# Хан Орды.(Полный вариант)

Юрий Фёдорович Гаврюченков

Закончен.

Воспользовавшись критической ситуацией в приграничном регионе,

государственную границу перешла группа

под руководством майора запаса Черепанова.

В течение нескольких суток незаконное вооружённое формирование

насиловало скот, угоняло женщин

и агитировало местное мужское население

идти на службу по контракту в ряды ВС РФ,

чтобы таким образом снизить их боеспособность.

Андрей Загорцев. "Особая офицерская группа"


Глава Первая,

в которой раболовецкий отряд используется по прямому назначению, Жёлудь увлекается догхантингом, а Щавель проявляет познание в магии огня.


К селу Питомник подошли рано утром, чтобы добыча не скрылась в темноте, но и не успела рассеяться по работам. Оставили коней в полуверсте от околицы, сняли с телег ловчие сети, нацепили на пояса связки сыромятных ремешков. Кандалы и конвойные цепи дожидались своего часа, и час этот был неотвратимо близок. Дружинники с булавами встали в оцепление. Десятка верховых с копьями примкнула к раболовам в усиление. Сотня муромской пехоты растянулась во втором кольце, едва сдерживая рвущихся с поводков эйчарок. Задачей оцепления было загонять улизнувших кандидатов обратно к хедхантерам, дабы ценные специалисты не скрылись от будущего работодателя.

Знатный работорговец Карп занял подобающее место во главе отряда. В самой ответственной фазе боевого похода теперь командовал он.

Три десятки ратников и пяток профессионалов из кадрового агентства Карпа составили группу захвата. Впереди встали Щавель, Жёлудь и Лузга. Рекрутёры изготовились к работе как стрела в натянутом луке. Карп достал из-за пазухи волшебную плеть, сплетённую из человечьего волоса, пробасил коротко и деловито:

- Господа, пошли.

Когда раболовы, не таясь, втянулись за ограду, их встретили лохматые сторожа. Псы с яркой рыжей шерстью водились здесь в каждом дворе. Местные знали толк в кинологии, разводили собак для своих нужд, в том числе, на продажу. Холили, лелеяли, ели, шили из них шубы, дрессировали и любили на все лады.

Группы разошлись по главным улицам. Начали с ближайших дворов, разделяясь на тройки. Навстречу Щавелю выскочили кобель и сука знаменитой породы "мордовская сторожевая". Это были зубастые псы, ласковые к детям своих хозяев, но исходящие бешеной злобой при малейшем признаке чужаков. От рождения знающие, как поступать, если замахиваются ножом. Щавель знал эту породу защитников. Знал и стоящий рядом Лузга.

- Фу! А ну пошли, гнидники др-раные! - рявкнул Лузга, обнажая клинок.

При виде ножа кабыздохи резво осадили назад, развернулись и прыснули наутёк. Остановились, залаяли, отбежали снова при виде приближающейся толпы, но с дороги не уходили, демонстрировали хозяевам свою полезность.

- Возьми лук, - зыркнул Лузга на Жёлудя, - и всех собак в деревне...

Молодой лучник покосился на отца: "Надо ли? Слушать ли его?" Щавель едва заметно улыбнулся: "Поохоться, сынок".

До пса было шагов семьдесят, когда Жёлудь вскинул красный греческий осадный лук. Стрела ушла ввысь и на излёте догнала суку промеж лопаток. Мордовская сторожевая перевернулась через голову и покатилась в пыли.

- В сердце попал! - скромно улыбнулся парень.

Тот день был последним для собак племени Огненных Псов, и не осталось никого, чтобы рассказать щенкам, что бояться следует не только ножа, но и лука. Везде и всюду, из проулка, через забор, под крыльцо, в будку летела оперённая смерть. В колчане помещалась дюжина стрел. Этого оказалось достаточно, если их выдёргивать, предварительно добрав добычу. Лай и визг стоял над селом. Щенков молодой лучник закалывал мечом, чтобы не расшатывать наконечники. Подранков было мало, но пяток стрел мордовские церберы всё же унесли в своих боках. Они забились в потаённые места и оттуда убежали на радугу.

Лузга поручил уничтожить собак, не упомянув про возраст. После Белорецкой зоны ему категорически не нравились никакие. Жёлудь понял по-своему.

И убил всех.

Пока Жёлудь охотился, раболовы охотились тоже.

- Мама, беги! - пацанёнок лет двенадцати отроду подхватил с земли брошенную убежавшим папашей сулицу и кинулся наперерез молодому ратнику, выскочившему из-за амбара. - Мама, беги!..

Желток не глядя отмахнулся булавой. Отбил нацеленное в глаз тонкое жало сулицы, пнул каблуком молокососа. Однако малец оказался увёртлив. Подмётка проехалась по правому плечу паренька, перемазав полотно псиным помётом. Мальчонка мгновенно метнулся мимо матёрого молодца, метеором мелькнул между масляными макитрами, мощно матеря медлительную, мешкотную мамку. Порскнул вдоль забора, только пятки засверкали.

- Чего ты орёшь как оглашенный? - донёсся из дому похмельный бабий вой. - Выкидыш овечий. Чтоб тебя черти взяли, бесогона. Как же тяжко-то... Сын, сыночка, принеси маме из погребка пивасика, родненький, а?

Под хлюпающие стоны Желток подобрался к избе, сунул нос в протухшие сени, обозрел горницу. На лавке из шевелящегося тряпичного кома доносилась невнятная брань и мольбы. Ратник покинул беспонтовое место. Святой Руси нужны герои, добрый люд пускай тусуется за рубежом.

Для решения кадровой проблемы новгородцы не жалели сил и здоровья. Крутились как могли, бесстрашно подставлялись под удар и не разили в отместку, лишь бы уберечь перспективную рабсилу. Однако легко справиться получалось далеко не со всеми.

Тройке Первуши достался упрямый кандидат. Он сразу понял, что в деревню нагрянула не лисичка-сестричка, а братец её песец. Когда по улицам бегают вооружённые люди и хватают соседей, должно быть ясно, что не ярмарка приехала. Тем не менее, многие приближались посмотреть, расспросить и начинали невольно участвовать в рекрутинге. Такова нелёгкая доля зеваки - идёшь поглазеть, исполненный любопытства, весь в эйфории от праздника, а потом бежишь со связанными за спиной руками и верёвкой на шее, подгоняемый рявканьем конвоя. И крутятся в пустой голове мысли: "Со мной ли это? Как так вышло? За что? Почему несправедлива ко мне жизнь?"

Кузнец не отправился выяснять, какие предлагают бонусы, а загнал семью в дом и встретил ратников на пороге в шлеме и с копьём. Бился, не говоря ни слова. Лишь сурово сопел в ответ на заманчивые предложения хедхантеров и совал им в наносник длинный трехгранный наконечник. Обломать древко не получалось. Оно было оковано толстыми полосами стали. Кузнец знал своё дело, и лучшее копьё припас для себя. Прикрытый со спины и боков, он держал оборону, подтверждая наблюдение, что в родном доме и стены помогают. Стены помогали, кузнеца было не достать. Первуша отправил братца в обход. Вторяк не смог высадить заднюю дверь, она была грамотно укреплена и заложена засовом. Тогда он высадил раму, ухватился за подоконник, подпрыгнул, подтянулся.

Баба вылила ему на голову горшок нагретой в печке воды.

С воем ратник грохнулся на землю, промокнул лицо рукавом, содрал шлем. Башку не ошпарило, но шею и плечи пекло невыносимо. Подкольчужная рубаха исходила паром. Десятник Фома, заглянувший проверить, почему застряла тройка, немедленно пустил в бабу булаву и ринулся на приступ. Чертовка увернулась. Булава влетела в избу, там звонко крякнуло, посыпались черепки.

- Держись! - Фома наступил на плечо напрягшемуся Вторяку, оттолкнулся, приземлился коленом на подоконник, ухватился за стену и впрыгнул на кухню.

На его счастье, других горшков с водой заготовлено не было. Просторный светлый дом был наполнен пением огня, шедшим из русской печи. Мягкий душистый жар вылетал в избу и творил уют, какого десятник не ведал с детства. Гостю тут всегда были рады. Дружинник почувствовал это и сердечно кивнул хозяюшке. Семья кузнеца сбилась в дальнем углу. Женщина прижимала головенки детишек, уткнувшихся ей в живот. Они вцепились в юбку, обретя у матери спасение. Так было надо. Кузнец научил, как нужно поступать в случае чего. Слабые затихли и ждали, когда уйдёт беда. В доме с ними не могло ничего случиться.

Фома, только что готовый разрубить мечом любого, кто на него кинется, вместо этого по-хорошему улыбнулся. Подобрал обронённую вещь, лежащую среди черепков, вышел в сени, даже не подумав взять заложников и тем подавить сопротивление строптивца, который без устали орудовал копьём, не подпуская рекрутёров. Тряхнул головой.

Свежий воздух за дверью отрезвил Фому. Когда ему в лёгкие вернулся сырой и холодный смрад болот, замешанный на привычном по службе коктейле из насилия, горя и боли, десятник с удивлением обнаружил, что не помнит, как сюда попал. Тем не менее, мужика надо было вязать. Он мог бы перешибить кузнецу позвоночник, но задачей было брать в плен, а не убивать ценных мастеров. Фома искусно отпрянул, увернулся от древка, подскочил ухватить за плечи, но мужик отлягнулся и угодил каблуком в пах. При этом он парировал удары Первуши и Третьяка. Фома скрючился и сел, шипя сквозь зубы. Уже четверо ратников увязли в осаде мужика, проявляющего чудесное умение, а тот не сходил с порога и не собирался сдаваться.

Щавель вторгся в дом через хлев. Бесстрастно оценил ситуацию - прыгающий на корточках Фома и работающий как исправная машина хозяин говорили сами за себя. Старый лучник прошёл в избу. Баба с детишками съёжились под ледяным взглядом как вянут цветы в ночные заморозки. Щавель выискал глазами кувшин, накрытый тряпицей, взял, понюхал, удовлетворённо кивнул. Залил простоквашей огонь в печи. Оранжевые язычки исчезли все до единого. Из устья повалил кислый дым.

Бог Огня, как известно, смертельно обижается, если костёр затаптывают. Он может погнаться и отомстить, разгоревшись из непотушенного уголька в лесной пожар. Поэтому опытные странники зассывают затоптанный костёр, чтобы запомоенный бог не решился на прямое действие. Но не только всесильная моча помогает в борьбе с элементалями, обладающими самосознанием. Молочные продукты ничуть не хуже. Щавель залил священный огонь простоквашей и тем обезопасил себя от мести. Живший в печке маленький бог огня тут же умер. Вместе с богом исчезла и сила, которая поддерживала защитника очага.

Удача хозяина дома иссякла, силы оставили его. Первуша сбил в сторону копьё, а Третьяк перехватил древко и дёрнул из рук кузнеца, выбросив его с порога. Мужик слетел по ступенькам. Заработали крепкие носы берцев. После серии расслабляющих ударов по рёбрам, на запястьях укрощённого умельца стянулись сыромятные вязки.

- Семью тоже в обоз, - приказал командир.

Село пустело. Вой и плач стоял над разорёнными дворами. Последний из уцелевших кандидатов на отправку в Святую Русь улепётывал к спасительному лесу. Плотнику высокой квалификации не хотелось терять привычное место работы, где он был востребован, и менять ставку с понижением, переходя на расценки в форме плётки и жидкой баланды. Он миновал раболовов, улизнул от внимания верховых хедхантеров, проник через оба кольца оцепления. "Не хочу я ваши вакансии!" - билась в заполошной голове актуальная мысль.

Спущенная с поводка эйчарка настигла его на опушке. Густой березняк был рядом, когда беглеца сбила с ног мохнатая торпеда. Большие когтистые лапы упёрлись в грудь, придавили к земле, не пускали на волю. Напротив лица распахнулась страшная зубастая пасть. Качнулись массивные золотые серьги в больших ушах. Пахнуло невыносимым зловонием элитного парфюма, когда эйчарка прорычала:

- Ваша профессия? Стаж?


Глава Вторая,

в которой опричники наезжают на Новый Майдан, эпическая конная атака новгородской дружины сбрасывает в реку последних москвичей и Мокрая Чеварда бушует кровавыми волнами.


Изобилие пышности Великого Мурома восполнялось избытком дремучести его провинций. Извилистые грунтовки не располагали к мейнстриму. Столица жила словно сама по себе посреди обширных земель Великой Руси с её городками и деревнями, смутно подозревающими о руководящей роли государственной власти. Лежащие вдалеке от караванных путей области вековали наособицу, одолеваемые своими заботами. Кое-где обычаи перерастали в настолько самобытную традицию, что требовалось силовое вмешательство для пробуждения в мозгах старожилов осознания факта централизованного управления.

Город Новый Майдан находился к югу-юго-востоку от Арзамаса в 55 верстах полёта вороны, то есть напрямик. Вороне пришлось бы лететь над густыми лесами, малыми реками и непролазными болотами. Ни конный, ни пеший не пройдёт здесь по прямой. Даже местные, срезая путь, петляют окольными тропами. Что уж говорить о движухе Великого тракта, бурлящей где-то там, по ту сторону леса, почти в ином бытии.

От Питомника Новый Майдан отстоял на девятнадцать вёрст просёлочной дороги. Раболовецкий караван, обременённый пешими невольниками, добрался до него на исходе дня. Час был самый урочный, о чём в своё время проинформировал Щавеля князь Пышкин. Сообразно облетевшему Русь гнилому поветрию, в отгороженном чащобами райцентре под вечер затеялись сходки недовольных. Московские беженцы просочились сюда и ввергли скорбных умом в столичный событийный ряд. С ними Великий Муром предпочёл разобраться руками варягов, отдавая должное покровительству Святой Руси. За военную поддержку во всех сомнительных ситуациях Великая Русь была готова платить дань головами своих граждан. Избиение и увод в рабство части населения из глубинки считались меньшим злом по сравнению с качанием прав свободной чернью и лапотниками, расплодившимися там за ненадобностью. В правящих кругах, близких к генерал-губернатору, это называлось "санацией периферии от нежелательного элемента".

Работорговцы встали на краю леса, возле телячьего выгона. За изгибом дороги, невидимые за рощицей, начинались выселки. От них доносились голоса скотины, да неслись в вечернее небо городские дымы. Выслали конную разведку. Дружинники вдевались в брони, разбирали копья. Новоиспечённые рекруты сидели возле телег и по муромскому обычаю заполняли анкеты. Не для новгородских работодателей, а чтобы унять эйчарок. Пока не будет сдана последняя анкета, суки не успокоятся.

Жёлудь снарядил колчан, приладил на седле тул со стрелами. Поправил на поясе обнову, радуясь солидному приобретению. В доме кузнеца парень отыскал себе нож ходовой в здешних краях модели, именуемой "Арзамасская зубочистка". Добрые люди такие ножи не носят, носят люди предусмотрительные. Это был басурманский чиф с дамасковым клинком, откованным вперемежку из твёрдого и вязкого сортов стали. Большие поварские ножи длиной с локоть и обухом толщиной в полпальца великорусские умельцы закупали в Орде оптом. Сбивали заводскую рукоять, ставили гарду, вытачивали новую ручку и шили ножны. В условиях повсеместного распространения кремнёвого огнестрела, когда перезаряжать некогда, а валить противника надобно срочно, арзамасские зубочистки служили важным подспорьем в рукопашном бою. Они были удобны в ношении, обходились дешевле меча и годились для хозяйственных нужд. Результат от применения кухарей был всегда убедительный и полностью неживой.

Тройка Егора, Ивашки и Петра вернулась с докладом, что в центре Нового Майдана вовсю беснуется толпа. На помосте гражданские активисты толкают речуги, повсюду заметны модно одетые хипстеры и кое-где даже манагеры. Выпнутые из Москвы, из Владимира, из Великого Мурома, неприкаянные уроженцы Поганой Руси добрались аж досюда.

- Излишек позитивных и динамичных потребителей приводит к сытому бунту, - процедил Щавель, выслушав отчёт.

- Аксиома, - вздохнул Альберт Калужский, который в последнее время старался не отходить от командира. В рамках слаживания группы Щавель приказал своим попутчикам в Орду держаться вместе.

- Ты с такими словами поосторожнее, а то призовёшь на свою голову какую-нибудь греческую напасть, - предостерёг старый лучник и поправил: - Это не то, что ты сказал, а всего лишь верное наблюдение.

Литвин долго смотрел в сторону городка, закусив ус. Над Новым Майданом висели гряды серых с тёмно-синим низом облаков. Влажный воздух словно ватным одеялом покрывал бряцанье сбруи и доспехов, голоса ратников, шум коней, звон конвойных цепей и шелест анкет невольников. Лес, присмиревший перед дождём, казался напуганным ратью. Сотник подумал о кровавой каше, разбрызганной по набережной Великого Мурома и в водах Оки. О случайных жертвах, которые не были напрасными. Вздохнул.

- Отчего им спокойно не живётся? - сотник ни к кому не обращался, но шкандыбавший поблизости Лузга услыхал, встал, ткнул руки в карманы и пояснил:

- Потому что дурак-народец, - брезгливо сплюнул он. - Как мешок. Что в него сунут, то и несёт.

- Виной тому общая безблагодатность этой Руси, - сказал сам себе Литвин и скомандовал построение.

Щавель вскочил в седло. Десятники выровняли строй. Проехал вдоль дружины, оглядывая тусклую сталь кольчуг и шлемов. Развернул коня, остановился и ощутил на себе сконцентрированное внимание бойцов. Застыл как вкопанный. Звучные слова вылетали изо рта командира и без промаха попадали в уши личного состава:

- Пусть умоется кровью тот, кто усомнится в нашем миролюбии! Не жалей язву общества. Если породилась гадость на земле, в скотомогильник её! Наше дело - чистота и правда. Средство наше - скорость и напор. Сила наша в духовности! В городе бунтовщики и манагеры. За городом река. Два часа до темноты! Мочи козлов!

Дорога через выгоны постепенно заворачивала по дуге влево и, версту спустя, спрямлялась на главную улицу, рассекающую Новый Майдан пополам. Семь десятков конных ратников строем по трое растянулись по просёлку и, набирая ход, понеслись к площади, держа копья наизготовку.

Учитель русского языка и литературы Побиск Блябкин слыл в городе полнейшим интеллектуалом. На митинг он пришёл с учениками. Простодушные юные борцы помогали создать массовость для успешного проведения мероприятия. Побиск Блябкин хотел видеть все старшие классы и постарался собрать через старост не разъехавшихся на каникулы ребят. Он действовал не из корысти, а потому что совестливость была неотъемлемым свойством его натуры.

Митинг в поддержку великомуромского протеста разгорался. Отыграл московский певец ртом Истома Нагой. Обняв изгиб гитары жёлтой, сладко облизнул губы, отошёл, скромно уступая место новому оратору. Заботливые руки вытолкнули на сцену учителя литературы. Побиск Блябкин торопливо глотнул воздуха. "Не могу молчать!" - хотел начать он с припасённой фразы, но сердце стиснула смертная тоска. Стало неполживо и гадко на душе.

- Не могу сдержать свою поганую метлу! - вместо этого выкрикнул он. - Кого предаём? Себя предаём. Зачем слушать москвичей? Они пришли обменять свои слова на наше счастье. Нет предела человеческой мерзости! Сами вы кто, идиоты? Поглядеть на вас - одни обиженные...

И действительно, в толпе не было ни благостного, ни просто спокойного лица. В перекошенные мордочки въелась гримаска плаксивого недовольства, словно некое высшее существо пометило стянувшихся на площадь клеймом убожества.

- Кто вы, общественники? С кем вы, семя народа?

Растущий грохот, приближающийся со стороны пыльного облака, понемногу заставлял задние ряды отвлекаться от представления на эстраде и оборачиваться. Побиск Блябкин увидел с помоста, как в конце улицы выскочили из-за поворота всадники. Их было много. Казалось, тысячи их!

Власть, которую собрались сокрушить недовольные, ВНЕЗАПНО сама пришла к ним.

Всадник, вырвавшийся вперёд, вскинул меч и, привстав на стременах, обрушил его на голову случайного новомайданника, который даже в митинге не участвовал, а просто вышел рядом постоять. В закатном солнце блеснул сияющий полукруг. Мимопроходивший ещё не упал, когда усатый мечник, не сбавляя хода, направил коня прямо в центр толпы. Его сверкающий меч снова взвился.

- Мочиии! - гаркнул он.

Истома Нагой молниеносно спрыгнул с эстрады и помчался задворками, спасая прижатую к груди гитару. Певец ртом был научен рвать когти. Последний его концерт состоялся в Великом Муроме.

Всадники врезались в людскую массу, рассекая её как тупой нож ливерную колбасу, давя и разбрасывая ошмётки. Побиск Блябкин видел, как опускаются копья, шеренга за шеренгой, по мере соприкосновения с массовкой нацеливаясь разить насмерть. Бежать было некуда. Всадников стало вдруг очень много. Они были везде. Люди метались, толкали друг друга, падали. Наехавшие топтали упавших, кололи устоявших. Кони сбивали митингующих, давили их, крутились на них, молотя подковами. Ржали, рычали, кусали за голову и плечи. Когда один такой зверь врезался крупом в эстраду, помост зашатался и Блябкин едва устоял. Он увидел, как отличницу Машу из 10-го А, красавицу, будущую золотую медалистку и первую в школе невесту, настигло окровавленное копьё. Наконечник вошёл в затылок как в тыкву и выполз изо рта, вздёрнув девушку на носочки и протащив так аршин. Потом ратник выдернул оружие, и прилежной Маши не стало.

Посланники Великого Мурома заполнили площадь, не давая толпе рассеяться. Всадники всё прибывали и прибывали, отсекали пути отхода, месили, рубили и закалывали. Бегущих по главной улице настигали жестокие стрелы. Двое лучников, поджарый старик и молодой здоровяк, били им вслед без промаха. Они сразу заехали за толпу, встали плечом к плечу, чтобы им не мешала сутолока бойни, и оттуда пускали смерть. Они двигались бесстрастно и слаженно. Стрелу из тула вверх, хвостовик в гнездо, тетиву к уху, руку с луком вперёд, сразу наводя на бегущую цель с упреждением, пальцы отпускают тетиву. Учитель русского языка и литературы впервые в жизни видел так близко работающих боевых лучников. У каждого справа к седлу был примотан большой тул. В каждом умещалось две дюжины стрел. Ни одна не ушла мимо.

"В истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя", - вспомнил Побиск Блябкин писание добрых и мудрых братьев Стругацких, которым руководствовался всю жизнь.

- Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников, - прошептал он, расправляя плечи, и гордо выпятил грудь.

Он застыл на сцене, взирая пустыми глазами на кровавую мясню перед ним, исполненный чувства величайшего достоинства, безгрешности и чести. Понимание, что митинг, наверное, и должен так проходить, явилось педагогу.

Побиск Блябкин принял его как единственно возможное, больше не задумываясь, единственно ли оно верное.

Сотник Литвин дал команду отставить и строиться. Подгоняемые рявканьем десятников, дружинники перегруппировались и начали организованное преследование бегущих. Никто высунувший нос на улицу в этот вечер не остался обделённым. За Новым Майданом протекала речка Мокрая Чеварда. За сотни лет она заилилась и превратилась в заросший камышом ручей. Несогласные увязли в её топкой жиже и нашли свою смерть в грязи. Трупы запрудили Мокрую Чеварду так, что она вышла из берегов и её кровавые воды разлились, словно в весенний паводок. Некоторым, однако, удалось выбраться на тот берег. В основном, это были обученные дорогой скорбей и нужды столичные беженцы, мобильные и эффективные.

Лузга напутствовал скрывшихся в лесу манагеров:


До свиданья, дорогие москвичи, доброй ночи!

Доброй ночи, вспоминайте нас.


Топчась по берегу Мокрой Чеварды, Щавель и Жёлудь машинально ощупывали опустевшие колчаны. В каждом осталось по одной стреле - черная у отца и красная с четырёхгранным наконечником у сына. Эти стрелы они не решились бы потратить даже в рядовой стычке с вооружённым противником.

Литвин развернул дружину в городок добивать раненых. Пленных в этот вечер не брали. Знатный работорговец Карп считал, что хорошие, годные специалисты дружат с головой, а потому скакать на площадь не пойдут. Никчёмные и пропащие же чем истреблённее будут, тем кадровикам забот меньше.

Эйчарок на Новый Майдан он вознамерился спустить утром.


***

Целый и невредимый Побиск Блябкин вернулся домой другим человеком. Сообразно заветам братьев Стругацких, учитель, предавший своих учеников, перестал быть учителем.

Он сделался директором школы.


Глава Третья,

в которой посёлок имени Степана Разина по ночам не спит.


Пятнадцать вёрст до посёлка имени Степана Разина одолели за световой день. От голода пленники значительно пали духом и еле волокли ноги. Рядом ехал Карп, подмолаживал плёточкой и добрым словом. Мастеровые невольники для трудовых подвигов в Великом Новгороде были набраны. Больше ловить не планировали, этих бы прокормить. Карп не мог зайти на постоялый двор, бросить кошель и распорядиться: "Сготовь обед на шестьсот человек". Провизию требовалось закупать впрок и везти на подводах. Она быстро заканчивалась, если по дороге не находилось возможности пополнить запас. Святая Русь, где можно было реквизировать продуктас во благо светлейшего князя, отстояла на много дней пути каравана. Хорошо хоть в Новом Майдане безвозмездно, то есть даром, набили возы жратвой, которой хватит на обратную дорогу. Оставалось выйти на Великий тракт и с победой направиться домой, но перед этим надо было провести где-то ночь. Выбор оказался небогат: заночевать на перекрёстке или дойти до постоялого двора и спать под крышей.

Имелась одна проблема. Постоялые дворы находились в посёлке имени Степана Разина. Ночевать там было не безопаснее, чем у вехобитов в Спарте или деревне Восток у Глухого озера.

Раскатав на привале карту, Щавель, Литвин и десятники изучали диспозицию противника. Разбойники выбрали деревню в полутора верстах от большой дороги местного значения, рассекающей лес напрямик. Даже пеший дозорный вовремя донесёт о достойной внимания подводе, а то и купеческом караване, отважившемся проникнуть в Саранск или из Саранска на Великий тракт. Не говоря уж о таких сельскохозяйственных центрах как Совхоз Красный Коноплевод или Ромодановский Махоркосовхоз, после Большого Пиндеца ставших экономической опорой края. Впрочем, сами города были укреплены стенами и представляли собой неприступные для грабителей цитадели. Сам Великий тракт отстоял от посёлка на двадцать вёрст крепкой грунтовки. Она проходила через населённый пункт, где практически в каждой избе водилась босяцкая семья, либо малина с катраном и шмарами.

- Неудивительно, что они здесь прижились, - вздохнул Литвин.

"Небо ясное, а ласточки низко летают", - подумал Щавель и сказал:

- Рискнём, чтобы не промокнуть?

Ночью лил дождь, но днём распогодилось. Было сыро. Карп засопел и пробурчал:

- Нельзя рабов простужать, издохнут, падлы, - запустил в патлы пятерню, дабы разогнать мысли и всю остальную живность, поскрёб грабками, с сомнением позырил вдаль, где лежала развилка дорог в одинаково плохих направлениях. - Только не свежий воздух! Светлейший князь убыли по глупости не потерпит, осерчает дюже. Рискнём.

В посёлок имени Степана Разина работорговый караван вошёл, неся отишие тревожного ожидания. Как гнетущая туча над урожайным полем, готовая разродиться грозой и градом, внушает крестьянам отчаяние и ненависть к силам небесным, так и новгородский ОМОН, появившийся в бандитском гнезде, внедрял в чёрные сердца душегубов бессильную злобу пополам с зубовным скрежетом. Исступление криминального элемента в любой момент было готово выплеснуться в истерику с поножовщиной, но не на солдат, а в воровском вертепе, куда урки привычно нишкнули, как тараканы под половицы.

Следуя вдоль невольничьей колонны, кадровая пехота и новгородский ОМОН держались осмотрительно и с опаской. От разбойников запросто ожидали получить пулю в живот или картечь между глаз. Это были не мирные протестующие. Разгонять безоружную толпу - одно удовольствие, а штурмовать блатхату с бандюгами, каждый из которых при стволе, совсем другой коленкор. Впрочем, зачищать разбойничий посёлок приказа не было. Сами же ухари к отряду близко не подойдут. Многосотенный невольничий караван внушал почтение. За звоном конвойных цепей, бесконечными рядами влачащих ноги пленников и стерегущими рабов пехотинцами и всадниками чувствовалась такая могутная сила, которой хотелось уступить дорогу не задумываясь. Это не значило, что злодей упустит случай всадить заточку в бок служивому человеку, если выпадет возможность встретиться с ним в тёмном переулке.

Посёлок, через который проходила дорога к Великому тракту, располагал значительными постоялыми дворами. Заплатив за крышу, любой купец мог найти приют невозбранно. Его могли ограбить на следующий день, но только не в самом посёлке, где он заплатил за покой, а по дороге. За каждым двором был свой смотрящий, который не только собирал с хозяина деньги в свой карман, но и засылал на общак. Смотрящий решал вопросы с ворами и не отказывал никакому постояльцу, москвичам ли, татарам или омоновцам. Бабло рулило. Общак был святее всех святых тем.

Работорговцы выбрали огромный постоялый двор, удачно пустующий. Набились туда со своим живым товаром как сельди в бочку. Оккупировали стоящие рядом избы со всеми дворами. В посёлке всё было "за боюсь", кроме услуг кабацких и гостиных. Ратникам не отказывали. Места в тепле и сухости хватило на всех. Рабов развели по хлевам и сараям. Запирая ворота, Карп произносил древнюю формулу Охраны:

- Внемлите, невольники! Вы переходите в распоряжение ночного конвоя. За время нахождения под стражей запрещается: курить, левитировать, открывать порталы, нарушать целостность крыши, стен, пола, менять силу земного тяготения, творить молитвы неведомым богам и Ктулху, возжигать огонь, призывать животных и призраков, допускать нарушения хода времени и внутреннего распорядка. При невыполнении требований ночной конвой имеет право применить магическую силу и спецсредства. При побеге конвой применяет оружие без предупреждения. Слава России!

- России слава! - в один голос выдыхали рабы, повинуясь силе заклятия.

Приютивший их шикарный двор "На стрежень!" пах сырым деревом и желтел новой сосной. Карп заметил, что дома в квартале тоже не успели потемнеть. Видать, горели все разом. Пожары в разбойничьем посёлке причиняли ущерба примерно столько же, сколько регулярные зачистки усиленной войсками жандармерией, если бы у правительства Великой Руси возникал интерес к борьбе с бандитизмом. Однако олигархия заботилась о столичном рынке, пуская на самотёк и откуп всё прочее. Великорусская беспредельность простиралась именно отсюда, но и она не могла сравниться с вольницей Проклятой Руси, весёлой до жути.

Караваны торговцев преодолевали всё. Купец, разок прошедший от Сыктывкара через Сарапул и Сызрань до Саратова, мог сказать, что видел жизнь.

Ушлые басурманские торгаши повидали больше, чем жизнь. Они бродили всюду и скупали движимое имущество, какое могли увезти на возу или увести своим ходом. Именно такой караван расположился в другом конце посёлка. Заслали не вызывающего подозрений русого сероглазого татарчонка разнюхать о полчище варваров. Парнишка проник во двор, каким-то образом обойдя фишку, незаметно покрутился возле кухни, перекинулся парой слов с посудомойкой и смылся, а потом "На стрежень!" пожаловала делегация.

Постучали в ворота и по-человечески попросили доложить своему начальнику. Карп приказал впустить, засуетился, пригладил волосы гребешком, смоченным квасом. Одёрнул одежду возле зеркала и вышел встречать коллег.

- Поналетела вражья сила, - роптали дружинники, косясь на басурманских купцов.

Они пришли, важные, невозмутимые, все как один плечисты, с брюшком. Широкие лица с печатью каменного спокойствия, только стегнёт по сторонам быстрый осторожный взгляд, мигом выпасет, взвесит и оценит. Караванщика с подручными Карп знал. Они были родственниками из Туркменабата.

- Гурбангулы! - обрадовался он. - Бекдурды! Оразтач! Солтан! Атанепес!

- Ещё слово, и он вызовет Ктулху, - негромко сказал Ёрш, и новгородцы хмуро кивнули, без приязни наблюдая гостеприимство своего начальника к явным чуркобесам.

Пришельцы были одеты по-восточному: розовые джинсы, синяя джинсовая куртка поверх фиолетовой или чёрной футболки, красные мокасины. Караванщик Гурбангулы был обряжен в статусный чёрный кожаный плащ до пят. Ратники дивились на экзотику, и каждому было любопытственно, каково будет смотреться, ежели на себя такое напялить.

Шутили, скалясь:

- Отгадай загадку, почему басурманин упал? - вопрошал Вторяк у Третьяка, когда туркмены проходили мимо.

- Потому что ноги колесом, - отвечал братец, чтобы пришельцы слышали.

- Не угадал. Ещё попытка.

- Потому что обувь шил криворукий сапожник? - спешил, не раздумывая, Третьяк, пока азиаты были рядом.

- Упал, потому что верёвка оборвалась! - заржал Вторяк, а за ним Первуша и все остальные ратники.

Туркмены сделали вид, что сказанное пролетело мимо ушей. От сторожевых псов новгородского князя иного не ждали, а дружинники смотрели на врага недовольно, свирепо, но в то же время как-то грустно и с недоумением. Был бы приказ - порвали вмиг, однако находились они в чужих владениях, управляемых законом максимального благоприятствования купцам. Великая Русь не отличалась духовностью. Здесь были рады всем любым торговцам, лишь бы деньги притекали в страну.

И туркмены взошли на крыльцо постоялого двора.

Лестница скрипела и прогибалась под ногами полудюжины дородных мужей, когда Карп вёл гостей в нумер наверху, который занял со своими подручными. Гаркнул половому подать чаю. Расселись на койках, закрыли дверь. Туркмены обменялись быстрыми взглядами. Оразтач выудил из внутреннего кармана стеклянную флягу зелёной конопляной настойки. Атанепес вытащил серебряные стаканчики-напёрстки.

- Под крышей никто не видит, - пробормотал Гурбангулы ритуальную отмазку от небесного покровителя, который должен был взирать на них с высот горних и подмечать косяки. Наивные степняки считали, что бог не унюхает перегара, когда они выйдут на улицу, или не обратит внимания, что в дом его слуги заходили трезвые, а выползли на бровях.

- За встречу! - поднял тост Карп.

Адская настойка горчила. Половой обернулся с чаем и маковыми плюшками на заедку, кои не успела пожрать рать. Работорговцы повеселели. Завели разговоры за жизнь - кто куда удачно сходил, что полезного привёз и с какой прибылью сбыл. Про брани, про дороги и прочую историю с географией. Караван турменабатцев в этом сезоне окучивал Тринадцатый регион в пользу Орды. Перезимовали в Бугульме, набрали коноводов и охрану из татар, да подвязались обходить лесными дорогами сёла великорусские, приобретая у всех желающих всё ненужное, что они хотели сбыть, да не могли сыскать покупателя. Туркмены шустрили изо всех сил. Кони, рабы, дети, бабы - имущество спорое. Не уследишь, мигом найдутся охотники прибрать к рукам. Подобный караван универсалов гулял по областям Саранским и Тамбовским далеко не один.

Это было в традиции басурманской - наезжать на Русь с деньгами, а уезжать с пополнением. В мировом центре работорговли дела велись чинно и благопристойно. Купцы из дальних земель беспрепятственно сновали от деревни к деревне, ведя торг. Хозяева охотно расставались с работниками, родители сбывали с рук детей, мужья жён, жёны мужей, в зависимости от того, кто у кого в семье главный, а заодно скотину и ценные предметы культуры и искусства по взаимному согласию и к обоюдной выгоде сторон. Руководствуясь принципом "чтобы купить что-нибудь ненужное, нужно сначала продать что-нибудь ненужное", туркменабатцы затарились на оптовой базе в Бугульме слесарными поделками знаменитого ордынского качества и успешно сбыли дефицитные безделушки по Великой Руси, а сейчас набирали рабов помоложе для отправки в Самоцветные горы.

Половой обновил самоварчик. Судачили, утирая пот полотенцами. Наконец, Гурбангулы наклонился и, хитро подмигнув, спросил:

- Есть чо?

Карп вздохнул, растирая грудь. Прогудел, исполненный скорби вселенской:

- Заказал светлейший князь Лучезавр работников для Святой Руси. Ходили мы, ходили, да по-прежнему недобор.

- Какой недобор, когда сараи ломятся? - резонно подметил Гурбангулы.

Наступило время предлагать товар подобающим знатному работорговцу для знатного работорговца образом.

- Массовый подбор рабочей сетки осуществлён на восемьдесят восемь процентов. Полно незакрытых вакансий! - поплакался Карп. - Ресёрчинг гнилой. Толку-то, что сараи ломятся, если квалификация рекрутов ниже плинтуса. Девяносто пять процентов - идиоты.

- Ты цифрами думаешь, а ведь они же люди! - воскликнул Гурбангулы. - Чувствуют, думают, надеются.

- Без надежды надеются. Из-под моей охраны не сбежишь. В остальном, ты прав. Люди - они разные. Я бы тебе гениев отдал и дизайнеров...

- Не-не, дизайнеров не надо!

- ...Да Щавель всех перебил, на твоё счастье, - докончил Карп. - Оставил одну чернь.

- Э-э, чернь... - протянул Гурбангулы. - Придётся брать себе в убыток.

- Зачем тебе всякое добро? Оставим его князю, - отказал Карп. - Я тебе лучше детишков отдам по сходной цене. Дети - цветы жизни!

- Зачем мне дети? Их только убить или отпустить, - скривился Гурбангулы. - Два-три в хозяйство, а в обоз не больше десятка. Сил много, ума мало, они шустрые - не уследишь. Нежные очень. Издохнут ещё по дороге.

- Дети - это будущее! - наставительно молвил Карп. - Через год-другой в силу войдут и ещё тридцать лет проработают, если кормить. Я ж не грудных торгую, а хороших, годных.

- У меня вакансии с минимальным количеством требований в Самоцветные горы, - сказал Гурбангулы. - Куда плодить детей подземелья? Сам знаешь, скапливать малолеток нельзя. Когда их много, они звереют и становятся неконтролируемыми. Дети не нужны.

Опрокинули ещё по рюмке конопляной настойки. Приходнулись. Захорошело окончательно. Когда работорговцы, мечтательные, спускались по лестнице, трапезную огласило хоровое пение гимна Самоцветных гор:


Здесь вам не поверхность,

Здесь климат иной.

Ползут мокрицы одна за одной

В стволе за камнепадом идёт камнепад.


Сделка состоялась.

Солтан привёл на подмогу наёмную татарву. Татарва принесла арканы, коими дикие башкорты ловят диких мустангов и беглых рабов, а также тонкую конвойную цепь с замочками, и Карп начал поочерёдный обход хлевов. Заскрипели ворота. Злые, чёрные, бородатые татаровья врывались и выхватывали из рук отчаявшихся матерей маленьких, беззащитных, с огромными доверчивыми голубыми глазенками детишек. Они набегали при полном попустительстве русских ратников, наблюдающих за чинимым произволом с безразличием скотоводов, приведших овец к придорожной шашлычной "У Гагика".

Карп продал всех. Даже злобный кривой мальчик, откликавшийся на погоняло Тема, нашёл своё место в цепи юных дарований. Рослый, крепкий для своих лет, он имел возможность, пусть и с натяжкой, сделаться другом сурового уральского шахтёра из Самоцветных гор. Тема был переодетый москвич, добежавший до Нового Майдана и там пленённый новгородцами. Сам того не ведая, Карп всё же впарил наивному туркмену гения и дизайнера, да не простого, а трёхсотлетнего. В ближайшие годы штольни Самоцветных гор ожидала перепланировка и обустройство напольной навигацией, чтобы незаметно и удобно повысить эффективность горнорудных работ и тем самым увеличить производительность труда невольников.

Вздохи замученных матерей ("Слава Ктулху, прибрали тебя чурки") и крики рабов ("Огольца, огольца-то ловите!") витали над косматыми кочанами басурман. Новомайдановцы, смеясь, расставались со своим будущим.

Скованные одной цепью детишки выстроились на улице возле ворот "На стрежень!", чтобы отойти к новому хозяину. Карп собирался посетить гнездо туркемонабадцев - получить причитающуюся плату и откушать сочнейшего пилава, который аккурат поспел к завершению сделки. С конопляной настойки пробило на жор.

- И чего же ты удумал?

Ледяной голос Щавеля, невесть как очутившегося за спиной, заставил знатного работорговца сбавить ход.

Карп медленно обернулся. Старый лучник стоял недвижимый и наблюдал за чинимым гешефтом с бесстрастностью гранитной статуи.

'И с каменной беспощадностью', - пришло на ум работорговцу.

- Нарвали с грядок цветов жизни по скаредности ненасытной, да по хищническому скопидомству, и что теперь прикажешь с ними делать? - пробухтел Карп. - Я их сбагрю всех. Пускай татарва сама с ними валандается как хочет.

- Десятину не забудь заслать. И ещё половину суммы я у тебя реквизирую во имя светлейшего князя, на нужды операции, - голос старого лучника прошелестел, как сыплющийся песок.

- Зашлю, - буркнул Карп, не решаясь больше ничего сказать, чуя, что сейчас каждое его слово на вес золота.

- За мудрость и дальновидность в деле финансирования похода объявляю благодарность.

- Слава России! - только и сказал знатный работорговец, затем поспешил отвалить, пока хотя бы четыре части из десяти от денег остались при нём.

Просекая их движуху, Лузга засобирался. Ружейный мастер скучал в битком набитой трапезной. Он вытряхнул из кармана мелочишку, посчитал и нашёл, что всё не так и плохо. Могло быть лучше, если сыщется собутыльник, у которого водится монета. Лузга подкатил к Михану:

- Лучше сидеть в маленькой и тёмной пивной, чем работать на большом и светлом заводе, верно я говорю?

- Верно, - признал сын мясника, о заводах только в книжке читавший.

- Если так, собирайся в кабак. Похряли в маленькую тёмную пивную, а то мне завтра топать на большой и светлый завод, - Лузгу передёрнуло при воспоминании о белорецкой промышленной зоне. - Зальём... Завьём горе верёвочкой.

- Не отпустят, - заныл парень, которому страсть как хотелось слинять из-под присмотра личного состава в поисках свежих впечатлений.

- Забей! Кто работал и трудился, тот давно доской накрылся, а кто на службу болт ложил, тот до пенсии дожил, - народная мудрость придавила Михана, и он не нашёлся, чем возразить. - Я договорюсь. Чё меньжуешься? Не выцепим у твоего десятника пару часов до отбоя?

Чуя доброе отношение поселян, омоновцы в увольнение не торопились, поэтому оружейный мастер легко столковался с непосредственным начальством Михана.

Скворец легкомысленно разрешил:

- Погуляй со своими напоследок. Теперь ты их долго не увидишь.

Подкрепляя его слова, Лузга прищурился, зыркнул по сторонам, цыкнул слюной под ноги.

- Айда, закатишь отвальную. Я в Белорецк, ты - в дружину, когда ещё встретимся? Прикинься только чем-нибудь гражданским, чтобы не отсвечивать. Это место без фраеров.

Лузга ошибался. Посёлок имени Степана Разина был не без фраеров. По соседству с блатными жили простые мужики с семьями. Они составляли 95% населения. Посёлок привечал беглых рабов, оступившихся пролетариев и крестьян, всех угнетённых, кто не желал становиться злодеями, но предпочитал держаться поближе к разбойникам, нежели к кровавой подлости официального Закона. Воры почти не трогали нижнее звено своей иерархической пирамиды, ведь кому-то надо работать и периодически становиться поживой. Мужики знали и вполглаза дремали в своих избах с наступлением темноты. Пахнет наволочка сеном, дочка спит, свеча горит, ужас на лице. С беспокойством прислушивались, как по окну скребутся ветки. Мыши ли? Ночной гость ли? Да, но не к нам. Тихо тать пришёл к соседям. Со свиданьицем! Дверь откроет в щёлку, клюв лоха тихонько щёлкнет. Не вставал хозяин дома, был бы жив. На пороге ляжет, но никто не скажет, ибо знают, что наточены ножи.

Покойно было в посёлке имени Степана Разина, но тревожно.

- А ты что не с ними? - поинтересовался Скворец у Жёлудя.

- Батя велел не отлучаться, - с тоской ответил парень. - Нам здесь не вэлкам.

Из подвернувшегося под руку бульварного чтива парень нахватался собачьих слов, Скворец только головой качнул.

- Оружейник-то ваш пошёл?

- Лузга не спросясь отчалил.

Скворец с тревогой посмотрел на ворота, за которыми скрылся Михан.


Глава Четвёртая,

в которой чад кутежа сгустился в яме блатного дна, а урки выясняют, кто крикливей всех.


Очутившись на воле, Михан выудил красный греческий платок, бережно расправил, встряхнул, повязал на голову. Он чувствовал себя как в первый день в Новгороде. Дуновение чего-то неизведанного, разлитого в воздухе посёлка, коснулось души, и молодец потянулся к нему, как теля к матке.

Широкая главная улица, от которой шарахались неказистые заборы, вела к непросыхающей слякотной площадке. Главный кабак, сто раз отстроенный на пепелище, распугал окрестные дома. Крестьяне чурались ставить избы рядом с источником огненной угрозы, да и делаться первой жертвой пьяных разбойников желающих было мало. Таким образом, место, куда, словно помои в гигантскую воронку, стекалась вся грязь разбойничьего гнезда, само собой расчистилось и превратилось в главную площадь. В размешанном лаптями суглинке там и сям виднелись пятна блевотины, выбитые зубы, шматы и огрызки, кровь и мочевые лужи. Под стеной и на подходе валялись недвижные тела. Упитые ли, убитые? - Михан не осмелился разведать и постарался их не замечать. Он обратил всё внимание на шалман, гудящий как улей. Трактир "Яма", с выдумкой замастряченный под допиндецовую почтовую станцию, содержал в себе три зала - "Почта", "Телеграф", "Сберкасса".

- Тут по мастям сидят, - издалека по вывеске просёк расклады Лузга. - Знаю ихнюю разблюдовку. У дверей всякие черти тусуются, дальше урки гужбанят и правильные мужики, а в "Сберкассе" главные воры.

- А нам куда? - стушевался Михан.

Лузга злорадно оскалился.

