс, Анри", статья из Википедии.

14. А. Барбюс, "Сталин", М., Художественная литература, 1936.

15. "Фейхтвангер, Лион", статья из Википедии.

16. Лион Фейхтвангер, "Москва 1937", М., Гослитиздат, 1937.

17. А. Орлов (Фельдбин), "Тайная история сталинских преступлений", М., Всемирное слово, 1991.

18. Л. Гурвич, "Казус Лиона Фейхтвангера", https://www.chayka.org/node/9525 .

19. В. Паперный, "Вера и правда: Андре Жид и Лион Фейхтвангер в Москве", журнал "Неприкосновенный запас", номер 4, 2003.

20. "Мальро, Андре", статья из Википедии.

21. М.Ц. Арзаканян, "Андре Мальро и Советский Союз в 30-е годы ХХ века", http://roii.ru/publications/dialogue/article/41_14/arzakanyan_m.ts./andre-malraux-and-the-ussr-in-the-1930s .

22. Аркадий Викторович Белинков, "Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша", Мадрид, 1976.

23. "Арагон, Луи", статья из Википедии.

24. Н.Н. Берберова, "Железная женщина", М., АСТРЕЛЬ, 2009.

25. "Брехт, Бертольт", статья из Википедии.

26. Е. Астафьева, "Самый советский немецкий писатель Бертольд Брехт", https://diletant.media/articles/37868382/?clear_cache=Y .

27. М.-К. Отан-Матье, "Восприятие Брехта в СССР", http://www.nrgumis.ru/articles/358/ .

28. Е. Шуман, "Неизвестное прошлое Гюнтера Грасса", Немецкая волна.

29. "Жид, Андре", статья из Википедии.

30. Ю.Б. Борев, "Сталин и Андре Жид", https://history.wikireading.ru/108521 .

31. В.А. Фрадкин, "Эпизод с Андре Жидом", https://biography.wikireading.ru/138944 .

32. Андре Жид, "Возвращение из СССР", https://royallib.com/book/gid_andre/vozvrashchenie_iz_sssr.html .

33. Б.А. Пильняк, "Голый год", в сборнике "Избранные произведения", М., Художественная литература, 1976.

34. М. Лезинский, "Как Сталин рассердился на Андре Жида", http://berkovich-zametki.com/Nomer47/Lezinsky1.htm .