- Сам определись, где тебе сидеть, а то живо найдутся указчики и на дальняк определят. Кто ты по масти, вор, мужик или чёрт?

Михан наморщил лоб.

- Я дружинник, - уверенно идентифицировался он.

- Заплыла красная масть на чёрный расклад, - Лузга подмигнул особенно зловеще. - Ладно, держись меня, болтай поменьше и всё будет ништяк. Эх, ты, лох-несское чудовище...

Переступая через отгулявших, прислушиваясь к звону гитары и крикам блатных, они подошли к порогу и Лузга толкнул дверь.

В "Яме" шёл совершенно дикий кутёж. Великолукские воры пропивали награбленное.

В зале "Почта" вдоль стен тянулись длинные конторки, только вместо чернильниц на них громоздились стопари для сучка и круханы под чифир и брагу. В середине размещались стоячие столики, чтобы голытьба парковалась теснее, да не задерживалась. Столы со скамьями и табуретами располагались в следующем, самом крупном зале, чьё название с графским титулом как бы намекало основательно закусить и выпить, да не шмурдяка, а чего поприличней.

Дальний зал был сокрыт зелёной шторой, разукрашенной намалёванными через трафарет кругами с ёлочкой, фамильным гербом графьёв Грефов, обещающим авторитетным людям грев. Что происходило за плотной занавесью, было тайной. В "Сберкассе" заседали солидные жулики и воры, а фраерам туда хода не было, разве что зайти на минуту, занести лавэ на общак.

"Телеграф" был забит под завязку, там куролесили жиганы. Михан едва заглянул, и определяться сразу расхотелось. Лузга даже не пытался, знал своё место. Протолкались к раздаче на "Почте", переполненной едва ли меньше, но зато босотой не с такими волчьими мордами. Михан взял бутылёк очищенного углём самогона, Лузга зацепил пару кружек пиваса, чтобы полировать, да потянулся к столу в центре зала, от которого отвалила компашка, оставив одинокого тощего оборванца скучать за пустым стопарём.

- Здорово, земляк, не помешаем?

Оборванец вскинул на Лузгу блестящие глаза туберкулёзника. Он был нестарый, только казался старым из-за обвисшей, убитой въевшимся загаром кожи на лице, да сутулых плеч. Он был когда-то жгучим брюнетом, но теперь волосы тронул иней. Только глаза антрацитовым блеском выражали горячую жажду жизни.

- Здорово, бродяга!

Лузга забуксовал и припух.

- Чёрный? Ты какими путями здесь?

- А тебя как занесло? - немедленно вопросом на вопрос ответил Чёрный.

- Шкандыбаю... как это самое...

- Членистоногое?

- Сам ты стоногое.

Лузга поставил на стол круханы, дал Михану знак причаливать.

- Кто это с тобой?

- Знакомьтесь, - нехотя сказал Лузга, - Миханом кличут. Он сегодня проставляется. А это Сириус, погоняло Чёрный.

- Отец астрономом был, - сразу пояснил Сириус, предупреждая вопрос деревенского лося. - Зови как погоняют.

- Понял. Меня самого Медведем назвали, так что лучше Михан.

- Похавать чё-нибудь сообрази, Михан, - бродяга привык гонять шнырей, но по обстановке; признаки интересной криминальной биографии наложили затейливую печать поверх выраженной интеллигентной внешности и привитых с детства хороших манер. - Надо на кишку кинуть, а то последнюю крысу вчера доел.

Молодец просёк, что им надо перетереть без его ушей, и умёлся к стойке, за которой раздатчик принимал заказы.

Он не заметил, как его внимательно изучают злые глаза.


***

Ветер рвал плащи с генералов и уносил в скупку. Барыги давали за них треть от меньшего и сами сбывали за полцены. Франты щеголяли в генеральских плащах со споротыми нашивками, а генералы... Генералы себе другие пошьют, у них денег много. Ветер не думал о поруганной генеральской чести, о расстроенных генеральшах и бедных генеральчатах, вынужденных по его лихой удаче влачить полуроскошный образ жизни, но глобальный шухер, всколыхнувший Великий Муром, аресты и повальный шмон вынудили бежать из столицы. Ветер притырился в посёлке имени Степана Разина и решил затихариться до зимних холодов. Пересидеть с братвой, выбираясь пощипать барыг к Великому тракту, и вернуться в город, когда всё уляжется.

Каково же было его удивление при виде вступившего в посёлок войска! Неужели дотянулся проклятый криминальный сыск? Ветер укрепился во мнении, когда узнал за столиком напротив пижона в красной бандане. Этого хлыща, только в форме новгородского ОМОН, он встречал в Муроме. Неужели казачок засланный? С ним отирался явный сиделец, возможно, ссученный. Ветер мигом просёк гнилой расклад и поставил в известность собутыльников.


***

Ловко перебирая звонкие струны, московский певец ртом Истома Нагой ходил промеж столиков и развлекал контингент скабрезными руладами. С Нового Майдана артист опрометью добежал до разбойничьего посёлка и, найдя приличествующую аудиторию, возобновил чёс по городкам и весям, рубя капусту на терпимую жизнь. К зиме он наметил вернуться на большую эстраду, а для этого надо было набить карман. Среди бандитов и грабителей гастролёр чувствовал себя как рыба в воде. Жиганы отсыпали монету щедрей иных купцов Первой гильдии. Истоме нравилось в посёлке имени Степана Разина. Нетребовательная и отзывчивая публика, пиво и кислые щи с похожим на телятину мясом, духота и табачный дым. Никто не пробовал осадить наглого гитараста, клянчащего деньги. Благодать!

Великолукские воры тратили без счёта награбленные мешки чужого труда и человеческой крови. Золото и ништяки оседали в "Яме", но Истома в своих скитаниях донырнул до самого блатного дна и теперь, не теряя времени, усердно черпал с подонками питательный осадок, не давая утечь сквозь пальцы.


Прокуроры ленивые

И политики вшивые

Взятки тратят невозбранно

На катран, на шалман.


Сутенёры чуть пьяные,

Депутаты румяные.

Слухи за угол катятся,

К мусорам, к операм.


А потом спозараночку,

Из суда к полустаночку,

Едут, едут столыпины

В Белорецк, в Джезгазган...


- Политику не хаваем! - орали ему. - Сбацай жалостивую. Про сирот в трущобах городских, про генералов пещанных карьеров!

- Будет и про генералов пещеристых! - жеманясь и кланяясь отвечал Истома. - Сбацаем в лучшем виде.

И плаксиво выводил аккорды.

Пьяный мужик выскочил из-за стола и давай кружить по залу с зажатой в зубах соплёй.

- Пропади оно пропадом! Жысть ни во што!

И ножом себя по венам - чик! Кисть сразу повисла на срезанных сухожилиях - нож как бритва. Кровь, весело. Первач лился рекой под хвастливое враньё блатарей.

Михан с завистью поглядывал в 'Телеграф', прислушиваясь к отжигам Истомы Нагого. Песни врывались в душу, заполняя её мерзостью и драйвом. Парню хотелось загужбанить и подраться. Вместо этого довольствовался сивухой с разбавленным пивом и унылыми жёвками дряхлых арестантов о том, о сём, за зону, беды и победы, кто где сидел, да как умер. Михан терпеливо прислушивался, не встревая, и прознал, откуда взялся нынешний квас-барабас.

Великолукские воры спускали ценности, добытые в китайском квартале. Для погрома тайно собирали штурмовиков по окрестным малинам и великомуромским хазам купеческие вербовщики. Воры подрядились устроить шабаш косоглазым, а когда за спиной заколдовали жрецы Ктулху, то и вовсе крышу снесло. Давно объявленные в розыск у себя на родине и подлежащие смертной казни от руки любого охотника, они шастали по Руси, нигде надолго не задерживаясь. Среди фрилансеров - плотников, сезонщиков, калик, перехожих интерьерных дизайнеров, беглых рабов, лудильщиков, старьёвщиков, торгашей, ронинов и добавившихся к ним московских беженцев, они даже не сильно выделялись своей неординарностью.

Сириус Чёрный тоже числился беглым. Ориентировки на него были разосланы во все охотконторы, промышляющие отловом рабов и зэков. Он странствовал по изнанке земель, избегая городов и стараясь не сильно отсвечивать. Когда он узнал, что Лузга идёт в Проклятую Русь, вцепился как клещ.

- Давай вместе, - умученный горьким опытом, торопливо прошептал он. - У вас же грамота есть дорожная. Я чётко зашифруюсь, отвечаю! Может, пронырну сквозь кордоны, а в проклятых землях кто меня поймает?

- Надо с командиром разговаривать, - Лузга, даже поддатый, помнил субординацию. - Не я решаю.

- Одному сил нет, - Сириус несильно, но с чувством стукнул себя в грудь кулаком. - Знаешь, каково из мне было из казахских степей добираться?

- А ты измени-ился, - тянул пьяный Лузга, вглядываясь в исчерченное глубокими морщинами лицо семейника. - Раньше ведь таким ты не был.

- Двенадцать лет в Джезказгане изменят кого угодно. Три года на шахте, по девятой усиленной. Знаешь, олень, что такое девятая усиленная? - захмелевший Сириус схватил Михана за рукав.

- Не, почём знать, - ошалел лесной парень.

- Девятая усиленная пайка, водолазная, в рот её по нотам. Та, которая губит... - невнятно забормотал Чёрный. - Я в затопленной шахте работал. Там зачёты один за семь дают. За два года можно выйти с пятнашки на волю, да только кто продержится стока-то... Я кончился через четыре месяца.

- Дела-а, - деланно посочуствовал Михан, не зная, как соскочить с этого порожняка.

- Заехал на больничку, поправил здоровье. Потом в медеплавильный перевели, к теплу, суки! Там на убой, в Джезказгане... Лёгкие гниют в лоскуты. Когда с комбината выброс, над окрестностями дождь из серной кислоты идёт, - Сириус какое-то время таращился в никуда, потом сплюнул на пол длинной тягучей слюной, поднял взгляд на Лузгу. - Станешь не таким, - криво хмыкнул. - Так я с вами или нет?

Лузга задумчиво покачал пустую бутылку, показал Михану.

- Обнови, слышь?

- Не вопрос! - стажёр наловчился в дружине понимать с полуслова, высвободил рукав и с чувством великого облегчения оставил кентов перетирать за насущное.

Молодец жаждал выпивки и разгула. Жечь, так напалмом!

У раздачи он столкнулся с бритым налысо битком. Жиган был молодой и крепкий, под рубахой бугрились накачанные мышцы.

- Куда прёшь, как на буфет? Встань в конец очереди.

- Ты мне, что ли? - через губу кинул Михан.

- Тебе, козячья масть.

- Я козёл? Ты не ошалел в атаке, жлобина? - взыграло в сыне мясника подзабитое старослужащими дружинниками самолюбие.

- Чё, рамсы попутал? Извинись быстро!

- Зубов, что ли, слишком много?

- Чё ты? Базар тебе нужен? Будет тебе базар. Давай выйдем, потолкуем.

- Больно нужно, - пробормотал Михан.

- Чё, ссышь? Ссышь выйти поговорить по-мужски?

- Я ссу? - Михан краем глаза видел, что Лузга не обращает на него внимания, погрузившись в толковище с беглым узником, но гордость не позволила ему обратиться за помощью, да и жиган не показался особо опасным, бил и не таких. - Пойдём, выйдем.

Биток энергично зашагал к дверям. "Драка так драка", - утешил себя Михан, представив случай как подарок судьбы, и отважно последовал за ним. Из кабака, однако, вышли внезапно вчетвером. Как так получилось, Михан не понял, но было поздняк метаться.

- Рамс нужен? Ну, чего притух?

- Это твой разговор по-мужски? - спросил Михан дрогнувшим голосом.

Хари уголовников кривлялись такие гнусные, что немудрено было и обделаться.

- Не-е, ты не козёл, - покачал головой Ветер и, выпучившись, гаркнул, обдав Михана брызгами: - Ты - бык! Который, кроме как гнать, больше ничего не умеет.

Мерзостью разбойничьей жиганы задавили в нём воинский дух со сноровкой бывалого аспида.

- Слышь, орёл, ты откуда такой борзый взялся?

- Тебе какое дело? - пролепетал Михан.

- Ты с большим караваном пришёл? - спросил уже другой урка, смешанной азиатской наружности, метис и, вдобавок, мутант. - Да?

- Да.

- Караван голимый, без купцов, одни рабы и менты, - продолжил метис-мутант.

- Что-то я не вижу на тебе цепей, - сипло засмеялся клеймлённый варнак с провалившимся носом сифилитика, знакомый с кандалами не понаслышке. - Значит, ты мент.

Михан проглотил язык.

- Ментовской? - взвизгнул азиат, верно расценив молчание как признание. - Ты, гадский рот, к людям уши греть пришёл?

Молодец, который легко кидался врукопашную на превосходящие силы мужиков и ходил в атаку на вооружённого противника, стушевался. Грабители умело нагнали жути, и лихой удалец стал как тряпка.


***

- Штрих твой где? - напомнил Сириус.

- В ДК "Звезде", - Лузга цедил пиво сквозь зубы, лениво зыркая по сторонам, ему захорошело. - Наверное, кумыс пошёл отливать, мышь серогорбая.

- А с ним ещё трое.

Чёрный улыбнулся, наслаждаясь моментом.

- Явно не член придерживать.

Оружейного мастера как из ушата окатило. Он бросил кружку и кинулся к дверям.


***

"Теперь не жить мне", - думал Михан. С перепугу его трясло и колотило

- Так ты му-усор? - из рукава в ладонь безносого выскользнула узкая как шило заточка. - Щас приберём.

Сзади скрипнула дверь.

- Завязывайте, уважаемые, - оборвал экзекуцию повелительный голос Лузги. - Разговор на эту тему портит нервную систему.

Разбойники вызверились на него. Михан стоял как телок. Чтобы отвлечь от него душегубов, Лузга долго тянул по фене, а потом пустил всех по матери.

- ...и я в натуре не вижу, кто здесь блатной! - закончил он своим любимым присловьем.

- Ты - блатной? - взвизгнул Ветер. - Да ты чёрт, закатай вату. Ты как с людьми разговариваешь?

- С людьми? Где тут люди? Твои люди съели уд на блюде, а потом спрашивают: "Ка-ак?" - глумливо протянул Лузга тоном растерянного фраера. - Да хреном об косяк!

- Ты чё метёшь, демон? - взвился Ветер, а сифилисный каторжник произнёс:

- Это он сейчас такой дерзкий, а потом повиснет на пере и будет о своём хамстве очень сожалеть.

- На словах ты горазд, а на деле педераст, - пригвоздил оружейный мастер.

- Ты кого пидором назвал? - безносый каторжник наконец-то оставил Михана и ринулся к Лузге. - Быков здесь режут.

Колючий клинок с грубо ободранным на наждаке лезвием потянулся к животу.

- Найфшмяк!

Короткое, быстрое заклинание выбило нож из руки. Заточка брякнулась в грязь, будто под землёй включили мощнейший электромагнит. Узник Джезказгана вышел из-за спины Лузги. Обезоруженный варнак дал в тормоза и включил обратку.

- Погодь... Обожди с движениями...

Лузга не по-хорошему улыбнулся.

Сириус осторожно приблизился, держа перед собой радиоактивную отвёртку. Это очень не понравилось жиганам.

- Ты чё, попутал, Чёрный? - смутился азиат, которому проницательность мутанта подсказывала одно, а воровские заположняки совсем другое. - Ты чё, за красных вписался?

Левой рукой метис потянул сзади с пояса плёточку из серой шерсти алмасты, как ему представлялось, незаметно.

- Фанерукосмотру!

Заклинание сбило азиата с ног сержантским кулаком. Оно прозвучало свистом пара, рвущегося из чайника. Сириус произносил вербальные формулы очень быстро. Кто медлил с боевыми заклинаниями, в Джезказгане жил возле параши.

Ветер сунулся было, но Чёрный успокоил его короткой командой:

- Спать!

Грабитель повалился с закрытыми глазами.

Сифилисный каторжник попятился, выставив ладони перед собой, показывая пустые руки. Сириус следил, наставив на него отвёртку.

- Расход, Чёрный? Бочины нет. Мы с тобой краями, да? - загундосил он, не желая попасть под раздачу заклинаний, каждое из которых у беглеца было новым, и следующим могло стать Непростительное Смертельное Проклятие, за которое отправляли в Джезказган на пожизненное.

Беглец был на посёлке недолго, но успел заработать среди братвы авторитет припадочного отморозка, с которым лучше не связываться.

- Расход. Вали отсюда, - выдохнул Сириус.

Безносый дал стрекача и исчез в проулке среди репейных зарослей.

Сириус качнулся, опёрся о стену.

- Мне надо поесть. Силы не те, рудники проклятые.

- Правильно, сало - сила, спорт - могила! - поддержал Лузга.

- Двенадцать лет в Джезказгане... - прохрипел, словно оправдываясь, Сириус и пронзительно сухо закашлялся.

Он корчился, зажимая рот, и, когда убрал пакши, на ладони осталась кровь.

- Идём, проставишься, - сурово сказал Михану оружейный мастер. - У тебя сегодня второй день рождения.

- Конечно, - пробормотал молодец. - Сюда пойдём?

- А куда? Зачем далеко ходить...

Михан с недоверием оглядел дрыхнущего Ветра и азиата, который после удара магическим кулаком всё не мог продышаться.

- Ты же их не убил?

- Зачем гнилое мясо размножать? Куда его ныкать потом?

- Мясо-то не пропадёт, - Лузга зыркнул в сторону кабака.

Сириус посмотрел на "Яму", будто видел её впервые, и почему-то погрустнел.

- Действительно, - сказал он. - Лучше крыс жрать. Похряли, нас тут в любом доме накормят, если монета водится.

Они забрались через забор во двор на полпути к постоялому двору "На стрежень!". Чёрный знал, куда приткнуться, чтобы обойтись без палева со стороны побитых жиганов. В душной тёмной избёнке с крохотными оконцами, затянутыми свиным мочевым пузырём, хозяйка налила кислых щей и выставила банку косорыловки. Поели при свете лучины. На печи возились детишки, не сосчитать. Поблескивали глазёнки. Михану всё время казалось, что их нечётное количество. Остограммившись, Сириус потребовал на заедку ещё чего-нибудь и удовольствовался вчерашней кашей. Обнял глиняную миску, прихватил локтём как бабу, наклонил, жадно черпал щербатой деревянной ложкой, чавкал, челюсти двигались как промышленный перерабатывающий био-механизм.

Михан чуть не блеванул.

- Жизня научит калачи есть, - Сириус заметил, что молодец заметил, но ему было поровну, уже окончательно стыд потерял.

Нашёл на столе огрызок жареного мяса, сдул волосы, сунул в пасть.

- Во ты ротан, - заметил Лузга. - Мечешь всё, что не прибито.

- С пацанами неудобно вышло, - пробубнил с набитым ртом Сириус. - Будут потом вопросы на пересылке. Валить надо было всех, да сил нету.

- Я добазарюсь со Щавелем, - заверил Лузга. - Пересидим только здесь до ночи.

- Договаривайся тоже, - чёрные глаза Сириуса впились в Михана, гипнотизируя. - Я за тебя впрягся по полной. Мне больше на посёлке оставаться нельзя, грохнут жиганы. Теперь ты за меня мазу тяни перед командиром.


Глава Пятая,

в которой ватага уходит в Орду, а работорговцы вздыхают с облегчением.


- Сопли похмельного алкоголика тебе в миску, - простонал Лузга, когда его будили после подъёма.

Но если ружейный мастер чувствовал себя привычно гадко, то для знатного работорговца отходняк после конопляной настойки и щедро приправленного пилава на курдючном жиру, после которого пришлось всю ночь бегать до ветру, оказался необыкновенно мучительным. Хмурый Карп качался в седле, ждал, что голова вот-вот треснет и развалится, как старый горшок.

Гремящая и звенящая цепями человеческая многоножка ползла по посёлку, распугивая контингент. Ничего не видя и не слыша, наперерез ей приканал, шатаясь, Ветер. Остатки колдовского сна всё ещё висели на нём. Тело после ночи, проведённой на сырой земле, заколдобило, и уркаган двигался как Буратино, недорезанный папой Карло.

- Проворонили, раззявы! - ехавший во главе каравана Карп схватился за плётку.

Он категорически не желал, чтобы дорогу перешёл зомби или чёрт разберёт, что за тварь завелась в этом гнусном вертепе. Для авангарда боевого охранения люмпен с бодуна выглядел неопасным, но только не для работорговца, чьё лицо было чернее тучи, а чело омрачала неистовая борьба с соблазном спешиться, ринуться в ближайшие кусты и облегчиться. Караванщик выместил злобу на подвернувшемся маргинале. Защита княжеского имущества от дурного знамения оправдывала самые радикальные меры.

Карп привстал на стременах и энергично хлестнул плетью из человеческого волоса. С двадцати шагов лицо Ветра развалило пополам. Будто крановый трос оборвался на тяге и прилетел неосторожному стропальщику в тыкву. Грабитель так ничего и не понял. Удар, вспышка, тьма. Ветер перешёл в неживое состояние без боли.

Ратники и первые шеренги рабов увидели, как у бродяги задралась голова, туловище отогнулось назад и прохожий завалился навзничь, так и не ступив на дорогу. Середина колонны ещё могла наблюдать, что из трещины от левого виска до правой скулы хлещет толчками кровь, а когда труп Ветра миновали замыкающие, сердце перестало рефлекторно сокращаться, и из раны проступили белые осколки костной ткани.

Посланники оплота высокой духовности снова намекнули бунтарям, что, коли рыло в крови, то потехе - час, а делу время.

Раболовецкий караван остановился сотворить защитные обряды на перекрёстке двух дорог, чтобы в Москве живущий вечно Ленин на него рассчитывать не мог.

- Эта-ап! Слушай мою команду! - гаркнул Литвин, проносясь на жеребце вдоль невольничьего строя. - На месте-е... Садись!

Загремели цепи. Словно одно огромное животное, вздохнув, опустилось на брюхо, закабалённое быдло село наземь.

Ватага Щавеля отделилась от общего строя к полю иван-чая на месте сожжённого разбойниками постоялого двора и прощалась с дружинниками.

- Привет ворам-рецидивистам, хрен мусорам и активистам, - подвалил Лузга к отошедшим в сторонку перекинуться парой слов Михану с Чёрным.

Накануне он изо всех сил расстарался за старую дружбу.

- По зоне знаю восемь лет. В одном отряде срок мотали, - торопливо шептал пьяный оружейный мастер, когда Щавель спросил, что за христорадник приблудился с ним "На стрежень!" посредь ночи. - Семейник мой, из одной шлёнки ели. Бежали вместе. Не могу его бросить.

Старый лучник бесстрастно выслушал горячечный бред Лузги. Боярину было приятно смотреть, как тот перед ним извивается.

- Из самого Джезказгана утёк? - только и сказал он. - Хитёр.

- Живуч как пёс, собака драная. В Семипалатинском монастыре отлёживался, на радониевых водах целебных, - нёс Лузга напропалую, лишь бы не упустить нить внимания, потягивая за которую он надеялся вытащить положительное решение. - Попустило его с кичевого образа жизни. Он там молился и постился, а иногда слышал радио "Радонеж"!

- Сие чудо, - прошелестел Щавель, глядя на оружейного мастера пустыми глазами.

- Чудо же, тля буду! Чёрный в монастыре подвижником стал. По Полигону ходил. Лазил по верёвке в Свечение. Святой человек, я тебе в натуре говорю. Однажды по случаю заценил в реликварии отвёртку из эпицентра. Говорит, они друг другу сразу понравились.

- Небось, сама выбрала, как всякая волшебная вещь, наделённая свободной волей? - как бы невзначай пробил Щавель.

- По мнению, - тряхнул головой Лузга. - Доказано тем, что отвёртка непостижимым образом оказалась на кармане, когда Чёрный уматывал из обители.

Это была его самая мирная речь, которую Щавель слышал за весь поход. С косорыловки Лузгу развезло в зюзю. Глаза оружейного мастера съехались в точку, зелёный гребень свисал на ушах, нитки из старого свитера торчали дикобразно.

- Если у него само собой что-нибудь без моего разрешения на кармане окажется, покараю, - предупредил Щавель. - Так и передай ему.

- Берёшь? - захотел услышать последнее слово Лузга.

Щавель сразу решил, что уркаган, сумевший не сходя с места расправиться с тремя архаровцами, в Проклятой Руси пригодится.

- Будешь должен, - сказал он.

- Я и так всем должен, а светлейшему вообще по жизни, как земля колхозу.

- Будешь должен лично мне, - сказал Щавель. - Не деньгами, поступком.

Что-то колыхнулось в душе и мороз пробежал вдоль хребтины, но Лузга, отказываясь от чего-то жизненно важного, чего не мог вспомнить, сделал лёгкий выбор в пользу сиюминутной выгоды, дабы прямо сейчас не чувствовать вины перед бывшим семейником.

- Согласен, - сказал он.

Вот и сейчас, подвалив и нахраписто обозначив своё присутствие, Лузга старался загладить сожаление от свершённой по пьяни глупости. Пусть благородной, но судьбоносной.

- Аля-улю, Чёрный, - подмигнул он. - Занимай места согласно купленным билетам. Ты за коня и сбрую в ведомости расписался?

Чёрный только кивнул и продолжил втолковывать Михану:

- Помни вчерашнее. Лучше залупаться, чем озалупливаться, ты сам должен был это давно прорюхать.

- Да знаю я, - тянул Михан.

- Хочешь в Новгороде жить, имей лисий хвост и волчьи зубы. У тебя их сейчас нет, придётся отрастить.

- Понял уже, - бодрился молодец. - В дружине жить, по-волчьи выть...

- И кусать первым! - ввернул Чёрный.

Тонировка его бурого лица, светлее к середине и темнее к ушам, свидетельствовала, что он иногда умывается.

- Пёс ты, - завистливо сказал Михан. - Жаль, раньше не познакомились, когда я в поход собирался.

- Удачи тебе в нелёгком деле мусороведения, - пожелал беглец из Джезказгана. - И помни, что законопослушание в нашей стране обходится дороже правонарушения.

На прощание Михан с Жёлудем разругались в пух и прах.

- Ну... давай прощаться, - невпопад сказал Жёлудь.

- Не прощаемся, - скривился суеверный Михан. - Какой-то ты конченный.

- А ты, эффективный.

- За базаром следи!

Оскорблённый в лучших чувствах, сознавая свою неправоту и ещё пуще досадуя от этого, молодой лучник пожелал другу детства взлёта по карьерной лестнице.

Молодец обозвал его дурнем и обещал дать то, чего у него отродясь не было.

Жёлудь не испугался и понадеялся, что после добровольно-принудительного посвящения Отцу Небесному его канонизируют в Новгороде как святого Михана Засранца, покровителя страшащихся боя.

Михан, едва сдерживаясь, чтобы не залепить оплеуху, посоветовал срочно раздобыть эльфийские уши - на счастье, засолить и носить в женской сумочке Даздрапермы Бандуриной, чтобы басурмане не сомневались в чистоте происхождения, предъявлять по первому требованию, надевать на тесёмочке и кричать осликом: 'Иа-иа!'.

Жёлудь дал рекомендацию вступить в 'Единую Россию' и нагадал руку помощи, которую протянут кандидату товарищи по партии, чтобы помочь взойти на Горбатую гору.

- В таком случае, куда уд, туда и ноги, в добрый путь! - вспыхнул Михан.

- И тебе не хромать, Ранний. Желаю семь футов пеньковой верёвки на шее! - Жёлудь надменно отвернулся и пошёл как от запомоенного места.

- Следующая наша встреча будет последней! - в сердцах крикнул Михан и застыдился такого порыва.

Новгородцы смотрели на тихвинцев с выражением удивлённого порицания. Дескать, что это горячие ингерманландские парни разошлись? Но никто не знал, почему они разошлись и как сойдутся.

Михан занял место в десятке Скворца и растворился средь ратников. Жёлудь чуял, что он есть, и ощущение, где он есть, осталось при нём, когда он проходил мимо командного состава.

- Приглядывай за ним, - дал старый лучник наказ Скворцу. - Михан далеко пойдёт... Если не остановить.

- Обещаю лично, - щёлкнул каблуками десятник.

Пожав ему руку и разрешив вернуться в строй, Щавель обратился напоследок к караванщику и начальнику конвоя.

- Сразу по прибытии в Великий Новгород ты не забудешь отправить Мотвила ко мне на двор, - малость вкрадчиво, так что только лёгкий морозец пробежал по загривку знатного работорговца, напутствовал он. - Мотвил не потеряется по дороге, не убежит, не улетит, отведя охране глаза, и не растворится в воздухе. Кристаллы Силы я вырезал из его тела. Теперь они у меня, - Щавель похлопал себя по груди, где в мешочке с часами 'Командирские' хранились волшебные камни. - Мотвил живой и во здравии будет доставлен в Тихвин и передан лично моему старшему сыну Корню.

- Даю слово! - поспешно заверил Карп, у которого скрутило в животе.

- Желаю доставить светлейшему князю имущество без потерь.

Карп скрипнул зубами, справился с позывом и напоследок отыгрался:

- Будешь переправляться через Волгу, боярин, следи за собой, будь осторожен. Знай, что добро не горит и не тонет. Не бери вёсел, когда предложат, пусть медведь работает. Держись крепче, при мне сыгравшего за борт укусила королевская вобла, и его не сумели вылечить от пивного алкоголизма. За перевоз не плати ни серебром, ни золотом, ни медью и ничего не обещай.

Щавель принял к сведению наставление коренного волгаря и перевёл луч внимания на сотника, отчего тот посвежел.

- У тебя отличная сотня, - сказал он. - Верю, ждёт вас в Новгороде респект и уважуха. Жаль, мало порядку на Руси навели! Но дела, дела. Железная Орда ждать не будет.

Литвин вздохнул. Закусил ус.

- Будет приказ, отыщем вас и в Орде, и у чёрта на рогах. Тебя легко найти по следу, боярин, - выложил он. - Твой путь можно легко определить по свежим могилам и новым кладбищам.

- Врагов надо убивать, - заставляя прислушаться, прозвучал голос ингерманландского наместника князя Святой Руси. - Убивать, и тогда они обязательно кончатся. А когда нет врагов, не бывает войн. Поэтому нет ничего лучше вовремя выпущенной пули, сила в ней поистине чудотворная. Помни об этом, сотник. Кто-то должен быть железной метлой государства. Только мы. Не думай о других, это наш хлеб.

Литвин потупился, молчал, не выдержав взгляда Щавеля.

- Удачи в Великом Новгороде. Воевода Хват зачтёт тебе в заслугу 'медвежат' и Москву, и Спарту, и помощь в Великом Муроме. Нареканий к тебе нет. Благодарю за службу.

- Служу Отечеству и князю! - ответствовал сотник.

Он повеселел. В докладе, который Щавель вручил в запечатанном свитке для передачи князю Лучезавру, Литвин прорицал всяческие лестные для себя рекомендации.

- Желаю поохотиться, - попрощался он. - Ни пуха.

- И тебе ни пера, - отпустил Щавель. - Командуй.

Литвин развернулся к колонне, гаркнул:

- Встать! Шагом марш!

Десятники продублировали приказ на местах. Конвой стимулировал рабсилу, подбадривая зазевавшихся древками копий. Зубастые эйчарки, вьющиеся вокруг пожилого завкадрами с роскошной седой гривой и статусными аксессуарами, включились в работу, натянули поводки, замотивировали рекрутов.

Тяжело ступая, пленники двинулись в дальнюю дорогу, кандалами звеня. Запели песню рабов:


Не печалься о сыне,

Злую волю кляня...


Когда Щавель скрылся, Карп с Литвином переглянулись и каждый незаметно для другого с облегчением вздохнул.


Глава Шестая,

в которой Новое Урюпино оказывается пострашнее Исходного Урюпина, там Щавель легендирует прикид, прикидывает легенду и пьёт пиво с подонками.


Щавель не имел охоты гнать коней и предпочёл бы двигаться пешим, но торопил долг. По картам, вычерченным лучшими новгородскими знатоками, он проложил маршрут через леса, чтобы выйти кратчайшей дорогой к Мардатову. Город краем касался поражённых земель, от него было рукой подать до территории ответственности Когтей Смерти.

Старый лучник ехал замыкающим и приглядывался к спутникам. Ватага выглядела как разномастный сброд: четверо человек в несхожем наряде и каждый держится наособицу. Даже похмельный Лузга трясся на муле и не разговаривал с семейником. Немудрено на первых вёрстах, съедутся-притрутся. Сириус тоже страдал после вчерашнего и мотался в седле как тряпочный. 'Собьёт спину коню, - подумал Щавель. - Полнейший доходяга. На своих двоих никуда не дойдёт. Он очень слаб, что сразу бросается в глаза. Из-за этого его не берут в расчёт, и он побеждает, нападая исподтишка и быстро применяя магию. Опасный пёс. Хорошее приобретение. Жаль, долго не протянет'.

Семнадцать вёрст до Нового Урюпина одолели часа за три. Щавель остановил у трактира 'Пойдём - пожрём'. Вывеска выглядела так, словно её придумал одноглазый московский дизайнер, просто, дорого, опупенно. Следовало пользоваться случаем. До Ужовки, в которой собирались заночевать, оставалось двадцать пять вёрст, путь слишком долгий, чтобы одолевать его на голодный желудок.

На крыльце их встретила тощая бабка в застиранной рванине и драном сером платке, завязанном на лбу. Концы платка торчали рогами кверху.

- Мир тебе, Плесень, - приветствовал её Чёрный.

- А-а, Сириус Ясный Сокол! - встрепенулась бабка. - Сношать мои пустые зенки! Откуда копыта, ты ж безлошадный по жизни?

Соседство с посёлком разбойников было не таким уж дальним.

Сириус не снизошёл до объяснений.

- Кинуть на кишку есть чо, прошмандовка старая? - прохрипел он с седла и закашлялся.

- Тебе лишь бы утробу набить, глиста ненасытная. Кто это с тобой?

- А ты для кого интересуешься? Люди.

- Чёрного кобеля не отмоешь добела, - рассудила Плесень, не дождавшись информативного ответа. - Проходите, гости дорогие. Хозяин заждался ужо.

Щавель подъехал к коновязи. Спешился в расквашенную глину. Подошва правого сапога с чавканьем прилипла к субстрату и осталась в нём, едва лучник отодрал ногу.

- Сынок, возьми мой сидор, - ледяным тоном распорядился боярин. - Лузга, присмотри за лошадьми, Жёлудь тебя сменит.

Он бережно вытащил сапог из бурой каши. Подмётка отстала до самого каблука и держалась на соплях. Приволакивая ногу, Щавель вошёл в пустой трактир, поздоровался с вышедшим навстречу мужичком в фартуке, с полотенцем, перекинутым через левую руку как у великомуромского официанта.

Щавель заказал обед на пятерых и нумер. Поднялся в комнату, Жёлудь нёс вещмешок.

- Сходи пивка выпей, - ревизия личного имущества была слишком интимным занятием, чтобы за ней наблюдали, пусть даже родня. - Позовёшь, когда станут подавать.

Жёлудь деликатно выскользнул из комнаты, прикрыл дверь. Старый лучник опустился на койку, развязал битком набитый сидор. Вздохнул, разулся. Сапоги домашней выделки, разношенные, мягкие, лёгкие, развалились от странствий. Пользоваться услугами обозной телеги не представлялось возможным, и Щавель оставил их на поживу аборигенам, запихнув под койку. Изрядно облегчив вещмешок, вытянул неношенные берцы. В казённое, как он заметил, постепенно переобулись и Жёлудь, и Лузга, и Альберт Калужский. 'По башмакам нас и вычислят, - с грустью подумал старый лучник. - Кем ни прикидывайся, а как взглянешь на ноги, сразу поймёшь - одна команда. В Проклятой Руси сойдёт, а ближе к Орде надо будет переобуться по басурманской моде'.

К месту оказалась купленная в Новгороде рубаха. От стирки она утратила парадный вид, но сохранила крепость и покрой качественной одежды. Она хорошо сочеталась с росомашьей жилеткой. Тихвинские портки тоже стоило выкинуть, а надеть купленные в Великом Муроме. Идти далеко, от лишних вещей старый лучник избавлялся без сожаления. Пригодился и камлотный сюртук брусничного цвета. В новом наряде боярина можно было принять за старшину охотничьей артели, наезжающего в столицу и особым образом принарядившегося, чтобы не вызывать насмешек горожан, но вместе с тем не пугать лесных братьев. Таковым он и собирался предстать вместе с сыном, дремучим ловцом, дорвавшимся до столицы, да не требующим маскировки странствующим целителем и парой уркаганов. С уркаганами всё было ясно: суд да тюрьма ничего не исправят, нужен острый топор или крепкая верёвка. Если с одним Лузгой ватага выглядела собранной с бору по сосенке, то беглый узник Джезказгана придал ей завершённости. Теперь это был отряд из ловцов с лепилой и бичами, который искал новый участок для промысла, что не редкость в мордовском краю.

Как оно бывало, в странствии всё само собой устаканилось. Дорога подарила и спутников, и образ. Могла подарить и судьбу, но Щавель надеялся не допроситься.

В трапезной сели за общим столом: Жёлудь по правую руку, Альберт Калужский по левую от боярина Щавеля, Лузга с Сириусом поодаль, игнорируя распоряжение доглядывать за лошадьми. Подали жаркое.

- Крысятина же! - дёрнулся Чёрный, отведав мясца. - Ты чё нам подсунула, Плесень?

Старуху смутить было невозможно.

- Это крысокабанятина, она кошерная! - взвизгнула старая прошмандовка. - Её даже басурмане кушают, потому как она халяль.

- Наблатыкалась, падаль, по-ихнему, - Сириус выбранился. - Не пыжи в понятиях, срань Господня. Крысокобан после Большого Пиндеца из московских метрокрыс и свиней манагерами выведен из соображений эффективности. Нет у крысокабана других достоинств, кроме как жрать что попало и быстро набирать вес. Никакой он не халяльный, один сплошной харам.

Щавель попробовал, отложил ложку.

- В рот не взять, пересолено, - известил он мужичка в фартуке, выглянувшего из кухни заценить, по нраву ли гостям его стряпня.

Мужичок не смутился.

- Я специально так делаю, чтобы другие не ели, всё себе, - быстро ответил он, чтобы никто не задал вопрос о гадком привкусе мяса, который безуспешно пытался заглушить единственным доступным средством. У него был ещё туесок с мелкими косточками и чешуёй, но сегодня был скоромный день, и приправа для рыбных блюд не годилась.

- Как же ты голую соль хаваешь?

- Я ем... Давлюсь, но ем, - потупился мужичок.

Над столом повисла тягостная тишь. Жёлудь вспомнил про погрызенную крысокабаном куртку, которую подарила Нюра, вспомнил беспутную девку и разваленный взрывом пролетарский барак. Парню сделалось грустно и почему-то стыдливо. Он подумал, что надо было навестить бедняжку перед отъездом, а он так и не навестил. Нюры он почему-то больше не чувствовал, что она где-то есть и как-то живёт. Её ещё до отбытия из Великого Мурома не стало.

- Правильно! - ввернул Лузга, чтобы сбить досаду. - А то оборзели понаехавшие, уд за мясо не считают. Накати-ка лучше в кувшин пивка с горкой, а это унеси. Приятного тебе аппетита и доброго здоровьичка!

Пиво оказалось с подонками. Живое, мутное, оно шибало в нос и даже насыщало, правда, цедить его надо было сквозь зубы, чтобы не заглотить склизких комков дрожжевого осадка и не сблевануть. К нему как раз подошло бы на заедку пересоленное мясо, но было поздно - жаркое унесли по приказу взявшегося распоряжаться Лузги. Посидев в харчевне и заплатив за обед, путники остались голодными. Здесь всё было не так.

- Как они тут живут, в этом Новом Урюпино? - вздохнул Альберт Калужский.

Со своего конца стола мрачно блеснул глазами Чёрный:

- Они сюда пришли из Исходного Урюпина, где ещё до Большого Пиндеца жить стало невмоготу, - Сириус наслушался в посёлке имени Степана Разина, что говорят разбойники о регионе, и теперь охотно делился знаниями, повышая авторитет. Ведь тот, кто владеет информацией, владеет ситуацией, а матёрый зэчара хотел показать, что знает много и оттого имеет возможность использовать многое, не доступное спутникам.

- До чего же безблагодатное место! - покачал пустую кружку доктор.

- Отсюда до Проклятой Руси день ходу, - сказал Щавель.


Глава Седьмая,

в которой ночь в Ужовке вступает в свои права и продолжает их до самого завтра, в результате чего Жёлудь даёт обет.


Ночевали в яме. Почтовая станция без ямщиков, рёгота и ржанья на конюшне, суеты и духоты, да бесконечного чаепития, обычных для ям Великого тракта Святой Руси, производила тягостное впечатление. Регулярные ограбления почтовых возков заставили великорусское Министерство связи отменить ряд маршрутов в направлении 13 региона и немножко поднять тарифы. Последнее чисто для проформы. Из Великого Мурома разбойники в лесной глуши представлялись помехой навязчивой, но слишком мелкой, чтобы тратить на её устранение финансовые средства, которые можно было использовать в самой столице со значительно большей пользой.

Бессменный станционный смотритель давно махнул рукой на форму и содержание. Ввиду урезанного бюджета выплату жалования задерживали на неопределённый срок, но и спрашивать по службе перестали. Он приколотил над дверью вывеску "Ужо тебе!" и был рад любому путнику, согласному заплатить за кров. От обмундирования почтовика уцелела кокарда, а смотритель давно освоил форму номер восемь "Что стибрили, то и носим", состоящую из шмотья, оставляемого заезжими разбойниками, когда по забывчивости, когда из брезгливости как хлам. Коротать век, да пугаться всякого шороха - вот и всё, что досталось пятидесятилетней развалине с седой головой и слезливыми глазами напуганного старика. Родина обожала хоронить надежды своих сыновей, забирая их себе на службу.

- Жрать давай! - с порога накинулся на него Лузга, почуяв слабину.

Станционный смотритель втянул голову в воротник длинного зелёного сюртука с тремя медалями на полинялых лентах, который носил поверх исподнего, и подался назад.

- Эх, Дуня, Дуня! - сокрушённо пробормотал он.

Лошадей пристроили на конюшне под участком сохранившейся крыши. Хозяин слабым голосом известил, что кормить их придётся привезённым с собой - в том году овёс пожгли лихие люди. "И сторожить, чтоб не увели", - подумал Щавель.

Криминалитет высосал некогда большое село досуха.

Большая русская печь хранила тепло, и уже одно это можно было почесть за достижение. Вдобавок, хозяин порадовал, что имеется отварная картошка с обеда, которую он пожарит на сале.

- Крысокабана! - содрогнулся Сириус Чёрный.

Смотритель красноречиво смолчал.

Пока хозяин стряпал, Лузга нырнул в темноту и скоро вернулся, придерживая за пазухой ещё тёплую бутылку косорыловки. Тут же и выжрали противный, отдающий сивухой сучок не первой отдачи. Под картофан станционный смотритель поведал им о своей нелёгкой судьбинушке.

- Жизня не балует тебя удачами, - заметил на то Щавель.

- Жизень - ещё тот прокурор, - цыкнул зубом Чёрный. - Отмерит как отрежет.

Щавель посмотрел на него, беглец из Джезказгана поостыл.

- Эх, Дуня, Дуня! - тряхнул седой копной смотритель и принялся исступлённо бродить по избе.

Гости наблюдали за ним как за прокажённым.

- Так и живём, ужо-то, - отвесил он с норовом, самогонка приободрила почтовика. - Куда уж тут шагать с гордо поднятой головой. Чуркобесы кругом, а им поднятую голову легче рубить, и только. Вон, в соседней деревне все шёпотом разговаривают, чтоб соседи ничего худого не услышали, а то враз сожгут. Обычай у них появился друг дружку палить за всю фигню.

Ватажники переглянулись. Сириус только плечами пожал. Заметно было, что он в этой области кладезь знаний исчерпал до дна. Щавель прищурился.

- Деревня русская или смешанная?

- Подчистую русская, а толку? Эх, Дуня, Дуня!

- Так вы сами палитесь. Никакой хан не приходит вас разорять. Отлично без басурман обходитесь в деле самоистребления.

"Кто бы говорил", - Альберт Калужский тихо закрыл лицо ладонью.

- Так-то так, да всё равно житья нет от чуркобесов.

- Вы же их практически не видите.

- Эх, милостивый государь, тебе не понять. Вон, они на днях понабежали на Новый Майдан, кого убили, кого в полон забрали, а давеча ещё другие татаровья на Питомник наехали и тоже тьму народа увели. Тяжкие времена наступили, последние дни. Верю, грядёт Большой Пиндец на наши головы за грехи наши.

Услышав это, Альберт Калужский сотворил двойной фейспалм.

Щавель изобразил покерфейс.

- Иди селиться на Русь Святую, - посоветовал он.

От этих слов почтарь замер на месте.

- Вот ужо! Здесь какая-никакая, а цивилизация. На Святой Руси при лучине жить и лаптем щи хлебать не больно-то охота.

- А здесь ты при чём сидишь? - с ноткой дружеского удивления вопросил Щавель, указав на зашипевший в воде лучинный уголёк. - Да и щей у тебя нет. Что ты знаешь про Святую Русь?

Станционный смотритель тряхнул головой.

- Да я-то знаю, не знаю, знаешь ли ты.

Столько в его словах было укоризны и горького опыта, что никто не взялся разубеждать, дабы не лишать последнего нажитого.

- Русь не поставишь на колени! - с яростью изрёк Лузга, - Русь ещё никому не удавалось поставить на колени. Лежала и будет лежать!

- А я горжусь своей страной, - тихо и прочувствованно сказал Жёлудь, глядя на огонь лучинушки.

- Чем тебе гордиться-то? - обронил Щавель. - Что ты там сделал? Святая Русь тобой должна гордиться. Заслужи в ней почёт, тогда исполняйся достоинства. От того, что в этой земле твои корни, твоей заслуги нет. Сумей прорасти в неё, стать неотрывной частью Родины, чтобы, как её вспомнят, так сразу вспоминали тебя. Чтобы где ты ступил, там и Русь Святая пришла вместе с тобой. Поступками надо жить, а не выдумками.

Тут то ли огонь ярче вспыхнул, то ли ещё что, но лицо Жёлудя озарилось.

- Русь запомнит меня навек! - прошептал он. - Я не отступлюсь.

Хозяин встрепенулся.

- Едет кто-то, - намётанным слухом ухватил он.

Лузга немедленно сунул руку в котомку, которая постоянно находилась при нём.

Действительно, застучали по земле копыта, забряцала сбруя. Станционный смотритель вышел отворять ворота. Со двора послышались неразборчивые негромкие голоса.

- Милости прошу, милости прошу! - скрипнули петли, дверь ушла во тьму сеней. - Вот же ж, накормить-то вас нечем. Всё пожрали. Эх, Дуня, Дуня!

- Всё поминаешь? - спросил мелодичный дамский голос.

- Эх, голубки мои ненаглядные. Дочка-то краше матери была. Лучше бы сманил их проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Великом Муроме, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с ходями косоглазыми. Они бы потом и вернулись живыми. Всё ж не достались бы проклятым разбойникам.

На станцию зашли сначала мальчик лет семи с соломенными кудряшками пасхального ангелочка, а за ним стройная женщина, невысокая, с небольшим круглым личиком и голубыми лучистыми глазами. Она была одета в жакет и плиссированную юбку, совершенно не подходящие к странствиям. Смотритель внёс за ними квадратный саквояж и чемодан.

- Здравствуйте, господа, - приветливо и слегка напевно поздоровалась она, приблизившись к столу. - Простите, что мы вас потревожили, но остановиться в Ужовке можно только здесь.

Ватага выпялилась на неё и молчала.

Первым вошедших учтиво приветствовал Альберт Калужский. Затем нейтрально поздоровался Щавель и, обратив мертвенный взор на уголовников, приказал:

- А вы ступайте на конюшню, на пару легче лошадей сторожить.

Лузга поднялся, вытер руки о засаленные портки. Одёжа выглядела столь заслуженно, что годилась в голодный год сварить и накормить большую семью. Бульон из портков удался бы наваристым и с уже включёнными приправами.

- Доброй всем ночи, - простился он с гадкой ухмылочкой и закинул на плечо котомку. - Похряли, Чёрный.

Женщина посторонилась, морща носик от каторжного амбрэ и арго, распространяемых корешами. Когда они вымелись, подтолкнула мальчика к лавке у печи.

- Мы вас не стесним, господа, - молвила она извиняющимся тоном. - Всего на одну ночь.

- Налегке путешествуете? - завёл светский разговор Альберт Калужский.

- Нам много не надо, - легкомысленно ответила дама. - У нас дрожки быстрые и коняшка весёлая. Завтра встанем на рассвете и до темноты будем дома.

- Не страшно одним?

- Да чего бояться, людям нужно верить, - она ловко раскладывала какое-то невесомое тряпьё, не глядя забрасывала на печь, готовя постель. - Не в первый раз так едем. У меня квартира в Великом Муроме, а муж - старший агроном в Ромодановском Махоркосовхозе. Приходится жить на два дома, я к дороге привыкла.

Пробуя на вкус легенду, Щавель представился старшим ловчей артели, дама назвалась Активией Игнатовой, а сына Ромой.

- Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? - она ловко порхала от скамьи к столу, зажгла три восковые свечки, и в "Ужо тебе!" мигом сделалось по-домашнему мило. - Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Будем, однако, справедливы, постараемся войти в их положение и попросим чаю. Самсонушка, дорогой, сооруди, а?

Хозяин быстренько сгоношил двухлитровый самоварчик. Поставил чашки, блюдца и горшочек мёда.

- У нас плюшки есть, - доставала Активия из саквояжа хрустящие пакеты. - И коржики. Садитесь чай пить!

Мешок из плотной коричневой бумаги с логотипом пекарни "Блю кок" содержал в себе не только плюшки и коржики, но и печеньки. Поминая покойную жену, многострадалец принёс с кухни вместительную вазу синего стекла, в которую высыпали кондитерскую роскошь. На столе появился заварочный чайник, Активия достала жестянку с чаем. Поскольку мужчины выглядели прилично, а доктор ещё и учтив, дама развеселилась и стала рассказывать, как хорошо живётся на вольном воздухе среди махорочных полей, где все свободны, зажиточны, и даже у самого захудалого крестьянина не менее трёх рабов.

- Я там научилась табак жевать и плеваться, - звонко смеялась Активия.

Она была начитана и тараторила без умолку, однако остановилась, когда Щавель заговорил о лесном краю на берегу Балтийского моря. Он рассказывал, а дама слушала, сплетя пальцы под подбородком.

- В государстве с короткой историей все события великие, - вынесла суждение Активия, когда старый лучник договорил о разгроме басурман в Муромских клещах.

- Когда-то в устье Невы стоял прекрасный город, в котором жили работящие и умные люди. Повсюду в городе находились дворцы, набитые сокровищами, и такие гранитные памятники, что многие почитали их за творения исполинов. Не счесть было заморского товара в его лавках, ведь на Русь только через него везли. Но потом по всей Земле люди приняли московские ценности и разучились работать. Тогда настал Большой Пиндец, - спокойно закончил Щавель. - Города больше нет, на его месте плещутся солёные волны. Остались мы, наследующие Ингерманландию. У неё длинная история, и события без исключения все возвеличивают Святую Русь к вящей славе русского народа.

Мальчика уложили на печи. Альберт Калужский, сидя на лавке, убаюкивал сказкой про Люка Бессона, который мало спал и что с ним через то приключилось:

- Того молодца звали Люком. Нормальное имя человека из города старых времён. Люк - это такой провал в преисподнюю, которых в старых городах до сих пор встречается немало. И вот, попал этот Люк на летающей лодке в Нижний мир. Нижний мир был одно большое болото. Идёт Люк по лесу и видит большое дерево, а под корнями у дерева яма. Заглянул он в пещеру, а это не пещера, а самая настоящая избушка - столик, стульчики и даже окошко со стеклом. На столе еда. Отведал Люк пищи мёртвых и слышит голос. Явился ему демон, маленький, зелёный, зело пакостный. Демона звали Йодом как лечебное зелье вельми жгучее. Стал этот демон Люка уязвлять. Глаголом жёг, как напалмом, и всяческим прилагательным. Ездил демон у Люка на шее и непросто было скинуть тварюгу, потому что был он силён. Волшебной силой мог большой камень в воздух поднять и лодку из болота вытащить, ибо магистром Йода он был...

Улеглись заполночь, но почти не смыкались глаз. Мальчик ныл: "Писать хочу". Активия шептала: "Не ходи, там мутные типы месятся на ножах". И тогда мальчик плакал: "Боюсь, боюсь". А чуть погодя опять хныкал. Так прошла ночь.

Спозаранку, едва начало светать и возня под окнами улеглась, мать с сыном сели в дрожки и уехали. Пришёл Лузга, дрожа как цуцик, залез на печку отогреваться.

- Кто там с кем у вас резался? - спросил Щавель.

- Да так, лёгкий спарринг с командой юниоров. Враг бежал, жертв и разрушений нет.

К семи часам раздуплились. С конюшни возвратился Сириус, целый и невредимый, сели чаёвничать.

- Чего-то я в жизни не понимаю, - сказал Альберт Калужский. - Одна с младенцем, из Мурома, через лес за триста вёрст катит на табачное поле.

- Пару раз за лето в оба конца проезжает, - станционный смотритель, волоча ноги, заносил дрова, со звоном ссыпал за печь.

- Дура она, свиристелка, - Чёрный навалился на коржики и мёд, жадно чавкая. - Я её базары слышал. Есть такая птица, живёт на ивах, называется наивняк.

- Зато у неё богатый внутренний мир! - возмутился Жёлудь.

Тут заулыбались все присутствующие.

- Сынок, эльфов здесь нет, - напомнил Щавель. - Богатый внутренний мир оценить некому.

- А как же агроном? - напомнил Лузга, который тоже ночью подслушивал.

- Агроном, сдаётся мне, большой оптимист, - вздохнул Альберт Калужский.

Барышню видали ещё раз. В трёх верстах от Ужовки её нашли в канаве вместе с мальчиком. Ни дрожек, ни багажа, карманы вывернуты. На ноздрях и посинелых губах мухи отложили яйца.

- Теперь понимаешь, сынок, сколь безвинно мрут люди в неохотном краю? - сухо спросил Щавель. - Только регулярная охота на мразь, как в Ингерманландии, сделает людей свободными и позволит мирно ездить даже барышням без сопровождения. Чем больше насилия законного, тем меньше насилия беззаконного.

- Вернусь и сделаю всё, чтобы Святая Русь мной гордилась, - поклялся Жёлудь. - Буду вешать и стрелять, и судить по понятиям.


Глава Восьмая,

в которой, рубеж Великой и Проклятой Руси переходит группа под руководством командира Щавеля и начинается поистине страшное.


Лес на границе Великой и Проклятой Руси был общий и саму границу никто не охранял.

Пограничный идол Гаранта и Супергаранта подгнил и накренился. Потемневшую старую древесину тронуло благородной сединой. У земли столп окутывал густой мох. Лузга спешился, обошёл изваяние, обозрел пристально.

- Смотри, какой идол неизгаженный, - заценил он.

- Нет интеллигенции - нет вандалов, - молвил Щавель и тронул коня. - Некому выцарапать похабное слово на лике святыни. И ты не тронь, дабы не уподобиться.

Лузга, который занёс для пинка ногу, одновременно расстёгивая мотню, сдержался и вернул в исходное.

- Да не уподоблюсь им вовек, - ружейный мастер высморкался в сложенные лодочкой ладони, пригладил с обеих сторон зеленоватый ирокез.

Не затворяя мотню, вскарабкался в седло. Мул пошевелил ушами и без понукания почапал за лошадьми.

- Командир дело говорит. Чё ты как непотушенный хабарик в кармане ватника? - Чёрный оборотился к семейнику, когда они оказались рядом. - Живи кем жил, а то будут потом вопросы на пересылке.

- И чо? - ощерился Лузга.

- Уд через плечо и на охоту. В Проклятой Руси нет интеллигенции.


***

В стерильной мастерской валялось навалом всякого инструмента, но из-за полутьмы разглядеть его было почти невозможно. На верстаке лежали большие и маленькие паяльники, виднелись капли припоя, там и сям раскиданные обрезки разноцветных проводов и жести. В углу стоял сверлильный станок.

Под верстаком громоздилась гора распотрошённых розовых зайчиков. Энерджайзеры из ихнего нутра перекочевали в блок питания массивного металлического человека, сидящего в кресле. Человек был не весь из металла, местами проглядывала плоть, заскорузлая от крови. Вместо левого глаза торчала вживлённая видеокамера, крепления охватывали часть лица, заросшего густой чёрной бородой. Челюсти были железные.

Робо-человек дёрнулся в кресле. Полумрак мастерской прорезал красный лазерный луч.

- Ожил! - восторженно взвизгнул кореец, наблюдавший за пациентом из-за поляризационного стекла.

Робо-человек задвигался. Мягко взвыли сервомоторы. Конечности поднялись и опустились. Внезапно конструкция оказалась на ногах. Её высокоэнергетическая начинка позволяла двигаться с неуловимой глазу скоростью.

Кореец не успел отпрянуть, когда стальной кулак пробил стекло и разнёс ему череп.


***

Когда Ахметзянов снова стал быть, реальность не показалась ему сказкой. Скорее, она была похожа на постапокалиптический роман.

"Когда умрёшь, вроде не должно ничего болеть, но почему же так больно?" - такой оказалась первая мысль, которую словно кто-то вложил ему в голову.

Последнее, что помнил мародёр, был пилон незапитанной ЛЭП, которую он обнаружил в лесу под Миассом. Гайки на опорах открутили, пилон зачалили тросом и дёрнули трактором. За спиной Ахметзянова пыкнула и зашипела газосварка, пилон накренился, как падающее дерево, и начал заваливаться, медленно, а потом всё быстрее.

"Нагрели Чубайса!" - ухмыльнулся Ахмет, но тут в воздухе мелькнули оборванные провода и чубайсовым кнутом наказали мародёра.

Олигарх передал расхитителям капиталистической собственности сногсшибательный привет.

- Это что же я? Где же? - пробормотал Ахмет и не узнал собственного голоса, такой он был хриплый, словно с тяжёлого бодуна.

Он шевельнулся, но тело не слушалось. Периферия просто летала, и от этого становилось жутко. Вдруг стало ясно, как правильно двигаться, будто подгрузили драйвер. Вовсе не требовалось напряжения воли, достаточно было представить, что надо делать, и тело само всё делало. "Тело знает, как правильно," - подумал Ахмет, но, увидев в зеркале своё новое тело, безмолвно взвыл: - "Пидоры! Что вы со мной сотворили, твари?!"

Ближайшая тварь пряталась за зеркальной стеной, и Ахмет не стал спрашивать, кто она и зачем это сделала. Ярость вспыхнула и погасла. Осталось разбитое стекло, труп с разможжённой башкой и жадный, стремительный интерес ко всему окружающему.


***

Русская курямцэ услышала топот, от которого дрожали стены, словно по корпусу ходил оживший паровоз, но не испугалась, а продолжила своё дело. Щёки больного порозовели, дыхание выровнялось. Жизнь полицая из Киева теперь была вне опасности. Когда в палату заглянуло железное бородатое чудовище, русская курямцэ уже была целиком на этой стороне. Возилась с тазом и тряпкой, как ей полагалось по должности. Робо-человек смерил ничего не выражающим взглядом единственного живого глаза урысскую поломойку и рванул по коридору дальше, туда, где находился пост охраны и собранные по тревоге чизела изготовили к бою оружие.


***

В зимнем лесу Ахмет ловил кортларов. Кортлары выли и дохли. Он складывал их штабелями, а потом ел. Тело нуждалось в пище. Новая конструкция позволяла кормить тело про запас. "Тело знает, как правильно", - рассуждал робо-человек и продолжал охоту. Когда кортлары кончились, Ахметзянов со мстительным упоением вспомнил кое-какие не отданные долги.


***

За окном полыхнуло ещё раз, до самого неба. Курбаши Магомедыч забился под стол, не попадая трясущейся рукой по затвору хеклер-коха. Интуиция старого участкового советовала не высовывать носа на улицу и вообще высовываться как можно меньше. Как-то совсем пронзительно и обречённо заорала во дворе жена, третья, молодая совсем, характер склочный, туда ей и дорога, а ну вдруг к счастью? В животе Магомедыча скрутился ледяной ком и меж ушами просквозила струйка надежды, что может быть всё само собой образуется, затихнет, а, когда рассветёт, можно будет вылезти из-под стола, выйти на двор и, как ни в чём ни бывало, приступить к хозяйственной возне. Ну, разве что трупы убрать. Да это милое дело! Это мы запросто...

Реальность вернулась с треском слетевшей с петель двери. Изба содрогнулась, когда в дом вошло что-то огромное и жуткое. По комнате пронеслась тонкая красная линия.

"Лазерный прицел!" - машинально отметил курбаши. Живот скрутило совсем уж неимоверно, но это было только начало, потому что знакомый голос насмешливо произнёс:

- Хайирле ирта, Исмаил Магомедович. Кончай бешбармак метать. Вылезай из-под стола, я тебе тапочки принёс.

Перед носом курбаши шлёпнулись чудовищного розового колера резиновые сланцы, к которым егозой были примотаны уши всех его жён - он узнал их по серьгам. Из живота Магомедыча через низ рванулся вечерний бешбармак, и Магомедыч не потрудился его задержать, хотя доподлинно знал, что с усвоенным бешбармаком его покинет разум, что это разум и есть, а жидкой массой он только кажется.

И сидящий под столом курбаши села Вениково засмеялся.


***

"Телу без тела нечего делать в этом суетливом мире", - подумал Ахметзянов, тупо, как робот, шагая по заснеженной дороге. В манипуляторе он нёс подобранное в Вениково двуствольное ружьё. Зачем? На водку поменять? Этого не знал даже он. Он вообще ничего теперь не знал, а только думал.

"А телу без долгов в этом мире делать тем более нечего", - так он размышлял, пока чуткие сенсоры не различили взрёвывание движка, газующего в заметённой колее.

- Хаммер, - подсказало что-то внутри головы, и Ахметзянов кивнул в знак согласия - пусть будет хаммер, ему-то какая разница.

- Постоянный полный привод, - снова подсказало что-то. - Хаммер-два, чёрный, движок бензиновый, инжектор, шесть литров, триста двадцать лошадей, коробка-автомат, левое крыло битое, растаможен.

- Не надо, - прошептал Ахметзянов.

- Всего пятьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто девять долларов, - настойчиво подсказало что-то внутри головы.

- Не надо, - снова попросил Ахметзянов. - Мне это не нужно.

Голос умолк. Не надо - значит не надо.

Когда из-за поворота вынырнул действительно чёрный Hummer H2 (бензиновый движок, шесть литров, триста двадцать лошадей, растаможен), тело отреагировало без участия человека. Из вскинутого ствола стегнуло пламя, хаммер (6 л, 320 л/с, растаможен) нелепо завернул мордой в снежный борт кювета, осыпав капот крошкой лобового стекла. Почти без паузы открылась правая дверь и на дорогу выпрыгнула невысокая крепкая женщина в голубом пальто, нарядная, но пожилая.

- Ты что же, сука, делаешь? - заголосила она, ковыляя по снежной целине к Ахмету. - Ружьё купил, думаешь, творишь чего хочешь? Ты соображаешь, на кого руку поднял, скотина?

Баба была не дура, она вполне нормально свихнулась, причём, ещё до всего этого - задолго, вскоре после свадьбы, но перед родами, когда поняла, что залетела и теперь вполне обоснованно садится мужу на шею. Сила так и била из неё. Баба пёрла, как асфальтовый каток, она была смертельно опасна, и у безоружного человека шансов против неё не было.

Ахметзянов навёл на неё сетку прицела, стремительно подвёл ружьё срезами стволов к бровям, почти коснувшись набегающей сквалыжницы, и спустил курок. Бабе снесло полбашки, картечь сорвала платок, крышку черепной коробки, в воздух взлетели седые волосы.

"Совершенно нет мозгов," - удивился Ахметзянов и, когда понял, что способен удивляться, удивился ещё больше.

Робо-человек обошёл хаммер (H2, чёрный, левое крыло битое, лобовухи нет, 54999 долларов), дёрнул ручку с водительской стороны, позволив вывалиться телу. Со стрелковым удовлетворением отметил, что от башки остались одни челюсти. С мародёрским удовлетворением отметил, что челюсти золотые, немедленно выдрал оба моста, но так и не нашёл, куда их пристроить на своё новое ладное тело - в нём совершенно не предусмотрели карманов - и пока отложил на капот. Содрал с трупа почти чистый малиновый пиджак. Стащил с запястья "Омегу", с шеи "Кардинал".

- Ебуржцы понтовые, понаехали тут, - с деревенским удовлетворением пробормотал он, - а мы не лаптем щи хлебаем! Ага, вот и подгон, - Ахметзянов ухмыльнулся, заметив на заднем сиденье мешок. - Ладно, старый, щас я тебя загрею.

Теперь он чётко знал, что нужно делать и куда идти.


***

- Салям, Шамиль-абый! - Ахметзянов вошёл на веранду и, повинуясь безмолвному знаку, вежливо присел рядышком с потягивающим чай стариком.

- Как ты изменилс, улым, - Шамиль даже не открыл глаза, только шумно прихлёбывал из чашки. - Мъасск санчасть лежал, да?

- Да, - выдавил Ахмет внезапно севшим голосом. - Как узнал?

- Сам как думшь?

- Ну, это... Вроде как заметил кардинальные перемены во внешности, да?

- Что такой внешнсть?

- Ну, как его... - забуксовал Ахметзянов. - Типа облик человеческий.

- Не, облик это вроде как Умэ, а человеческий - это твой моральный облик, только он теперь не человеческий.

Ахмета прошиб масляной пот.

- Как не человеческий?...

- Он теперь у тебя робо-человеческий. Ты попал в Мъасск санчасть и фашист сделал из тебя робоцып. Утратил ты свой человеческий облик, улым, - беззлобно сообщил старик. - Потерял, когда линию электропередач снёс на металлолом. К нам в село Чубайс хотел электричеств привести, линию поставил, а ты её свалил. Нет теперь электричеств, савсем нет. Не тилявыср, ни дом-два, ни футурам. Говорят, нескоро теперь будт.

Ахмет замер. Запылали щёки и лоб. Из единственного глаза, в котором светилось красным лазерным светом что-то человеческое, выкатилась слеза.

- Ой и крыса же я! - с размаху треснул себя кулаком по лбу. - Какой же я гад! Правильно баба говорила. А я её картечью в упор... Сука я, в натуре, крыса последняя! Шамиль-абый, я... Вот мосты золотые принёс, лопатник, рыжьё ещё и котлы "Омегу". Я... мы тебе генератор купим и соляры бак. А электричество потом наладим, никуда Чубайс не денется.

Шамиль незаметно сходил на ту сторону, и робо-человеку сразу полегчало.

- Улым, денг есть - тилявыср не надо, айда в "Ашан" арак ашать, земля валяц.

- Может, сначала того, по пивку? - не совсем уверенно предложил Ахметзянов, уже по ходу базара начиная понимать, что порет косяка.

- Айда, улым, - терпеливо повторил старик.


***

"Приснится же всякая ерунда, - хан Беркем сел на диване, комнатка отдыха за кабинетом выглядела скромно для президентского дворца. - Давно не видел такого заковыристого бреда".

Он тяжело поднялся, сунул ноги в туфли, дотянулся до френча на кресле, вытащил пачку и коробок, закурил. Бесконечные совещания последних дней превратились в совершенно немыслимый головняк, и президенту Северной Центральной Азии предстояло в ближайшее время проводить их всё больше и больше, пока проблема со смутой и перерывом строительства железной дороги в Великой Руси не разрулится. Накопившаяся усталость уже давала себя знать в сновидениях.

Но сейчас было такое чувство, будто что-то произошло. Нечто имеющее кардинальное, основоопределяющее значение, и губительное.

- Как ты изменилс, улым, - негромко повторил хан Беркем, подавился дымом и закашлялся.


Глава Девятая,

в которой страшный кабан притесняет селян, а селяне нанимают для защиты странствующих воинов за кормёжку полбой.


- Господи, боже наш, Отец Небесный! - вырвалось у Альберта Калужского.

Доктор отступил от растерзанных останков, разбросанных по окровавленной поляне, истово очерчивая возле груди святой обережный круг.

- В чьём разумении... Кому под силу сотворить такое? - практикующий целитель не пугался человеческих внутренностей, но имел особенность принимать обстоятельства близко к сердцу.

Ватага спешилась и, поручив коней Лузге, бродила среди растащенных вдоль дороги объедков. Зрелище было зело чудное даже для видавших виды охотников.

- Многие животные разрывают трупы во время еды, - явил школьные познания Жёлудь.

- Я тоже разрываю, - услышал его оружейный мастер. - Ты мне только дай жареную курицу, проведу тебе мастер-класс.

- Это крысокабан насвинячил, - молвил Щавель, и все взгляды обратились на него. - Ему всё в пищу годится. Он даже мослы грызёт, чтобы добраться до костного мозга, оттого крысокабана и в неурожайный год ничем не выморишь.

Старый лучник присел, приложил пальцы к следу.

- Крупный.

Поднялся, двинулся короткими зигзагами, всматриваясь под ноги. Опустился на корточки, потыкал дланью в траву, понюхал, лизнул.

- Свежий, - заключил он. - Мускусом разит. Матёрый самец похозяйничал. У него сейчас гон.

- Весной же период гона? - с хмурым недоверием спросил Чёрный.

- У нормальных зверей весной, а у мутантов в любой момент может начаться.

- Думал, крысокабаны только трупы жрут. Оказывается, они ещё и на людей охотятся?

- Мелкие нет, а так-то все на людей охотятся, - отрешённо сказал старый лучник.

- У меня была куртка, в которой владельца крысокабан погрыз, - не удержался Жёлудь, осторожно поддевая носком сапога оторванный от хребтины рёберный пласт с волочащимися огрызками мускульной ткани.

- Кстати, где она? - спросил отец.

- Подарил, когда ходил в увольнение.

- Отняли?

- По доброй воле отдал.

Щавель не стал уточнять.

От Ужовки, найдя в канаве Активию с сыном, они свернули на ближайшей развилке к северу, доехали до старого тележника и по нему двинулись направо. На карте был отмечен длинный лесной массив. Он тянулся на восток, расположившись в широкой низине, куда стекали вешние воды. "Восемьдесят вёрст через лес тут или двести с лишком, если идти по большой дороге через Ромоданово", - старый лучник ещё раз сверился с проложенным маршрутом. На самом деле, ему хотелось не столько срезать путь, сколько без крайней надобности не выходить в степь, где могут издалека заметить, догнать и подстрелить. Командир счёл встречу с женой агронома дурным знаком и без колебаний нырнул в чащобу. Но чем дальше углублялись в Проклятую Русь, тем дурнее делались знаки.

Серенький суглинок, весёлые сосны, кудрявый подлесок. Если выскочит зверь, моргнуть не успеешь.

- Почему он такое творит? - с тревогой спросил Альберт Калужский.

- От злобы лютой. Если в крысокабане соки забродят, он сам себя не помнит и кидается на всё, что шевелится.

- Гормональная система нестабильна, - вздохнул доктор.

- Когда у него случается гон, крысокабан даже людей не боится. Может напасть и съесть.

- Но сначала огуляет, - скабрезно добавил Лузга и хрипло заржал.

Жестяным протяжным рёвом ему вторил мул, мотая головой и дёргая упряжь. За время похода они спелись.

- По коням, - скомандовал Щавель. - Ночевать под крышей будем. Всего ничего осталось до Барахманского лесничества.

Ночь. Чёрная, душная, злая. В избу набились мужики, режет глаза махорочный дым. Никому на месте не сидится, ёрзают, каждый хочет всунуть свою историю первым. Разговор о нападении крысокабанов на крестьян. После каждого рассказанного случая подымают тост. "За здорово жилось!", "За всё прекрасное!", ну, и "За рыбалку!", естественно.

Щавель знал: всё, что говорят мужики, чистая правда. Сегодня привезли ещё одного потерпевшего. Живого. На искусанных губах корочкой застыла кровь. Глаза прячет.

- Шестьдесят восемь ран, - вышел из сарая, наспех обустроенного в смотровую, Альберт Калужский. - Шестьдесят девятая - порванная прямая кишка.

Как это случилось, никто из доставивших раненого не знал. Сам потерпевший говорить отказался. Но были и немые свидетели - наколка в виде петушиного перстня, синяя мушка над верхней губой. В Мордовии много зон, а в лесах много беглых.

Тринадцатый регион был населён специфическим контингентом.

- И его крысокабан? - спросил Жёлудь.

- Этому блатари устроили правилку.

Как бы то оно ни было, в домик Барахманского лесничего стянулись беспокойные мужички из-за речки - с Папулёво, Береговых Сыресей и Селищей. Мужики хоть и жили на степном берегу Алатыри, но в лес частенько наведывались по неотложным делам и были всерьёз озабочены разгулом матёрого вепря. Особенно беспокоились собиратели галлюциногенной чаги, у которых сезон оказался под угрозой срыва.

- Где же сам Барахманский лесник? - спросил Щавель у хозяйки, едва ватага подъехала ко двору.

- Ушёл к командиру Гомбожабу, - баба утёрла краем фартука набежавшую слезу. - Побрёл Когтям Смерти долг отдавать, родимый.

- И давно? - уход лесничего мог ничего не значить, мало ли каких дел может найтись в Когтях Смерти, но если был призыв...

Наместник светлейшего князя в Проклятой Руси готовился к войне?

- Почитай, со Дня Победы. Весточку прислал, что задержится.

Это была мобилизация. Не тотальная, провести мобилизацию всех мужчин призывного возраста в проклятых землях не представлялось возможным, но скликать посвящённых командир Гомбожаб понапрасну не станет.

Будет война.

Светлейший князь не только наводил порядок на Святой Руси, но и готовился нанести удар по Орде с сопредельной территории. Если в ответку басурмане подвергнут её разорению, не жалко. Проклятая Русь с Большого Пиндеца была диким полем.

"Четверть века планомерно развивать буферное государство между двумя сильными неприятелями и превратить его из степи с очагами бандитизма в организованный ад грубой силы, да ещё собирать дань - поистине гениальный ход. Велик светлейший князь Лучезавр!" - подумал Щавель.

Гудёж в доме лесничего по случаю прибытия ватаги охотников принял новый оборот, когда через порог шагнули покрытые дорожной пылью мужички, а с ними витязь и его негр.

- Токмо двоих сыскали, - стал оправдываться перед обществом крестьянин с вечно виноватой рожей и большим слюнявым ртом. - Больше никто не соглашался защищать наши деревни за кормёжку полбой. Все хотели серебра и злата, - он печально развёл руками.

- Эх, ты, ни украсть, ни покараулить, - отвечало ему пьяное и довольное общество. - Опять мы за тебя всю работу сделали. Вон у нас пятеро ловцов! Они согласились помочь, когда мы предложили самогон и девок.

- Самогон и девок? - так и сел мужик. - Чего ж вы мне сразу не сказали, а только про кормёжку полбой? За самогон и девок я бы армию привёл.

- Тебя, дурака, грех не подкузьмить, - радовалось общество. - С нашими ресурсами куды воевать-то? Мы - вона где, а Когти Смерти нынче - вона где, как до Китая пёхом. Таперича есть семеро профессионалов, довольно. Одолеем зверя - будем жить.

Витязь прошёл к столу, снимая с плеча карабин. Он держался с непринуждённой уверенностью дворянина, с детства владеющего мечом. Ему уступили место. Сел напротив Щавеля, прислонил огнестрел к столешнице. Лицо у витязя было длинное, скуластое, обтянутое гладкой желтоватой кожей, глаза голубые. Русые волосы вились до плеч. Тёмные усики верёвочками, а борода не растёт.

- Хорь Калиныч Падший, дворянин, - объявился он и кивнул на стоящего за спиной негра, опирающегося на ружьё с двумя толстыми стволами. - Моего слугу можно называть Лютером.

- Щавель из Тихвина и сын мой Жёлудь, охотники, - представился боярин, но на Хоря это произвело мало впечатления. - Со мной двое вольных помогальников и лепила.

- Услуги врача не понадобятся, если будем охотиться по всем правилам, - со столичным высокомерием заявил Хорь. - А пока что буду рад отведать после долгого пути обещанной полбы. Мясо на обед мы добудем завтра.


***

Рисковать за еду мог подряжаться либо очень богатый, либо очень бедный человек. Дворянин из Великой Руси странствовал по диким землям ради собственного удовольствия. Помимо слуги (а Лютер был вольный негр, без ошейника) его сопровождал воз, набитый дорожными сундуками, сумками, чемоданами, футлярами, нессесерами и биотуалетами.

Такой охотник с негром вдобавок к пятёрке ловцов был для претерпевших от зверя селян редкой удачей. Мужики к делу подошли с воодушевлением, а предложенные девки - с огоньком. Ночевать витязь с оруженосцем отправились в отдельную избу. Ватага осталась в домике лесничего. Встали и собрались затемно. Щавель с Лузгой сидели напротив друг друга, перед ними на столе лежала ветошь, протирки, маслёнка. Чистили оружие, Щавель - АПС, Лузга - обрез и двуствольный пистоль, по калибру и габаритам такой же обрез, только кремнёвый. Жёлудь на залавке перебирал стрелы. Смочив пальцы, разглаживал оперение, брусочком подправлял наконечники. Размотал, осмотрел тетиву. Свернул, убрал в колчанный кармашек. Проверил запасную тетиву. Обе хорошие, из драконового волоса. Парень сплёл их во время сидения в Дмитрове, благо, катушку дакроновой нити выдали по накладной в арсенале Великого Новгорода вместе с прочим припасом.

Лузга шибко шуровал шомполом. Отмерил пороху в каждый ствол, приткнул пыжом. Засыпал в стволы пистоля картечи, забил паклею. Пистоль с пороховницей двинул в сторону Чёрного, который лежал на печи, свесив морду.

- С этим пойдёшь. А то отвёрткой твоей много не навоюешь.

Жена Барахманского лесничего снабдила их дымарём. Оружейный мастер нашёл в кладовке два пыльных мерзавчика из-под городской водки, засыпал из хозяйской банки, держась подальше от открытого огня. Крупные зёрна чёрного пороха звенели о стекло в полутьме. Вставил в пробки по короткому куску запального шнура.

- Возьми, пошумишь, - вручил он гранату Сириусу. - Может, зверя придётся выкуривать откуда-нибудь. Может, встрянем в нехорошее. Не люблю оставаться в чистом поле с голой попой.

- Не нагнетай, - сказал Щавель. - Крысокабан пуглив, потому что в основе своей он травоядное. Самки и детёныши довольствуются растительной пищей, падалью, да случайной живностью вроде птичьих гнёзд, зайчат и оставленных младенцев. Только самцы начинают охотиться. Обычно они подстерегают добычу у водопоя, но могут выскочить из подлеска. Крысокабан хороший бегун на короткую дистанцию. Он это знает, и далеко от укрытия не отходит. Всегда старается заныкаться по крысиной своей натуре. По кабаньей натуре он скрытен и при появлении человека старается уйти.

- А что же младенцев-то хавают? - с показной наивностью поинтересовался Лузга. - Говорил же, людей избегают.

- Так то людей, - молвил Щавель. - Они воняют.

- А младенцы, они молоком пахнут, - с умилением дополнил Сириус, протяжно втянув слюну. - Пока от груди не отняли.

- Голый вассер, - веско отрезал Лузга. - Русские не потеют и не воняют. Кто воняет, тот не русский.

- А, например, негр, - сообщил своё мнение Чёрный. - Они хоть и смердят, но у них мясо нежнее.

- Никто вас не сожрёт, кроме вас самих, - старый лучник сказал им как конченным. - Только большие габариты, гормональный всплеск и дурные привычки сделали Барахманского вепря агрессивным. Однако нас будет много, мы будем смело ходить - вы будете смело ходить, - сделал Щавель упор, посмотрев ледяными глазами на загонщиков. - Вы будете орать, бить в тазы и громко шуметь. Крысокабан от вас побежит.

- А если не побежит, туши свет, бросай гранату, уносись впереди звука разрыва, - проинструктировал кореша Лузга.

- Порожняк, - определил своё отношение Чёрный.

- Побежит, - чуть холоднее, чем требовалось, сказал Щавель. - Вы его не прозевайте и сами не бойтесь, он чует запах страха. Не бегите от него ни в коем случае, не провоцируйте в крысе звериный инстинкт.

- Как скажешь, командир, - Чёрный просекал, что тихвинский боярин привык обладать властью и умел применять свою власть не раздумывая, поэтому не пошёл на конфликт, а вежливо добавил: - Эх, жаль Барахманского лесничего нет.

- Уж он бы подсобил, - из кухни отозвалась жена.

От этого разговора спокойно готовившемуся к охоте Жёлудю сделалось боязно.

Мужики расстарались. Подали телегу с парой коней и молодым возчиком, которого тоже отрядили в загонщики. Набросали в телегу погуще свежего сена, поставили ящик с углём и самоваром, положили медной посуды и колотушек. Звёзд на небе было как кепок у Вована, когда охотники уселись на борта. Последним забрался Хорь, которого пришлось подождать. Сначала явился почти невидимый в темноте негр с двустволкой и саквояжем, затем сам господин охотник с магазинной винтовкой и ягдташем.

- Все? - обернулся возчик.

- Все, - с некоторым опозданием объявил Хорь.

- Н-но!

Хлопнули вожжи, зазвенела сбруя, громко застучала телега, Лузга выругался. Покатили по улице с ветерком, да с матерком. В избах красным огнём теплились лучины, тянуло дымом - начинали топить печи, чтобы заварить скотине пойла. За околицей над полями длинными клочьями висел туман. Небо стало выцветать, когда охотники въехали под зелёные своды. В росе, в тяжёлой капели с веток, лес был глух. Стук телеги заметно стих, копыта вдавливались в колею, вязли в податливой земле. По обеим сторонам ровными рядами торчал молодой ельник. Барахманский лесничий своё дело знал крепко и своевременно рекультивировал вырубки. Древесина, должно быть, продавалась для нужд степных плотников и столяров с большой выгодой.

- Спички есть? - Лузга скрутил самокрутку и толкнул Чёрного локтем в бок.

- Свои надо иметь, - ухмыльнулся Сириус.

- У меня-то зажигалка, а вот ты чем бомбу запалишь, когда понадобится?

- Отвёртка же, - как о само собой разумеющемся выдал беглый узник Джезказгана и коснулся радиоактивным жалом левой руки. - Фоейер.

- Кури, - протянул он горящий указательный палец к самокрутке, которой жадно затянулся Лузга, чтобы скрыть оторопь.


Глава Десятая,

в которой охота на Барахманского вепря превращается в дворянскую утеху, но начинается с трэша, ада, колдовства и ими же заканчивается.


Поляна, где крысокабан задрал мужика, носила следы бесчеловечного пиршества значительно большие, чем можно было ожидать. Вероятно, к останкам наведывался виновник торжества, который охранял свои вкусняшки от диких зверей. Щавель очень надеялся, что он будет возвращаться.

Пока ехали, взошло солнце и прогнало потёмочную мокреть. При явлении грохочущей телеги, тягаемой сопящими конями, наевшийся корвус коракс лениво подпрыгнул, тяжело встал на крыло, нарезал круг над головами незваных гостей и, издав протяжное "кру-ук", исполненное философской задумчивости, уступил двуногим, лишённым перьев, накрытую поляну.

Возница, рябой конопатый блондин, назвавшийся мокшанским именем Виряй, вороновой щедрости не оценил. При виде торчащих из обглоданного хребта изгрызенных рёбер, бесстыже раскорячившихся тазовых костей с запёкшейся внутри кровью, клочьями красного мяса и длинными соплями растянутых кишок, он ринулся обратно к коням, вцепился в оглоблю и с жалобным писком изверг завтрак, ужин и обед. Над поляной висело густое зловоние распотрошённой падали, набирающее силу при отступлении утренней свежести. Виряй отвёл телегу подальше, где лошадей обдувал ветер, и утёр слёзы рукавом.

Игнорируя миазмы или делая вид, что не обращает на них внимания, дворянин Хорь Калиныч Падший деловито склонился над обезгубленной головой. Покойник уставился в зенит чёрными провалами глазниц, словно провожая соловушку, унёсшего их содержимое к Высокому Синему Небу в дар Отцу.

- Это... - вновь ужаснулся взятый на охоту в качестве загонщика Альберт Калужский. - Это какой-то... супервепрь.

- Вот "Супервепрь", - похлопал по прикладу Хорь. - Один выстрел - один свин.

"Болтай, болтай", - подумал Щавель. По мнению старого лучника, магазинный огнестрел, хоть и был дальнобойным, для охоты на живучего зверя не годился. Он не мог свалить матёрого крысокабана, кроме как при случайном попадании в сердце или позвоночник. С ним было хорошо воевать, для того он и проектировался самозарядным. Басурманское оружие с пулемётным стволом и под пулемётный патрон годилось для охоты на людей и свиней, да деланья подранков из лосей и медведей. Дырка от пули 7,62-мм у крысокабана заплывёт салом, кровотечение скоро прекратится, зверь убежит и спрячется, а там и поправится, если не найти. То ли дело лук! Щель от наконечника, из которой торчит древко и цепляется за кусты, расширяет рану, изматывает болью и позволяет крови свободно литься. Зверь со стрелой в теле испускает дух значительно быстрее. Останавливающей силы, как от удара пулей, у стрелы нет, зато подранка можно уверенно тропить, идя по кровяному следу.

Куда большее почтение вызывало ружьё в руках негра. Штуцер полудюймового калибра, причём, даже не капсюльный, а переломный, под дорогущие патроны малых партий, латунные гильзы которых торчали из патронташа под курткой Лютера, годился для охоты на Барахманского вепря как ни что другое. Это было надёжное и мощное оружие. Его легко перезарядить, оно не нуждалось в пороховнице и шомполе, не боялось сырости и стреляло сразу, без доводки. Дома в оружейном шкафу у Щавеля остался шведский кремнёвый штуцер, из тех, что ушлые купцы в нарушении закона иногда завозили в Ингерманландию. Им боярин не пользовался ввиду изрядной опасности. Кремень часто осекался, а при отдаче срыв пальца на задний спусковой крючок мог сделать нежданный второй выстрел, от которого ломалась ключица. Бывали случаи переломов при неумелой прикладке и с первым выстрелом, восьмой калибр лягался будь здоров.

Лук был во всех отношениях практичнее: лёгок, бесшумен, не давал осечки и, самое главное, после печального инцидента с Царевной-Птеродактиль стрела всегда прилетала точно в цель.

"Или, - догадался Щавель, наблюдая за важно расхаживающим по поляне Хорём, - ты не привык охотиться без оруженосца? Когда встанем на номера, ты возьмёшь штуцер, а слуга будет рядом, подстраховывать твой неудачный выстрел с самозарядной винтовкой наготове?" От этой мысли боярин сразу разочаровался в знаменитом охотнике. Безопасный отстрел рекордного зверя, по мнению тихвинского боярина, был пустой забавой. Когда нет риска и возможности пролить свою кровь, любой трофей заметно теряет в ценности, ведь главное в хорошей охоте не шкура, а воспоминания.

Падший тут же подтвердил его домыслы, отойдя от вонючей поляны, оборотившись к нему и приняв красивую позу.

- Ну, что ж, почтенный Щавель, не изволите ли по рюмашечке ликёра, да начнём следить?

- Охотно, Хорь Калиныч, - с достоинством промолвил тихвинский боярин. - Аромат благородного напитка не отпугнёт животное, любящее всякую всячину.

Лютер без лишних слов раскрыл саквояж, наполнил походные серебряные стопочки тягучей желтоватой влагой из серебряной фляги в красивом чехле красной кожи с тиснением фамильного герба.

- Ну, за удачу! - Хорь не был оригинален.

Щавель плеснул в рот каплю, прокатал языком по верхнему нёбу. В нос отдало дивным вкусом экзотического апельсина и горького миндаля. Тогда он допил весь и вернул стопку услужливому негру.

- Прекрасно, - сказал старый лучник.

- Что может быть лучше глотка ликёра перед началом хорошего дня.

"Хапчик чифирку, да где же его взять?" - подумал Сириус Чёрный, услышав его слова. На телеге он нашёл медную кружку, положенную крестьянами, чтобы бить в неё и пугать крысокабана. Положить цыбик чая мужичьё не догадалось, а, может, у самих не водилось по бедности. И хотя здоровье не позволяло тратить Силу на творчество без особой нужды, сейчас для беготни на свежем воздухе требовалось поправиться.

Сириус опустил отвёртку в крухан и издал короткий звук, будто чихнул. Выдернул жало, вытер о бушлат.

- Поторопись, чифир стынет, - позвал он кореша.

Лузга обернулся.

- Гонишь?

Он с недоверием покосился, но всё же подвалил. Исходящая паром кружка доказывала, что семейник не брешет.

- Ну, как знаешь, - Сириус сделал два маленьких глотка, ухмыльнулся, не спеша протянул кружку.

Лузга снова недоверчиво покосился, нет ли какой подколки, но принял крухан и испробовал.

- В натуре, индюха. Ты когда успел замутить?

- Пока ты ворон считал.

- На чём? - Лузга поискал глазами, но ни костерка из щепок, ни пустой упаковки не обнаружил.

- А вот так.

Сириус сделал ещё пару глотков, передал кружку, подмигнул.

- Сейчас на бодряках побежим.

Лузга машинально отпил.

- Ты чё, творец? - семейник молчал, но от этого доказательного молчания у Лузги только глаза на лоб полезли. - В натуре, реальный чифир без нифилей. Ну, творческая личность. Ну, креативщик!

- Криэйтор, Лузга, криэйтор, - поправил Сириус.

- А чё ещё можешь?

- Воду могу. Немного, типа банки или полную чашку. Это несложно. Бонаква даёт газировку, заклинание акваминерале - минералку.

- Водку можешь? - жадно спросил Лузга.

- Водку никто не может, - покачал головой Сириус. - Такое слово не изобрели.

- Как не изобрели? Водка есть, а водки нет?

- Не в слове дело.

- А в чём?

- В структуре бытия. Не спрашивай, - сокрушённо тряхнул башкой Сириус. - Я сам не знаю, что к чему. Так, повторяю чужое.

- И чё там? - Лузга не на шутку увлёкся, магический чифир действовал.

- Слово нужно, чтобы тронуть нужную структуру и дать ей немного своей маны. Ну, или много, смотря что за структура. Эрг... Эгрегор, в рот его по нотам!

- А-а, что-то слышал, - многозначительно процедил Лузга, внимательно приглядываясь к семейнику.

- Раз слышал, значит в курсах, что эту структуру нужно сначала создать или к ней подключиться.

- Ты про водку давай.

- А что про водку? Нету никакого эгрегора водки или есть, но не знает никто. Или знают, но не подключают, кроме узкого круга своих. Вон, один чувак в древние времена воду в вино превращал, а теперь никто не умеет. Про чифир-то мало кто в курсе. Заклинание создал в Джезказганском карантине профессор один. Ну, или не профессор, а какой-то интеллигент. Короче, этапников согнали в барак, и он проболтался, что уже мастерил заклинания на воле. А у нас голяк, сам понимаешь, чифирнуть страсть хочется. Тогда беспредельщики заставили его создать заклинание чифира. Эх, лучше б действительно водки, бычьё тупое!

- И чего?

- Это дело, сотворение эгрегора, забирает какую-то часть здоровья и магии. Навсегда. Их становится меньше, ощутимо меньше. Когда ты колдуешь, мана тратится, но восполняется потом, а когда создаёшь ментальный конденсат - о, вспомнил! - концентрат такой из мыслей, магии, эмоций и понятия самой сути вещи или действия, всё в одном-двух словах, заклинание, в общем, то у тебя убывает навечно. Здоровье отнимается и вкладывается в творение, как строительный раствор. Профессор это знал, если уже такие вещи делал. Он в отказ, чуял, что каюк. Но эти рожи беспредельные, махновщина. Его и били, и щепки под ногти загоняли, и чёрта под кожу, и гом джаббар, и круциатус... В общем, создал он заклинание, как творить чифир, и весь этап научил. Все тянулись к знаниям, даже кто не мог. Эх, водку тогда надо было создавать, а, лучше, спирт!

- Так чего не создали?

- Профессор кони двинул. Здоровье кончилось. Весь этап в ШИЗО.

- Печаль.

- Пичалька.

- А профессор за что сидел?

- За валютные махинации. Награды собирал, антиквариат разный, всякие волшебные цацки, менял, покупал-продавал, естественно. А в Орде за это сажают. У них магия под запретом.

- Угорел...

- Ни за хрен собачий... Поэтому заклинаний в мире так мало, - помолчав о своём, закончил Сириус. - Да и те, что есть, постепенно забываются. Утрачиваются без правильной передачи. В книжках про них бестолку писать, их живьём учить нужно. Чтобы наставник подключил к эгрегору своего падавана.

- Но эгрегоры-то остаются? - логически допустил Лузга.

- Остаются. Только как до них добраться, не знает никто.

- Значит, водка где-то есть, - сказал оружейный мастер и глубоко задумался.

Щавель упёр лук в землю, согнул, накинул петлю на верхний рог, отпустил. Натянул для пробы лук, отпустил. Тетива села хорошо и не провисала. Рядом сын проделывал то же самое.

- Теперь можно выдвигаться, - постановил командир.

Вепрь ходил на поляну одной и той же дорогой, через кусты была протоптана тропа. По ней и устремились охотники, поручив лошадей заботам лепилы.

Сорный березнячок, сгущаемый волчьей ягодой и высокой травой, не давал проходу. Крысокабан проторил коридор, по которому лучше было бы передвигаться на карачках, а в полный рост охотники продирались с боем. Расталкивали ветки, придерживая, чтобы не выхлестнуло глаза, раздвигали сапогами траву, отцепляли сучки от ремней и одежды. Поганое было место. Самый смак для засады адского вепря.

Дикая полоса кончилась у ручья. Узкая пойма поросла хвощом и орляком, на другом берегу, прикрывая папоротник от солнца, высились дубы. У бережка было вытоптано. Водопой. Охотники сигали через ручей, стараясь перепрыгнуть топкий участок. Щавель приземлился, отшагнул, глянул под ноги, присел, поманил Жёлудя. К ним потянулись остальные.

- Лапа!

- О, как хорошо сохранилась.

На участке сырой и чистой от листьев земли чётко отпечаталась когтистая четверня. Расходящиеся пальцы, передняя пара длиннее и толстые сзади по бокам, не имели копытец, похожих на свиные, а носили крепкие когти. В них не было ни намёка на хрупкость крысиного следа. Лапа с равным успехом могла рвать и давить добычу. Терзать. И ещё на ней можно было бегать.

- Передняя, - сказал Щавель.

Пальцы были направлены от ручья, зверь уходил. Охотники столпились вокруг него и переводили дыхание, машинально прихлопывая слетевшееся комарьё. Тут его водилось неимоверно.

- Во шкрабы! - как бы в раздумье заметил Сириус. - Такими душу вынуть - раз плюнуть

- По величине следа от заднего края пятки до конца самого длинного пальца без когтя можно вычислить длину крысокабана от носа до основания хвоста, - явил компетентность Хорь спокойным тоном.

Все в неловком молчании посмотрели друг на друга, словно ожидая, кто первый дёрнется доставать мерную ленту. Кто-то кашлянул.

- Обойдёмся, - разрешил паузу Лузга. - Уже и так жучковато.

"Породит же земля монстров, - след произвёл на видавшего виды лучника сильное впечатление. - Как он такой вымахал? Что он жрал или специально холили с какой-то целью?" Щавель обрадовался, что сзади за ремнём припрятан автоматический пистолет, и с невольным уважением оценил двустволку в руках негра. .500 нитроэкспресс был самое то, чтобы встретить накоротке гигантского крысокабана, вздумай он сейчас выпрыгнуть на своих преследователей.

К счастью, на этом берегу ручья росла дубовая роща, чистая и светлая. Прошлогодняя листва была переворошена стадом в поисках желудей. Крысокабаны не взрывали дёрн в поисках корешков, как дикие свиньи. Для этого у них не было рыла с хрящеватым пятачком, от предков московской метровской крысы им досталась морда с мягким носом. Крысокабаны рыли лапами и подбирали то, что лежит на поверхности. В роще отыскалось множество мелких лунок. Здесь паслось стадо, но дальше водопоя заходил только матёрый самец. В путанице набродов его гарема след хищника затерялся. Щавель обогнул дубняк по краю, обрезая след, пока не выцепил одинокую дорожку крупных вмятин, пошёл по ней и встретил надёжное доказательство. Могучая куча помёта, из которого проглядывали размолотые коренными зубами кусочки человеческой кости, выглядела свежей.

Негр потыкал в неё палочкой.

- Самая мякотка, хоть на хлеб намазывай.

- Теперь он наш, - Хорь уверенно зашагал, пристально глядя под ноги.

Мимо кучи прошёл Виряй, зачарованно мотнул головой.

- Это же какую утробу надо иметь, чтобы столько навалить! Разбери меня тоска...

Там, где ступал Лузга, слышалась ядерная брань.

Теперь следить было нетрудно. То здесь, то там отпечатывались разлапистые когти гиганта, не затоптанные стадом, а иногда на разбитом участке проступала вся четверня. Барахманский вепрь предоставлял вести семью старшей жене, а сам отходил и смотрел, чтобы не было отстающих, потом какое-то время шёл замыкающим, обгонял стадо и занимал место во главе. Дубовую рощу пересекал другой, совсем мелкий ручеёк. Здесь следы разошлись. Было видно, что стадо пустилось вприпрыжку, а вожак начал сильно беспокоиться. Встал, глубоко утопая в грязи. Забуксовал всеми лапами, развернулся, отпрыгнул, приземлился. В илистом берегу задняя нога супревепря провалилась по самую голяшку. Заметно было, что крысокабан чем-то возбуждён или напуган. Сделал прыжок, второй. И зверь помчался по диагонали к тропе обратно в дубовую рощу!

- Что ему неймётся? - простонал Лузга.

Разгадка отыскалась быстро. У раскидистого дуба виднелся участок голой, взрытой когтями земли. Осмотревшись, кое-где увидели капли крови непонятно чьей. Виряй нашёл клок медвежьей шерсти.

- С мясом вырвал! - поразился Жёлудь.

- Похоже на то, - подтвердил Щавель. - У крысокабана крупные резцы, но уже не как у грызуна. Очень сильный захват, зубы плотно смыкаются. Вдобавок, у самцов клыки отрастают больше, чем у самок, и наклонены вперёд и вбок, как у хищника, что позволяет лучше вцепляться и отрывать куски мяса. Так что отхватить клок медвежьей шкуры ему ничего не стоило.

Охотники разошлись, осматривая поле боя.

- Один Геракл другому нахеракал, - объяснил по-своему Сириус.

- А вот тут он его покрыл! - позвал всех подтягиваться на чудо природы Лютер.

И в самом деле. Сочетание следов было совсем недвусмысленным и свидетельствовало не в пользу медведя.

- Да-а... задвинул косолапому глину до ушей, - Лузга пригладил с боков покосившийся ирокез. - Будет теперь ведать в лесу своё место.

- Монстр просто, террорист, - постарался сохранить невозмутимость Хорь, но было видно, что он впечатлён.

Обрамлённый густой бурой шерстью, вырванный анус с вывернутой наизнанку прямой кишкой лежал у их ног. Над ним кружились мухи.

- Барахманский вепрь ведёт себя как змей чёрной гадюки, - назидательно молвил Щавель. - У крупных гадов как по жаре соки забродят, так они начинают на всех подряд кидаться. Жалят не для сытости, а из лихости. Даже на людей бросаются, пока не огребут палкой по башке.

- Беспредел, - прошептал Чёрный.

- В натуре, - севшим голосом ответил Лузга. - Живым я ему не дамся. Лучше гранату в зубы, чтоб наверняка.

- Тогда уж в очко.

- Эй, - осадил Щавель. - Вы охотники или пидорасы?

Палые листья сохранили широкий след волочения в заросшую малинником и черёмухой гарь на краю дубравы, куда уполз подыхать медведь. Хорь великодушно рассудил не тратить на него время, а подарить Виряю, чтобы привёл после охоты мужиков и забрал медвежью шкуру. Парень просиял от счастья и поклонился благородному господину.

От зарубы альфа-самцов пошли по новому следу. Крысокабан не стал возвращаться, а перепрыгнул через ручей и ломанулся к окраине рощи, за которой начиналось овсяное поле. Судя по примятым колосьям, довольный вепрь отпраздновал победу, сначала валяясь и катаясь, а потом жрал. Коренные зубы супермутанта с равным успехом перемалывали как человечьи кости, так и налитые молоком зёрна.

Нарезвившись в овсах, крысокабан двинулся через поле, протоптав приметную дорожку. Поле делилось межевой канавой с покосным лугом, который крысокабан однако обошёл стороной. Он предпочёл идти по сырости вплоть до обширной низины, заросшей тростником, камышом и с купой дерев в центре.

- Вот там они и живут, - указал Хорь. - Там у них лёжка.

Согласно правилам загонной охоты, блюсти которые родовитый дворянин считал в настоящей ситуации занятием целесообразнейшим, ведомые Виряем охотники возвратились к телеге. Напрямик было совсем недалеко, хотя с непривычки Лузга вымотался и стал всё чаще спотыкаться. Заботливый доктор ждал, в санитарно-гигиенических целях поставив телегу на наветренную сторону. Он настропалил и держал наготове самовар, так что сообразить хавчика не составило труда. Запарили пайковую полбу. Из саквояжа появились на свет припасы - печёночный паштет, пармезан, пармская ветчина. Всем досталось по стопке ликёру.

- Лучше поздний завтрак, чем ранний обед, - произнёс Хорь, оглядывая бивак. - Люблю вот так по-простецки, не чинясь, откушать на девственном лоне дикой природы.

- Природа облагораживает, - согласился Щавель. - Но способна пошутить до улыбки черепа.

Старый лучник посмотрел с такой хтонической приветливостью, будто в душу Хоря заглянул сам Лес; дворянин осёкся и беспричинно для себя сбледнул.

"Варвары, - повторял он про себя, бредя к телеге. - Вар-ва-ры".

Шевеля пальцами в портянках, Щавель притирался к новым берцам. Он перевёл взгляд со своих сапог на ноги Жёлудя, Лузги и Альберта Калужского, оказавшихся рядом. "Все как из одного взвода, - загрустил командир. - Можно сказать, что купил обувь на всю ватагу, но тогда Чёрный выделяется. Да и давать поводы для подозрений ни к чему. Интересно, Хорь о чём-нибудь догадался? Надо будет исправлять положение".

Виряй знал все пути и все дорожки. Он уверенно правил к тростниковому раю, заехав с дальнего боку, и поставил телегу за деревьями, чтобы идти было недалеко, но и приготовлений охотничьей команды звери не слышали.

Хорь Калиныч Падший извлёк из саквояжа плоский футляр коричневой толстой кожи с гербом, повесил на шею. Встал со Щавелем на пригорке за деревом. Низинка лежала как на ладони. Хорь достал бинокль, изучил диспозицию.

- Тропа у них только одна до острова. Видимо, вокруг совсем топко.

Щавель и невооружённым глазом прекрасно видел, но из вежливости приложился к окулярам. Возвращаясь с овсяного поля, Барахманский вепрь вдохновенно срезал путь под углом к тропе. Тростник ещё не везде поднялся.

- Порода манагерская, - веско промолвил он, возвращая бинокль. - Когда москвичи выводили крысокабанов, кто-то на ферме свиноматок попользовал прежде, чем подпустить к ним самцов метровской крысы. А, может, самку гигантской крысы оприходовали раньше хряка-осеменителя. Метросексуалы - они такие. Вот по закону телегонии всему потомству и передались качества первого самца такие как лень и привычка ходить к дому одной дорогой. Менеджеры... чего от них ждать?

Хорь смотрел теперь на тростники совершенно другими глазами и лишь покивал, не отрываясь от оптики. Постояли, примериваясь и запоминая округу. Было упоительно тихо. Назойливо звенели комары, от стоянки не доносилось ни звука, далеко в лесу раздавался топор дровосека, мужик убивал топором гомосека. Налетел ветерок и прошелестел в кронах.

- Пора, - сказал Щавель.

Они вернулись к телеге, проверили оружие. Щавель вытащил АПС, снял с предохранителя, сдвинув флажок в положение автоматического огня, дослал патрон в патронник и засунул пистолет обратно за ремень.

- Разбираем музыкальные инструменты, - приказал он загонной команде. - Свиньям концерт ваш должен так понравиться, чтобы они ломанулись как публика из театра Великого Мурома.

- Если устраивать им драмтеатр, может сразу траву поджечь? - зажав бычок большим и указательным пальцами, Лузга впился в него и досмолил с протяжным чмоканьем, по пальцам потёк бурый дёготь, зашипел на коже огонёк. - Без ансамбля, а? Самим, а?

- Сырая, не загорится, - Щавелю не хотелось спалить лес. - Гранату бросишь, а потом уж своими силами.

- Понятно, командир, - кивнул Сириус.

Жёлудь перевесил на ремне "арзамасскую зубочистку" с левого бока на правый, чтобы не мешала стрелять. На левую сторону повесил колчан, взял лук.

Охотники спустились в низину. На первый номер, напротив главной тропы, встал Хорь с негром. Как и предполагал Щавель, дворянин взял штуцер, а винтовку передал оруженосцу, разместившемуся чуть правее и позади. Лучники прошли дальше и заняли позицию по обе стороны от дорожки, по которой последний раз прошёл Барахманский вепрь. Не исключено, что в минуту опасности хитрый зверь выберет тот же маршрут. Соседи были отсюда видны хорошо, нет опасности подстрелить друг друга, по ошибке приняв за дичь.

Загонщики, ведомые Виряем, несли тазы, кружки и ковшики, чтобы колотить со всей дури. Обогнули заросли. Но что это - чу!

- Слышал? - хрипло прошептал Сириус.

- Свиньи гомонят, - так же тихо ответил Виряй. - Они там.

Остановились, осмотрелись, прислушались, принюхались и пошли дальше.

Виряй расставил загонщиков, более-менее равномерно распределив по дуге, так, чтобы напуганные животные не могли ломануться вбок, а были загнаны на номера. Убедившись, что дело в шляпе, парень убежал на своё место и ударил ковшиком в дно медного таза. Сириус напрягся и заблажил:


С на-арымского урмана

Летели два шамана,

Летели два шамана как-нибудь.

У речки Безымянной они остановились.

Под ёлку приземлились, чтоб соснуть.


Альберт Калужский в свою очередь поддержал его, заколотил кружкой в тазик и завопил дурным голосом.

- Аля-улю! - надсаживаясь, крикнул Лузга. - Начинаем концерт по заявкам! Одна баба в бубен била, а другая в уд трубила!

Виряй неразборчиво заорал что-то по-мокшански. Неистово грохоча медью, они двинулись к тростникам.

- Выходить по одному, без вещей, руки за спину! - во всю небогатую силу уцелевших лёгких голосил Чёрный, исчерпав свою песню. - Вызванные говорят имя-отчество, год рождения, статью, срок и проходят, не задерживаясь, на каркалыгу!

Загонная охота началась.

В миг опасности кабаны издают пронзительный визг. Это сигнал тревоги. Он одинаковый у молодых свиней и матёрых вепрей. Щавель услышал его и потянул к уху оперение. Крысокабаны поднялись и пожалуют прежде, чем рука успеет устать.

Старания загонщиков превзошли все ожидания. В воздух взлетел чёрный столб грязи, в котором блеснул огонь. Раскатился по зарослям гулкий хлопок, поплыло облако синего дыма. Кто-то бросил пороховую гранату. Если до того крысокабаны пробовали тихо выйти, не привлекая внимания крикливых дураков, теперь они по-настоящему испугались.

Всколыхнулся тревожный визг. Деревья закачались под ударами боков снявшегося стада, потом заколыхались верхушки тростника. Звери помчались по главной тропе.

- Готовься! - бросил Щавель. - Может, на нас кто выскочит.

Но было ясно, что все прут на первый номер. Хорь что-то разглядел, быстро отвёл назад руку со штуцером, схватил самозарядную винтовку, ловко поданную негром прямо в ладонь, приложился.

Один, два, три, четыре, пять! - гулкие удары карабина доносились со впечатляющим раскатом. Из ствола "Супервепря" летело пламя, молодые крысокабаны с подсвинками выскакивали и падали. - Шесть, семь, восемь, девять, десять!

Это была не охота, а избиение. Опустошив магазин, Хорь не промахнулся ни разу. Тут же сунул карабин оруженосцу, а поднаторевший в этой операции Лютер протянул господину штуцер, но монстр опередил.

Вожак галантно пропустил вперёд женщин и детей, по-мужски рассудив, что он такой красавец один, а бабы ещё нарожают. Как подобает альфа-самцу, он появился на сцене в нужное время. Единственный стрелок на позиции перевооружался, и равных себе крысокабан не встретил.

Барахманский вепрь перемахнул через агонизирующий гарем. Он приземлился промеж охотников, сбив с ног обоих. Зверь двигался с тяжеловесной грацией мутанта-переростка, у которой ещё не было сотен тысяч лет эволюции, чтобы обрести завершённую форму. "Башка как у коня-тяжеловоза, пасть как у крокодила", - Жёлудь увидел его во всей красе. Это был кабан крысы. Точнее народного название было не подобрать. Четыре локтя в холке и десять локтей в длину буйной плоти, покрытой тёмно-розовой шерстью с чёрным чепраком и полосами по хребту. Непомерно большую голову поддерживали мощные мышечные пласты, протянувшиеся от основания черепа к загривку и передним ногам, придавая крысокабану массивность тарана. Короткие свиные ноги позволяли легко двигаться по пересечённой местности. Округлый зад, толстый, как у крысиного предка, заканчивался длинным чешуйчатым хвостом. В своё время это был шедевр животноводства выживания в мире-катастрофе. Неприхотливый в еде изобильный источник мяса получился воинственным и злым, как чёрт. Теперь за желудочные утехи москвичей расплачивались обитатели Проклятой Руси и охочие помогать им дворяне. Близко посаженные глазки на широкой морде смотрели прямо на Хоря. Не как у крысы или свиньи, по бокам головы, а рядом, как у кошки. Глаза хищника.

"Какая отвратительная морда!" - подумал Хорь.

Дворянин перекатился и вскочил на ноги. Отброшенный ударом Лютер встал на четвереньки и с низкого старта рванул наутёк. Инстинкт сработал однозначно, Барахманский вепрь бросился преследовать убегающего. Негр нёсся со штуцером в руке, не смея выпустить оружие и тем самым лишая себя последнего шанса. Выстрелить Хорю было не из чего. Крысокабан поравнялся бок о бок, мотнул головой. Удар массивной мордой сбил слугу с ног. Негр по инерции отлетел и покатился по траве. Лапа припечатала к земле. Тут же на его теле сомкнулись зубы.

Барахманский вепрь отодрал от тела несчастного Лютера кусок рёберного пласта. Вскинул голову, перехватил поудобнее, с чавканьем сомкнул пасть. С окровавленных челюстей посыпались мясные огрызки. Не беря в расчёт двух человек поодаль, которых он плохо видел, зверь праздновал победу.

- Вали его, - стальным голосом бросил Щавель. - Выручай охотников!

Жёлудь с выражением злобной отрешённости на застывшем от напряжения лице понёсся в атаку. Щавель поспешил за ним. Старый лучник не мог бежать быстро, зато на ходу выпустил три стрелы. Они прилетели вдогон друг другу. В бок, в плечо, зверь обернулся - третья угодила в лоб, прямо между маленькими, горящими злобой и жадностью глазками. К испугу Щавеля, они втыкались неглубоко, словно с трудом пробивали шкуру. Жёлудь, к которому крысокабан развернулся боком, выстрелил, не останавливаясь. Красная греческая стрела с четырёхгранным охотничьим наконечником вошла за левой лопаткой. Барахманский вепрь задрал голову и протяжно заревел. Из пасти рванулся дрожащий поток горячего выхлопа.

Взметнув землю лапами, бросился на ближайшего к нему молодого лучника, намереваясь сбить и растерзать. Враг с эльфийским проворством отскочил. Крысокабан пронёсся мимо. В исступлении смертельной битвы (а Барахманский вепрь каждый раз дрался как в последний, оттого и преуспел в своём лесу) забыл про выпавшего из поля зрения и переключился на стоящего впереди.

Розовая торпеда полетела к Щавелю.

Чёрная стрела ударила в кончик носа. Боль ослепила. Крысокабан непроизвольно дёрнулся, споткнулся, перелетел через голову. Новая вспышка перед глазами, но заноза вывернулась из раны, и сразу стало легче. Помеха в спине мешала дышать. Чтобы поскорей разделаться с нападающими, забиться в тростники и отлежаться, Барахманский вепрь собрал все силы и ринулся на человека.

Чёрная стрела не помогла!

Барахманский вепрь скопытился, но тут же оказался на ногах, уже без стрелы в ране. "Чудовищное чудо!" - мелькнула осознанная мысль, и перед внутренним взором Щавеля пронеслась картина, как в реакторном зале чёрная стрела не убивает Царевну-Птеродактиля, та исцеляет раны, мирится со Щавелем и они потом живут долго и счастливо. Эмоции, отразившиеся в зрительных образах, появились и пропали. Смерть была рядом. Щавель пал наземь, ткнул в распахнувшуюся пасть АПС и вдавил спусковой крючок.


Глава Одиннадцатая,

в которой каждому достаётся своё: воинам - могила, мир - крестьянам, крестраж Лузге.


- По краю ходишь, - сказал Лузга.

Загонщики собрались возле туши Барахманского вепря. Пять пуль, проникших через верхнее нёбо в мозг, сразили чудовище наповал. Очередь задрала ствол и размолотила череп от затылка до лба. Зверь сдох мгновенно, даже не успев сказать "мяу".

- Его только так и можно было взять. Когда в лобовую атаку идёт, стрелять больше некуда. Эвон, - Щавель указал на угловатые выступы головы Барахманского вепря. - Кость разрослась - пулей не пробить.

- Да у него рыло, как у крокодила, - Лузга взъерошил падший ирокез. - Хочешь жить, умей вертеться.

- Дорог не фарт, а умение, - Чёрный не упустил случая польстить благодетелю, и Щавель кивнул, по командирской обязанности сигнализируя, что подачка принята.

Старого лучника слегка трясло, что он усердно скрывал, но накатила непонятная грусть. Невесть откуда взявшаяся череда несбывшихся надежд пробудила светлую и чистую, как осенние листья, печаль. Щавель не помнил, откуда она пришла. Он сам себе удивлялся, что это вдруг нахлынуло, но справиться с чувствами не мог.

Виряй выпряг лошадь и охлюпкой погнал в лесничество собирать мужиков, гикая, словно свора индейцев. Уничтожение зверя-тирана, в котором он принял самое непосредственное участие, гора мяса и личный дохлый медведь - заслуги парня перед обществом выглядели грандиозно. Сегодня был самый счастливый день его жизни.

У старого лучника руки не поднимались что-то сейчас пилить и ворочать. Он только указал на тушу:

- Давай, сынок, делай ты.

Жёлудь выволок из ножен "арзамасскую зубочистку". Остриё зацепилось за устье и, освободившись, качественно прокованный клинок зазвенел.

- Во ты пласторез себе надыбал, - подивился Лузга, закуривая. - Раз-раз, и организм разукомплектован.

Они с Чёрным взялись за ноги, потянули вепря на спину, открывая подбрюшье. Могучие плечи кабана с холкой и широкий крысиный зад, повозиться с ворочаньем туши пришлось изо всех сил.

- Ух, мяссная пор-рода, - прохрипел, надсаживаясь, Лузга.

Лесной парень сделал надрез, вставил в него кулак, поддел шкуру, чтобы не пропороть кишки, быстро двигая возле кулака ножом, умело распустил её до нижней челюсти. Пузо крысокабана выкатилось набок сизым пузырём растянутой брюшной стенки. Жёлудь отогнул шкуру, провёл лезвием по момону. Паруя нутряным благоуханием, на травку горяченькие высыпались требушки.

- Аккуратней с желчью, - напомнил Щавель.

Парень выгреб потроха, отрезал пищевод возле желудка и откатил слизистый ком, чтобы не мешался. Бережно извлёк печень. Кончиком ножа обвёл желчный пузырь, поддел тремя пальцами, отделил, уложил на кишки.

- Потом отдадим лепиле. Может, применение найдёт, - распорядился Щавель. - А сейчас сердце вынай.

Жёлудь приналёг на толстый обух. Чиф со смачным хрустом резал рёбра, треща громче в тех местах, где лезвие не двигалось, а проламывало кость. Молодой лучник запустил руку по локоть в нутро Барахманского вепря, пошарил с выражением напряжённой сосредоточенности, отдёрнулся.

- Кусается? - спросил Чёрный.

- Наконечник.

- До сердца дошла?

- Туда и метил, - сказал Жёлудь как о чём-то само собой разумеющемся.

Запустив пальцы промеж сосудов, напрягся и вырвал одним могучим движением. Поднял кровоточащее сердце на всеобщее обозрение. Боковая стенка была глубоко разорвана. Четырёхлепестковый охотничий наконечник остался в туше, удерживаемый застрявшим в мясе обломком древка.

- Смертельное ранение, - постановил Щавель. - Получается, я твоего подранка добрал.

- Ну, чего, пацан, с полем! - поздравил Сириус.

- Уважуха, - оскалился Лузга.

Жёлудь смущённо рассматривал сердце, догадываясь, что надо делать, но без команды не решаясь.

- Наделяй, - позволил отец. - Это твоя добыча.

От такой новой ответственности Жёлудь смутился ещё больше, посуровел и повзрослел на глазах. Приложил лезвие к краю раны, потянул "арзамасскую зубочистку" на себя уверенным сильным движением. Большой поварской нож превосходно сделал то, для чего был откован - резать крупные куски мяса.

- Запори-ка чутка, пока тёпленькая, - вспомнил Жёлудь начало похода и протянул отцу на клинке толстый пласт сердца.

- Благодарю, - с достоинством ответствовал Щавель, принимая подношение.

Уделив по кусману Лузге и Сириусу, лесной парень резанул ломоть с жирком и причастился. На вкус сердце Барахманского вепря напоминало мышиный помёт, только было пряным от крови и отдавало свежатиной, словно парной бульон или моча здорового человека, которая по запаху сильно отличается от мочи курильщика. Жёлудь проглотил. В желудок провалился ком, а потом нагрянул резкий приход злобной силы.

- Чуешь? - с пониманием ощерился Лузга.

- Такое перед боем надо хавать, - выдохнул молодой лучник, и с этими словами изо рта его рванулось облачко пара, как в морозный день.

- Крысятина, а как с неё прёт! - с напором выдавил Сириус. - Дай ещё кусман.

Жёлудь щедро отсадил нижнюю половину сердца. Беглый узник Джезказгана впился в неё всеми уцелевшими резцами и клыками, жадно высасывая ману и, возможно, даже прану.

- Приступай теперь к печени, - напомнил отец, от его меланхолии не осталось следа. - И пойдём, навестим наших негров.

По сравнению с изысканным своеобразием сердца мутанта, блевотная горячая печень казалась даже вкусной. Когда ватага приблизилась к отдающему концы Лютеру, скорбно склонившийся над ним доктор поднял взгляд и шарахнулся от зрелища горящих глаз и всклокоченных бород. "Нелюди!" - испуг пронзил до пят впечатлительного целителя.

- Негр сильно испортился? - с таким хищным любопытством осведомился Щавель, что даже опечаленный Хорь не отважился раскрыть рот и только покачал головою, трусливо отведя глаза.

- Непоправимо, - ответил доктор. - Может до рассвета протянуть, но будет сильно мучаться. Дай боже, чтобы отошёл пораньше.

От варварского угощения Альберт отказался, Хорь же причастился, то ли из охотничьей солидарности, то ли по причине нерешительности.

- Окажите Лютеру услугу, - попросил он, ни к кому конкретно не обращаясь и вообще стараясь не смотреть в лицо дикарям. - Я не могу, а лепила ваш не хочет на себя грех брать...

- В главном-то он прав, - дипломатично отказался Щавель и обернулся к семейникам. - Но кто-то должен.

- Что я буду с этого иметь? - быстро спросил Чёрный.

- Сами договаривайтесь, - разрешил тихвинский боярин и обронил, уходя: - Кто заказывает музыку, тот за неё и платит.

По челу витязя пробежали пятьдесят оттенков тени сомнения. Он молчал, сожалея, об опрометчиво сделанном предложении.

- Сделаем наглушняк! - скороговоркой заверил Лузга.

Хорь кивнул своей головой.

- Быстро, и мучаться не будет, - вписался Чёрный.

Хорь снова кивнул в знак согласия.

- А ты нам винтовку дашь, - энергично и убедительно чесанул оружейный мастер.

- Нет, - сказал Хорь.

- Тогда будет мучаться до самого конца. Скажи, Альберт?

- Увы, - кротко промолвил целитель.

- Тебе два ружья всё равно ни к чему, - продолжал настаивать Лузга. - Мы же не дорогое просим. Это серийный охотничий карабин. В Белорецке поточное производство такого добра. Ты себе в Муроме новый купишь, человек состоятельный, сразу видно, а нам здесь огнестрел нужен позарез.

Слово "позарез" прозвучало со значением.

Хорь засомневался.

Из рукава Сириуса неприметно выползла отвёртка. Губы шевельнулись. Лютер издал протяжный стон и заелозил ногами. Альберт испуганно вытаращился на уркаганов.

- Не терзай ты его, видишь, как он мурыжится, - усовестил Сириус. - Добей сам тогда. Или мы сделаем.

Тишина повисла над поляной. Негр прекратил стенания и глубоко задышал.

- Жизнь дарят, смертью торгуют, - Альберт Калужский с негодованием поднялся и пошагал прочь.

Сириус проводил его долгим взглядом, покивал, как бы соглашаясь с его поступком.

- Ну и ладно. Уд в гузно и долгих лет жизни! - Лузга развернулся и тоже двинулся, поманив за собой Сириуса. - Похряли, Чёрный. Пусть сам решает свои проблемы.

- Пошли. Здесь понт кого-то убить, а здесь обхезаться, - Сириус нервно дёрнулся, повернулся на пятке как механическая кукла.

Лютер выгнулся и огласил сквозь стиснутые зубы округу громким мычанием.

- Стойте!

Но кореша уже удалялись.

- Да стойте же!

Урки остановились как бы нехотя.

- Вершите свою эвтаназию.

Хорь побледнел. Не то от гнева, не то от перспективы остаться с агонизирующим другом на руках ещё незнамо насколько.

- И патроны, - сказал Лузга. - Они тебе всё равно не понадобятся.

- Согласен. Только смерти чтоб мгновенной.

- Пулю в сердце, и всего делов.

Хорь постоял, глядя на посеревшего от кровопотери Лютера. Попрощался с верным оруженосцем и удалился, оставив друзей делать дело.

Лузга забрал у Чёрного пистоль, поменял картечь на пулю. Досыпал на полку пороха и взвёл курок.

- Попридержи коней, - остановил Сириус, когда он уже навёл стволы и был готов выстрелить. - Не трать негра попусту.

- Чего задумал?

Чёрные глаза Сириуса сверкали от избытка энергии.

- Скажи-ка, кореш, ты боишься смерти?

- Ты не представляешь как!

- Есть способ избежать этого.

- Как? Потерять список, кого бояться, и сдохнуть?

- Умереть и воскреснуть. В чужом теле, правда, - Сириус говорил вполне серьёзно.

Морщины на физиономии Лузги стали ещё глубже.

- Ты это серьёзно?

- Мамой клянусь, - забожился Сириус. - Стрёмная затея, но всё лучше, чем небытие. Это тебя ни к чему не обязывает, - быстро добавил он. - Оно как спасательный круг, просто будет в заначке.

Лузга задумался.

- Свистишь ведь как дышишь, - пробормотал он под нос, словно самому себе.

- Ты за меня перед командиром вписался, - напомнил Сириус. - Я тебе должен. Хочу вернуть, пока сила через край. Другого случая, чтобы я съел волшебного зверя и тут же под рукой была человеческая жертва, не будет.

Лузга жадным взором выклёвывал из облика корефана любые признаки подвоха и не находил их.

- В чём прикол? - спросил он наконец.

- Ты грохнешь негра, а я под это подведу ритуал. Есть у тебя какая-нибудь цацка?

- Какая? - Лузга порылся в уме, пошарил в карманах.

- Да хотя бы зажигалка твоя.

Оружейный мастер протянул пулемётную гильзу с фитильком, к которой была припаяна трубочка с кремнём и колёсиком. Сириус положил её на грудь умирающему Лютеру и сказал:

- Готовь волыну. Шмальнёшь, когда маякну.

Лузга занервничал.

- Ты хоть дэцел разжевать можешь? - спросил он. - А то чего-то жучковито. Что значит "в чужом теле"?

- Не ссы, - рассудительно проговорил Сириус, доставая из рукава радиоактивную отвёртку. - Это ритуал древний, как помёт мамонта, его использовали мириады христиан.

- Ага! Где теперь эти христиане? - дёрнулся Лузга.

- Поэтому их и запретили, когда Большой Пиндец проредил до умеренного количества, чтобы с ними можно было бороться. Сейчас для лохов оставили беспонтового Отца Небесного, который ни спасти, ни защитить не способен, а за предметы христианского культа можно получить верёвку или каторгу. Задумывался, почему?

- Предлагаешь носить палево?

- Зачем палево? Зажигалка не палево. На неё кто подумает, что она крестраж?

- Крест... что?

- Слышал слово "крестраж"?

- Не доводилось.

- На христианской фене так погонялся страж будущей жизни в форме крестика. У лохов это были просто символы принадлежности к культу, но у людей уважаемых кресты были стражами. У монахов и мирских авторитетов к кресту была привязана их душа, так что смерть не могла разлучить их, и они могли жить другом теле.

- Ну-ка, ну-ка... - заинтересовался Лузга.

- Что ты знаешь про Иисуса?

- Это которого? Иисуса Липецкого или Иисуса-Колыму?

- С Назарета который.

- А этот... - разочарованно протянул Лузга. - Ну, был такой колдун. Мертвецов превращал в зомби, по воде ходил, дерево мог засушить проклятием. Что-то ещё, не помню...

- Это всё туфта. Главное, что он придумал способ подстраховаться. Иисус очень боялся смерти, которая его, разумеется, настигла самым жестоким образом. Римляне его пытали и казнили, но к этому времени у него был крестраж. Какого-то бедолагу пришлось пустить под нож, а, может, и не одного, пока не получилось создать эгрегор. Это Тёмная магия, но с Христом тёрлись братья-разбойники Зеведеевы. Андрюша попроще был, а Петра боялся сам Флинт. Короче, жертвы имелись в достатке, и всё у него получилось. Римляне казнили Иисуса, но через три дня он вернулся в другом теле, так что его не сразу признали. Однако повадки у него были те же, и он знал о них то, что, кроме него, никто знать не мог. От этого авторитет Христа в банде возрос до небес. Они ещё вместе колготились какое-то время, а потом Иисус потерялся. Братья-разбойники снова стали держать масть, организовали секту и развили макли с недвижимостью, принуждая лохов продавать имение, а деньги нести на общак. Кто пробовал скрысить, того валили как Ананию с Сапфирой, чтоб все видели и боялись.

- А страж? - напомнил Лузга.

- Вот и я про то. В секте апостолы передавали тайны магии. Сначала предметами, к которым привязывали душу, были медные рыбки, а потом стали делать крестики. Когда с ритуалом бессмертия познакомили римского императора Константина, он сделал христианство козырным, а все остальные верования похерил. Передача стала массовой. На всех желающих жертв не хватало, поэтому крестражи могла позволить себе только авторитетная босота. Тут в чём засада? Чтобы создать крестраж, надо кого-то завалить. В момент убийства твоя душа расщепляется. Если ничего не происходит, душа снова слепливается, но остаётся надтреснутой, потому что никакая мокруха бесследно не проходит. Но если провести Тёмный ритуал, отслоившуюся часть души можно прилепить к какой-то вещи, так что она после смерти твоего тела не улетит в никуда, а останется в нашем мире. Говорю же - якорь. Если поблизости окажется не слишком сильный прохожий, душа с крестража может попробовать завладеть его телом и задавить сознание хозяина. Поэтому не рекомендовалось случайные крестики брать - вдруг это чей-то крестраж и в тебя кто-то вселится? У христиан это называлось "нести чужой крест". Но нам-то крест не нужен. Достаточно взять любую вещь.

- Ладно. Делай! Хорош уже, - как головой в омут бросился Лузга. - Мозги будешь мне тут компостировать.

Видно было, что он боится, но и включать обратку неловко.

Сириус выводил в воздухе отвёрткой чародейские письмена, овеществляя словоплетение струйками бархатистого мрака, похожими на чад горящего битума. Две перекрещенные косые линии, следом диагональ, к которой примыкает короткая черта, параллельные вертикали, соединённые наклонной прямой, и завершающая закорючка над нею.

Заклинание соткалось. Чёрный опустил на будущий крестраж радиоактивную отвёртку.

- Вали!

Лузга спустил курок. Зашипел на полке порох, оружейный мастер подвёл дульный срез ближе к сердцу. Огонь добрался до казённика. Пистоль дёрнулся, из ствола плеснуло пламя, посреди груди Лютера вмялась ткань в мясо. Негр обмяк и затих. Висящие над ним линии бархатистого мрака пришли в движение и низринулись на предмет, к которому была приложена указующая отвёртка. Они прилипли и впитались в потёртую гильзу, отчего та обрела вид не воронёный, не патинированный, а какой-то омрачнённый. В то же время в зажигалку вошла иная сила. Заточённое в гильзе животворное начало, смешанное с осквернённостью, придавало объекту торжество цельности единства и борьбы противоположностей. Диалектическая метафизика победила материализм вчистую.

Все обернулись на выстрел. Хорь с облегчением, остальные взирали на зэков с любопытством различного рода. От живой заинтересованности Щавеля, до недоумения Жёлудя и брезгливости у Альберта Калужского

Над лежащим телом расплывалось в воздухе облако синего дыма.

- Ну? - гавкнул Лузга.

- Забирай свой крестраж, - одними губами пролепетал обессилевший узник Джезказана, он слабо закашлялся, присел, повалился на карачки, опёрся ладонями о траву, сплюнул кровью. - Дай мне печёнки... и остатков сердца приволоки, а то я сейчас кони двину... Абанамат!


***

Тело Лютера завернули в полосатую полиэтиленовую дерюгу и отнесли в яму.

- Мы пришли за самогоном и девками, а получили могилу, - Хорь был бледен как смерть.

- И много мяса, - сказал Щавель. - Ты же обещал мясо на обед и настрелял его по всем правилам загонной охоты.

Однако никто не хотел есть пахнущее мускусом мясо кабана-пидораса. После того, что он сделал с медведем, имея под боком гарем с кучей самок, легенда о Барахманском вепре заиграла полусотней оттенков светло-синего, а монстр начал вызывать презрение и ненависть понимающего общества. О неистовой гормональной активности зверя свидетельствовал калкан в пару пальцев толщиной. Подкожный слой сала на боках уплотнился до твёрдости хряща, в нём вязли наконечники стрел. Щавель подозревал, что калкан остановил бы и пистолетную пулю. Если у нормальных кабанов защитный слой образовывался на период гона, чтобы уберегать от клыков соперников, мутант со сбитой гормональной системой носил броню постоянно.

Жёлудь пытался отрезать ломоть, но только затупил нож.

- Какая вредная скотина! - на свету режущая кромка заблестела по всей длине лезвия. - Даже после смерти ухитряется подгадить.

- Иди, жуй калкан! - засмеялся Лузга.

Придерживая ножны из кордуры, он достал свой нож с рукоятью из микарты. Клинок из кронидура быстро отделил объёмистую сизую мошонку Барахманского вепря. Лузга вытряхнул на траву огромные яички, пнул со всей дури. Яйца улетели в кусты, там кто-то завыл, зашуршал, зачавкал. Узнавать, что в кущах живёт, не хотелось.

- Кошелёк сделаю, - заговорщицким тоном сообщил он молодому лучнику, и действительно, в деревне вывернул наизнанку, соскрёб мездру, промыл, натёр солью и порошком из дубовой коры. Завернул в тряпочку и убрал на самое дно котомки.

Самогон, девки и варёная полба - поселяне уделили охотникам от щедрот. Только благородный дворянин Хорь сидел за столом чернее тучи.

- Участь воина - терять вновь и вновь, - бормотал он, сжимая кулаки. - Мужикам осталась их земля, проходимцы забрали моё оружие и мою славу, а что осталось воину?

Над ним смеялись и показывали пальцем.

- Ежжай домой, барин, - добродушно советовали барахманские старожилы. - У тебя полтелеги ништяков и голова на плечах уцелела. Двигай восвояси, охотничек.


Глава Двенадцатая,

в которой хан Беркем погружается в думы о былом, а ватага прощается с Барахманским лесничеством.


После отбытия делегации челябинских рабочих в гранитном полу конференц-зала остались следы. Президент Северной Центральной Азии стянул маску радушного хозяина, прошёл мимо поста охраны, хрустя каменной крошкой, открыл маленькую железную дверь в стене. Перед приёмом делегатов он проглотил капсулу "RAD-X" и сейчас протокол предписывал вторую часть профилактики.

В служебном коридоре навстречу попалась команда дезактивации, но Беркем сделал так, что техники не узнали его. На сегодня хану хватило церемониала. Потайным проходом он поднялся в санчасть. Доктор ждал.

- Спецовочку снимите, пожалуйста.

Президент сбросил на кушетку отглаженный синий халат, под которым обнаружился велюровый пиджак с дурацким ромбиком втуза, сдёрнул белый галстук в полосочку, закатал рукав сорочки.

- Ложитесь, пожалуйста. Ботиночки можно не снимать.

Хан засопел. Расшнуровал коричневые шнурки. Твёрдые лакированные полуботинки освободили ноги. Лёг на койку. Доктор подкатил никелированную стойку, на которой болтался голубоватый пакет импортного препарата "RadAway", выводящий из организма радиацию, размотал капельницу, затянул резиновый жгут, ввёл иглу.

Президент Северной Центральной Азии смежил веки. В санчасти стояла умиротворяющая стерильная тишина. Свежая простыня холодила спину даже сквозь рубашку и майку. Согласно профессиональному этикету, врач зазвенел в эмалированной ванночке мелким пыточным инструментом. Постукивание лезвий из стали 45Х14 о сталь клинков из 50Х14МФ звучало небесной музыкой после напористых речей челябинских делегатов.

"От лица Анклава выражаем горячее одобрение проведения политики Братства Стали по окультуриванию населения Западных Пустошей!" И не остановить этих... энтузиастов. После Большой Войны от города и промзоны ЧТЗ остались радиоактивные руины. Челябинск входил в десятку первоочередных целей. Его не прикрывал щит противоракетной обороны, и кузнице державы достался весь запас ядерного и высокоточного оружия, которое приготовили стратегические партнёры. Тем удивительнее оказалось упорство, с которым уцелевшие челябинцы взялись за восстановление производства. До прежних мощностей, конечно, не дошли, к довоенному уровню никто не вернулся, да и не требовалось. Центр тяжёлой промышленности естественным образом переместился в Белорецк, а в Челябинск вывели вредное производство. Топить урановые ломы в ртути, выковыривать элериум-115 из обломков силовых установок НЛО, терзать осколки метеорита на предмет обогащения криптонита и делать прочие несовместимые с жизнью нормальных людей вещи довелось лобастым мужикам, привыкшим загорать под гамма-излучением.

Освобождённые от налогов, от призыва в армию, от силового управления из центра, город, область и территория ЧТЗ образовали обособленный Челябинский Анклав, суровый и суверенный. Северную Центральную Азию с металлургическим комбинатом в столице основатели Анклава прозвали дружелюбно и с почтением Братством Стали. В армию молодёжь шла добровольно. Так и повелось.

Челябинские делегаты подарили президенту значок с профилем товарища Че. Значок всё время был очень тёплый и для своих размеров невероятно увесистый. Хан Беркем подумал, что надо от него срочно избавиться.

Экзотические артефакты, которые изредка не иначе как сам чёрт приносил с Восточных и Западных Пустошей, никого не делали счастливым.

При виде таких вещей, как значок, Беркем аль Атоми сразу вспоминал ЧП на предприятии, когда он был скромным инженером-технологом плавильного цеха Бакировым и не задумывался о политике.

Чудеса начались после того, как начальник склада готовой продукции Фарид Багаутдинов прыгнул в изложницу с расплавом, держа перед собой крупное золотое кольцо. На бегу Фарид крутился и приплясывал, словно боролся с кем-то невидимым, и кричал на непонятном языке. Не иначе, как по жестокой укурке - дымил товарищ Багаутдинов как бешеный.

Инженер Бакиров находился в цеху и видел ЧП своими глазами: скачущий по лестнице Фарид, прыжок с галереи, над изложницей взлетает дымок оксидно-паровой взвеси. Кишечная, плевральная и внутриклеточная жидкости начсклада смешались с продуктами сгорания спецодежды и вознеслись в виде сероватого облачка.

А потом Кольцо расплавилось.

Бегущий к месту ЧП инженер Бакиров остановился, настолько сильным было чувство знания. Вернее, даже не знания, а Знания.

Картина, какой может сложиться жизнь, текущая и реальная, была столь неожиданной, сколь невозможно в принципе для человека увидеть более-менее цельной свою жизнь, да ещё и полный её аналог одновременно. Он почувствовал себя сразу двумя Бакировыми. Один, приветливый, чисто выбритый, с портфелем и в костюме с галстуком, выходит из дверей заводской конторы после напряжённого рабочего дня, и другой Бакиров, большой и усатый, с двумя пистолетами и орденом, стоит на балконе дворца, а внизу народ с праздничными транспарантами и знамёнами ликует по случаю важного события. Мгновенная и бесконечно подробная вспышка показала обе жизни. Человеческое существо в литейном цехе сравнило их и нашло примерно одинаковыми, а потом выбрало вторую.

Оставшийся инженером чисто номинально, новый Бакиров огляделся. Новый смотрел под другим углом, словно стал на голову выше. Он был быстрый, уверенный и какой-то хищный, с весомыми и плавными движениями существа из полированной стали. Он заранее знал, что надо делать, кому, как и что говорить. Другие люди были не ровня ему. Действия теперь основывались на инстинкте Знания, минуя стадию рассуждений, и не влекли за собой рефлексию, ранее имевшую для инженера Бакирова серьёзное значение. Новый придумывал, как всё будет, и вот - оно готово. К нему явилось понимание того, что с детства слышал в деревне от дедушки Тахави и его друга Гимая, любивших поговорить между собой и с маленьким Бакировым за долгими чаепитиями. Оказалось, новый Бакиров помнил всё. Слова обрели значение, а их сочетание - колоссальную глубину смысла.

Новый Бакиров написал докладную записку о случившемся на заводе. Через месяц прокурорского дознания директор Белорецкого металлургического комбината отправился на заслуженную пенсию, на его место сел заместитель, а на место заместителя профсоюзный комитет выдвинул неприметного раньше инженера-технолога. К концу года заместитель директора Бакиров стал директором комбината и выставил свою кандидатуру в народные депутаты методом самовыдвижения.

Из плавки, которую облагородил товарищ Багаутдинов, изготовили партию рельсов, лёгших в начало магистрали через Западные Пустоши, называемые урысками Проклятой Русью.


***

Великомуромский дворянин Хорь Калиныч Падший не поехал домой, как советовали ему барахманские мужики. Ватага нашла его на полпути до Мардатова. Лес сделался матёрый и был завален колодником, здесь за ним совсем не следили. Вывернутая с корнем сосна рухнула поперёк дороги, но распилить её никто не удосужился. Те, кто не могли перелезть через ствол, протоптали тропинку в обход кроны. Телега Хоря также не преодолела препятствие по причине вполне объяснительной.

Всадники спешились и принялись осматриваться, держа наготове оружие.

- Тут, в натуре, у быдла два развлечения - кошмарные сны и выпивка, чтобы их забыть, - Сириус снял руку со спускового крючка "Супервепря" и поскрёб в голове, будто тщась пальцами разогнать слипшиеся от увиденного мысли.

Впечатлительный доктор попытался сосчитать разбросанные ошмётки, но с похмелья не осилил.

- Комбинированная политравма, - заключил он и добавил, когда к нему подкатилась вывернутая Жёлудем из травы голова с приметными кудрями. - И декапитация.

По волосам только и можно было опознать благородного охотника. Лицо оказалось разорвано тремя глубокими бороздами от правого виска до левого края рта. Мясо было содрано, лохмотья кожи вывернулись наизнанку и прилипли, закрыв надменную физиономию.

- Скажешь, тоже крысокабан насвинячил? - Лузга держался близь Щавеля, вынув из котомки обрез и взведя курки.

- Нет, это не крысокабан.

Щавель пристально осматривал землю, АПС в опущенной руке был снят с предохранителя.

- Крысокабан так не свинячит, - бесстрастно констатировал он. - Не настолько. Этот даже не грыз, только рвал и метал.

- И багаж скоммуниздил, - добавил Лузга.

- И кобылу увёл, - заметил Сириус.

- И следов не оставил, - сообщил результат осмотра старый лучник.

Беглый узник Джезказгана подарил миру особо циничную улыбку.

- А того ли мы замочили? Крысокабан - не хищник, а трупоед. Он мог на готовую падаль приходить.

Щавель не спешил его поправлять. Пускай укрепляется в своём невежестве. Вдобавок, он и сам теперь сомневался, хотя много знал о повадках кабанов и крысокабанов. Вепри нападали на людей часто, но ни разу не грабили.

- Человек тоже существо всеядное. Как свинья, только более хищное, - робко подал голос Альберт Калужский.

"Ты хоть знаешь, насколько близок к истине?" - подумал Щавель и перестал сомневаться:

- Барахманский лесничий никуда не отлучался. Наврала проклятая баба - он здесь, в своём лесу. У него сейчас сезон охоты. Нам надо выбираться из его владений поскорее. При встрече мы сообщим об утрате человеческого облика Гомбожабу.

- Кому? - подал голос Чёрный.

- Наместнику светлейшего князя в Проклятой Руси командиру Гомбожабу. Подождите, узнаете о нём.

Ни слова больше не произнеся, они обвели коней по тропинке в обход вершины поваленной сосны и там запрыгнули в сёдла. Отряд тронулся, настороженно поглядывая по сторонам, прислушиваясь к враждебно молчащей глуши, в лесу даже не пели птицы. Сириус Чёрный не стал вешать карабин за спину, а держал поперёк седла и навострил уши, как сторожевой пёс. Только доктор ввиду особенности своей не располагал оружием и печально озирался. Ему было жалко Хоря, жаль Лютера, жалко всех в округе и себя заодно.

- Проклятые земли... Здесь можно лишь бросать начатое и горевать по несбыточному, - вздыхал он.


Глава Тринадцатая,

в которой ватага приходит в Мардатов и находит там много дивного.


Город никому не понравился. Намётанным взглядом лепила определил практически у всех встречных хромоногость, плоскостопие, толстожопие и косоглазие. На архитектуре Мардатова в превосходящей косоглазие степени сказались тупоумие зодчих и криворукость строителей. Жители с громоздким тазом и ногами-тумбами двигались неуклюже, будто ниже пояса земля-матушка вдвойне притягивала их к себе.

- Откуда они берутся? - тихо спросил подъехавший стремя в стремя Жёлудь. - Этот хуже пидораса, этот лучше пидораса, а этот не хуже и не лучше, а как все.

- Женщины рожают, - ответил доктор.

Молодой лучник задумался.

- Чтобы такие, - вспомнил он маму, - декоративные существа исторгали из чрева столь дегенеративные комки вещества... Не могу поверить!

Альберт Калужский скорбно покосился на сына преждерожденной эльфийки и повелителя Ингерманландии, победителя Царевны-Птеродактиль.

За время похода он эволюционировал на глазах. С Жёлудем следовало вести себя крайне осмотрительно. Доктор вздохнул и ответил, тщательно подбирая слова:

- Отклонения являются следствием культа Мать-Земли, Масторы, и сына ея, Земляного Богатыря - Мастор-Батора. Вот бабы рахитов и производят на свет.

- Ах, бабы! Другое дело, - успокоился Жёлудь.

После Великого Мурома он был готов ожидать от черни решительно всего.

Целителю же так далеко в Тринадцатый регион забираться не доводилось, и он приуныл.

"БП в Мордовии был и до прихода Большого Пиндеца, - поник в седле Альберт Калужский. - И потом не отступал. БП в Мордоре - соль его земли, он тут вечен".

Они ехали мимо тощего бульвара, в который переходила Рабочая улица. Предзакатная атмосфера умирающего дня тронула тёплым прикосновением головы коней, морды седоков и рыла прохожих. За деревьями духовой оркестр играл мордовский марш. Богатые папы под ручку с пышнотелыми приёмными дочерьми входили в заведения. Бедные папы, обременённые многочисленным семейством, фланировали по бульвару, демонстративно воротя нос от рестораций как от нежелательных излишеств. В ларьках торговали квасом, ньюка-колой, пряниками, почти не засиженными мухами, леденцовыми петушками и игуанами на палочке. Толстомясые девушки с круглыми веснушчатыми лицами и льняными косами попирали песчаные дорожки мускулистыми ногами угр-лорда, переваливаясь сбоку на бок. Смех, семечки, самокрутки. Парни с деревенским загаром рях, будто не ведали работы под крышей, а всё время проводили на свежем воздухе, степенно ковыляли с барышнями под ручку, обещая в ближайшее время превратиться в своих отцов. Самцы-одиночки в картузах, более похожие на муромских пролетариев, сидели на скамейке, закинув ногу на ногу, курили, тянули бутылочное пиво. Жизнь олицетворялась у мардатовцев в этом бесцельном, глупо-торжественном гулянии.

- Засвинели, ватрушки, - Лузга перегнулся с седла, быстрым и точным плевком сбил пролетающего мимо голубя.

На бульваре не верилось, что всего лишь в пределах дневного пути от города бродят оборотни, стада крысокабанов и по лесу раскиданы человеческие останки. Мардатов крепко окопался купеческими полукаменными домами на рубеже Мордовии и Чувашии. Врос приземистыми лабазами, раскинул корни посадов вдоль Великого тракта и сквозь сон наблюдал за мировым товарооборотом. Чужие беды и треволнения плыли мимо, как караваны по Ленинской улице - на Тургенево и далее в Алатырь. С глаз долой - из сердца вон.

С Рабочей улицы свернули к смрадным огням трактира "Хоспис" на улице Есенина, где наверху усталый путник мог преклонить голову в бюджетном нумере, а внизу получить под рёбра финский нож примерно за те же деньги. Пьяные драки были в кабаке нередки, рядом находился Плодопитомник, это накладывало на заведение жутенький отпечаток. Окна на улицу Морг, за которой располагалась городская больничка, были затенены берёзками. От крайнего угла "Хосписа" бульвар оттеняли кусты сирени, растущие прямо под стенами. За ними высились рукопосаженные тополя и двигались неясные тени. Валящая из дверей вонь напоминала голодным путникам о жилье и, главное, о еде.

- Зашибись хавира, - втянул воздуха в чахлую грудь Сириус Чёрный и негромко зарычал.

Они отмахали полсотни с гаком вёрст и были рады любому гадюшнику. Спешились, замотали на коновязи поводья, зашли, придерживая за спиной поклажу. В немногочисленной по случаю погожего вечера трапезной густо пахло квашеной капустой, заваренной на картофане с прогорклым салом, пивной блевотиной и мокшанскими благовониями. По углам чадили чугунные курильницы с махорочными корешками на еловой смоле. По совокупности заслуг хостел "Хоспис" тянул из пяти возможных звёзд на все шесть. Рулил в зале толстый эльф в залапанном фартуке. Определил мальчонку приглядеть за конями, кликнул бабе греть дежурное блюдо, выкатил на стойку пять стопарей и наполнил мутным самогоном.

- Дорогим гостям за счёт заведения, - вместо приветствия поднёс он, сходу угадав намерения посетителей и кредитоспособность. - Койки на всэх только в общем нумере. Нэ обессудьте, рэмонт.

Он густо порос коротким прямым волосом до самого лба. Ослиные уши задвигали к затылку пышный причесон с искусно вывязанными косичками. Наетая ряха с крупным носом и кряжистый таз делали эльфа чудным для его породы.

"Неужели преждерожденный?" - Щавель оценил безупречной формы уши, прихотливое плетение идущих от висков к затылку косиц, горделивую посадку головы и спросил:

- Как звать тебя, почтенный?

- Прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, - надменно мазнул собеседника маслянистым взором крупных фиалковых глаз с миндалевидным разрезом кабатчик.

"Эльдар!" - Щавель впервые видел тёмного эльфа со времён странствований по Кавказу.

- Томный, да, - кивнул прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, от которого было не укрыться движениям души собеседника.

Ступающий вслед за отцом Жёлудь не растерялся.

- Elen sila lumenn omentilmo (Звезда сияет в час нашей встречи), - с превосходным эльфийским прононсом приветствовал он.

- Cormamin lindua ele lle (Сердце поёт при встрече с вами), - радушно улыбнулся прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, с глубоким интересом изучил парня с головы до ног и добавил: - Юный князь.

Щавель понимал язык и обычаи преждерожденных, поскольку жил с ними бок о бок. И ещё он понял, что легенда прикрытия его отряда слетела как пыль, что ушлый кабатчик всё про них понимает и потому расплата за крышу будет велика. Не понимал он только, почему сына назвали юным князем. Тихвинский боярин отнёс это к своеобразной вежливости тёмного эльфа, давно не слышавшего родную речь. В каждой горной деревне было по князю, а то и по два, оттого использованный при приветствии титул мог быть просто знаком расположения.

Подали неземной вкусноты мясо, тушёное с луком. Выковыривая застрявшие между зубов кусочки тетивы и щепки, Щавель подумал, что вряд ли сможет привыкнуть к стряпне эльфов, а Жёлудь только успевал наворачивать.

- Как у мамы дома! - блаженно улыбнулся парень.

- Попустило тебя с той охоты? - худое и бледное лицо Сириуса не выражало ничего, кроме усталости.

- Воистину, нет ничего лучше для воина, нежели хорошей еды, - деликатно ответил парень.

- Был у меня пациент вегетарианец, - прочавкал Альберт Калужский, энергично жуя. - Ледащий, между нами говоря, работник и большой зануда. Всё время твердил, повторяя за каким-то древним мудрецом чужие слова, что ножом и вилкой роем мы могилу себе. Так и умер в неглубокой могиле.

Жрали, урча маянезиком, коего с кухни доставили целую бутыль.

- Хоть раз, для счастья, обошлось без крысятины, - Сириус ел быстро, как животное, не пользуясь ложкой. - Думал, и тут будут эти... кабаны.

- Какие крысокабаны! - воодушевился доктор, мельком глянув на ингерманландских спецов. - Эльфы не едят свинину. Не хотят становиться как свиньи. Ведь ты есть то, что ты ешь, поэтому эльфы едят чистую пищу - конину, говядину.

- В натуре, чтобы не запомоиться, надо жрать эльфов, - сделал вывод Лузга.

Орудуя корочкой хлеба как черпачком, он споренько очистил тарелку так, что дно заблестело.

- А кого мы ели, кстати? - выждав, когда обед будет закончен, спросил у спутников Щавель.

- Да вроде не похоже на хрен без соли, - быстро ответил Лузга.

Альберт Калужский быстро закивал.

- Соль в пище была, сольвычегодская, варёная из озера. В ём воды зело лечебные, хорошая это соль, - сообщил знатный целитель.

- Как ты их различаешь? - удивился Сириус.

- По вкусу. Они все очень разные, это же не чистый натрий хлор. У каждого поставщика свой минеральный состав соли за счёт естественных примесей.

Некоторое время ватага обдумывала услышанное, ковыряясь ногтём в пасти и сытно порыгивая.

- Это ж сколько пудов соли надо съесть? - задумчиво сказал Щавель.

- Много, - скромно ответил лепила. - Не распробуешь - не прочувствуешь, не прочувствуешь - не познаешь, не познаешь - не овладеешь всеми тайнами и секретами, чтобы взять над солями управление. Тут одной магии и книжной премудрости мало, самому требуется изведать.

- Прямо как с бабами, - вздохнул оружейный мастер по своей техобслуге из кремлёвского арсенала.

- Во всём так, - бесстрастно обронил Щавель.

Осоловевшие спутники молча сидели, наслаждаясь послевкусием эльфийской стряпнины. Жёлудь нашарил под скамьёй свой вещмешок, достал из вещмешка мешок, из мешка мешочек, из мешочка мешочечек, из мешочечка свёрточек, размотал Хранителя. На краю тарелки дожидались его прозрачные комочки янтарного жира, самый смак, по мнению молодого лучника. Ими он намазал резного идола, еле слышно шепча обращение.

Эльф за стойкой навострил уши. Деликатно обождав, подвалил узнать, надо ли подать ещё чего.

- От души благодарствуем, - за всех ответил Щавель. - Что мы такое ели?

- Это курочка-рыба, - трактирщик взглядом показал, каким редким деликатесом попотчевал славных гостей. - Мужички спозаранку из Алатыри выудили. Взяли на полосатого червя-дерьможуя, потому что ни на что другое эта гадина перепончатая не берёт.

У Жёлудя превосходно сработало воображение и лицо исказилось, как бы сигнализируя: "Меня сейчас стошнит". Повисла неловкая тишина. Никто из гостей не захотел бы узреть диковинного зверя, чтобы потом желать всю жизнь развидеть увиденное, да и сейчас начинали хотеть расслышать услышанное. Ибо воистину, меньше знаешь - крепче спишь.

- Ладно, отбой, - постановил Щавель. - Веди нас в нумера.

Общественные покои хостела были одни на всех, зато большие. Коридор с уборной в конце рассекал этаж над трапезной. Правая половина пустовала. Из-за приоткрытых дверей виднелись стружки и опилки, хозяин решил подновить полы циклёвкой. До покоев по левую руку новация не добралась, были они темноватые, шумные, обжитые. Вдоль стен высились трёхъярусные нары, посередине длинный общий стол. Окон прорезано вдосталь, так что в нумере было полно блатных мест, а днём светло.

На нарах и за общаком тусили чернявые постояльцы. Белозубые улыбки на смуглых лицах, живой испытующий взгляд. Сириус и Лузга сразу почувствовали себя на пересылке. Альберт Калужский содрогнулся. Жёлудь с охотничьей любознательностью примерился к новому окружению. Щавель сохранил вежливую безучастность. "Каждого второго на кол, - привычно рассортировал тихвинский боярин. - Остальных четвертовать".

- Доброго здравия доброму люду, - приветствовал он соседей по хостелу, кидая сидор на угловую шконку возле окна, предоставив Лузге и Чёрному устраиваться рядом с социально близкими.

Жёлудь выбрал ярус над отцом. Скромно расположился у торцевой стены лепила. В нумере на тридцать лежаков всем хватило места.

Семеро старожилов составляли компанию. Выглядели они совсем иноземно - кучерявые, с физиономиями от цвета свежей брюквы до кофейного, глаза карие, носы крючком, с бородами и кудрями до плеч. Гардероб собран с бору по сосенке.

Оружия не имели, только на столе возле шмата сала раскрытый китайский нож.

"Одного племени, голь перекатная, - рассудил Щавель. - Цыгане, что ль?"

На Святой Руси цыган не водилось, не говоря уж об Ингерманландии. По договору со шведами о социальной профилактике, бродяжничество и сопутствующее ему воровство каралось смертью. Шведы были толерантны к представителям любой нации и уважали древние народные обычаи, в частности, оригинальную кочевую жизнь цыган, однако расценивали самозванство как надёжный признак жулика и преследовали за него. Кто в таборе не мог предоставить паспорт цыгана, живо отправлялся на эшафот. Поскольку паспорта с графой "национальность" перестали выдавать задолго до Большого Пиндеца, был он только у одного Будулая, который заведовал цыганским культурным центром в Стокгольме. Завсегдатаями центра были эмансипированные шведские филологини и культурологи, желающие изучать обычаи и цыганский язык непосредственно у подлинного носителя. Его соотечественники предпочитали держаться южнее границы Святой Руси, окучивая Малороссию, Новороссию, Приднестровье и Задунайщину. С восшествием на престол светлейшего князя Лучезавра цыган безоговорочно вырезали для повышения духовности русского народа.

"Или не цыгане? - гадал тихвинский боярин. Пришлецы говорили по-человечьи, но с непривычными уху интонациями. - Иль басурмане какие неведомые?"

Пока командир с приближёнными укладывались спать, Лузга и Чёрный перезнакомились с залётной братвой и сели играть в переводного дурака. Из-под подушки выудили колоду, запалили ещё свечек, воняющих горелым овечьим салом. Принялись дуться двое на двое. Шлёпали атласные стиры, напечатанные в великомуромской типографии. Перемигивались и гоготали цыгане или самозванцы, выдающие себя за цыган. Стучало по столу полновесное серебро.

Сквернословя с неистовостью нечаянно ступившего в лужу алкаша, Лузга спускал накопления.

- Перевёл.

- Взял.

- Ещё вдогон.

- Взял. Ходи.

- Нате.

- С козырей зашёл? Перевожу.

- Обратно.

- Н-на! Невестке в отместку.

- Крою: раз-два-три-четыре.

- Ну, хитёр. Подкинуть тебе нечего.

- Отбился вчистую.

- Бери последние из колоды.

- Хожу пичкою.

- И у тебя вторая козырная дама, да?

- О-така залупенция!

Дружный смех победителей. Лузга полез в котомку, раскошелился.

- Старость! Раньше камни струёй дробил, а теперь и снег не тает. Удваиваю ставку.

- Годно!

Щавель спал вполглаза, не раздеваясь, только обувку снял. Самозарядный карабин, оставленный на его попечение, лежал под одеялом вдоль стеночки. АПС покоился в вещмешке, и командир начинал об этом жалеть. "Сколько же денег у него?" - удивился Щавель и задремал.

Альберт Калужский встрепенулся от взрыва голосов. На сердце было тревожно и крутило живот. За окнами занимался сиреневый рассвет. У стола кучковались поредевшие игроки. Из сальной лужи густо торчали огарки. За кучей серебряных монет сидел Лузга и довольно щерился. Блевотный ирокез торчал дыбом.

- Отыгрываешься?

- Всё на всё, - цыган, шпилящий к утру один на один, выгреб из кошеля комочки золота, похожие на зубные коронки, и серебряные цацки. Стали высчитывать ставку.

Придерживая портки, доктор шмыгнул в коридор, на ходу заметно ускоряясь. Окошко как маяк подсвечивало ему направление через приоткрытую дверь толчка. Он успел.

Отдав весь долг, Альберт Калужский смог абстрагироваться от телесных забот. В нём проснулось любопытство. Лепила нашарил в кармане коробок. Просторное помещение, в котором он притаился, оказалось самым настоящим люфт-клозетом. В нём даже не пахло. Эльдар обустроил удобства со знанием санитарно-гигиенических норм. Древнее умение, давно позабытое, однако не до конца утраченное. Хранители его уцелели в катаклизме Большого Пиндеца и сберегли для потомков в потайных местах.

- Наперечёт в Этой Стране, - шмыгнул носом целитель.

Он чиркал спичками, от нечего делать исследуя пристанище. Жёлтый огонёк озарял потемневшие доски, извозюканные замытыми, но не до конца оттёртыми "запятыми". Гости по обыкновению подтирались пальцем и норовили очистить о стену. Уборщица сражалась со знаками культурного препинания как могла. Имела место и более информативная наскальная живопись. Разноцветные надписи свидетельствовали, что постояльцы часто имеют при себе карандаши и активно пользуются повелительным наклонением глагола "ховать", вероятно, используя сортир для передачи своим компаньонам категорического приказа что-то прятать. "Сколько грамотных развелось! - удивлялся доктор. - Или оттого, что в трактире купцы частые гости, а торговцам без грамоты никак?" Кроме приказов ховать, стены в пределах досягаемости сидящего человека были украшены изображениями копулятивных органов самцов и самок людей, лошадей, драконов, хоббитов, альенов, китоврасов и совершенно мифических существ, прорисованными с различной степенью детализации.

"Какова фантазия! - восхищался доктор. - Будто съезд сказочников тут неделю подряд без просыпа гулял". Он смотрел на слова из трёх букв, раскиданные тут и там. С каждым разом они казались Альберту всё более зловещими. Доктор заподозрил, что компаньоны могут оказаться подельниками.

Цыгане стянулись наблюдать за исходом игры. Лузга покрыл христианского князя козырным червонным прапором.

- Всё-сь, - развёл он пустыми руками.

Куча благородного металла на столе перешла в его распоряжение.

Семеро на четверых напали разом. Накинули сзади портянку на голову Лузги и дёрнули, чтобы сломать шею, но ружейный мастер перегнулся в спине как глиста, извернулся и, привычный к побоям, сверзился на пол и откатился под стол.

Сириуса обхватили поперёк туловища, на лицо легла плотная вонючая ткань. Однако узнику Джезказгана не требовался манёвр, отвёртка всегда была под рукой. Вывернув голову, ткнул жалом назад, плюнул сквозь губы:

- Блъгарка!

Щавелю снилось, будто Нургл выбрался из поганой норы и возжелал воссесть ему на лицо. Нож мастера Хольмберга оказался на поясе. Щавель пырнул спасительным клинком в гноеродные ягодицы бога Хаоса. Он бил и бил, нож проваливался в некротический тухес Нургла, как сквозь штору, но потом утыкался в плоть.

Щавель открыл глаза. Скинул застилающую их шелудивую шкуру Нургла и обнаружил, что от него отступает скрюченная фигура, а на ноги навалился ещё один. Крепкий укол в лицо сбросил разбойника с нар. Гарда жёстко ударила по пальцам. Клинок проткнул кость до гайморовой пазухи, цыган заревел от боли и покатился по полу.

Жёлудь сорвал с шеи длинные липкие пальцы и наугад пнул коленом. Нападающий улетел со второго яруса, приземлился на копчик и пронзительно заверещал. Парень соскочил следом и ввязался в кипевшую драку. Двое пробовали замесить откатившегося под общак Лузгу. Ещё один махал тряпкой над поверженным Сириусом, но был отправлен в нокаут командой:

- Спать!

Возле нар кучковались сбитый с яруса душитель и голосящий цыган, который корчился, закрыв ладонями рожу. Их подельник семенил спиной вперёд, согнувшись в поясе. Отец выпутывался из одеяла с ножом в руке. Молодой лучник подпрыгнул, обрушился обеими ногами на своего душителя. Под пятками что-то хрустнуло, цыган обмяк. Не теряя времени, Жёлудь бросился спасать лежачих. Увлечённые доставанием Лузги картёжники догадались перевернуть стол и уже не замечали ничего вокруг. Бить лежачего некрасиво, зато действенно и безопасно, а, главное, занимательно. Жёлудь со всего маху, как оглоблей, саданул по затылку ближайшего. Тот клюнул носом, полетел через Лузгу. Второй не успел опомниться, как на него посыпалась связка ударов ногами. Из-за свалки Жёлудь не мог приблизиться, а потому целил в нижнюю часть тела. В момент парень отбил цыгану фаберже, печёнку и прочий ливер. Противник пропускал удар за ударом, а потом его разом скрутило жестокой болью. Он рухнул на Лузгу, который тут же вцепился обидчику зубами в ухо.

Плюха по затылку возымела освежающий эффект. Цыган быстро обежал на карачках поле боя и выпрыгнул в окно. Следом за ним, придерживаясь за раскроенное лицо, сиганул нападавший на Щавеля. Старый лучник бросил нож и выкопал из постели карабин. Дослал патрон в патронник, подбежал к окну, но под стеной только берёза качалась, да трещали за углом кусты. Беглецы ломанулись к Плодопитомнику, оставаясь вне зоны видимости. Из шайки на ногах остался только тот, которого Щавель затыкал ножом через одеяло. Он пятился всё медленнее, зажимая пузо, из которого лилось как из старого ведра, и налетел на вошедшего доктора.

- Что, уже подъём? - замер в дверях обалдевший Альберт Калужский.


***

Власти Мардатова представляли собой компанию благостных сибаритов, которым не было нужды разъяснять, что творится в закоулках их города. Небогатые полицейские силы были рады запереть за решётку остатки банды. Артели ловцов на период следствия предложили остаться на безвозмездной основе в хостеле, хозяин которого прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, с эльфийской ловкостью избавил сыскарей от своего присутствия. Судя по равнодушию полицейских, это входило в правила.

Раненых разбойников уволокли через улицу Морг в больницу напротив и позволили в тиши приёмного покоя истечь кровью. У одного брюшина была как решето, у поражённого заклинанием болгарки ногу распахало словно дисковой пилой, и жизнь улетучилась через обрубки бедренной артерии ещё быстрее.

Полицейские отнеслись к инциденту с фатализмом. Дескать, что было, то сплыло, а что есть, то здесь. Троих заточённых цыган было вполне достаточно.

Хоть и Проклятая Русь, тут были сильны традиции великого соседа. Аристократия Мардатова впитывала веяния Мурома. Следствие вёл товарищ прокурора помещик Пров Густой, граф и сочинитель. Он прибыл на место преступления в собственном экипаже с кучером и лакеем на запятках. Бегло провёл осмотр, снял показания с потерпевших и вызвал в казённое присутствие Щавеля. Опрос достойного человека имел значение для передачи дела в суд. Сын предводителя ловцов ввиду молодости, а прочая шелупонь ввиду косноязычия и скудоумия не вызвали у графа-дознавателя практического интереса.

Когда Щавель явился по повестке, граф Пров дымил в кабинете трубкой, а на столе пред ним торчала статуэтка из чёрного дерева в локоть величиной.

- Это вы удачно зашли в хостел, - поделился мнением дознаватель, занеся в протокол обстоятельные и подкреплённые убедительными доводами показания Щавеля. - Банда доставила неприятностей заезжим купцам.

Прову нравился старший ловчей артели, чьё целенаправленное изложение событий совпало с линией следствия.

Он развернул статуэтку восьмирукой беснующейся женщины с высунутым языком и выпученными глазами. Торчавшие в стороны грабли были обломаны в ходе странствий, осталась только пара, сложенная на животе.

- Обнаружили в вещах разбойников. Это их мадонна.

- А-а, богиня Галя, - с пониманием хмыкнул Щавель.

- Чумовая Мэри, - на свой манер обозвал идола Пров, почёсывая густую бороду. - Мы там и сахар кусковой нашли их священный, портреты Радж Капура, всё по полной программе. Вы ликвидировали шайку настоящих тхагов. Они давно пришли из Индии, обрусели и теперь душат людей портянками.

- Безблагодатно, - молвил старый лучник.

- Вы тоже нашли, где остановиться, потому к вам вопросов и нет. Это ж "Хоспис" самого Эльдара Кеворкяна, - пояснил граф Густой, делая серьёзное лицо и понижая голос. - После Большого Пиндеца он оставил отделение реанимации и в трактирщики подался. Доктор был в Москве на курсах повышения квалификации, когда случился Большой Пиндец. Эльдар узрел свет Огненного Древа и стал неприкасаемым.

- Типа, если тронуть его, запомоишься? - уточнил Щавель.

Граф поморщился.

- Хотел сказать, неприкосновенным.

- Эффективно повысил квалификацию.

- Он возвратился сюда на больницу, обретя левел ап, но тёмное осквернение заставило поступиться честью во имя прибыли, - продолжил разговорчивый собиратель уездных историй. - В его хостеле люди как мухи мрут.

- Что же вы с ним не разберётесь?

- А не надо его трогать, - слегка встревожился дознаватель. - Как бы хуже не вышло. В городе должно быть место для душегубов. Надо же им где-то останавливаться. Пускай делают это в специально отведённом месте, а мы будем обходить его стороной.

- Наблюдаете, как злодеи самоистребляются?

- Результат - вот он, на улице Морг. Скоро ещё трое на кладбище поедут. Чем плохо? Вы после суда уйдёте, пока Эльдар не вернулся и всех не приморил, - произнёс Пров, беспокойно ёрзая на стуле. - Доктор Кеворкян - мастер скрытной эвтаназии.

- Тёмные эльфы хуже вампиров, - в знак согласия вздохнул Щавель.

"И это называется просачиванием, - упрекнул он себя. - Нам надо всего лишь неприметно добраться к Гомбожабу и от него, не выдав себя, проникнуть на территорию Орды и зайти в Белорецк".

Он представил себя с "Супервепрем" наперевес, с АПС за ремнём и финкой на поясе, устраивающим правосудие для разбойников и смутьянов направо и налево в сонном городке. Решил впредь себя сдерживать. Наведение порядка осталось в пределах Святой Руси. Здесь первостепенной задачей была разведка, потом диверсия в отношении железной дороги и, при удачном стечении обстоятельств, ликвидация хана Орды и членов правительства.

"Осмотрительнее надо быть, чтобы не полыхнуть как Яркая Личность, - сказал себе Щавель. - Негоже ставить под угрозу выполнение боевой задачи. Опасливость и неброскость".

- Когда суд? - спросил он.

- Да прямо завтра и устроим! - оживился граф-дознаватель. - Чего тянуть?


***

- Кровоточащая жопа Нургла! - воскликнул Сириус, когда Щавель рассказал вещий сон. - Теперь я понял, куда мы угодили. Ушастый зверёк завёл в своём шалмане настоящий освенцим с отравой и цыганами.

- Они индийцы, - поправил Жёлудь.

- Да какая разница!

Подобно Альберту Калужскому, корефаны прочно обжились в туалете. Напасть не тронула выходцев из Тихвина. Это немного утешало и позволяло списывать недуг на непривычку к эльфийской стряпне, а не на ядовитое мясо курочки-рыбы или козни бывшего завотделением больницы с улицы Морг. Лепила потчевал их и себя целительными солями, но помогало слабо.

- Спалим его нахрен? - предложил Сириус. - Пусть погреется на мордовском солнышке, пока новый строит.

- Пусть уд сосёт и этим греется, - возразил Лузга. - Его спалим и сами запалимся, а нам это ни к чему.

Оружейный мастер понимал важность княжеского приказа, но Чёрного было трудно унять.

- Я этого йога найду, - бурчал он. - Брахман-трахман! Я его ещё поставлю в позу льва, прочищу ему чакры.

- Не найдёшь ты его, - скупо отвесил Жёлудь. - Прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, ведает, куда ты пойдёшь, и не покажется тебе, если не захочет.

Парень сидел за общаком, поставив ноги на кровавое пятно, и рассматривал карту Проклятой Руси, вычерченную в мельчайших подробностях новгородским рабом-картографом. Он разглядывал её часами, наслаждаясь процессом. Изучал извивы рек и дорог, детали рельефа. Вчитывался в названия населённых пунктов, представлял, что может в таких местах твориться. Фантазия парня включилась на полную мощь. Чарующие и пугающие картины вставали в его воображении. Вот, какие чудесные вещи могут происходить в посёлке станции Бурундуки? Или по соседству в Кошки-Шемякино каковы открываются просторы... Дальше на восток таились глубочайшие пропасти напасти в Татарской Бездне и граничащей с нею Чувашской Бездне. Соваться туда не хотелось, равно как в находящиеся поблизости Малый Убей и Новый Убей. Да и Мокрая Бугурна не внушала доверия. Чем дальше взгляд скользил по проклятым землям, тем горше становилось на душе. Закоренелая Татарская Беденьга и значительно более безнадёжная Русская Беденьга, отчаянная и обездоленная. Как там живут люди? Чем живут? Живут ли? К чему пристала Богородская Репьёвка? Что обещают Старые Какерли? Чем кроют Верхние Тимерсяны Нижние Тимерсяны? На что похож Алёшкин Саплык? А уж могучий храмовый комплекс в Чувашском Черепаново, особо отмеченный картографом, предостерегал держаться подальше. Казалось бы, Мардатов. Найдёшь его на карте и тоже захочется обогнуть, и правильно захочется, как показывает практика. Хорошее подспорье - географическая карта!

Погружённый в знаки молодой лучник, тем не менее, ловил краем уха базары в нумере и норовил встрять в дискуссию, когда дозволяла компетентность.

- Ты откуда знаешь?

Жёлудь хмуро посмотрел на Чёрного, будто выплывал из глубин сновидения, полный грёз и не слишком обрадованный встрече с гнусной явью.

- Так в признаке же имени русским по белому сказано.

- В чём?

- В признаке. У эльфов имена состоят из признака, призвания, прозвания и приложения, - в Тихвине антропонимике учили в младших классах, а его самого ещё до школы, и Жёлудь понимал такие вещи интуитивно, принимая за голос крови неосознанный результат раннего воспитания. - Прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, не просто так зовётся прозирающим прошлое и грядущее. Это людей именуют как попало, а у эльфов не так.

Чёрный присел на скамью напротив.

- Заковыристо.

- Ничего заковыристого, - вспыхнул парень, вынужденный объяснять элементарные вещи, казалось бы, довольно прошаренному человеку, и подозревающий, что засиженный арестант над ним глумится. - У всех эльфов всюду неизменные четыре составные части. Это у людей, то имя-фамилия, имя с отчеством, то второе составное имя, либо вообще череда родовых, то по матери, а где по земельной или тотемной принадлежности. Или всё вместе, как у допиндецового художника Пабло Диего Хозе Франциско де Паула Хуан Непомукено Криспин Криспиано де ла Сантисима Тринидад Руиз и Пикассо. Вот у кого свихнуться можно.

- Даром, что не эльф по национальности.

Молодой лучник возразил со знанием дела:

- Эльф не национальность, а качественная принадлежность. Художник Пабло Диего Хозе Франциско де Паула Хуан Непомукено Криспин Криспиано де ла Сантисима Тринидад Руиз и Пикассо умер до Большого Пиндеца, а мог бы стать эльфом при большом везении. Преждерожденные от людей отличаются ушами, гуманизмом и образованностью, ибо происходят от интеллигенции, которой посчастливилось хапнуть запредельную дозу живительной радиации, отчего сделались нестареющими и не болеющими, хотя и остались смертными от насилия. Их дети, кто после Пиндеца родился, уже не такие породистые. И уши меньше, и нос не дорос, но тоже вечно молоды душой и телом. И стараются играть гранями личной оригинальности.

- Быть не как все, - блеснул антрацитовыми глазами Чёрный. - Повидал эту сволочь.

- Не удивляйся, коль так, прозорливости прозирающего прошлое и грядущее завотделением Эльдара, свет узревшего.

- Нас он зачем пустил, если знал, что будет?

Жёлудь призадумался.

- От разбойников хотел избавиться, вероятно.

- Чего ж он чертей поселил?

- Из-за денег. А потом пришли мы. Полагаю, отравы бояться нечего. Мы нужны полными сил, чтобы прогнать тхагов, а потом уйти своими ногами. При таком раскладе прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, оказывается как бы не при делах.

- Вот жопа с ушами!

- С таким даром он будет жить вечно.

- Стратегически мыслишь, сынок, - заметил Щавель.


Глава Четырнадцатая,

в которой власть предержащие отправляют правосудие.


На суд Щавель отправился уверенно, но без большого вдохновения - в жизни напринимался всякого. Для пущего сходства с ловцом надел росомашью жилетку и заправил портки в берцы. Жёлудь также обрядился попроще. Понурая команда засранцев, накануне упившаяся отваром дубовой коры, выглядела истинными терпилами, их хотелось пинать и плакать.

Накануне командир выяснил, куда идти, однако заблудиться в судный день решительно не представлялось возможным. К зданию, косолапя, вышагивали мардатовцы, движимые желанием избыть тоску скудного существования. Нечасто бывало, чтобы по горячему следу повязали банду душегубов, а потому на представление правосудия, бросив свои дела, потянулись мещане.

Просевший, но крепкий двухэтажный сарай с архивом наверху и залом внизу был тем самым казённым домом, что часто выпадает у плохих гадалок при картёжной игре с судьбой. В нём посменно заседали городская и мирская управа, пожарное, пивоваренное, экономическое и другие присутствия. Творился там и судопроизвол.

У крыльца было нехило навалено. На доске объявлений возле двери трепалась на ветру старая афишка "1-2 июня Мировой съезд". Мардатовцы переступали через кучу, смеялись:

- Пускай съест. Мы завтра придём, ещё накладём.

Шутили так уже месяц, и каждый день у них был как завтра. Пускай дом и казённый, а всё ж не чужой, своему добра не жалко.

Куча с успехом боролась за самость, перебивая ядрёный чад горелой махры. Курильщики смердили "козьими ножками", дожидаясь начала заседания. Щавель завёл ватагу в зал, остановился, выбирая место. К ним расторопно подвалил судебный пристав. Голубая рубаха с жестяной звездой, необъятные чёрные портки, скрывающие седалище, драчная палка на ремне и бумазейный галстук на резиночке.

- Потерпевшие? - откуда-то пристав знал всё, что ему полагалось по должности. - Пройдите, вот ваша скамья.

Он отвёл их в передний ряд со стороны обвинения. С краю за приставным столом расположился граф Пров. Разложил бумагу, перья, чернильницу и длинный гроссбух в зелёной дерматиновой шкуре. На лицевой стороне гроссбуха был наклеен ярлык с тиснёными виньеточками и надписью тушью "Род смердунов (провинциальный роман)".

Щавель, оказавшийся ближе остальных к графу Густому и пользуясь знакомством с ним, поздоровался и спросил:

- Сочиняете?

- Обличаю, - сурово ответствовал граф, стесняясь в присутствии публики.

Он выдержал долгую паузу. Через время на его устах заиграла спокойная улыбка человека, которого одолевали тяжёлые сомнения, но теперь разрешил их и при воспоминании о победе торжественно улыбается.

- Раскрываю глаза на жестокость и бессердечие властей, - пояснил он. - Эта книга - попытка пролить свет на события, нашедшие всеобщее безразличие. Объяснить потаённое движение души малых сих, попенять на темноту нынешнего века, оскотинивание простолюдинов, их узколобие и хамство. Хочу вдолдонить, что плебс не рождается в изряднодурии, а становится таким с попустительства руководящих кругов.

- А кто в Проклятой Руси руководящие круги? - с живым интересом спросил Щавель.

- Великомуромские сатрапы, - с пафосом выдавил Пров Густой.

Сказав так, он замолчал, потому что как раз ввели подсудимых. Шестеро солдат с огнестрелом и саблями конвоировали скованных по рукам и ногам тхагов. Впереди плёлся светлокожий седой чахлик, которого Жёлудь сбросил с нар. Он сутулился и кривился от боли в сломанных рёбрах. Длинные руки свисали ниже колен, на роже застыла страдальческая гримаса. За ним шёл баклажанного цвета индиец с шапкой вьющихся волос, орлиным носом и дикими блестящими зенками. Этот был повержен колдовством узника Джезказгана и, проспавшись, чувствовал себя бодрее подельников. Замыкал коричневый тхаг с перевязанной головой. В месте погрызенного Лузгой уха расползлись на тряпице жёлтые разводы с бурым пятном посередине. И хотя над преступниками тяготело обвинение в покушении на убийство и грабёж, подсудимые белозубо щерились, перемигивались и перешучивались на своём языке. Конвой усадил обвиняемых в первый ряд слева и рассредоточился с боков - в проходе и у стены. К тхагам робко присоседился юноша в сюртуке дрянного пошива и разлохмаченными бумажками в потных ручонках - положняковый защитник из числа охочей до чиновничьей карьеры городской молодёжи. За стол с правого ряда, перед ватагой, плюхнулся рыжий хмырь с испитым лицом и сальными патлами. Прокурор.

Суетливый пристав заботливо рассадил со стороны обвинения ещё каких-то мардатовцев, а потом, подобно мудрой овчарке, загнал в зал курильщиков, закрыл дверь и ненадолго исчез в кулуарах.

- Встать, суд идёт! - зычно скомандовал он, выныривая обратно.

Шепотки и сопенье сменились скрипом и перетоптыванием - обыватели почтительно отрывали зады от скамеек.

Из коридорчика в зал вторгся широкий, как матрас, господин лет шестидесяти, с пышными бровями, усами и бакенбардами почтенного серебряного колера. Ему вослед переваливались члены суда, благопристойные, с брюшком, напомаженными усами, но без бакенбардов. Обозрев собравшийся вместе мардатовский свет и полусвет, Щавель сделал вывод, что все достойные мужи так или иначе брились, дабы их ненароком не смешали с сиволапым мужичьём. Лишь один граф Густой носил бороду лопатой в знак сопричастности к народу, кидая вызов обществу. Поскольку холёного фрондёра было не перепутать с лапотником ни при каких обстоятельствах, граф красовался без всякой опаски.

- Прошу садиться, - сказал председатель суда, ёрзая в жёстком кресле.

Он раскрыл кожаную папку с материалами, оглядел скамью подсудимых, шевеля губами.

- Подсудимые вроде все на месте, - с деланным облегчением установил председатель, в публике послышался одобрительный смех. - Начнём.

Председатель извлёк из внутреннего кармана сюртука вместительный анодированный очёчник. Раскрыл, крякнула крышка. Разложил дужки, усадил на нос квадратную толстую оправу. Всмотрелся в матерьял.

- Подсудимый... Не пойми чего написано. Рама... как? Рамапитек. Встаньте.

Среди разбойников не обозначилось никакого движения. Судья смотрел на подсудимых, но те сидели, не выказывая заинтересованности. В зале повисла неловкая тишина.

- Есть у нас такой подсудимый Рамапитек?

К скамье подсудимых заторопился пристав.

- Встать, скотина! - тычком дубинки промеж лопаток пояснил он медлительному индийцу правила поведения во дворце правосудия.

Грустный тощий тхаг криво поднялся, закивал как учёная обезьяна, умученная в цирке новатором-дрессировщиком.

- Ага, хорошо, - благостно отметил председатель. - Прошу садиться. Следующий у нас подсудимый Зашквар. Есть среди нас Зашквар?

Баклажанный вскочил, не дожидаясь, когда его приласкает дубина.

- Очень хорошо, садитесь, - одобрил судья. - Подсудимый Булшит...

Звеня кандалами, поднялся перевязанный бандит и тут же опустился по кивку судьи.

- Уважаемая защита, обвинение, ваши свидетели все на месте?

- Со стороны защиты нет свидетелей, - пролепетал молодой адвокат.

- Все на месте, ваша честь, - отрапортовал прокурор.

"Какие свидетели? - Щавель сдержался, чтобы не вертеть головой. - Кто драку видел? Бабы-ложкомойки, и те разбежались".

- Терпилы прибыли?

- Так точно, - доложил прокурор, не оглядываясь.

- Превосходно, - председатель суда обратил взор на графа Густого. - Ваше сиятельство, огонь!

Пров Густой, исполнявший обязанности дознавателя, ныне оказался секретарём суда. Он встал и с выражением зачитал обвинительный акт. Читал долго. Публика замерла, даже Щавель заслушался перечислением многочисленных мерзостей. Это был жуткий перечень преступлений, реестр гадких злодейств, леденящий душу список противоправных деяний, совершённых по предварительному сговору группой лиц с особым цинизмом из корыстных побуждений. Он подрывал веру в человеческую природу. В свете немыслимых грехов венец эволюции выглядел нижним венцом в срубе живых существ, где-то наравне с паразитическими червями и вирусами, а вовсе не командиром отряда млекопитающих.

- Подсудимые, признаёте ли вы себя виновными? - с аристократической простотой спросил судья.

Шутка возымела успех в зале.

- Тише, тише, - председатель суда вяло помахал дланью.

"А ведь он с князя Пышкина пример берёт, - осенило Щавеля. - Тут что, вся власть из окрестных городов ездит в Великий Муром обучаться манерам?"

И, прикинув собственный опыт проживания в столице Великой Руси, признал, что дело обстоит именно так. Центр русской работорговли был магнитом, к которому тянулись правители поменьше, оказавшиеся по соседству и подпавшие под его влияние.

- Подсудимые, вам понятен вопрос?

Поражённые тхаги не знали, что ответить.

Снова загуляла дубинка.

- Не молчим, встаём, когда разговариваем с уважаемым судом, - учил пристав, а индийцы только втягивали голову в плечи. - Виновными признаёте себя? Отвечать! Встать!

- Да.

- Нет.

- Не понял обвинений, можно заслушать ещё раз? - выпалил Зашквар, пока его не ударили, но пристав не тронул - зал покатился со смеху.

Перешли к опросу свидетелей. Пров Густой раскрыл гроссбух и записывал живые реплики для романа, изредка делая пометки в протоколе судебного заседания.

К двум часам дня судья объявил перерыв. Граф, больше не отвлекаемый на протокольную суету, потратил антракт с пользой для дела. Он остался в зале, закурил трубку и принялся расторопно писать в амбарную книгу. Щавель тоже остался, неподвижно сидел рядом и смотрел, как растут одна за одной убористые буквы, громоздится строка на строку, полнятся текстом страницы, а из автора прёт вдохновение. Лишь толстый пристав осмелился вклиниться, когда граф на минуту прервался.

- Детективчик творите? - прельстиво обратился страж судебного порядка, подставляя пепельницу.

Пров Густой зарычал и потребовал чая с каймаком и калач. Судебный пристав сгонял в лавку и принёс требуемое, за что был щедро вознаграждён двугривенным.

- Эта глыба зачинается не для бульварного чтения, - поведал Пров Густой, когда снедь была доставлена и делом благонравия стало удовлетворить интерес исполнителя. - Произвол властей, недостатки судебной системы, несправедливость. Всё, что знаю лично, готов изложить подчистую!

- Вестимо, вашсясь. Дай вам сил и здоровья!

- Она должна пробудить совесть в каждом сердце, - пробубнил Пров, роняя крошки на бороду и энергично жуя калач. - Будем рекомендовать к изучению в школах.

- Опять детишков мучить? - вздохнул пристав. - Почто их? Вон, мой средний над "Вувузелами уранизма" плачет. Отяготили на лето сорванца.

- "Вувузелы" только трудным подросткам задают, - пожурил граф. - Небось, хулиганил твой пострел?

- Грешен, ваше сиятельство.

- Пусть осиливает. Отрокам поучительно. В их незрелом разумении-то полезно остерегаться соблазнов, - оживился граф. - Да не вострубят вувузелы гомосексуализма в их воспалённом сознании! Ты спуску ему не давай, контролируй, пусть рассказывает, что прочёл. Да и сам почитай, оно пользительно.

- Я уж пробовал. Помню, как Ваня сливы нюхал. А перед обедом мать проверила сливы и видит, контейнер вскрыт. Давай допытываться, кто сорвал печать, но никто не сознался, и она сказала отцу.

- Да, да, а за обедом отец сказал, что сливы ядовиты, - умиротворённо закивал Пров, прихлёбывая чай. - Как отходы химического производства, они сильный мутаген и не предназначены для слива в городскую канализацию. Потому их надо хранить в сенях и остерегаться.

- Все засмеялись, а Ваня за лето сильно изменился, и на этом я закончил, - поведал пристав, ожидая, когда граф откушает и вернёт посуду.

- В сентябре им сочинение сдавать по летнему чтению, - наставительно сказал Пров Густой. - Проверяй его. Пускай семью не позорит, двоечник.

- Пасиб, ваше сиятельство, - пристав облобызал графу ручку, забрал чашку с блюдцем и вернулся к исполнению обязанностей.

После антракта процесс пошёл бойчее. Стали опрашивать потерпевших и свидетелей. Начали с эпизода, приведшего к задержанию. Судья поднял всю ватагу, но затягивать не стал. Два-три вопроса каждому, никакой присяги. Граф Густой протоколировал. Подсудимым крыть оказалось нечем, из обвинительного акта следовало, что сесть играть в картишки с будущими жертвами было их почерком.

Дальше пошло интереснее. Прокурор вызвал бабу. Ядрёная красотка бальзаковского возраста в бархатной юбке, новеньком бугае - как шугай, только без рукавов - и вышитом платке с петухами выкатилась к трибуне, теша себя жадным вниманием сотни мужских глаз, чего в Мардатове удостаивалась редко.

- Этот чумазый, кучерявый который, в мае поймал мальца, опидарасил и задушил белой рубашкой, в которой ён в школу шел, и в ботву закопал, по ранцу нашли, - затараторила она, вытянув руку в обличительном жесте.

- Подсудимый Зашквар, встаньте.

Баклажанного цвета тхаг поднялся под нарастающее гудение зала.

- Узнаёте его? - спросил судья.

- Узнаю! - заявила баба. - Он по городу ходил, на него все пальцем казали, а он ничо, за глаза только говорили, а в лицо сказать некому, матка-то мальца того повесилась.

- Эвона как! - собрание зашумело. - Рвать его конём. Да на берёзу!

- Подсудимый, признаёте себя виновным?

- Нет.

- Садитесь, подсудимый. Обвинение, пригласите следующего.

Лавочник показал на пожилого тхага, который носил сбывать краденое пару месяцев кряду.

- Знаю его как озалупленного, - в запальчивости заявил он. - Как облупленного...

- Подсудимый Рамапитек, признаёте себя виновным?

- Нет.

- Садитесь. Господин прокурор, извольте следующего...

- Почему вы к нам придираетесь? - взроптал Булшит, а за ним и другие тхаги, которым надоело выступать козлами отпущения всех мардатовских грехов:

- Мы такие же простые луди.

- Мы ж ни в чьом, ни в чьом не виноваты...

Пров Густой ловко дёрнул на лист протокола раскрытый гроссбух и принялся заносить уникальные реплики для романа, фактически, не прервав процесса письма.

- Пристав, упырьте мел, - скомандовал судья.

- Какие ваши доказательства? - не стерпев, вскочил юный адвокат.

- Дубиналом, - председатель суда величаво кивнул, прикрыв глаза тяжёлым движением век.

Пристав, который теперь не отходил от скамьи подсудимых, закончил накидывать на запястье кожаную петлю. Хлёсткие удары жезла правосудия обратили негодование душегубов в стоны и вой. Конец палки совершенно случайно чиркнул по локтю адвоката. Молодой юрист завизжал и отскочил от подзащитных. Словно пронзённая божественной силой электричества, левая рука повисла плетью.

- Достаточно, - председатель посмотрел на мещан, которые после обеда валили на суд и толпились в проходе, двери присутствия больше не закрывались. - Когда потребуется услышать голос защиты, вас об этом оповестят. Вам всё понятно?

- Да, ваша честь, - пролепетал адвокат, растирая локоть.

- Так садитесь же, что вы мечетесь по залу, как угорелая кошка? Не смешите публику своим дерзким видом.

Адвокат осторожно опустился на край скамьи, словно она могла укусить за ягодицы. Он старался держаться подальше от подзащитных, которые даже в оковах оказались источником бед для честного человека, всего-то подрядившегося немножко постоять рядом. Без всякого злого умысла, только физика и геометрия, да немного цыганской удачи, краем затронувшей постороннего.

Прокурор вызывал свидетелей и потерпевших. Список преступлений, каким бы длинным ни казался при чтении обвинительного акта, подходил к концу.

- Подсудимые, перед тем, как суд удалится для постановления приговора, вам предоставляется последнее слово.

На скамье подсудимых возникли короткие дебаты. Адвокат что-то пояснял, на чём-то настаивал, постреливая глазами на покачивающегося тут же на каблуках пристава. Пристав не вмешивался. Следил, слушал. Шайка тхагов быстро добазарилась.

- Защита, вы установили очерёдность?

- Да, ваша честь. Первым выступает подсудимый Булшит, за ним Зашквар. Подсудимый Рамапитек от последнего слова отказался.

- Добро, - кивнул судья.

Зал загудел, стих, шепотки постепенно ушелестели, когда поднялся коричневый тхаг.

Булшит стоял и смотрел на судебный триумвират, подыскивая и компонуя рвущиеся из груди слова. К выступлению он готовился заранее, но не представлял, сколько обвинений навешает сегодня прокурор. Булшит перелопатил речь, однако от волнения сбился и исторг только вопль:

- За що?

Публика в зале засмеялась. Он понял, что разговор окончен и сел.

- Подсудимый Зашквар, - вызвал председатель суда.

Звеня цепями, поднялся кучерявый индиец с орлиным носом и горящими глазами.

- Своё последнее слово я отдаю Петросяну! - гордо сказал он.

В зале зааплодировали. Зашквар дико озирался, исполненный чувства выполненного долга.

- Суд удаляется на совещание для вынесения приговора, - объявил председатель. - Перерыв полчаса.

- Ваша честь, - робко обратился юный адвокат. - А как же голос защиты?

- Он не понадобился, - бесхитростно объяснил председатель.

Судебный триумвират, к которому примкнул со всеми бумагами Пров Густой, втянулся в коридор кулуаров.

Обыватели повалили на крыльцо, заполонили тротуар возле присутствия и проезжую часть. Толпились, накурили так, что хоть святых вешай. Кучу малу, что заготовили для мирового съезда, развезли в ноль.

- Ну, что, беспредельщики? - Щавель поправил хвост росомашьей жилетки и прислонился к перилам. - Чего притихли?

Лузга и Сириус в суде старались быть тише воды, ниже травы, и сейчас не блатовали. Слишком хорошо представляли себя на скамье подсудимых, в оковах и под тяжестью обвинений. Альберт Калужский тоже приуныл. Видать, знал за собой нехорошее, а, может, был слишком впечатлительным для подобных процессов. Даже Жёлудь посмурнел.

- Да ну! Чем так сидеть, лучше освободиться, - Лузга нервно свернул самокрутку, прикурил от крестража.

- Страшно стало?

От ледяной улыбки Щавеля всех стоящих у крыльца продрал мороз. Лузга поёжился и пролаял, смоля в кулак:

- Да тут гестапо, как в Гуантанамо. Цыган аж жалко стало, козлов. Учудили не то, осудили за что пришлось, сейчас дадут сколько попало.

- Им края по-любому, - вставил Сириус, мрачно глядя на проборы и плеши мардатовских гномиков, золотящиеся в лучах благосклонного к своим невзрачным детям светила. - Чай, не дикая Орда... с каторгой и бешеными сроками. Сейчас лоб зелёнкой намажут и до темноты казнят.

- А зелёнкой зачем? - подал голос удивлённый лепила.

- Чтобы пуля инфекцию не занесла, - отвесил Чёрный, и у доктора даже уточняющих вопросов не возникло на такое утверждение. Здесь и в самом деле была не варварская Орда, а провинция Святой Руси, исполненная высокой духовности. За лишний вопрос можно было запросто понести ответ.

Лузга глубоко затянулся, добивая хопец. Громко затрещала махра.

- Обосраться и не жить, - он пристально глядел на дверь, собрав кожу на лбу глубокими морщинами. - Я на приговор не пойду. Хватит с меня этого цирка. Чёрный, ты как?

Сириус, собачьим нюхом чуя иерархию, негромко испросил разрешения:

- Мы все показания дали. С судом в расчёте. Верно, командир?

- Я вас не держу. Тусуйтесь, только не нарывайтесь, - отпустил Щавель.

- Нормалёк, командир! Зачем нам раскрутка?

- Завтра утром выходим. Не упарывайтесь.

Щавель отчалил от перил. Большими пальцами разгладил под ремнём складки рубахи, поправил за спиной.

- Я, наверное, тоже... - замялся лепила. - Я ещё в аптеку хотел заскочить.

- Ты идёшь? - безразличным тоном спросил старый лучник, но Жёлудь уловил иронию. - Или как все?

- Зачем как все? - когда перед Жёлудем воникла дилемма, что на суд можно не ходить, он забуксовал в выборе.

Быть не как все означало проявить Яркую Индивидуальность, при неудачном стечении обстоятельств, возможно, даже Многогранную. С другой стороны, парень настроился досидеть до окончания процесса. Ему было интересно заслушать приговор и понаблюдать за реакцией осуждённых. А если удастся поглазеть на казнь... Бесплатный цирк! И тут этот выбор. Быть как все и лишиться зрелища или пойти на представление с риском уподобиться Неординарному Небыдлу.

Он озлился на отца за незаслуженную жестокость. Зачем было ставить подножку, да ещё прилюдно? Жёлудь вспыхнул, краска залила лицо, но сдержался. Пар ушёл в движение мозговых шестерёнок, механизм ума прокрутился и молодой лучник выдал:

- Куда быть как все? Если все под лёд пойдут, то и мне тоже? А если я поперёк стада не как все нарочно уши себе отморожу, оно мне надо? Я буду делать так, как нужно мне. А 'как у всех' оно получится или 'не как у всех', дело десятое.

Разворачиваясь к дверям, Щавель улыбнулся, чтобы только Жёлудь его видел.

- Правильно, сынок. Идти нарочно наперекор - всё равно, что вместе со всеми. Думай своей головой, когда стадо шарахается из стороны в сторону или тебе предлагают быть 'не как все'.

- Я не отступлюсь! - заверил Жёлудь.

Плечом к плечу они вошли в зал заседания и заняли место на скамье за спиной прокурора.


Глава Пятнадцатая,

в которой суд - топор, секретарь - медведь, тхагам в городе Мардатове придётся умереть.


- ...Приговариваются к смертной казни.

В тишине напряжённого внимания было слышно, как шелестит бумага. Зал затаил дыхание, только изредка поскрипывали половицы и скамьи. Судья отложил очередной лист приговора, заполненный разборчивою, аккуратно выведенной по такому случаю вязью графа Густого, перевёл дыхание, стал читать последнюю страницу.

- Сообразно тяжести вины назначить окончательное наказание подсудимому Булшиту в виде повешения, подсудимому Зашквару в форме подкоренения, а подсудимого Рамапитека суд приговаривает привязать к дереву и оставить на растерзание диким зверям! Приговор обжалованию не подлежит и будет приведён в исполнение немедленно.

Судья успел докончить скороговоркой, прежде чем мардатовцы осознали услышанное. Зал взорвался.

- В лесу ставить?

- Да его отвяжут.

- Суда не будет.

- Подельники освободят через миг!

- Подкоренить!

- Душить немедля!

- В гарроту его!

Председатель суда опустился в кресло, вяло помахал ладошкой, призывая зрителей к порядку, но унять публику неспособен был даже пристав.

- Тихо, тля! Тихо, козлы! Тишина в зале! - кричал он и дубасил палкой по стене, перебивая ор, поначалу безуспешно, но постепенно публика угомонилась и взмокший от натужных воплей страж порядка кое-как справился со служебными обязанностями. - Тише, уважаемые! Дайте докончить. Сами же мешаете. Тишина, етит вашу мать! Да, тля, имейте совесть, мужики.

Судья не пытался бороться с изъявлением народной воли, понимая, что это бесполезно. Однако граф Густой воспользовался унявшимся голосом публики и по возможности смягчил обстановку.

- В самом деле, ваша честь, нельзя ли привести приговор осуждённому Булшиту прямо в зале суда?

- Ха-ха-ха, да ладно вам! - отмахнулся председатель суда, но граф-секретарь продолжал настаивать.

Щавель чуял доносящийся из его рта аромат разнотравья горькой настойки, которой секретарь суда подкреплялся во время писания приговора. Граф сделался благодушен и ленив. Заметно было, что ему не хочется покидать стол, за которым так удобно вести записи, и торчать где-то перед виселицей с гроссбухом в руке.

Мардатовцы с пониманием отнеслись к инициативе народного заступника и загалдели, поддакивая:

- Точняк!

- Вали его прям тут!

- Чего ждать?

Тхаги ошалело озирались на беснующуюся публику, кроме Булшита. Индиец смотрел прямо перед собой с тягостным ожиданием конца. Он приготовился к исполнению приговора, только не знал, как с ним поступят. Используют портянку, перекинут верёвку через потолочную балку или чего ещё?

- Ладно-ладно, будет вам. Разве что, чисто по приколу.

Судья поманил пристава к столу, привстал, перегнулся к нему, заговорил еле слышно. Пристав слушал, кивал. Вернулся к скамье подсудимых, выудил из кармана заскорузлую от крови верёвочку, в которой Щавель узнал парашютную стропу, распутал, протянул солдату.

- На-ко, служивый, - он проворно обернул стропу вокруг шеи тхага и сунул другой конец второму конвойному. - Смелей берись и тяни.

- Как же вы без палача-то казните? - шёпотом обратился Щавель к секретарю суда.

Граф Густой только плечами пожал.

- Зачем нужен? Тратиться...

Приготовив приговорённого как следует, пристав выжидательно смотрел на судью, а председатель о чём-то заболтался с сидящим одесную кивалой и опомнился только под нарастающий гул публики.

- Так! Ну, чего тянем? Тяните, - приказал он.

Конвойные потащили стропу, каждый в свою сторону. Шнур глубоко врезался в шею индийца. Булшит захрипел, схватился за верёвку, но соскользнули пальцы. Тогда он стал хвататься за плечи сидящих рядом Зашквара и адвоката, неистово гремя цепью. Защитник поспешно вскочил и отбежал, а Зашквар стряхивал с себя слабеющие пальцы, отбиваясь, пока Булшит не сдался. Казнимый вращал глазами и пытался шипеть, как голова профессора Доуэля с перекрытым краном. На губах выступила кровавая пена. Потом глаза закатились, тело ослабло и поехало вниз, таща за верёвку исполнителей. Пристав схватил его за плечи и кое-как уложил грудью на стол. Булшит внезапно задёргался, но агония не была длинной.

- Кажись, всё, - пристав, придерживая удушенного тхага за рубашку, взирал на судейский триумвират.

- Достаточно наказали, отпускайте, - решил председатель. - Теперь суд должен установить факт смерти подсудимого. Ваше сиятельство, прошу вас.

"Он ещё и медик?" - поразился Щавель, когда граф покинул место секретаря и с достоинством знатока прошествовал к скамье подсудимых.

При его приближении уцелевшие тхаги отодвигались, неосознанно стремясь заползти под стол, но не позволяли оковы. Пров Густой вынул из жилетного кармана воронёный двуствольный пистолет. Оба приговорённых замерли. Переломил, убедился, что заряжен. Приставил верхний ствол к уху казнённого, нажал на спуск. Пистолет ударил в руку. Громко хлопнул в замкнутом помещении макаровский патрон. Голова казнённого отъехала по столу. Граф беззвучно выругался, левой рукой выдернул носовой платок, накинул на кисть, стал энергично стирать кровь с кожи и пистолета.

Покончив с туалетом, убрал в жилетный карман тестер, кинул платок под ноги, оборотился к суду.

- Приговорённый скорее мёртв, чем жив.

- Занесите в протокол, ваше сиятельство.

- Да, ваша честь.

Граф вернулся на секретарское место и прилежно записал пару строчек в протокол, остальное в гроссбух, укоризненно мотая головой и приговаривая: "Невыносимая жестокость властей, ужасно!"

Председатель суда ободрился перед последним рывком и объявил:

- Заседание окончено! Отстегните казнённого от цепей и положите возле крыльца, дабы всякий мог убедиться, что приговор приведён в исполнение, а такоже надругаться над трупом разбойника в качестве компенсации за причинённый ущерб, либо из чистой любви к осквернению, - и распорядился устроением вечера. - Осужденного Рамапитека отвезите на прикрепление к древу, куда могут проследовать все желающие. Осужденного Зашквара конвой отведёт для исполнения приговора в городской сад. Там будет играть оркестр, продавать горячительные и прохладительные напитки. Имеющие приглашение на казнь займут места в первом ряду бесплатно. Все в сад, господа, все в сад!


***

Вестибюль больницы был выкрашен извёсткой, в которую капнули синьки, отчего колер зала обрёл элегантную голубизну. Альберт Калужский тщательно вытер ноги в сенях и ступил под внутреннюю деревянную арку.

Больница была не новая, но крепкая. Мардатовские зодчие помнили об устроителях древних времён и снабдили здание подобающими архитектурными элементами, даже ртутные лампы на потолке нарисовали. Чтобы уверенно исцелять, больница должна была носить все необходимые признаки.

Кряжистые деревянные колонны, исцарапанные именами больных, подпирали потолок. Не балку, которая пролегала значительно глубже, чем надо, а сами доски, но какая разница, если они занимали место, как в старой больнице! Усилия проектировщиков не пропали даром - Альберт Калужский сразу наткнулся взглядом на аптечный киоск. Застеклённая решётка обороняла от вороватых страждущих коробочки и банки с яркими этикетками. За прилавком возле крашеного бежевой эмалью деревянного кассового аппарата сидел на высоком табурете мардатовец средних лет. Хлопал белёсыми ресницами, методично крутил в пальцах глисту чёток, слепленных из хлебного мякиша. Когда Альберт Калужский деликатно поздоровался, аптечный давалец сполз с табуретки, зевнул, вежливо прикрыв рот ладонью. Поверх залинялой рубашки с разводами был натянут засаленный белый халат, застёгнутый на верхнюю пуговицу, из-под которой выпирал животик. Слева над карманом висела на булавке картонка с пояснением: "ПРОВИЗОР Чичваркин Москаень Чевтай".

"Коренной, - удручился Альберт Калужский. - Вот напасть".

- У вас "Левомицетин" есть? - спросил он.

- Таблетки, капли?

- Таблетки. Дайте две.

- Антибиотики по рецепту, - провизор присмотрелся к клиенту и что-то сообразил.

- Я врач, - заявил Альберт Калужский.

- Врачей я всех знаю.

- Я здесь проездом.

"Не пришлось бы объясняться", - забеспокоился лепила, понимая величину тайны государственной важности откуда он и зачем.

- Со Святой Руси будете?

"Чёрт бы его побрал, к чему эти расспросы?"!

- Из калужских областей, - уклончиво ответил Альберт и добавил не без самохвальства: - Однако немало практиковался по всей Святой Руси. А что, так заметно?

- Конечно, - Москаень Чевтай сладко зевнул в ладошку. - Вид у вас больно дремучий.

- У меня?! - благодушное признание провизора выбило почву из-под ног знаменитого целителя. - Да я Альберт Калужский! Меня знает сам светлейший князь Лучезавр и достойнейшие мужи Рыбинска!

- Вы где-то учились? - безучастно спросил провизор.

- В Академии друзей Геннадия Малахова.

Громкое заявление не вызвало у аптекаря восхищения. Альберт Калужский подождал, может, дойдёт, но Чичваркин стоял с выражением вежливого равнодушия, глядел на посетителя снисходительно. Пришлось заявить свою научную позицию:

- Я исцеляю солями, хотя готов признать действенность иных проверенных средств, включая искусственные снадобья, произведённые в ретортах фармацевтической промышленности.

По мере разлития целительских откровений, выражение лица провизора сменялось на сочувственное.

- Вам бы фельдшерские курсы пройти, - с презрительным разочарованием посоветовал Москаень Чевтай. - У нас при больнице есть. Гробите народ, небось, своими солями мочевой кислоты.

Альберт Калужский ушам не верил. Магия соли не встречала в запустелых землях никакого почтения!

- Сколько стоят лекарства? - брякнул по прилавку кошелём.

- Не отпускаю, - замотал головой Чичваркин. - Только по назначению лечащего врача.

Альберт Калужский осерчал.

- Ладно, - по его разумению, упрямый мордвин не являлся помехой. Доктор предпочёл встретить за прилавком смекалистого, пусть и тароватого грека и купить у него втридорога, чем терять время. - Где у вас принимает врач?

- Все ушли на суд.

- У меня двое пациентов с кишечным расстройством!

- Пусть усрутся, - пожелал Москаень Чевтай. - Могу отпустить кору дуба сушёную. Знаете, как заваривать?

- Вы издеваетесь!

- Мы не поощряем самолечения. Да и прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, предупредил насчёт вашего прихода и не велел ничего продавать. Зря народ только губите.

- Я на вас управу найду, - прошипел обозлённый доктор, пряча кошель.

Провизор заморгал, отступил, стёр брызги с лица.

- Есть в Ебипте самопровозглашённая организация "Врачи из гробниц", обратитесь туда, - порекомендовал он с проснувшимся чувством. - Может быть, там помогут...

Доктор выскочил за дверь, унося обиду. Эхом набата звучали в голове напутственные слова провизора: "...как свои своему".

- Троглодиты! - свирепел он. - Троглодиты-ы...

Альберт спешил по улице Морг к заветному люфт-клозету, а в душе разгорался огонь.


***

На бульваре к исполнению приговора приготовились загодя. У вековой липы с одного боку обрубили корни, подняли рычагами и накренили, зацепив за ствол верёвками. Яму под ней разрыли, чтобы образовалась пустота, достаточная вместить в себя человека. Расставили скамьи для платных мест и развели обильную торговлю. Продавали не только обещанные судьёй прохладительные и горячительные напитки, но даже бутерброды и печеньки, а также, сверх того, - семечки и сахарную вату! Дети и животные, свободные и рабы, даже барышни могли поглазеть на эльфийского рода экзекуцию, нравоучительно затеянную администрацией города вблизи хостела "Хосписа".

Играл городской оркестр. Нарочито неспешно плелась повозка со стоячим злодеем в клетке, чтобы люди успели оповестить друг друга и сбежаться на казнь. За ней колыхалась процессия зевак. Медленно кружили над ней, печально чирикая, ласточки. Это были мордовские ласточки. Они чуяли поживу, слюни алчности капали из клюва на кудри Зашквара.

Щавель взял билеты во втором ряду на себя и Жёлудя. Сели, наблюдали, как глупое гуляние косолапых мардатовцев сгущает праздных обывателей в лениво похрюкивающую, хихикающую толпу.

Деловитый пристав растолкал обывателей. В первый ряд прошествовали уважаемые люди. Прямо перед Щавелем плюхнулся на скамью председатель суда и его лепший кореш Пров Густой. Гроссбух с этикеткой переместился из подмышки на колени графа-сочинителя. Судья выудил табакерку, запустил понюшку глубоко в нос, фундаментально крякнул и со всей серьёзностью, внушительно ахнул, обдав соплями подсыхающие коренья.

- Будьте здоровы, ваша честь!

- Благодарствую, ваша светлость!

Судья выудил большой пёстрый платок, затрубил носом. Сучил ногами. Намазанные дёгтем яловые сапоги сокрушали отвал на краю ямы правосудия, комья грунта катились в место предстоящего упокоения душегуба.

Тихвинский боярин не мог позволить себе остаться в стороне. Щелчком пальцев подозвал коробейника. Наделил себя и сына ньюка-колой и игуаной на палочке. Вытянул из-под жилетки нож работы мастера Понтуса Хольмберга из Экильстуны.

"Один удар - один труп", - затылки судьи и графа были на расстоянии вытянутой руки. Открыл ньюка-колу, подцепляя обухом как рычагом.

- Можно выиграть приз, - за время пребывания в Великом Муроме Жёлудь наблатыкался в маленьких консьюмеристских радостях, которыми щедро баловали потребителя богатые промышленники.

- На, бери себе, - сказал Щавель.

Жёлудь изучил оборотную сторону крышек, но призовой метки не обнаружил. Положил в карман. Пригодятся для расчётов на Пустошах.

Духовой оркестр заиграл нечто весёлое и тревожащее, предуготовляя публику для шоу вечера.

- Ведут, ведут, - зашелестела толпа.

Кто-то засвистел.

Шестеро солдат проконвоировали связанного злодея Зашквара. Цепи сменили на верёвки, а в тхага, судя по бравому виду и расфокусированному взгляду, влили не меньше шкалика водки. Приговорённого подтащили к краю ямы. Оркестр по мановению рук дирижёра смолк резко и как бы внезапно для придания особого драматизма.

Граф раскрыл гроссбух. В руке появился анодированный цанговый карандаш, лакшерное дитя гальванического цеха белорецкой промзоны.

- Посмотрите на инородца! Его презрение к смерти абсолютно, - негромко восхитился Пров Густой.

- Это не презрение к смерти, это безразличие к жизни, - возразил судья и деликатно умолк.

В гробовой тишине индийца поставили на край ямы. Длинная барабанная дробь заставила публику затаить дыхание. Мардатовцы вытягивали шеи, хватались за плечи соседей, спотыкались и глядели во все глаза на претворение смертельного номера.

"А недурно!" - заценил Щавель нежное жирное мясо с хребта игуаны под спёкшейся в корочку кожей, щедро сдобренной специями.

Скрипнула, прогнулась скамья. Председатель суда встал для последнего своего вмешательство в жизнь разбойника-удушителя. В толпе засверкали блицы фотокамер.

- Наш город стоит на великом тракте международной торговли, - начал он неожиданно зычным голосом, так что долетало до слушателей в самом заду толпы.

Старый лучник буквально ощутил тепло зрительского внимания, обратившегося на судью и краем коснувшегося его. Жёлудь тоже что-то почувствовал, замер с лапкой игуаны во рту и бутылкой между колен.

- Караваны возов мчат товары от города к городу по пыльным колеям далёких дорог. Кто первыми сумели достичь заветной цели, те купцы и снимут главную маржу, а мы им помогаем. Больше купцов, больше караванов - больше денег в нашем кармане! Но поселились у нас на теле общества гнусные паразиты, которые сосут кровь и деньги. Наши деньги! Они грабят караваны и убивают купцов! Так было, так не будет. Мы накрыли банду инородцев из презренной Индии. Сегодня мы судили их и теперь приводим приговор в исполнение. Пойманные и не пойманные, убийцы и их наводчики понесут суровое наказание. Никто не уйдёт безнаказанным. Осужденного Зашквара суд приговорил к смертной казни через подкоренение. Пусть дерево станет надгробием. Пусть медная табличка напомнит всем злоумышленникам, чем закончится гостеубийство. Привести приговор в исполнение!

Снова затрещал барабан. Судья церемонно воссел на скамью и принял торжественную позу, сознавая эпичность момента. Солдаты нагнули Зашквара и, взяв за шкирятник, затолкнули в яму. Тхаг упал на бок и под дружными пинками каблуков забился глубже в нору.

Судья, отдуваясь после речи, сказал:

- Этот вид казни не самый болезненный, но очень мучительный. Людям он нравится.

- А видите, как он нравится Зашквару! - поддакнул граф, торопясь записать услышанное и стараясь держаться авантажно, потому что его тоже снимали мардатовцы.

- Одно слово - дикарь. Не то, что мы, русские, - благодушно ответил судья. - Нам умирать боязно. На том свете за грехи расплата.

Графа осенило.

- Казнимому не так страшно умирать, как зрителям смотреть на это. Он как актёр, который играет на сцене свою роль не впервые, а зрители плачут от переживания.

- Жаль, что Гомбожаб не видит, - негромко посетовал председатель суда, наблюдая, как мужики с лопатами проворно забрасывают корчащегося Зашквара землёй.

Щавель навострил уши.

- Доложите потом, - вскользь рассудил граф, строча в гроссбухе. - Когда он понаедет.

- Вестимо, - кивнул судья, воздел руку и замахал, командуя. - Руби концы! Чего тормозим как замёрзшие суслики?!

Мужики побросали лопаты, потрусили к привязанным за соседние липы канатам. Один в самом деле взялся за топор, другой добыл из кармана портов крупный складень, раскрыл, стал пилить вервие. Нити лопались, канат растягивался, пока не лопнул. Липа застонала и накренилась, но другой мужик проворно рубанул, и дерево, сердито шумя листвой, пошло на место.

- Давай, тяни, не стой! - заорали в толпе.

Солдаты поймали концы, налегли втроём на каждый канат, привели липу в вертикальное положение.

Ньюка-кола термоядерно бодрила как всякий энергетик, если в него добавить алкоголь.

- Драный же стыд, батя, - шепнул Жёлудь, склонившись к уху старого лучника.

- Ты должен был это увидеть, - сказал Щавель. - Будешь знать, с кем теперь придётся иметь дело.

- Они тут все такие?

- Нет, не все, но такие тоже есть.

Как ни тихо они говорили, Пров Густой уловил краем уха и немедленно записал.

Мужики споренько присыпали корни, стали уминать сапогами. Народ потихоньку начал расходиться. Председатель суда обратился к графу Густому:

- Как насчёт партии в биллиард перед ужином?

- Минуточку. Я должен запечатлеть для эпохи, а то нахрюкаюсь и всё забуду.

- Буду ждать вас в собрании, - ответил судья, поднялся и, переваливаясь с ноги на ногу, понёс своё громоздкое туловище к проезжей части. Вечер обещал быть томным.

Когда он отвалил, ожидающий поодаль молодой адвокат осмелился приблизиться.

- Ваше сиятельство, - робко начал он. - А меня вы в роман вставите?

- Как вас зовут? - обходительно поинтересовался учтивый граф.

- Падла. Адвокат Падла, так и запишите.

Пров Густой черкнул что-то в гроссбухе.

- Записал. Вернусь в Большие Поляны, доделаю сцену суда.

- А-а, э... - спохватился адвокат. - Нельзя ли мне псевдоним какой-нибудь придумать, чтобы не прямо так указать моё имя, но, в то же время, читателю как бы понятно было, что это я, а не кто другой?

- Ваш живой образ будет легко узнаваем, даже если вовсе не указывать имени, - обнадёжил граф тоном самоуверенного умельца.

- Имя, молю! Имя...

Граф Густой сунул рот перьевую ость, помусолил, возведя очи долу.

- Как вам адвокат Плевака? - предложил он.

- Превосходно, ваше сиятельство! - восхитился молодой лев юриспруденции, прикладываясь к милостиво протянутой графской ручке.

Лучники, насмотревшись, не сговариваясь, покинули место казни. Путь их лежал в хостел "Хоспис".

На Мардатов упали тёплые сумерки. Гуляющие обыватели разбрелись. Бульвар опустел. Принюхиваясь, сползались к месту укоренения мордовские ласточки.

Их ожидал ночной пир.


Глава Шестнадцатая,

в которой ватага отрясает с ног прах Мардатова и встречает претворившееся предуготовление, не чаянное ими по маломудрию.


Занимался за окнами серый рассвет. "Синь, синь, синь", - отмеряла птица. В промозглой нетопленной комнате, развидевшей хозяев, зачиналась мерзость запустения. Выбираться из-под одеяла не хотелось, но Жёлудь произвёл над собой насилие и нырнул с тёплого лежака в холод, как в осеннюю реку.

Нумер был наполнен пакостными трелями мужских глоток. Лузга храпел, будто в него вселился демон. И вдруг затих!

Жёлудь забеспокоился: "Неужто подох?"

Но нет, замычал, заворочался, не просыпаясь. Ещё не подошёл срок.

Зябко поёживаясь, не от сырости даже, а от чувства неуместного вторжения в пасмурную среду, парень торопливо запрыгнул в штаны, набросил рубаху, влез в берцы. Вытащил из-под подушки, навесил на пояс арзамасскую зубочистку и кошель с кремнём, огнивом, трутом и деньгами. Теперь Жёлудь был готов к встрече с Большим Миром.

Снаружи оказалось не так скверно. Во дворе воздух был свежий, и только. Небо над головой выглядело светлее, чем из окошек нумера, а птицы щебетали живее, чем в кустах на улице Морг.

Парень с удовольствием прошёлся по двору, разминая ноги. Заглянул на конюшню. Кони были на месте, сёдла и сбруя тоже. С сеновала полетела труха, высунулась взъерошенная голова татарчонка. Мелкий проворно зашебуршился, слез по лесенке, заговорил человеческим голосом:

- Э, стоять-бояц!

У него явно было какое-то дело. Жёлудь улыбнулся, а мальчик сосредоточенно порылся в кармане, протянул скомканную бумажку.

- На вон тебе.

Записка предназначалась Жёлудю. Сверху шла похожая на грузинскую вязь тенгвара, в которую молодой лучник с трудом вник, шевеля губами от умственного напряжения:

- Quel amrun! (Доброе утро!)

Насущную часть послания прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, с эльфийской чуткостью и заботой написал на русском, а то вдруг респондент плохо учился в школе и не разбирает письменный синдарин.

"Судьбой было предопределено, что наша встреча окажется мимолётной, подобно метеору, прочертившему небо под звёздным сводом и там канувшим. Вам выпал тяжёлый день, связанный с путешествием верхом, и я счёл нужным не мешать, чтобы вы могли восстановить силы, поскольку и в дальнейшие дни у вас будет редко выпадать свободная минутка. Что же касается тебя, юный князь, то ты, находясь под пристальным вниманием собственной совести, непременно станешь демонстрировать все свои добродетели и скрывать возможные недостатки. Посему, в соответствии с законами гостеприимства, оставь подобающую плату за постой: 60 коп. с рыла, итого 3 руб. в сутки, за 3 суток 3х3=33 рубля. Очень надеюсь на это. Ты меня никогда не увидишь, я тебя никогда не забуду".

- Aa' lasser en lle coia orn n' omenta gurtha. (Пусть листья твоего дерева жизни никогда не пожелтеют.) Quel fara! (Хорошей охоты!) - прочитал вслух Жёлудь и на глаза навернулись слёзы.

Рука сама собой потянулась к кошелю. Молодой лучник отсчитал назначенную плату посланнику хозяина хостела. Татарчонок подставил чумазую ладошку и следил за золотыми десятками и серебряными рублями глазами сметливого грызуна.

- Держи, - закончил Жёлудь.

Ни слова больше не говоря, татарчонок сунул монеты за щеку и убежал, сверкая пятками, только прах взвился.

- Вот сорванец, - умилился парень, сам не зная чему.

Кинув на кишку, что закупили с вечера, ватага взнуздала коней, а Лузга - верного мула. Сириус вышел на двор в короткой шубе из собачьих хвостов, от которой несло как из зверопитомника.

- Не жарко закутался? - испросил мародёра Щавель.

- Ошпаренных на свете гораздо меньше, чем обмороженных, - беглый узник Джезказгана не чурался народной мудрости. - Ты сам тоже в шубе, только без рукавов.

- На суд надевал, - огладил росомашью жилетку старый лучник. - Для спокойствия. В толстой одежде перед судьёй не так страшно.

- Ага, для спокойствия... А что ты там всё время поправлял за спиной? - оскалился Лузга.

- Рубаху поправлял, - смиренно ответил Щавель.

- Нормальный ход, - Сириуса колотил озноб, и он не скрывал этого, только крепче кутался в свой жоперденчик. - Ночью в степи холодно. Без блатного фофана я там дуба дам.

Выехали со двора, вывернули на дорогу вдоль бульвара. С листьев падали тяжёлые капли. Чёрный повесил карабин стволом вниз, чтобы не затекала вода, ссутулился и мерно покачивался в седле в такт поступи коня.

Когда выехали на Великий тракт, в лицо ударило солнце. Дорога шла чуть вверх и виднелась до самого горизонта, а над нею висел ослепительный юный шар расплавленного золота, изливал благожелательное тепло, которое изгнало сырость и наполнило члены силой. Жёлудь подумал, что в поклонении Отцу Небесному что-то есть, неспроста оно пользуется такой популярностью в народе. Коняшки зашагали веселей, даже мул стал прядать ушами, и сами собой перешли на рысь. Они шли на восток, ослеплённые благодатным светом, и не заметили, как последние строения Мардатова остались за спиной.

- Где будет труп, там соберутся и орлы, - Альберт Калужский указал на рощу слева от дороги.

Орлы Тринадцатого региона выглядели как ощипанные серые вороны, каких полно на помойке в любом городе, но здесь они производили настолько зловещее впечатление, что ватага направила коней посмотреть, по какому поводу у грязнокрылых птах разгорелся банкет.

Индийцы были расстреляны из засады. Когда подельники пришли отвязать Рамапитека, по ним открыли огонь и положили всех. Банда разбойников-душителей была ликвидирована полностью.

Всадники спешились и бродили, осматривая место казни. Прикрученный к тополю Рамапитек обвис на верёвках. С волос на плечи, ощутив непривычную рассветную холодину, в поисках тёплой жизни толпами эмигрировали вши. У ног казнённого валялся тхаг с распоротой ножом Щавеля мордой. Более шустрый подельник, первым выпрыгнувший из окна, раскинулся поодаль в непристойной позе пьяной морской звезды. Вероятно, услышал команду или почуял неладное и успел рвануть наутёк, правда, не убежал. Под кустом рядом с примятой лёжкой Жёлудь нашёл в траве пару гильз 7,62х39, потерянные стрелком.

- Чувствуется специфика исполнительной практики в разбойничьем краю, чувствуется, - оценил Щавель.

Приговор привели в исполнение, не отъезжая далеко от Мардатова. Привязать к дереву привязали. Оставить на растерзание диким зверям, как было объявлено во всеуслышание в зале суда, оставили. Формально серые вороны не были домашними, а, значит, юридическая часть была соблюдена. Никто не говорил, что дикими зверями считаются выходцы из Индии, и на них объявят охоту.

- Всех добрали, всех зачистили, - Лузга взглядом эксперта с мировым именем осмотрел дырки с обгорелыми краями во лбу каждого тхага и подивился: - Где ж мусора прятались?

- Лежали под камуфляжом из крашеного мочала, - Щавель поднял лоскут зелёного лыка.- А молодцы тут. Они в Мардатове не дураки, кем бы ни старались казаться. Поймали "Чёрную кошку" ночью в тёмной комнате, подманив на Фокса. Знали, что члены этнической ОПГ на чужбине своих не бросают.

- Как эльфы, - задумчиво сказал Жёлудь.

- Что эльфы? Эльфы каждый себе наособицу, - ответил старый лучник. - Кроме посёлка Садоводство, конечно. Там у них родина. Там эльфов объединяет взаимная ненависть и интриги.

И тогда Жёлудь из чувства противоречия выложил историю с запиской из конюшни.

Лузга загоготал. Сириус цокнул языком. Альберт Калужский вздохнул. Щавель поднял брови.

- Хитёр, бобёр! - молвил он, отдавая дань искреннего ловкости управителя "Хосписа". - Я в нумере десятку на стол положил, рупь ему за беспокойство накинул, а он это предвидел, и с тебя до кучи собрал. Сразу видно, преждерожденный! Мало того, что прохвост, так ещё и самый добронравнейший из эльфов.

- Выбрались живыми, и зашибись, - Чёрный отхаркался и сплюнул на дорогу.

Город никому не понравился. В нём примаривали людей.


Глава Семнадцатая,

в которой президент Северной Центральной Азии говорит с начальником разведки о духовности.


Апартаменты дворца выходили окнами на восток, к солнцу, и оно красило нежным светом стены, мебеля и начальника разведки, только сам президент, укрывшийся за шторой, оставался в тени, отчего казался небезосновательно мрачным.

- Что по ситуации в целом полагаете, Геннадий Максимович?

Генерал-полковник Худяков считался выходцем из глубинной разведки Пограничных войск. Молодость прошла в рейдах по территории Среднерусской возвышенности, пока тяжёлое ранение не увело на штабную работу. Там боевой офицер быстро выдвинулся, благодаря аналитическим способностям, помноженным на знание психологии противника. Из штаба Западного округа Геннадия Максимовича перевели в столицу, где был замечен подающим большие надежды кандидатом в президенты, обозначившим в предвыборной программе курс мира любой ценой. Немолодой, повидавший всякое заместитель начальника Генерального штаба Худяков за тридцать лет устал от войны. При полном совпадении во взглядах с новым президентом новый начальник разведки повёл дипломатическую работу в новом политическом фарватере. И воцарился пусть хрупкий, но мир. Стала возможной прокладка транспортной магистрали, которая со временем должна была сплотить клочки разобщённых земель в единое, как триста лет назад, государство.

Так задумывал кандидат Бакиров. Так он обещал народу. Народ Северной Центральной Азии поверил и проголосовал за него. Колоссальные средства казны были потрачены на подготовку и техническое обеспечение стройки века. Железный мост потянулся на Запад, съедая бюджет, но что-то пошло не так.

С дикарями оказалось ни в чём нельзя быть уверенным. Для прояснения вопроса был вызван специалист по народам, живущим древними обычаями, освящёнными памятью предков.

- У князя Лучезавра как заведено, - основательный заход начальника разведки должен был послужить смягчающим комментарием к утренней сводке, которую президент проглотил вместо завтрака, и теперь она стояла у него поперёк горла. - Выдающиеся люди, которым возле престола не осталось места, выдвигаются сюда, чтобы не попасть под нож на горячо любимой Родине.

Президент откашлялся.

- Давайте без лирики, Геннадий Максимович, - он поворошил распечатку, лежащую на столе. - Заход вот тут сделан жёсткий, так что обойдёмся без прелюдий.

Седая голова начальника разведки миролюбиво качнулась. Там, где не удалась попытка смягчить ситуацию, следовало избрать другую тактику, оставаясь в рамках стратегии.

- У нас есть факты, - он перешёл к содержательному изложению обстоятельств. - Князь отзывает своего представителя в Северо-Западном регионе и направляет к нам. Следует отметить, что Щавель Тихвинский - особа, приближенная к князю. Он старый соратник с тех времён, когда Лучезавр ещё не захватил Новгород, как и представитель князя Гомбожаб у нас на Пустошах. Представьте пример из древней истории: Фидель Кастро и те, кто высаживался с ним на Кубу с яхты "Гранма".

Президент успокоился и слушал, генерал-полковник Худяков продолжил:

- Из старых приближённых уцелели только они двое, благодаря отсутствию амбиций и наличию глубокой преданности. После захвата власти князь репрессировал многих прежних сторонников, а этих выслал править землями подальше от Новгорода. И теперь он призывает Щавеля и направляет его к Гомбожабу. Зачем нужна встреча старых друзей? Щавель Тихвинский зарекомендовал себя как стабилизатор политической обстановки. Он известен усмирением народных волнений при начале правления князя Лучезавра. Затем князь прекратил тотальную резню и принялся высылать смутьянов на восточную периферию, к нам под бок, поставив над ними командовать Гомбожаба - откровенную нелюдь и отморозка, будем говорить прямо, товарищ президент. Будет ли Щавель успокаивать дикарей на пустошах? Не думаю. Не для этого его откомандировали. Щавель умеет дестабилизировать, чтобы потом стабилизировать в свою пользу. У него к этому талант. Разведданные сообщают, что по ходу следования отряда Щавеля Тихвинского наблюдались боестолкновения с местным населением. В Москве он стравил противоборствующие силовые группировки хозяйствующих субъектов, которые до его прибытия мирно сосуществовали. Во Владимире за ночь накрыл всю нашу агентурную сеть "Политех", лучшую в городе. Сразу по прибытии арестовал мэра, на следующую ночь вскрыл глубоко законспирированную организацию и заключил в крепость Владимирский Централ. Уничтожил поселение московских беженцев. В Муроме лично взорвал жилой дом. Затем под его командованием гвардейский отряд разогнал мирную демонстрацию, открыв огонь из пушек по толпе. После этого вооружённое формирование покинуло столицу и провело захватнический рейд в деревнях на юго-востоке.

- Как он мог? Великая Русь - суверенное государство, - сказал президент.

- Видимо, имеется договорённость между правительствами обеих стран. К тому же, формально, Великая Русь находится во владении новгородского князя, она платит ему дань. Фактически, она независима, но в военном отношении слаба и предпочитает избегать невосполнимых потерь. Имеют место согласованные действия великорусской политической элиты и княжеского посланника. Именно в это время происходит убийство генерал-губернатора Великой Руси и начинаются конфликты местного населения со строителями транспортной магистрали. По неподтверждённым данным, поскольку радиосвязь с Москвой прекратилась, отряд Щавеля вначале уничтожил посёлок железнодорожных рабочих, а потом организовал городские бои.

- Они хотят закрыть мой проект, - президент хрустнул пальцами. - Они хотят лишить себя будущего. Безумцы. И что теперь?

- Согласно подтверждённым данным, - повторил сводку генерал-полковник Худяков, - гвардейский отряд, усиленный ротой муромской охраны, приобрёл функции работоргового конвоя и возвращается в Новгород, а Щавель с малочисленной группой сопровождения движется сюда.

- Один... Что он может один? Это и есть высылка подозрительного элемента в восточные земли?

- Это не совсем так, товарищ президент, - заметил начальник разведки.

- Я слушаю ваше мнение, - сказал хан Беркем. - Какова его задача?

- У себя в стране Щавель стабилизатор, а у нас он будет нагнетателем общественного напряжения. Его сопровождает малочисленная, но специфическая группа. В её составе находится начальник новгородской службы артвооружения Басаргин Сергей по кличке Лузга, который отбывал срок за особо тяжкие преступления у нас в Белорецке, садист, педофил, серийный убийца, мужеложец и каннибал. Есть также известный на Святой Руси врач-аллопат Альберт Калужский. При Щавеле находится его сын Жёлудь, телохранитель. В этом составе они покинули Муром. В Мордовии к ним примкнул неизвестный, называющий себя Чёрным, возможно, проводник.

- То есть это группа военных советников? Ожидаете, что при их квалифицированной поддержке Гомбожаб возобновит экстремистские действия?

Генерал-полковник ощутил пустоту на месте удалённых рёбер, размолотых стрелой с широким охотничьим наконечником, скособочился в кресле.

- Это было бы не так плохо - сосланные пособники князя, которых здесь либо убьют, либо война смоет им все грехи.

- Есть что-то хуже? - заинтересовался хан.

- Так точно, - отчеканил и выпрямился начальник разведки. - Экспорт духовности.

Лицо президента окаменело.

- Что ж, тем они сильны, - выдохнул он. - Чем меньше толка, тем больше духовности.

- Опасно недооценивать этот фактор, - деликатно заметил генерал-полковник. - Святая Русь является общепризнанным экспортёром духовности, результат воздействия которой на технически развитые страны если не сокрушительный, то в любом случае долгоиграющий.

- Эту проблему решат погранвойска. Решат ведь? При поддержке авиации? - хищно улыбнулся хан Беркем. - Начнут гонять шайку Гомбожаба, пока не приведут его в чувство. По ходу миротворческой акции прихлопнут и носителей духовности.

Генерал-полковник отвёл глаза, чтобы собеседник не увидел в них чего-нибудь не того и сгоряча не принял опрометчивое решение. Президент был значительно моложе и не имел опыта участия в боевых действиях, когда патроны кончились, а стрелы всё летят, и по полю скачет неуязвимый берсерк, отгрызающий кус от печени врага, зажатый в одной руке, и от сердца в другой. И печень, и сердце принадлежат твоему однокашнику по военному училищу.

Ответ Худякова был по-военному чёток:

- Исходя из численности и состава отряда - командир, телохранитель, слишком молодой, чтобы не обладать какой-то секретной специализацией, врач, проводник по пустошам, проводник по Белорецку, - можно с большей вероятностью предположить о намерении группы просочиться в столицу.

- Ваши предложения?

- Ввиду его крайней опасности предлагаю живым Щавеля не брать. Целесообразно отдать приказ по дежурным подразделениям погранслужбы, железнодорожных войск и милиции в случае обнаружения группу или отдельных её участников уничтожать на месте. Портретные описания членов группы подготовлены, имеются фотографии Басаргина из личного дела и зарисовки Щавеля, Жёлудя и врача Альберта. Распространим ориентировки также на вокзалах, пристанях и в других местах ожидания.

- Приступайте. Ситуация на строительстве магистрали без того угрожающая.

Президент немного успокоился. Начальника разведки тоже слегка попустило, а зря, потому что хан Беркем подчинённым расслабиться не давал.

- Геннадий Максимович, я заметил, что когда вы говорите о нём, ваши слова звучат с особым значением. Знали Щавеля лично?

Спайки на правом боку старого погранца резануло фантомной болью. Привычная деловая сухость вернулась на его лицо.

- В две тысячи триста двенадцатом году под Рязанью он меня чуть не съел.


Глава Восемнадцатая,

в которой, продвигаясь от Старых Какерлей к Новым Какерлям, отряд встречает много нового, прежде не виданного и никогда не желанного.


Лес кончился на границе Мордовии. Дорога поднялась на иссохшую возвышенность, ровную как стол. По ней пролегал Великий тракт, а навстречу тянулся караван до горизонта.

- Вот она какая, Западная Пустошь, - выдохнул Щавель.

- А ещё какая есть? - спросил Жёлудь.

- Восточная, за речкой. На территории Железной Орды.

Ватага отъехала, уступая колоссальной веренице телег и возов. Их влекли разномастные и разнопородные лошадки, управляемые мужиками, как беспородными, так и колоритными. Впереди и по бокам верхами двигались чернявые автоматчики в серой форме с разгрузками. На камуфляж похоже мало, но Щавель не мог поручится, что они не состоят на действительной военной службе. Надменные, но пристойно сдержанные, исполненные осознания своей силы басурмане изрядно напоминали княжеских дружинников с поправкой на азиатскую стать.

- Вот и явил себя Великий тракт, - с благоговением изрёк Альберт Калужский.

- Погоди, налюбуешься, - утешил Чёрный. - Пыльные бури, джигурда, паукизмеи и прочая дрянь.

Ватага стояла и смотрела, а подводы всё не кончались и не кончались.

- Это к нам? - голос Жёлудя прозвучал беспомощно по-детски. - На Русь Святую? Они ж там всё заполонят.

- Наших тоже хватает, - заметил Щавель, стараясь не сбиться со счёта. - Чем больше караван, чем меньше купцы боятся налёта. Вот и сбиваются в кучу, нанимая мощную охрану. Но это не армия, а временная мера предосторожности до момента встречи с цивилизацией. Они приедут в наши земли и там расточатся как плевок в проруби.

- Вдобавок, сильную охрану нанимать скопом выходит дешевле, - добавил Сириус. - Барыга своей выгоды не упустит.

Жёлудь глядел на верховых басурман и не верил, что они частная охрана, а не государственная армия.

- Кого же они могут бояться?

- Наших, - обронил старый лучник так, что расхотелось уточнять. - От Орды до Великой Руси здесь пролегает самый опасный участок маршрута.

- Через степи?

- Там не степи, там пустоши.


***

С Тракта на Казань Щавель отвернул к югу, чтобы встречать поменьше вежливых вооружённых басурман. По округе пошла степь, степь и степь. Если бы не отдельные повозки с окрестных хуторов, можно было предположить, что людей сдуло с планеты и они улетели в космос. Третий день перед глазами стояла бесконечная желтеющая равнина, сбоку огороженная у горизонта шеренгой холмов. Косовато поднимаясь к переду, они сливались в мутной дали, обещая превратиться в возвышенность и как бы намекая чуткому путнику, что он в эту самую возвышенность потихоньку въезжает, прозёвывая её неощутимый наклон. Отдельные деревца или купы их, спускающиеся к балке, не сильно радовали, скорее, подчёркивали всеобщую обречённость проклятого края.

У Жёлудя заболела голова.

- Батя, поле кончится когда-нибудь?

- Нет, - сказал Щавель.

И добавил чуть погодя:

- Привыкай, до Орды путь неблизкий.

Жёлудь приноровился смотреть под ноги коня, чтобы взглядом цепляться за различимые детали и не сойти с ума. Вдоль Тракта то и дело попадались обложенные камнями холмики, пирамидки из камешков, воткнутые в бугорок палки с ленточками, отмечающие место последней ошибки потерпевшего.

"Нормальному человеку в Проклятую Русь хода нет, - мрачно гонял молодой лучник слова шамана Мотвила. - Раз зашёл, не обессудь". А когда доходил до заключения: "Никто не уйдёт прежним", смурнел ещё больше. Придавила парня степная тоска. На нормальной природе неужели ощутишь такую сонную муть? На болоте разве что, где марь, но там делать нечего. А здесь и природы никакой, одна жухлая трава, да ястребы в небе - только басурманам и бедовать.

- Не вешай нос, - сказал Сириус, видя, что Жёлудь скис. - Здесь трава растёт, и кони сыты. Воды - хоть лопни. А вот дальше будет голяк, как в сиротском саду. Я когда с Джезказгана бежал, всю эту хурму на своих двоих протопал. Ощущения, скажу, ниже плинтуса.

- Пустыня?

Выросший в Ингерманландии парень не мог представить местность, где нет воды, хотя на уроках географии о чём-то таком говорили.

- Это в Джезказгане пустыня, а тут будут пустоши, - Сириуса передёрнуло, он сплюнул от переживаний. - Они похуже пустыни будут: всюду жизнь, плюс свои чудеса. Ни умереть, ни встать, - загадочно добавил Чёрный. - Вот в Казахстане - пустыня, там жить можно. Там вообще лафа по сравнению с тем пустырём, куда мы прёмся.

"Интриган хуже пидораса", - подумал ехавший рядом Лузга, а лесной парень от прогнозов беглого каторжника закручинился ещё пуще.

Пивная точка при деревне Татарские Тюки заманила ватагу на обед. Продувной корчмарь с плоским толстощёким лицом, глазами-щёлочками, чёрными волосами и жидкой бородой заставил Щавеля призадуматься. После трапезы он подошёл к стойке, спросил счёт и, вытрясая монеты из кошеля, как бы невзначай поинтересовался:

- Откуда родом будешь, с Буреи?

- С Зеи, из-под Благовещенска, - быстро ответил корчмарь. - А почему спрашиваешь?

- Если ты в самом деле из тех краёв, должен знать, кто такой Гомбожаб.

- Гомбожаба кто не знает, - засмеялся корчмарь. - Бабы им детишек пугают, чтоб слушались, а они начинают ссаться по ночам.

- Бывает здесь, - у Щавеля хватило деликатности приостановиться и скорректировать запрос, - курбаши Гомбожаб?

- Редко, - из щёлок словно высунулись невидимые бритвы, пытливо препарирующие гостя. - Когти Смерти - те наезжают. Держат порядок. А Самому-то чем в наших Тюках руководить?

- Тоже верно, - признал старый лучник и немедленно обронил: - Где теперь обитает курбаши?

- Гоняет без седла по степи за волками с клюшкой для гольфа, таким крайний раз видели, - корчмарь машинально повозил по стойке грязной тряпкой. - Нумер на ночь брать будете?

В крайнем дворе на выезде из Татарских Тюков Щавель, не торгуясь, закупил овса столько, сколько влезло в чересседельные мешки, да по случаю приглядел хороший бурдюк для воды, полихлорвиниловый, китайский, с закручивающейся крышкой, и взял за малую цену.

Чтоб не видел проклятый корчмарь, отъехали от околицы на пару вёрст и повернули на Тракт вроде как в обратную сторону, к юго-западу, на Мордовские Тюки, но на полпути до мордвы Щавель отыскал удобный спуск в овраг, приказал спешиться и свести коней.

- Что за шухер? - спросил Чёрный.

- Мы в Диком Поле, - старый лучник смотрел вокруг цепким взором и прислушивался. - Тут придётся бегать и прятаться, пока не соединимся с командиром Гомбожабом.

- От кого?

- Главным образом, от подчинённых командира Гомбожаба.

- Это как бы ты ныкался на Святой Руси от дружины светлейшего князя, - объяснил своему корефану Лузга.

Щавель развернул карту и долго рассматривал её, примеряясь и прикидывая. Жёлудь постоял рядом и потом тихо спросил:

- Всё так серьёзно?

- Этот кабатчик - земляк Гомбожаба, - только Жёлудь мог различить в его голосе обеспокоенность и тревогу. - Он вышедший на пенсию, но всё равно из Когтей Смерти, а они нам сейчас наипервейший враг.

- Но ведь мы сами идём к Гомбожабу? - не понял парень.

- Так нам кажется, а им представляется совсем по-другому. Это один в поле не воин, а путник, нас же пятеро с огнестрелом, то есть за путников явно не проканаем. Вот когда Гомбожаб нас признает и представит Когтям Смерти, тогда с нами будет другой разговор. А сейчас мы им не друг, которого надо держаться, и не враг, которого надо бояться. Мы - харч, который должно немедленно добыть и которым нужно питаться. Они нам пока что хуже татаровей. Представь, как мы возле Тихвина натыкаемся на ватагу вооружённых басурман? Когда в поле пятерых с оружием встретишь, колебания сразу кончатся.

Молодой лучник представил, вспомнил Спарту и своё преображение в зиндане. Он подумал, что никогда не станет прежним, и попробовал вообразить, каким вернётся в родной Тихвин, но не хватило фантазии.

- В Диком Поле каждый встречный поперечному корм, - сказал он.


***

С оврага через пустошь ватага скрытно пробралась до деревни Старые Какерли, чтобы оттуда на рысях выйти в Новые Какерли и возобновить скрытный поиск командира Гомбожаба, но не тут-то вышло.

На берегу реки Большая Карла там, где Центральная улица переходит в Колхозную улицу и растёт раскидистая липа у деревянного моста, случился невообразимый кавардак.

Бородатые негодяи в широкополых шляпах хлестали бичами из кожи слонопотама пожилого негра. Чуть поодаль опасливо сбилась в стадо небольшая колонна невольников, привязанных за шею к жерди по пять голов. Связок было три, а невольники самые разношёрстные, начиная с москвичей до мутантов в полоску, в отличие от мордвы, совсем замордованных жизнью. Небогатые работорговцы собирали с бору по сосенке. Щавель хотел проехать мимо, но сегодня вопрос участия за него решали другие.

- Братец!

Сириус подпрыгнул, словно розгой ужаленный. Только ехал как все, а тут уже стоит на стременах, направив радиоактивную отвёртку на цель, прямо сразу, без уловимого глазом перехода. Когда возникала потребность, узник Джезказгана шевелился стремительно.

Кричала тощая женщина с пышным стогом чёрных вьющихся волос, привязанная вместе с рабами. Махала тонкой как паучья лапка рукой. Казалось, лицо её состоит из кругов под глазами и острых зубов, выпирающих из оскаленной пасти. Но виделось так только из-за её неистовой худобы. Женщина не скалилась, а улыбалась, и была в восторге.

- Бэлла... - упавшим голосом пробормотал Сириус и плюхнулся в седло.

Негодяи перестали пороть негра, уставились на проезжих с мрачным любопытством, густо замешанном на беспокойстве, однако без страха. Проходимцы Пустошей давно разучились бояться.

Сириус подвёл коня стремя в стремя к Щавелю.

- Сеструха моя, - не шевеля губами, вымолвил он. - Двоюродная...

- Поздравляю, - старый лучник остался безучастен. - Давай только с ней без разговоров за жизнь. Обнимитесь, да поехали дальше.

- Бэлла поедет с нами.

- А её ты спросил? - уточнил Щавель. - Не все женщины нуждаются в освобождении.

- Бэллу я хочу забрать с собой, - упрямо повторил Сириус.

- Это будет не легче, чем отобрать партию горбыля у лютого куркуля, - командир верно оценивал шансы. - Будешь мне должен.

- Всем, кроме жопы, - привычно согласился Чёрный.

Щавель кивком закрепил сделку.

Сириус дёрнул трензель, развернул коня. Лузга сунул руку в котомку.

Заметив, как брат согласует взглядом с подельниками решение вожака, женщина пронзительно расхохоталась. Работорговцам совещание мутной банды понравилось значительно меньше, а смех пленницы послужил триггером, подобным тремору угодившего под банхаммер блоггера, но останавливать раскручивающийся маховик смерти было даже бесперспективнее, чем диггеру лечить триппер.

Чтобы содрать висящий на верёвочке за спиной огрызок ружья с прикладом, перемотанным синей изолентой, требовалось время. Чтобы достать из кобуры револьвер - тоже.

- Спать! - послал Сириус мускулистого бойца в безрукавке, изловчившегося выхватить пистолет быстрее всех.

Пуля "жиган" с круглым оголовьем, как у жакана, и криво отлитым цилиндрическим хвостовиком, вся покрытая раковинами, словно перед вылетом побрилась шилом, вмяла лицо бородача с револьвером. Картечью из второго ствола Лузга порешил другого негодяя, так и не бросившего бич.

Щавель выстрелил из АПС в грудь человеку с ружьём и добавил для верности в голову.

"Столько просидеть в Муроме и не купить патронов!" - снова укорил себя старый лучник, предчувствуя день, когда придётся перейти на стрелы.

Жёлудь спрыгнул с коня, выхватил "арзамасскую зубочистку", ринулся освобождать. Рабы шарахнулись от парня с огромным ножом, но сбиться в гурт не позволяла палка. Жёлудь перерезал путы у жердины, содрал верёвку с шеи Бэллы и сказал, подделываясь под выговор великомуромских повес:

- Вы свободны, сударыня!

- Глупый мальчик.

Бэлла чмокнула в щёку и поплелась к Сириусу, который неловко спешивался, словно лёгкое колдунство отняло у него много сил. В скованных движениях Чёрного просматривалось нежелание общаться с сестрой. Однако он нашёл в себе мужество и шагнул навстречу.

- Всё скачешь, Белка?

- Ненавижу тебя, Чака! - приветствовала его сестра.

- Ненавижу тебя, Фасимба! - на полном автопилоте отпустил Сириус, старея на глазах.

Вопреки ожиданиям ватаги, обниматься не стали, а подняли согнутые руки до плеча и коснулись ладонями.

- Харэ! - гавкнул Лузга, переломив обрез и меняя патроны. - В дёсны ещё облобызайтесь. По коням и сматываемся!

С конями возникла проблема. Заводных коней в отряде не было. Однако Сириус решил, что вдвоём они будут весить как один ратник, сел в седло, затянул на круп сестру, и коняшка действительно справилась.

- С рабами что будешь делать? - спросил Альберт Калужский, который не мог спокойно смотреть, как пропадает товар, ради штуки которого он подрядился отправиться в дальнее рискованное путешествие. Здесь рабы были дармовые, но доставить их в Новгород стоило немалых сил и средств.

- С собой не возьмём, зачем нам обуза? - бесстрастно рассудил Щавель. - Но и отпускать их нельзя. Дай рабу волю - заведёт в неволю.

- Убьёшь? - обалдел целитель.

- Жёлудь сделает.

От такой расточительности доктор чуть не кинулся спасать угнетённых.

Жёлудь, не убирая "арзамасской зубочистки", обернулся к отцу в ожидании приказа.

- Да вы совсем очумели, пацаны! - прохрипел старый негр, кое-как поднявшись на ноги. Он стоял, держась за дерево, чувствуя себя после порки не совсем в гармонии с природой. - Это мой груз. Вы убили моих работников.

У Щавеля камень с души упал. Когда у невольников нашёлся хозяин, ничто более не угрожало целостности Закона.

- Твой груз? - уничижительным тоном переспросил он. - Чего же твои работники тебя били?

- Значит, было за что, - сурово обронил негр и так насупился, что сразу стало ясно, кто у рабов хозяин.

- Поехали, - сказал Щавель.

Молодой лучник запрыгнул в седло. Ватага порысила через мост прочь от Старых Какерлей - к Новым Какерлям и навстречу Гомбожабу.

- У тебя кровь на щеке, - заметил Альберт Калужский, когда Жёлудь поравнялся с ним.


***

- Эта сука не только ведьма, но ещё и вампир?!

Лузга разорялся, словно Торквемада перед кастильской инфантой, и было видно, что не понта ради, а со страху. Убежав с белорецкой зоны и пройдя насквозь Пустоши, он узнал о вампирах многое. Значительно больше, чем хотел или мог вообразить в принципе.

Щека у Жёлудя была в крови, но Лузга блажил не поэтому.

Бэлла, которую Сириус в шутку называл Беллатрисой, чтобы звучало вычурно, как в детстве, оказалось, вдобавок, марухой и политической шмарой. Пока её не поймали, она жила в бурьянах с художником Павлинским. Москвич Павлинский пережил БП внутри Садового кольца, где и нахватался живительной радиации. Он прибил мошонку к брусчатке Красной площади и просидел там тридцать лет и три года, кормясь доброхотными донатами и гадя под себя, а из фекалий лепил фигурки Гаранта, которые раздавал всем блаженным. Теперь же, эмигрировав из Москвы на Русь, художник Павлинский прозябал в кустах, а его сожительница отошла на промысел и попалась в лапы работорговцев.

- Ещё и москвичка, - покачал головой Щавель, глядя не на Чёрного, а вдаль, где чертою возле горизонта темнели Новые Какерли. - Удружил, добрый человек.

Лузга на всякий случай стал держаться поодаль от парочки на одном коне.

Полями с чахлыми овсами и островками деревьев на свезённых с пашен грудах камней добрались до избы за околицей. Большой двор с огородом стоял наотшибе, но был ухожен. На всём хозяйстве чувствовалась заботливая крепкая рука. У Щавеля возникла ничем не оправданная уверенность, что именно тут следует поспрашивать проводника через Пустоши. Спешились и вошли, не таясь. Щавель стукнул в дверь и прошёл в сени, за ним остальные.

- Дома, хозяева?

Он отворил дверь и оказался в большой светлой горнице. По левую руку печь, справа, в красном углу, под алтарём с идолами, большая кровать, застеленная лоскутным одеялом. На кровати сидела молодая баба, перед ней висела колыбель, а рядом на табурете сидела девушка с волосами соломенного цвета, стянутыми на затылке в пучок. Она была одета в синий комбинезон с жёлтым поясом и крупными цифрами 57 на спине. На ногах высокие пыльные башмаки. Девушка держала в руках тетрадку и карандаш, словно изготовившийся к сражению воин щит и меч. Она вела свою битву с косным разумом, настаивая:

- Определите функцию исполненной вами колыбельной песни.

- Чего? - недоумевала баба.

- Ваша песня, очевидно, носит бинарный характер и наряду с функцией успокоения может обладать эпистемологическим качеством, прогностическим или охранительным. В свете самоосмысления ваших детско-родительских отношений, как бы вы охарактеризовали семантическую особенность исполненной вами колыбельной?

Баба обратила рыло своё на вошедших, с неподдельной мольбой во взгляде, исполненном также муки нестерпимого страдания.

- Околдовала меня злая ведьма, - заблажила она. - Как бы на младенчика порчу не навела, падла гуманитарная. Ой, как же страшно-то, совсем душу вынула...

Слёзы прыснули из глаз крупными каплями, как из хорошей детской брызгалки. Должно быть, баба уродилась зело здорова.

Вошедшие на секунду замялись, каждый ждал инициативы от другого, а тот от него, вот никто и не решался начать. Тем временем, девушка метнула быстрый взгляд на них, направила карандаш и негромко сказала:

- Энтео!

У Жёлудя помутилось в глазах. Голова стала туманной, будто её набили овечьей шерстью. Сердце наполнилось восторгом веры, захотелось поверить в чудо, а ноги стали тяжёлыми и непригодными к движению.

- Рацио, - из последних сил кинул Чёрный, и сразу всех попустило.

Девушка мгновенно вычислила колдуна и метнула в него Непростительное Заклятие:

- Нацио!

- Круцио, - успел дать обратку Чёрный, прежде чем его плечи поникли от невыносимого стыда за своё происхождение, свой облик, всю прожитую жизнь, оставшееся дожитие и неимоверно позорное посмертие.

Сириус выронил отвёртку и упал, но его ответное заклинание шарахнуло девушку. Она скрючилась, повалилась на пол и стала корчиться от нестерпимой боли. Магический карандаш выскочил из пальцев и покатился по половицам, стуча рёбрами. Истошный вопль, какой могла исторгнуть глотка смертельно раненой волчицы, наполнил избу. Заплакал в колыбели младенец, баба схватила его и прижала к себе, словно пытаясь закрыть телом от мрачной ауры горя, омрачившей воздух.

И тогда Бэлла воздела свою паучью лапку с когтистыми пальцами и громко выкрикнула:

- Кохинор акцио!

Карандаш сразу прыгнул в руку, тогда как радиоактивная отвёртка не шевельнулась.

- Финита инкантатем, - приказала немедленно Бэлла, и всё стихло.

Гуманитарная ведьма, которая билась в конвульсиях, потеряла сознание. Всем сделалось ясно, что интеллект у неё прокачан, но баллов удачи недостаёт. Сириус очухался и немедленно поднял отвёртку, но, не нагибаясь, а присев на корточки. Атмосфера в избе сразу стала получше. Даже ребёнок унялся, почуяв, что дело пошло на лад.

И тогда за спинами, в сенях раздался голос:

- Кто эти люди? Что здесь происходит?


***

- Я вас не звал. Идите степью!

Новые Какерли могли оказаться ничем не лучше Старых. Мужик, заставший конец битвы магов, гнал их с таким безудержным буйством, что мог выпросить комок волшебной энергии для себя лично. Светло-рыжий, из мордвы, однорукий, с лицом, исполосованным красными шрамами, не везде прикрытыми бородой, он выглядел для средних лет изрядно пожёванным Пустошами. И хотя он сохранял кипучий нрав, забиячливость его могла оказаться следствием повреждения рассудка. Наезжать на группу вооружённых людей мог либо человек очень смелый, либо очень глупый. В последнем все убедились, когда Бэлла остановила его, превратив голову гуманитарной девушки в тыкву.

- Мелофорс!

Тыквоголовое заклинание, достойное самого министра магии, если бы в Проклятой Руси вообще имелось правительство, умертвило девушку мгновенно. Оно не было Непростительным Заклятием, за которое без вопросов отправляли в Джезказган, но убивало столь же надёжно. Перестав получать от головного мозга электрические приказы к действию, тело обмякло как тряпка, сердце остановилось, а все возможные препоны расслабились, из-за чего в воздух рванулся продолжительный голос чрева, сопровождаемый амбрэ переваренного сухпайка.

- На гороховых брикетах шла, - потянул носом Чёрный.

Мужик замолчал, уставился на творение магии. Оно выглядело, как будто безумный маньяк настиг путешественницу по Пустошам, отрубил голову и приставил к плечам такого же размера тыкву.

- Вот это по чесноку, - отметил Лузга.

- Какого... вы вообще делаете? - сбиваясь от страха выдохнул Альберт Калужский. - Что вы творите?

- Магию, - засмеялась Бэлла.

- А ты думал, в сказку попал? - вопросом на вопрос ответил Сириус. - Думал, сейчас павлины полетят? Добра!

Знатный целитель очертил напротив сердца святой обережный круг ажно трижды.

- Как зовут тебя? - спросил Щавель, будто мужик незвано-непрошено заявился к нему в дом, и тем указал хозяину его окончательное место.

- Секвестр, - мужик своё место принял.

- Нам нужны те, кто оставил тебе эти шрамы, - сказал Щавель. - Ты нас и отведёшь. Мы тебя отпустим, если будешь хорошо себя вести. А теперь собирайся. Лузга, присмотри за ним.

Расшумевшийся мужик так же быстро унимался и делался смиренным, пока новая шлея не попадала ему под хвост.

- Я много фокусов видал, - кивнул он на тело с головой тыквы. - В пищу годится?

- Тыква как тыква, - сказала Бэлла. - Внутри семена, их можно на грядку сажать. Теперь эта тварь так размножается.

Она присела на корточки и принялась расстёгивать синий комбинезон.

- С этими трупами столько возни, - вдохнула она. - Помоги мне, парень.

Жёлудь ещё никогда не раздевал мёртвых женщин. "Когда-то надо начинать", - рассудил он и опустился рядом с Бэллой. Вдвоём они быстро разули бездыханное тело и стянули униформу.

- Трусняки с заклёпками, бронелифчик! - она кинулась расцеплять застёжки. - Кучеряво живут.

Братец её пришёл в себя после боя и не преминул пнуть сестру.

- Белка, ты не забыла, что трусы надо надевать жёлтой стороной вперёд, коричневой назад?

- Завали хлебало, мерчендайзер! Они чистые.

Жёлудю не хотелось бы жить в семье с такими отношениями. Чтобы как-то сгладить края, парень постарался отвлечь сестру от разговора с братом, пока не дошло до обмена проклятиями.

- Её можно расколдовать? - кивнул он на обнажённого монстра.

- Зачем? - удивилась Бэлла. - Отмена своего заклинания не отнимет никакой силы, но мы рискуем остаться без гарнира. Вон, хозяйка готовить нацелилась.

Баба и в самом деле приглядывалась к трупу с алчным интересом. По голодным глазам Жёлудь понял, что БП тут никогда не кончался.

- Откуда они к вам лезут? - спросил её Щавель.

- Из пятьдесят седьмого, - баба говорила как о чём-то само собой разумеющемся, что должно быть понятно любому человеку, и странно, если кто-то об этом ещё не знает.

- Далеко отсюда?

- На юге за Дрожжаным, где Чувашская Бездна. Рядом ещё Татарская Бездна. Так люди говорят, - торопливо добавила она. - Сама я там не бывала, бог миловал.

- А кто был?

- Мужа спросите, он знает. Наших туда водили для опытов, да мало кто из вивария сбёг.

- Вивария... - буркнул Альберт Калужский. - Словей-то каких набралась.

Щавель увлёк его за собой изучать поклажу гуманитарной девы. В небольшом заплечном мешке из синтетической ткани хранились пожитки, достойные внимания специально обученного лепилы. Белая коробочка с красной каймой и крестом содержала в себе бинт, ватно-марлевую повязку, йод, флакон клея БФ, кривую иглу с кетгутом, упаковку кодеина, брикет травы череды, настойку пустырника и пакетик с порошком коры дуба. Жёлтая коробочка с зелёным треугольником и надписью по-собачьи "Mentat" вызвала бурную реакцию Альберта. Знатный целитель заглянул в неё, поспешно закрыл и сунул в карман. Пригоршня капсул наполовину красных, наполовину бежевых привела в неописуемый восторг. Щавель посмотрел на его суету, но ничего не сказал, а углубился в недра сидора. Следующей его добычей стал красный чехол с набором из шести отмычек. Гуманитарная дева была непроста! Вплотную к стенке, в прочных кожаных ножнах торчком стоял тесак с пилой на обухе, хищно загнутым скосом, массивной гардой, рукоятью из эбонитового дерева, точёный и мало пользованный, весом примерно фунт. Щавель протянул его Сириусу, который единственный в отряде не обзавёлся приличным ножом.

- Вот это, я понимаю, живопыр душегуба, а не дырокол крохобора, - обрадовался тот, вешая ножны на ремень.

- Фабричный, - пока кореш возился с поясом, Лузга покрутил в руках нож, попробовал пальцем лезвие. - Тебя переживёт.

- Не, это не катит, чтобы он меня пережил. Я хочу выжить с этим пером, - Чёрный забрал у него живопыр, прикинул на ладони, обозначил в воздухе несколько тычков и сунул в ножны.

Бэлла переоделась и нашла в кармане серебряный свисток на цепочке. Повертела, дунула. Все вздрогнули, свисток работал. Повесила на шею как украшение и осталась довольна.

Старый лучник продолжал раскопки и нашёл пару файеров. Бумага на вощёных трубках немного истрепалась, а так выглядели годными. Семь брикетов гороховой каши засвидетельствовали правоту Сириуса. Щавель извлёк на свет мешочек с валютой. Некоторые крышки от ньюка-колы оказались совсем новыми, должно быть, до сих пор находили не раскупоренные бутылки в допиндецовых захоронках. Ещё отыскался раскрытый ржавый мультитул, пассатижи на нём шевелились, а вот инструменты намертво прикипели в рукояти. За пассатижами последовал бумажный хлам. Обрывок издания с обложкой "Guns and Bullets" и три мятых журнальчика со школьную тетрадку размером. На жёлтых обложках кривлялась синекожая красавица с миндалевидными глазами - то на фоне гор, то в лабиринте, то с футуристическими причиндалами. "Принцесса Даздрачундра на вершине Калиманджаро", "Принцесса Даздрачундра и час Быка", "Принцесса Даздрачундра ищет чакру кентавра" обещали броские названия. Это были как "Новые приключения Маркса и Энгельса", только не в одной книжке, а в брошюрах по отдельности.

- Держи, сынок.

"Путешествия! - обрадовался Жёлудь. - Хорошее, годное чтиво".

На дне вещмешка лежали три синие стальные фляжки, помеченные цифрами "57". Щавель открыл их, понюхал. Во фляжках была вода. Каждая вмещала меньше литра и весила фунта два. Неудобная штука, носишь не столько воду, сколько железо. Подивившись, почему не взять простой кожаный бурдюк, вместительный и лёгкий, Щавель отложил фляги в сторону.

- Я готов, - доложил однорукий. - Коня только напоить, и можно выдвигаться.

- А ты, мужик, кто по жизни будешь? - поинтересовался как бы невзначай Чёрный.

- Я-то? Сталкер, - бесхитростно ответил Секвестр.


Глава Девятнадцатая,

в которой сталкер Секвестр рассказывает о себе, а Дикие Пустоши предстают перед странниками во всей красе.


Сталкер из села Новые Какерли уверенно вёл ватагу по Пустошам.

Присутствие Щавеля дарило спутникам уверенность. Предложил зайти в ближайшую избу, обернул ситуацию на всеобщее благо и, вот, уже без промедления ватага движется к цели, ведомая опытным проводником. С таким вожаком не пропадёшь! Следуя за командиром-надёгой, пёстрая банда отпетых проходимцев сбилась в единый отряд и сплотилась не ради шкурного интереса, а из неосознанного внутреннего убеждения, что так правильно. Тем паче, бежать было некуда.

Триста лет назад это был умеренно заселённый край, чьё благоденствие поддерживали технические чудеса эпохи процветания. После БП, когда могущественные города прекратили существование, а в степи появились ужасные мутанты, люди в массе своей ушли. Деревни, отмеченные на допиндецовых картах, исчезли. Крупные сёла сократились до хуторов на два-три двора. Поля без удобрений и обработки достались во владение диким зверям и плевелам, да не выстояли и те, пожрав друг друга с неистовой злобой первого века тьмы и разорения. Вот и появились по обеим берегам Волги опустевшие земли, заслуженно всеми прозванные Западной и Восточной Пустошами.

От прежнего величия остались только сказки. Далеко впереди находился цивилизованный Белорецк, чуть ближе за спиной - Великий Муром. Их связывал Тракт, по которому передвигались под усиленной охраной купцы, сбивающиеся в огромные караваны. А вокруг тлела и мертвела своя причудливая жизнь и аномальная активность нелюдей и мутантов.

- Почему на Пустошах так? - спросил Жёлудь.

- Старики говорят, что в начале Большого Пиндеца вражеские транспортники поднялись с авиабазы в Ульяновске, устроенной там по чьему-то злому умыслу, чтобы сподручнее было убивать наших бывших друзей в Афганистане. Транспорты распылили отраву, от которой погибло всё живое, а что не погибло, мутировало до такой кошмарности, что лучше бы вымерло. Потом от сгоревших городов прилетели тучи, осели на степь и превратили её в загаженную пустыню.

- Разве бывают бывшие друзья? - парень удивился, вспомнив Михана.

- Те, кто называл себя гарантом стабильности, называли врагов стратегическими партнёрами.

Так говорил Секвестр. У него была хорошая, гладкая речь, и внешне он не производил впечатления человека дикого. Он не психовал, если на него не наезжали. К пустошам был привычен, они не могли его ничем удивить. Щавель решил не спускать с него глаз и ночью проверял караульных, которые держали сталкера под стволом.

- Ты нездешний, - заметил старый лучник, когда они на первой ночёвке сидели у костра. - Откуда взялся?

- Муромский я.

Рыжий сталкер не выразил тревоги, которая могла возникнуть у беглого раба. В рабов страх въедался навечно. Они волочили за собой ожидание нехорошего, как ядро на цепи, и охотно проявляли испуг в истерике или защитном чванстве. Кроме того, у Секвестра не было ни клейма на лбу, ни следов от ошейника.

- Что тебя выгнало из этого прекрасного города? - отстранённым тоном поинтересовался Щавель, но Жёлудь, который сидел по другую руку от него, уловил в голосе отца недоумение.

- Теснота и скука.

- А здесь тебе весело?

- На пустошах не заскучаешь. Тоскливо бывает, когда край особенно близок, но вот скучать - скучать не приходится. И здесь простор! - Секвестр широко взмахнул уцелевшей правой рукой. - Я беспредельность люблю, а в Муроме что? Дома, тротуары, полиция. Я родился в трущобах заводских и ласки материнской не знал. Родительница предала меня чужим людям на презрение.

- Чью же ты грудь сосал? - живо заинтересовался Лузга.

- Грудь я не сосал. Пил йогурт нищих.

Поскольку Щавель не собирался пить со сталкером из одной фляжки, то оставил его откровение без ответа, но на Жёлудя посмотрел со значением, мол, прими к сведению.

- Ты фабричный? - спросил Лузга.

- Да уж нет, не пальцем деланный! - Секвестр гордо вскинул голову. - Был мальчиком на побегушках, половым, целовальником в различных трактирах, давальцем в лавке, а потом всё надоело, как отрезало. Что-то копилось, копилось, накопилось подспудно и за неделю прорвалось. Обрыдло всё в Муроме. Ну, просто всё! Счёты, люди, суета. Я с детства к Пустошам тягу чувствовал и много о них расспрашивал. Чего только сам не навыдумывал. Когда руку потерял, столько геморроя с перерегистрацией вышло. Туда палец приложи, сюда. Без малого год на бумажную волокиту убил. Уже не столько руки сделалось жалко, сколько потерянного времени. Зверски захотелось простора. В один прекрасный день я снял выручку с кассы, собрал манатки и сбежал.

- И занялся охотой и собирательством, - будто в пустоту вымолвил Щавель.

- У нас на зоне такие сталкеры хабарики собирали, - прорычал Лузга и громко харкнул.

- Вот это по-нашему, - сказал Сириус, а сестра его звонко захохотала.

Однорукий взял от костра крухан, в котором опустились нифеля, сделал два глотка чифира, поставил кружку на камень.

- Завёл базу на краю Пустошей, - продолжил он, заметно бодрясь. - Дом, баба, огород, чтобы крепкий тыл был и стимул вернуться. Иначе сгинешь ни за уд собачий, без стимула-то. Это я на пустошах быстро понял. Они оказались не такими, как я себе представлял. Я-то думал, что сталкинг - это брага и бравада, а оказалось - боль и бешенство. На самом деле, сталкеру нужны база, баба, базар по существу, бабло и барахло. Ничего такого у меня в Великом, - с особой уничижительностью выдавил Секвестр, - Муроме отродясь не водилось и не завелось бы никогда. А здесь жизнь проще. Тяжелее, но проще.

- То есть ты заделался даун-шнифером? - спросил Чёрный.

- Я не шнифер, я сталкер!

"Если ты сталкер, у тебя должен быть схрон, а то и не один", - подумал Щавель, но вслух развивать эту мысль не стал, чтобы не спугнуть.

Их первая ночёвка в степи выдалась хмурой. Остановились возле залежи растительного мусора, комья которого ветер согнал в большую кучу. Трава и чахлые ветки горели как порох. Они испепелялись вмиг, давая много жара, от которого быстро закипала вода. Вытряхнули сумки на предмет завалявшейся еды. Обнаружили гороховые брикеты.

- Давай распробуем, чё добру пропадать? - предложил Сириус.

Сварили по полкотелка на брата. Над пустыней запахло так, как будто кто-то использовал заклинание Испражнения. Щавель снял пробу.

- Настоящее добро, - сказал он, передавая сыну лжицу.

Жёлудь тоже опробовал. Все смотрели на него, будто ждали, как он раздуется и лопнет, чтобы его плоть можно было поджарить на огне и тогда по-настоящему насытиться.

- Плохо без соли, - только и сказал Жёлудь.

- С нами лепила, у него соли целый мешок, - напомнил Лузга.

Альберт Калужский охотно поделился запасами. Приправленная солями, каша заметно улучшила вкус и настроение едоков. Почистили котелки песочком и стали укладываться на голой земле, подложив под голову сёдла.

Жёлудь лежал на спине, смотрел в небо, какого ещё не видывал. Молодой месяц едва теплился, но было светло от звёзд. Неисчислимые россыпи их сияли, почти скрыв чёрный бархат, в который были вколочены. Они выглядели разноцветными и мигали в струях воздушных потоков. Наш Путь, в котором, как рассказывали в школе, находилась земная система вместе с Солнцем и Луной, простирался через всё небо настолько слившейся в яркий туман дорогой, что Жёлудь осознал, почему греки называют его Млечным.

В чаде дотлевающих угольков негромко разговаривали со сталкером Бэлла и Сириус, которые дежурили первыми. Трепались про ведьму, которую они убили. Других общих тем у них не было.

- Сколько знаю, никогда они в Какерли не заходили, - в голосе Секвестра слышалась озабоченность. - Редко-редко могли кого похитить, если в поле встретится. В других местах, да, бывало, что с вопросником придут, но больше они по физиологии горазды.

- На кой им?

- Потому что умники яйцеголовые, - с выражением необычайного презрения выдавил сталкер.

- Почему яйцеголовые? У них яйца на голове растут? - спрашивала Бэлла.

- И уд вместо носа, - в голосе Чёрного прозвучал тяжёлый цинизм.

Сталкер вздохнул и терпеливо пояснил:

- Потому что Убежище основала администрация пятьдесят седьмой московской школы и укрыла перед Большим Пиндецом учеников с учителями, которые там размножились. Через триста лет вышел им срок. Обитатели Убежища стали вылезать на поверхность и исследовать незнакомый мир Замкадья, наводя по округе страх и разорение.

"Выглядят как люди, ведут себя как эльфы", - Жёлудь стал думать о древних подземных москвичах. Как они жили в Убежище 57, чем дышали, каким богам молились?

- На Пустошах басурмане есть?

- Как не быть? - с полнейшим безразличием ответил сталкер. - Есть. Ходят на разведку, проводят рейды. Сами нас отыщут, если не повезёт. Будут стараться взять в плен, но сдаваться я бы не советовал.

- Пусть попробуют, - сказал Чёрный.

- Навалятся толпой - возьмут. Схватят и не спросят.

Жёлудь заснул.

Отец растолкал его перед рассветом, сунул карабин "Супервепрь" и завалился спать сам. Он лёг лицом вниз, накрыв голову сидором. Росомашья жилетка Щавеля не пропускала ни холода, ни жары, а от остывшей земли старый лучник закрывался мясом живота.

За ночь воздух остыл и бодрил не по-детски. Жёлудь скрутил пучок травы, добыл огонь, запалил охапку степного мусора. От костра сразу пошёл жар. Молодой лучник впитывал его сквозь рубаху, поворачиваясь, чтобы разогнать кровь по жилам со всех сторон. Оглядывал дрыхнущих спутников.

Каждый позой выказывал характер, так что можно было не жить с человеком годами, а посмотреть разок и всё про него понять. Завернулся с головой в епанчу Альберт Калужский и лежал бесшумно, как мышь, поджав ноги и под дорожным плащом спящую мышь напоминая. Стучал зубами Лузга и матерился во сне. Накинув сверху куцую шубу из собачьих хвостов, спали, крепко обнявшись, брат и сестра. На тощей подложке из рёбер и тонкого мяса их чёрные от злобы сердца трепыхались, будто измождённые цыплята, и непонятно было, как в них жизнь теплится, и, главное - зачем?

Секвестр лежал на толстом одеяле из верблюжьей шерсти и смотрел на Жёлудя сквозь огонь.

- Не трать воду на умывание, - посоветовал он, когда Жёлудь плеснул из фляги на ладонь и обтёр лицо, напечённое пламенем. - Чем чумазей рожа, тем лучше маскировка.

- Сегодня набрать негде будет? - забеспокоился лесной парень.

- Может быть и да, а, может быть, и нет, - с глубокомысленным фатализмом ответил сталкер. - Как дела пойдут. Я бы экономил. Чисто на всякий случай. Без воды гороховые брикеты не приготовить, но их можно так есть и они усвоятся. Знаешь, как делать?

Жёлудь помотал головой.

- Для каждого концентрата есть своя особенность, которую лучше знать, чем не знать. Сухое картофельное пюре следует жевать и запивать водой. Гречневая крупа даже вкусна, если представить, что это маленькие орешки. Только жевать нужно тщательно, иначе весь анус раздерёт. Для гороха нужно больше воды. Но самое мерзкие - брикеты киселя. Они твёрдые, противные и требуют много запивки. Послевкусие удерживается во рту целый день. Я бы их есть не советовал. Да эту дрянь трескать и не захочется.

Сталкер мечтательно вздохнул, заложил руку за голову.

- А ещё я пробовал однажды сухое молоко! Набрёл случайно на чью-то захоронку, там целый пакет был. На язык его насыпаешь децел, а оно тает прямо во рту! Благодать... - Секвестр потянулся, зевнул, и было в его протяжном, негромком мычании столько радости от сладких воспоминаний, что Жёлудь тоже зевнул. - Я четвёртый день без пищи шёл. Думал, сейчас копыта отброшу, а оно вон как обернулось. И спасся, и нажился.

Парень заинтересовался мытарствами скитальца.

- Ты просто так бродишь или что-то здесь ищешь?

- Хабар.

- Все сталкеры ищут хабар. Зачем он?

- Бывает, так хочется хабара, сил нет. Только на пустошах рисковать надо. Тут всякая тварь друг дружку поедом ест, а люди пуляют наугад, пока в них первыми не пальнули, да и хавчика не урвать без слёз. Зачастую же, просто никак.

- А вода? - спросил Жёлудь.

- Воду-то везде можно накопать, если попотеть как следует и кучу времени грохнуть, но мы разве спешим?

Жёлудь не ответил.

С подъёмом выяснилось, что степные тараканы обглодали поводья и покрышку седла Сириуса и Бэллы.

- Баба ехала, - Лузга втянул носом воздух и похабно осклабился.

- Порчу навела, - авторитетно объяснил сталкер, но ему никто не поверил.

Минувший вечер был хорош, а потом они углубились в проклятые земли, и погода стала меняться. Злой ветер бил в глаза, лез через ноздри в грудь, горчил слюну и угнетал душу. Жизнь с ветром внутри делалась невыносимо муторной, её хотелось поскорее закончить. Не было веры в его прекращение, не было надежды, что наступит завтра.

К полудню судьба дала знак, что Лузга был не прав, а тараканы правы. Конь, на котором ехали вместе брат и сестра, начал спотыкаться. Потом он встал, остановилась и ватага. Всадники спешились. Освобождённый от гнёта конь однако же упёрся и не захотел идти дальше. Чёрный тянул за повод, понукал несчастное животное, но оно мотало головой, потом захрипело и завалилось на бок.

- Можешь что-нибудь сделать? - спросил Щавель, но Альберт Калужский только пожал плечами.

- Я не ветеринар, да и что тут сделаешь? Не снёс двоих. Да и погода такая, что надо бояться, как бы остальные не пали.

- А ты что думаешь, проводник? - голос командира звучал бесстрастно.

- Думаю, он прав. Надо бы под крышу - коней осмотреть, снарягу поправить, - посоветовал сталкер. - Тут неподалёку стоят деревни Татарский Убей, Малый Убей, Новый Убей и озеро Убей, которое их поит и кормит. Там живут душегубы и мародёры, настолько отъявленные мрази, что непонятно, как земля таких носит. Ходить туда не рекомендуется. Даже рейдеры не рискуют соваться к ним в окрестности. Но мы им не враги, вооружены, а я сумею договориться. Можно сделать крюк и немножко вернуться, чтобы отлежаться в самом их гнезде.

- Долго отлёживаться? - после ночёвки в посёлке имени Степана Разина больше никого из ватаги было не удивить нравами свободной страны.

- Как погода скажется. Я бы дождался перемены.

- Дойдём, там решим, - распорядился Щавель. - Снимайте седло и сбрую, навьючим на твою, - сказал он Секвестру. - Она к местности привычная.

- Я бы не советовал брать, - возразил умудрённый Пустошами сталкер. - Они порченные и не принесут нам счастья. Да и седлать тут некого, в деревне лошадей нет. Разве что рейдеры наедут, но тогда вопрос со сбруей решится сам собой. Вот мясо я бы взял, на Пустошах лишней еды не бывает.

- Сириус, - негромко сказал Щавель. - Режь коня, да выпускай кровь, пока он копыта не отбросил. Сынок, помоги разделать.

Живопыр душегуба и арзамасская зубочистка покинули ножны, сверкнув в выпученном от страха глазу коня. Бэллатриса хищно заурчала.

На исходе дня, поникшие и забуревшие, покрытые коркой пыли на крови, доволочились путники до низины с зелёными кронами, из которых торчали крыши.

- Это твой Убей? - спросил Щавель.

- Он не мой, он Татарский, - в тон ему ответил сталкер.

Все стояли недвижно и смотрели вниз.

- Ни дымка, ни шороха, - Щавель ждал, высматривая хоть какое-нибудь движение, но так и не дождался. - Давно там был?

- Пару месяцев как.

Щавель обвёл глазами спутников. Бэллу было не жалко, её братца тоже, но толку от них не больше, чем от Лузги. Сталкера отпускать нельзя. Лепила в отряде нужен.

Получилось как всегда.

- Сынок, проверь.

Молодой лучник нацепил тетиву, вложил стрелу в гнездо, спустился и канул в зелёнку. Приготовили к бою огнестрел. Чисто на всякий случай.

Солнце коснулось краем горизонта. Щавель наблюдал за Татарским Убеем, положив ствол "Супервепря" на седло и думая о Спарте. О зиндане в сарае. О том, как добыл пистолет мастера Стечкина.

Жёлудь вышел из кустарника с луком в налуче и помахал, приглашая. Ватага двинулась по дороге, ведя под уздцы лошадей, чтобы можно было прикрыться ими, если начнут стрелять.

Татарский Убей встретил путников мёртвой тишиной. У околицы соловушки топтались корявыми лапами по обклёванному скелету неведомого зверя. С приближением ватаги они взлетели с таким хриплым курлыканьем, словно весь день жрали водку, а теперь им оказалось больше нечем промочить горло. Больше в деревне не сыскалось ни единой живой души. Всюду были разорённые хлева. Пустые сараи. Выбитые двери хозяйственных пристроек. Порванные бычьи пузыри в окнах. Капли крови на затоптанном сапогами дворе. В каждую избу заходили каратели, и там было смешано всё со всем.

- Зачистили всё-таки, - пригорюнился сталкер.

- Где все твои мародёры? - спросил Щавель.

- Должно быть, пошли на зиндан, к джигурде с паукозмеями.

От такого известия всех людей передёрнуло, а Альберт Калужский очертил напротив сердца святой обережный круг.

"Зиндан недаром мнится, - подумал Щавель с нехорошим предчувствием. - Пришла его пора. Орда в окно стучится и гонит со двора".

Старому лучнику показалось, что они заступили границу добра, и теперь их ждут неведомые, возможно, голубые дали. Спутникам его тоже почудилось разное.

Лузга высморкался в ладонь и пригладил для успокоения поникший ирокез.

- Одно слово, басурмане.

- Разведка погранвойск, - уточнил Щавель.

- Я их ырым сыктым, их ишак сыктым и их юрта труба качал!

Выбрали самый большой двор с самой красивой избой. Она была пуста, хозяева ушли. Вместе с ними ушла вся жизнь дома. От неё осталась пыль да труха, а от людей - зола и ржавчина.

- За что они так с деревней? - командир был задумчив.

- За всё хорошее, - сталкер постоянно озирался и прислушивался. - И за экстремизм. На Пустошах каждый встречный пограничнику экстремист, а тут вон какой рассадник. Подозреваю, что по другим деревням тоже рейд провели. Хотя даже для басурман это слишком. Видать, готовятся к чему-то.

- У них в Орде всё экстремизм, что раком не стоит, - огрызнулся Лузга.

- Потому что орднунг! - засмеялся смехом знайки, как мог бы смеяться мертвец, Чёрный. - В Орде суровый бетонный орднунг. Не у реки, конечно, а в самом Белорецке. Там столица и власть.

- Участь рейдеров тоже незавидна, - припомнил Владимирский централ Щавель. - Попав в плен, бывают огорчены.

- Впаяют лет пятьдесят крытки, - Лузга злобно заржал. - Для начала!

- И вы им в плен не попадайтесь, - сказал сталкер. - Не надо.


Глава Двадцатая,

в которой ватага оживляет Татарский Убей, Щавель видит знаки судьбы и подтягивает за язык сталкера.


Гороховый суп с кониной сварили в горшке из черепа циклопа, бросая туда раскалённые на огне камни. Череп нашли за печкой. Естественные дыры были замазаны глиной, обжаренной на открытом солнце и вставшей в камень. Сталкер поклялся своей единственной рукой, что посудину никогда не использовали для иных нужд. Ему следовало верить. А что ещё оставалось, когда всю бьющуюся утварь басурмане превратили в черепки?

Готовил Секвестр из оставшихся брикетов и филе транспортного средства, пока Лузга и Бэлла наводили порядок в доме. Осколки, тряпки, всякий разбросанный хлам полетели за порог, а ломаную мебель отправили в топку.

- Что это там плавает? - с недоверием поморщился Лузга, помешивая варево найденной в избе деревянной ложкой с необычайно длинным узким черпалом.

- Полевая кухня полна загадок, - интригующе ответил сталкер.

- В-во! Ты нам ужин не загадь, а то возникнут потом вопросы на пересылке.

- Отгадай загадку, - вместо прямого ответа предложил Секвестр. - Рос, вырос, из штанов вылез, по краям волоса, посредине колбаса, что такое?

- Уд, который ты сюда положил?

- Кукуруза! Видишь, зёрна плавают. Отыскал на полке мешочек.

- Ладно, - признал Лузга. - А вот отгадай, что такое - по краям колбаса, в средине волоса?

Сталкер думал, но сдался.

- Это твоя стряпня. Ты бы хоть мясо помыл, прежде чем в котёл закладывать, а то везде конская шёрсть.

Вошли остальные, пахнущие лошадиным потом и ольховым соком, однако же чистые, искупавшиеся в Цильне, на берегу которой рубили ветки для коптильни. Они не слышали отгадок, но быстро догадались, стоило приняться за ужин.

- Сто лет не пробовал столь ядрёной похлёбки, - Альберт Калужский втянул воздух ртом, протяжно выдохнул, над столом заклубился густой туман. - Чем это так шибает?

- Циклопом, - обронил старый лучник. - Не отмыли, да и перестоялся.

- То-то чувствую знакомый привкус, - покивал Жёлудь, отведавший печени Дележа, грозы Подмосковья, и сыто рыгнул.

И только сейчас знатный целитель обнаружил, что отведал частицу плоти человекоподобного существа, чем пред Отцом Небесным однозначно запомоился. Он вытаращил глаза и недвижно уставился на череп, осовестившись оберегать себя священным кругом, да и поздно было метаться. Мысленно Альберт Калужский пообещал себе и Отцу, что замоет этот грех, когда вернётся в Великий Новгород. Может быть, даже принесёт в главном храме упитанного тельца или младенца, смотря по деньгам, но потом сообразил, что телец жрецам угоднее.

- Порубаем и начинаем коптить мясо, чтобы не стухло, - Щавель не показывал усталости и ждал того же от остальных. - Пока не закончим, не отбиваемся. Надо порезать на тонкие ломти, а под них соорудить решётку. В крыше сарая надо дырку пробить для тяги, а внизу дверь спилить, чтобы воздух проходил.

- Ночь провозимся, - сказал сталкер.

- Полночи. Потом только костёр поддерживать и смотреть, чтобы сарай на загорелся.

В сарае нашлись топор и пила. Закипела работа. Из пристройки выкинули всё, что можно было поднять и вынести. Связали из жердей две решётки, занесли в сарай и приставили вершинами друг к другу. Пластали конину огромными ножами и топором в свете небольших костерков, разведённых рядом. Мясо вешали на решётку, нанизывая на острые сучки или привязывая бечёвкой, моток которой отыскался тут же. В чёрном зловонном месиве копошились трое мужчин, ещё трое таскали и крепили кусманы шеренгами сверху вниз. Когда от бёдер остались голые мосталыги, а от спинной части мелкие ошмётки на досках под навесом, костёр перенесли внутрь сарая, дали разгореться и навалили ольху. Огонь померк, повалил густой дым. Кашляя, отступили, затворили куцую дверь и стали снизу посматривать, не гаснет ли пламя. Костёр брал своё. Из подпиленной двери шёл свежий воздух и кормил огонь, который жрал ольху и давал пользительный чад. Ругаясь и протирая глаза, сидели возле дворового костерка, время от времени засылая Секвестра подкинуть дровишек, которых под навесом была собрана целая стена - коряги, тонкие поленья, а хороших колотых совсем мало, не та степь.

Охапки ольхи только казались громадными, а когда дошло до копченья, выяснилось, что придётся идти за ветками снова и, возможно, ещё не раз. К реке отправились Жёлудь, Лузга и Чёрный с самыми большими ножами и топором. Спустились к ольховнику, кореша начали рубить сразу, а лесной парень, который хорошо видел в темноте, углубился в рощу, чтобы быстро насечь вершинок и приволочь в руках вдвое против них.

Когда Жёлудь отдалился от них, он почувствовал себя в родной среде. Было сыро, урчала вода, заливаясь в затопленный пень, и хотя за спиной раздавался треск ломаемых веток, стук стали по дереву и зэковские подначки, Жёлудь ощущал себя будто в иной стране. Он замер. Хотелось постоять вот так в уединении и побыть ненадолго дома.

Ощущения дома не получилось. Кто-то мешал прийти умиротворяющему чувству покоя. Затем лесной парень почувствовал на себе чьё-то внимание. Некто знал, что он тут находится, и наблюдал за ним. Жёлудь приоткрыл рот, выпустил из лёгких воздух. Большой поварской нож с дамасковым клинком длиной с локоть и обухом толщиной в полпальца, стиснутый в опущенном кулаке, тянул руку к земле. Открыл рот, чтобы лучше улавливать звуки, повернул голову влево... вправо... Пахнуло мокрой псиной. Некто прятался за подлеском из поросли ольховника выше головы, стоял недвижно. Он не боялся. Он наблюдал и примеривался, вылавливая момент, который мог подарить возможность украсть жизнь.

Дать в лесу похитить свою жизнь Жёлудь считал невозможной для себя уступкой. Только не в лесу, среди травы и деревьев, в темноте и сырости - в своей родной среде. Здесь он был на своей земле, в какой бы стране эта земля ни находилась. Она давала ему силу, на ней он мог явить свои умения. Молодой лучник медленно повёл ногу в сторону противника. Ни листик не шелестнул, ни веточка не треснула, когда он перенёс тяжесть на вытянутую ступню и сместился как тень.

Затем резко, длинно шагнул вперёд и проткнул рукой с ножом насквозь ольховую поросль.

Длинный клинок увяз в чём-то упругом.

"В брюхо попал!" - подумал Жёлудь.

За листвой взвыли.

Он прыгнул, раздвигая левой рукой ольховник, выдернул нож, и снова вонзил арзамасскую зубочистку уже по самую гарду. Навалился на оружие всем телом, вкладываясь в удар, чтобы пробить насквозь и не получить ответку.

Жёлудь сшиб кого-то с ног, споткнулся. Они упали разом. Лесной парень испугался, что выпустит рукоятку и потеряет оружие, которым воспользуется противник, но не выпустил, хотя пришлось до боли вывернуть кисть. Жёлудь подкатился, выволок клинок из тела супостата, тот вцепился ему в плечо костлявой дланью. Жёлудь сбросил её, опёрся о землю, перепрыгнул противнику на живот. Занёс над головой нож, сжимая обеими ладонями. Человек под ним застонал и зашарил слабеющими пальцами по его рубахе.

- Дрругх... по-ща-ди... - взмолился он.

- Твои друзья в степи дохлую лошадь доедают!

Большой поварской нож был хорошо заточен. Он рассёк сердце пополам.


***

- Какой мутаген породил эту уродливую тварь?

Брошенный во дворе труп не вызывал ничего, кроме страха. Нестарый, судя по волосам и усам, в поношенной крестьянской одежде, выглядел он по-человечески только до плеч.

Голова была совершенно собачья, с острыми ушками на макушке, окружёнными короткими прямыми волосами, но именно волосами, а не шерстью. Нос и челюсти покойника были вытянуты в самую настоящую морду. Однако нос был не чёрный с ноздрями на конце, как у пса, а человеческий. Человеческими были губы - широкие, розовые. Над верхней губой росли короткие усы, а на подбородке вилась борода.

- Это же башкорты, батя, - с досадой воскликнул Жёлудь. - Я тебе о них в "Аномальной Руси" читал, а ты говорил, что это самые обычные люди, как тот учитель.

"Вот почему ложки в избе такие странные, - догадался Альберт. - Под пасть!"

- Они грабят корованы, а купцы терпят убытки и обращаются к татаровьям, чтобы пресечь притеснения. Так в газете было написано!

- Башкорты - самые обычные люди, - терпеливо пояснил Щавель для всех. - Такие же, как мы.

- А в газете было написано, что по-басурмански баш - это голова, а корт - волк. Волкоголовые то есть, - продолжал срывать покровы с истины Жёлудь.

- Не читай московских газет. Хипстерам борода ум застит.

- Так ведь других не было!

- Вот и не читай, подтирайся. Захочешь правду узнать, тебя жизнь научит. Волкоголовые - это вот они, - указал Щавель на туземца в окровавленной одежде. - Их ещё называют псоглавцами. Как вы их называете? - обратился он к сталкеру.

- Песьеглавцами, - ответил Секвестр.

- Они опасные?

- Зверские мрази. Разбоем живут.

Альберт Калужский протяжно вздохнул и потом сказал истово:

- Не удивительно, что басурмане всю округу зачистили. Если такие красавцы ещё и беспредельничают, их нужно выселить на территорию противника, либо похоронить на своей.

За время похода он набрался премудрости от своего командира и в неведомом краю взялся рассуждать стратегически, как знатный эксперт.

- Это пока не совсем территория Орды, - напомнил сталкер.

- Поэтому они так долго и прожили.

Те, кто мог проследить прихотливые извивы мысли великого целителя, даже не стали возражать, а кто не мог - тем паче. И они оставили прозябать лепилу в его невежестве, только Бэлла язвительно фыркнула, да Лузга коротко цвиркнул под ноги слюной.

- Смотрите, как судьба к нам милостива, - меняя тему, кивнул Щавель на псоглавца. - Одежда, обувь и вкусное мясо само пришло к нашему порогу.

- А не заподло такое хавать? - засомневался Жёлудь.

- Мы в тяжёлых полевых условиях военного похода, сынок. Теперь ничто не заподло - война всё спишет. Надо будет, мы и манагера съедим, главное, чтобы боевую задачу выполняли. Возблагодарим товарища Судьбу, да продолжим наше дело. Случившееся не отменяет сбора веток.

- А ну как там его подельники? - настороженно зыркнул Лузга.

- Значит, трупы накопятся. Война войной, а пищевая обработка по регламенту. Топайте за ольхой, фуражиры.

Топлёным нутряным жиром первым делом умастил своего Хранителя Щавель. Жёлудь принёс своего, зачерпнул из отцовского котелка тёплого сала псоглавца и помазал идола, шепча слова обращения. Просил уберечь от всякой незнакомой твари, а со знакомой сам как-нибудь справится. Лесной парень ведал, что сила Хранителя конечна и старался не напрягать его чрезмерно.

Распахнув настежь дверь, в сарай забегали с дровами Лузга, да Сириус, тут же выскакивали, кашляя и матерясь. Нутро пристройки озарило пламя. Когда поленья занялись, навалили свежей ольхи, да заперли пристройку.

- Грешно не воровать, а голодать, - Лузга протёр зенки и теперь прохаживался вокруг убитого. - Можно и псину закоптить, топлива навалом, или сырым сожрать, пока свеженький. Сколько мы тут пробудем, пару дней?

Щавель кивнул.

- Не съедим, - заявила Бэлла.

- Человека за два дня? Вшестером? - выпучил зенки Лузга. - Да не вопрос!

- Нас же больше, - воскликнула Бэлла.

- Лепила - вегетарианец, - продал целителя Лузга. - Ты ведь человечину не будешь, а?

- Нет-нет! - отмахнулся Альберт Калужский.

- Да и человек ли он? - пробормотал Жёлудь, мудрея мудростью войны.

- Генерально мыслишь, сынок! - отметил Щавель.


***

Утром на запах конины к сараю подкрался громадный ёж, но Лузга был тут как тут. Он убил ежа ударом топора в спину. Отложил окровавленное орудие, распустил мотню, достал другое орудие. Принял упор лёжа над тёплым трупом, раздвинул края раны и проник до самый кишок.

За этим занятием его и застал Сириус.

- Соскучился по бритой пилотке новгородской зазнобушки? - гнусно захихикал Чёрный.

Лузга проворно вскочил.

- Я восемь лет топтал зону... - зарычал он на всякий случай.

Старый сиделец понял, но не одобрил и не простил.

- Завязывай уже ежей некрозоофилировать. Пацаны узнают - за чорта примут.

- Ты тоже придержи метлу.

- В натуре!

- Договор?

- Да железно!

Скоро о поступке Лузги знала вся ватага.

- Я тебя просил, как человека, дров наколоть, а ты горазд только ёжиков имать, - укорил его Щавель.

Лузга ничего не ответил, но потом долго разорялся:

- Фаллос ты, а не Сириус! Урод, в жопе ноги. Чтоб у тебя уд на лбу вырос! Нет, лучше на пятке, чтобы ссать - так разуваться. Тоже мне, кент! Блатной полупокер ты, а не кент. Хуже покера только полупокер, а покер - это анальный клоун. Скотобаза ты, король трефной! Ежиное вымя!

Встать на днёвку надо было хотя бы для того, чтобы кони переждали под крышей ветер. С наступлением дня он снова задул, как будто солнце нагревало и разгоняло его. Он нёс пыль, от которой мутнели небеса, а светило делалось жёлтым, как моча, и вкус во рту возникал такой же. Щавель засел в избе стеречь сталкера, и лепила с ними ради пользы для здоровья. Остальные пошли шариться по деревне. Вдруг найдётся что-нибудь полезное.

- Хабар в дом - обед на столе, - напутствовал их Секвестр. - Ищите по чердакам и подполам, может быть, до них в спешке не добрались. Нейтральных встреч вам с животным миром!

- И тебе не хворать, рыжая борода, - ответствовал Лузга.

Секвестр пропустил его слова мимо ушей, но все остальные сразу и не сговариваясь определились с кликухой проводника.

Они ушли, а Щавель сел за стол, придвинул сидор и добыл трофеи Убежища 57. Прочёл несколько предвзятых обзоров "Guns and Bullets", написанных допиндецовыми экспертами. Их мнения о баллистике патрона 5,56х45 с нитропорохом разнились с известными старому лучнику качествами патрона 7,62х39 под дымный. А уж проникающая способность пули с цельнометаллической оболочкой пистолетного патрона 9х19 так отличалась от цельносвинцовой пули патрона 9х18, что поверить было трудно. Щавель ознакомился с другими новаторскими исследованиями и за несколько часов получил несколько процентов к умению пользоваться лёгким стрелковым оружием. Он разбирал написанное по-собачьи, поскольку понимал язык зверей.

Посуду унесли. На её место лёг пергамент. Края карты Щавель придавил чем нашлось - пачкой бумаг слева, пистолетом мастера Стечкина справа. Смотрел на план местности, запоминал расположение названий, особенности рельефа, извивы дорог. Думал. Чёткой толстой линией пролегал Великий Тракт. Змеились пунктиры второстепенных путей, о которых в Новгороде было известно лишь, что они могут пролегать. Картографы были правы - участки вытоптанной степи над оврагами свидетельствовали, что там иногда ступает подкованное копыто, но дальше на равнине следы сглаживались. Двигаться в правильном направлении можно было по компасу или по привычке, руководствуясь чутьём, либо ведя на поводке сталкера. Там, по верху, телеги не резали грунт ободьями и не создавали приметную колею.

Палец Щавеля скользнул к пунктиру. Двинулся вдоль, претыкаясь о населённые пункты. Русская Цильна, Мокрая Бугурна, от неё на северо-восток. Кундюковка, Сюндюково... загадочные места. Русская Беденьга, за ней Татарская Беденьга. "Вот где ничего хорошего не жди", - затосковал старый лучник. Наконец, Большие Тарханы. Там возможно встретить Гомбожаба, наместника светлейшего князя в Проклятой Руси. Если только он не в отъезде или не погиб в стычке с пограничной стражей Орды.

Допросные листы Соловья-разбойника давали знать о Пустошах немало важного. Щавель смотрел на карту и прозревал в начертаниях ея летопись безотрадной участи себя, подчинённых и поставленной задачи. И ещё он понимал, что судьбу возможно поменять, если хватит ума, воли, хитрости и везения.

На Пустошах не было хорошего ничего. После Большого Пиндеца здесь не доставалось счастья никому, никогда и ни при каких обстоятельствах, чему служила порукой разорённая деревня. Жизнь зависела от отсутствия стечения неблагоприятных обстоятельств. Иногда могло не стать хуже, и это расценивали как отраду.

Щавель листал бумаги, собранные во Владимирском централе, проглядывал выписки из показаний других пленных басурман. Прикидывал шансы.

"Вредное производство в Челябинске".

"ВЫБРОС", - крупными буквами когда-то вывел Щавель, сидя в казарме Централа, и потом обвёл ещё раз, должно быть, впечатлился прочитанным. - "Когда на механо-тракторном заводе имени Марвина Химейера летит очистная система, происходит выброс газо-пылевой изотопной смеси на основе чугуния-66. По причине редко меняющегося движения воздушных потоков в западном направлении радиоактивные осадки выпадают в малонаселённых районах Ульяновской области и потому действующая система промышленных фильтров считается пригодной для дальнейшей эксплуатации. Её реконструкция повлечёт остановку предприятия, имеющего стратегическое значение, и сочтена нецелесообразной".

В ту ночь он прочёл много протоколов и делал заметки. Мелочи имели ценность и могли дополнять друг друга, производя в совокупности новое знание. Басурмане содержались под стражей самые разные и говорили всякое.

"В Челябинске пукают, за речкой сморкаются".

"В Челябинске слаще чеснока ничего не ели".

За словами допрашиваемых стояли чьи-то конченые жизни, а перед тем пленение, этапирование, заключение, пытки и отчаяние. А до всего этого - служба в войсках, какой Щавель для себя не хотел и врагу не пожелал бы из чувства воинской солидарности. До вступления в ряды Вооружённых Сил у челябинских призывников было детство, лишённое витаминов. Низкие потолки, волосатые руки няни, погремушки из гвоздей, чугунные игрушки, дача на городской свалке, где приходилось спать в ящике со стекловатой, в сортире неизбывная наждачная бумага, скоммунизженная отцом с завода, улей вместо шалаша и футбол цементным мячиком, осы вместо комаров, а из домашних животных только тараканы. Крысы в Челябинске не водились - там всё было по-пацански. Образно говоря, бородатый внук донашивал трусы за дедушкой, и на этих старых понятиях уцелевшие челябинские рабочие сумели после Большого Пиндеца восстановить производство. Политический центр Орды остался в менее вредном для здоровья Белорецке, но если Лузга вернулся оттуда таким, страшно было вообразить, что творится в городе мастеров. Неудивительно, что юноши послабее духом выбирали рейдерские разъезды по Проклятой Руси. Их презирали в Челябинске и ненавидели здесь.

- Здесь есть, кого побеждать, и есть, кому проигрывать, - Щавель медленно сжал кулаки, на кухню, как пуганая кошка, шарахнулась Бэлла. - Но мы приехали не гибнуть, а губить.

От его негромких слов копавшийся в дровяничке Секвестр забрался за печь, чуйкой сталкера уловив - пришла пора прятаться, но Щавель не обратил на них внимания.

"Остановить строительство, - думал боярин. - Любой ценой. Прекратили в Москве и в Муроме, пресечём и в Орде".

Кулаки разжались. Ладонь погладила пергамент и Щавель посмотрел на документ, будто видел его впервые. Вверху карты самим Лучезавром было начертано: "Выдано Щавелю в служебное пользование под его личную ответственность". В нижнем правом углу через семь особым образом расположенных отверстий был продёрнут шнурок специального плетения и его личной боярской расцветки. Шнур был завязан узлом доверия, концы скрепляла свинцовая печать с номером учётчика. Каждая деталь бюрократического механизма Кремля имела значение, а их сочетание создавало уникальную смысловую подпись, предназначенную для людей разбирающихся.

Угодить в лапы пограничников с таким документом тихвинский боярин считал категорически неприемлемым.


***

Триста лет назад Татарский Убей был совсем немаленькой деревней. Теперь он выглядел как тулуп, накинутый на голые плечи. На две улицы две пары домов и при каждом обширный сад-огород и в ограде картофельное поле. Заметно, что стоят на месте бывших соседских дворов.

После убийства последнего уцелевшего жителя Жёлудь оставался малость не в себе. Ему никогда не доводилось сражаться с нелюдью, он и не был уверен, нелюдь ли это, даже газета "Аномальная Русь" обошла этот предмет стороной.

Отец приказал ходить по двое, и чтобы в каждой паре имелся короткоствол. У Сириуса был двуствольный пистоль, у Лузги обрез. Щавель признавал силу магии, но больше доверял огнестрелу. Брат с сестрой пошли шарить в дом побогаче, Жёлудь выбрал избу повыше и покрасивее. Толкнул калитку, осмотрелся. Ботва на грядках пожухла, кое-где и вовсе полегла без заботливого полива. Веяло запустением. Зашли во двор, встали у крыльца.

- Иди ты, у тебя нюх, - предложил Лузга.

- Лучше ты, у тебя обрез.

- Я старый, не успею шмальнуть, если накинутся, а ты молодой, вон какого волчару запорол, - старый зэк был готов на любую лесть, лишь бы первым не лезть, но Жёлудь в походе пообтёрся. Он сдержанно покивал, взирая с таким высокомерием, что Лузга сам домыслил и про свою расторопность, и про ежей...

- Ну, эльф, - ропча, оружейный мастер покорился, достал из котомки обрез, взвёл курки и толкнул дверь в сени.

За ночь в доме никто не завёлся. Остался нетронутым бардак и ненарушенным слой пыли, залетевшей в расколоченные окна. Однако со вчерашнего осмотра сделалось заметно, что хозяевам всё-таки дали собрать вещи и только потом навели разруху, будто мстя непонятно за что самому месту жительства.

- Чтобы избу подчистую разорить, надо на телеге скарб вывозить, - смекнул Жёлудь.

- Переселяли их, - с ожесточением пояснил Лузга, будто вспомнив что-то нехорошее. - Деревню оцепили, дали время на сборы, потом - кто не спрятался, я не виноват. Известное дело. На своих подводах и уехали, вот почему ни скотины, ни возов.

- Рыжая Борода об этом откуда-то знал. Он сразу сказал, что коней мы не найдём.

- Может, заходил, когда переселенцев угнали, - предположил Лузга и призадумался.

- За что их?

- Чтобы не отсвечивали. Если они такие лютые, как Борода нам впаривает, мужиков могли расстрелять, баб с детишками угнать в Орду или переселить в стройгородок, железную дорогу делать. Там любые работяги сгодятся.

- Даже мутанты?

- А чего, мутант не человек? - ощерился Лузга. - Руки есть. По-русски понимают. Лопату держать горазды, они тут все крестьяне. Ничего другого для земельных работ не требуется. Волчьей мордой в лагере никого не удивишь, тем не такое видали. Главное, человеком быть, а на вывеску твою любоваться особо без надобности.

Жёлудь оставил прожжённого спутника утопать в безднах арестантской премудрости. Совет сталкера поискать на чердаке показался сейчас особенно полезным.

Мягкая засыпка из песка и стружек глушила шаги. Мочевой пузырь на окошке был прозрачным, но само оконце такое маленькое, что света пропускало немного. Жёлудь стоял в полутьме и осматривался. Рыжая борода говорила дело. Сюда не добрались. Только что полезного на чердаке?

Старая прялка. Разобранный ткацкий станочек, весь из дерева. Валёк. Корзина шерсти. Жёлудь перевернул её. Высыпались и с писком разбежались мыши. Значит, корзину давно не трогали, если мыши успели самозародиться. Тлен и затхлость царили на чердаке. Семья не относилась к числу крепких хозяйственников. Жёлудь обогнул боров, потыкал ногой кучу тряпья, растревожил прелую вонь. Поморщился и совсем собрался было уходить, как взгляд пал на плоскую корзинку в углу, накрытую плетёной ивовой крышкой. Жёлудь брезгливо толкнул носком сапога. Корзинка опрокинулась. На пол высыпалась бумага.

- Эй, ты чего застрял? - окликнул Лузга.

Жёлудь поднял голову и обнаружил себя сидящим на бревне возле оконца. Разворошенные листы и тетрадки лежали у его ног. Транс, в который ввергла корзинка, не отпускал его полностью. Здесь хранился домашний архив, вынесенный на чердак за ненадобностью.

Не всякая бумага выдержит триста лет, но эта лежала в сухости и её почему-то не тронули мыши. Должно быть - заколдовали. Штрихи же простым карандашом сами по себе вечны. Они сохранили историю. Как изменился мир после Большого Пиндеца, и как менялись с ним его обитатели.

На ломкой бумаге были изображены люди. Художник схватывал несколькими штрихами самые выразительные позы. Мужик колет дрова. Девка с косицей тащит на коромысле вёдра. Бабы судачат у колодца. Мечут сено на стог. Моются в бане. Мастер носил альбомчик с собой, но мог рисовать и по памяти. Его можно было узнать по почерку. На самой старой бумаге были самые обычные люди.

Другой был портретист. Неизвестно, кто его учил, возможно, отец или дед, но он превзошёл учителя. Альбомы закончились, всё было на листах, и жизнь художника охватила несколько поколений.

Жёлудь завороженно следил, как под воздействием мутагена изменялись жители поражённого края. У них рождались страшненькие дети и вырастали в некрасивых взрослых. "Они никому не нравились, - подумал Жёлудь. - За них никто не шёл. Вот и женились на своих".

Чем дальше, тем сильнее проявлялись родовые черты. Лицевые кости удлинялись, вытягивая подбородок с челюстями и носом, лоб уплощался, словно природа начала экономить на нём, дабы не делать голову тяжелее.

Их потомки были совсем уродливыми. Тут портретист кончился, его место занял менее одарённый преемник, унаследовавший тягу к наброскам, но полюбивший заштриховку с игрой тенями. Он оставил тетрадки на проржавевших скрепках. В треснувших картонных обложках - Великомуромского целлюлозно-бумажного комбината, как было написано на заднике. В липком коленкоровом переплёте с непонятными иероглифами были листы в крупную клетку, на которых пишут китайцы. Новый бытописец следовал за своим давним предком, почти не обращаясь к портрету, а сосредоточившись на сценах наблюдаемой жизни. Зарисовки не всегда были в родной деревне.

Сталкер не врал. Здешние обитатели жили набегами. За века они построили разбойничью экономику, грабя караваны и продавая награбленное ушлым купцам. Аборигенов было легко отличить на картинке от чужаков. Черепа разрослись настолько, что даже торопливый набросок давал понять, кто разбойник, а кто терпила.

- Правду писали в московской газете, - Жёлудь держал в руках подтверждение, что отец способен ошибаться.

- Ты спишь или серешь? - Лузга начал беспокоиться.

В самом красивом доме жили самые наблюдательные псоглавцы, у которых доставало таланта рисовать, но со временем прошло и это.

Почему-то стало грустно. Жёлудь взял самые проработанные рисунки, сложил пополам, сунул за голенище, чтобы не помялись. Тетрадку с самыми красноречивыми сценками разбойника-псоглавца запихал в другое голенище. Поднялся с бревна, поправил на поясе ножны.

- Не ори, дышать мешаешь, - на понятном падшему спутнику языке гаркнул он.

Поход выучивал Жёлудя.


***

Труп валялся и гнил, раздувшийся от жары и нутряных газов. Открытые участки кожи обгрызли степные тараканы и мошкара, в пиршественном восторге спарились на убоине и отложили яйца свального греха, грозящие свирепым приплодом всем окрестным Пустошам. Рядом валялся разрубленный, опарафиненный Лузгой ёж и безблагодатно разлагался. К запомоенной плоти брезговали приближаться насекомые с понятиями в ганглиях. "Петух, опущенный, педрила-мученик!" - жужжали они на разные лады и впивались жвалами в размягчившееся мясо псоглавца.

Затемно поднялись, доели оставшуюся кукурузу с кониной, оседлали коней. Навьючивали копчёное мясо. Над свёртками с едой густо роились злобно рычащие полчища мух. На них с опаской взирал Альберт Калужский.

- Теперь, главное, чтобы насекомые не сожрали, - пробормотал он.

Докторскую лошадь передали вести Сириусу за то, что заморил свою. Теперь шли пешком. Коней осталось мало, они были нагружены. Скотину следовало беречь.

- Хорошо отдохнули, - заметил Сириус, выводя её со двора. - Убили последнего местного жителя, сарай чуть не сожгли. Надо было ещё в колодец навалить.

- Сделано! Не ссы, земеля, - заржал Лузга. - Мы басурманам дадим продристаться.

Сталкер вывел их за околицу по дороге на восток, продавленную тележными колёсами не настолько давно, чтобы успел сгладить ветер. Так и шли по степи, с восходом тёмные против солнца. Когда дорога вильнула, огибая овраг, следы ободьев сместились, продолжая двигаться прямо.

Щавель остановил коня. Подошёл к краю, стал смотреть в овраг, пока рядом не собралась вся ватага.

- Ты говорил, что здесь живут отъявленные мародёры?

- Ну, мёртвые они все беззлобные, - заюлил сталкер.

"В лагерь? В стройгородок?" - в сердце Жёлудя впилась игла, да так и застряла. Парень подумал, что Лузга, много лет проведший в басурманской столице, недооценивает пограничную стражу Орды.

Альберт Калужский истово шептал обращение к Отцу Небесному.

Бэлла оскалилась и застыла.

- Басурмане настойчиво гонят паровоз мимо кладбища, - безжизненным голосом сказал Щавель. - Они ведь доедут до последней остановки. Вы все свидетели - они очень стараются.

Больше ничего не говоря, они возвратились к лошадям и двинулись дальше, и молчали до обеденного привала. Только когда разожгли костёр и принялись варить в котелках мясо, старый лучник обратился к Секвестру:

- Ты же знал, что в деревне никого нет, когда зазывал отлежаться?

Сталкер забегал глазками.

- Ты ведь даже не сказал, что здесь живут псоглавцы.

- Да? - гавкнул Лузга.

- Знал, - выдавил сталкер.

- Потому что ты пограничников и навёл, - довершил логическое умопостроение Щавель.


Глава Двадцать первая,

в которой ватага останавливается не там, где планировала, узнаёт то, без чего вполне могла бы обойтись, и занимается совершенно не тем, чем хотела бы заниматься.


Русская Цильна оказалась разорённой, а Мокрая Бугурна сожжённой дотла. На пепелище там и сям между головешек сквозь развеянную ветром золу проступали обугленные кости. Дальняя разведка пограничных войск Железной Орды эффективно боролась с экстремизмом в зоне ответственности Министерства путей и сообщений.

Они ушли в степь, подальше от посёлков, и от всяких дорог, чтоб не встретить псоглавцев и рейдеров, из которых неизвестно кто хуже. Местность сделалась корявой и негостеприимной, приходилось изрядно петлять. Холмистая, каменистая, изрезанная оврагами, которые пробили в земле мелкие речки, она поросла по верхам колючим кустарником и жёстким быльём, только в лощинах стояли деревья и густились сочные травы. Там останавливались на ночлег, загодя выбирая места для спуска коней. В лощинах был раёк, но двигаться по ним не представлялось возможным. По утрам взбирались наверх, где кони едва не падали в обморок от жары.

Жёлудь плёлся, бездумно переставляя ноги, под вечер становящиеся тряпичными. Он ненавидел голое поле. Он хотел, чтобы вокруг был снег, а не песок. Он не отдавал отчёта своим желаниям и всем сердцем хотел, чтобы степь поскорее закончилась. Лишь ночёвки в низинах возвращали ему силу. Жёлудь уходил от лагеря вниз по течению и погружался в журчащие струи. Он отмокал и спал, бывало, там же, представляя, как за спиной отрастают жабры, представляя, что нежится в Волхове, чтобы утром навьючить коня, взять его под уздцы и шагать под палящим солнцем по пыльной равнине.

Но потом и ручьи закончились. Они поднялись выше, где речки оскудели и высохли, а овраги были из тех, что размываются вешними водами и на дне у них ничего не растёт. Путники всё больше молчали, подавленные жарой. От каждого слова начинало першить в горле, и никто не хотел без нужды раскрывать рта. Альберт Калужский натянул на лицо большой льняной платок, завязал на затылке узел. Так и шёл, надвинув на глаза свою круглую шапочку, отороченную куньим мехом, которая спасала одинаково от зноя и от мороза. Покрываясь пылью, белый плат становился бурым, а напротив рта и носа коричневым, словно художник Павлинский, незримо витающий перед лепилой, раскрашивал маску своими выделениями. Провожаемые кровавым закатом, они двигались по растрескавшейся земле, как муравьи по заживающей ране. Угрюмые, словно проклятые души в аду, испуганно примолкшие, чтобы не навлечь новую суровую кару.

На четвёртый день они вышли к домам на краю травянистой лощины. Внизу было зелено, однако на берегах Цильны не строили, потому что их затопляли вешние воды и земля там годилась только для сева.

Ветер, который дул постоянно в лицо, донёс запах деревни, крепчающий с каждым шагом.

- Чем это шмонит? - севшим он сухости голосом просипел Лузга.

- Вонь как из пищеблока, - заценил беглый узник Джезказгана, а сестра его Бэлла заметила:

- Жир какой-то варят, а он у них пригорает.

Жёлудь, который давно чуял запах, напоминающий о старой распаренной бане, но думал, что чувствует он один, вздохнул с облегчением. Степь сводила его с ума, а симптомом помешательства, как учила в школе укрывающаяся тёплым клетчатым пледом духовно богатая дева Козинаэль, чей матэ давно остыл, являются обонятельные галлюцинации. Теперь Жёлудь убедился, что ему не кажется, и разум, наверное, уцелел.

С приближением рассмотрели три дома, стоящих в ряд, как пленники на краю братской могилы. Вдалеке слева от них виднелась купа деревьев у водоёма. Туда вела дорога, между крон проглядывала пара крыш.

- Куда мы вышли? - спросил Щавель, припоминая карту. - Кундюковка?

- Таковары, - ответил сталкер. - Кундюковка дальше за речкой, - и он махнул единственной рукой прямо вдаль. - Ещё час идти.

- Остановимся здесь, - час расстояния ничего не решал, а кони уже нетерпеливо нюхали воздух и мотали головой в предвкушении тихого стойла и нажористого корма. Решало время. - Кого ты тут знаешь?

- Я-то? Всех.

- Веди к тому, у кого лучше остановиться.

- Нет проблем! Тут любым гостям рады, только плати. Они выживают в условиях дефицита, поэтому готовьтесь, что тянуть будут каждую копейку.

- Коня продадут? - спросил Щавель, когда ватага тронулась.

- Лошадей не держат, - поведал Секвестр. - Коров, да курей, вот и всё ихнее хозяйство.

- На чём же они пашут?

- На быках, и в телегу запрягают, а другого транспорта на Пустошах нет. Да вы сами скоро увидите, - почему-то обрадовался сталкер.

Дорога спускалась к реке, а потом заворачивала вдоль берега. В угловом дворе валил в небо пар и дым, возились у большого железного куба люди, сыпали в него чёрную пыль. Теперь ветер дул в сторону, но периодически взванивало настолько толково и убедительно, что ужинать перехотелось всем.

- Только не сюда! - взмолился Жёлудь.

- Мы сюда и не пойдём, - Секвестр обернулся и снисходительно посмотрел на парня. - Пойдём к Врану, - указал он на дальнюю купу деревьев впереди. - У него все останавливаются. Вран мужик хороший, только болтун. В Таковарах он за самого главного.

Насельники вонючего двора не обратили на них внимания. Похоже, рейдеров не боялись, как и чужаков вообще.

Смуглый, черновласый, не по-татарски кучерявый Вран даже не удивился появлению семи человек при четырёх конях и одном муле, а, узнав Секвестра, обрадовался.

- Проходите, гости дорогие, - радушно всплеснул он руками. - Нынче радость у нас - у соседей корова сдохла. Али мы не русские люди! Соечка, душа моя, принеси графинчик. Выпьем водочки. Хорошая, очищенная, - хозяин подмигнул. - Первая рюмка бесплатно.

На дворе гостеприимного хозяина рядом с жилым помещался отдельный странноприимный дом и большая конюшня возле него, с хлевом, сеновалом и долблёными поилками для скота. Тут всё было большое, просторное. Даже пруд за домом походил на озеро. Оно заросло по берегу ивняком, осокой и камышами. Из-за кустов проглядывали мостки, привязанная лодка и колышки, к которым крепились мерёжи.

В хозяйском доме, куда Щавель заглянул отведать водки, на поверку оказавшейся первачом, было чинно и благолепно. В окнах стёкла и занавесочки тонкого макраме. Самовязанная скатерть с бахромой, коврики. В красном углу над блоком Пентиума - икона Пресвятой Блогородицы. Блогородица сидела перед монитором, лик Её был озарён истинной материнской улыбкой, словно она только что породила аккаунт в Живом Журнале. "Я ЖеЖенщина", - кагбэ говорила она.

- Что это у вас на окраине химичат? - как бы невзначай полюбопытствовал Щавель, поведав банальные вести из большого мира, показавшиеся Врану значительными новостями. - Никак синий мет замутить хотят?

- Мыльца решили подварить. Трупного сала с коровы прилично нарезали, а выкидывать жалко, хороший продукт. Из говяжьего жира мыло получается твёрдое, не размокает, да и хватает на дольше. Вот, из человечьего жира мыло совсем не то, сопливится в мокрой плошке и тратится быстрее.

Похоже, Вран был знатоком утилизации.

- А из свиного? - полюбопытствовал Щавель.

- Свиней не держим, - хозяина покоробило, он вильнул обратно, чтобы отвлечь гостя: - Масла растительного по дворам набрали, старого, прогорклого. Травы нажгли, чтоб какая-никакая щёлочь была, и пошла пахать деревня. Мыло, оно - продукт! Его мало где берутся варить, а мыться любят все. Автолавка приедет, продадим.

- Какая-такая "автолавка"?

- Какая-то мокша, - Вран в происхождение своих знакомых не вдавался. - Они обычно на фургонах корованом передвигаются. Сам Автолавка, сыновья его Соболь и Бычок, да дочь старшая Газель. С ними падаваны, но я их не знаю, они постоянно меняются.

- Когти Смерти наезжают?

- Давно не было. У них с басурманами заруба. Все на войне, не до нас.

- А басурмане?

Вран оживился.

- Теперь чаще стали появляться. Вежливые люди, платят всегда. Иной раз мануфактуры завезут, керосина даже.

- Про железную дорогу что-нибудь слышно?

- Говорят, кладут. Но она всё равно от нас далеко. Все ништяки достанутся тем, кто возле, как на Тракте. Хоть переезжай, - Вран вздохнул. - Да чего уж говорить... Останемся. У нас тут хозяйство, корни, каждая кочка известна, а там чужая земля, срань Господня и конкуренция.

Щавель подумал, что местное божество немилосердно к людям, населяющим сей край, словно не Его творения они, а откуда-то пришли и в чём-то провинились. Или, осенило Щавеля, божество было изгнано сюда за какие-то косяки перед более могучими богами. Старый лучник решил ни при каких обстоятельствах ему не молиться. Чиста на всякий случай. А то возникнут потом предъявы в загробном мире, отвечать на которые придётся вечно.

- На чём вы тут ездите? - закинул удочку Щавель.

Странноприимный дом был обустроен не как трактир, с трапезной внизу и нумерами наверху, а по-скромному. Это была простая гостевая изба на четыре стены, без сеней, с печью-лежанкой и нарами. Общак, светец, скамьи, да кое-как обструганные табуреты составляли её утварь. Полки с посудой, колышки для одёжи, параша у двери на случай зимних волков и ночных вампиров, вот и все удобства. Бабы, мужики - справляйся как хошь. Окна, однако, большие. На рамах натянуто по четыре бычьих пузыря, а всего окон три. В доме светло, лучину жечь средь бела дня нету надобности.

Жёлудь разложил на столу листы и тетрадку с живописью псоглавцев. Альберт Калужский подолгу вглядывался в каждый портрет, медленно переводил взгляд на следующий, возвращался, передвигал листы. Сопоставлял, думал.

- Вот, значит, как оно происходит, - бормотал лепила. - Что-то вторглось в наследственное вещество и изменило его. Вирус это был или живительная радиация? Вот в чём вопрос вопросов...

Вопросов добавилось, когда пастушок пригнал на вечернюю дойку коровушек, а с ними козочек и овечек, которых выпасал на дальнем выгоне с сочной травой. Завидев их, Жёлудь кинулся в дом и позвал Альберта узреть животворные диковины Пустошей. Уж бабы выкликали своих "пеструшек" и "дочек", а те охотно кидались к своему двору, тряся головами, дабы подоиться, похавать и отбиться. Всё смог изучить и оценить вблизи Альберт, потому что овец, корову и бычка запускала в хлев Соечка, хозяюшка их двора.

- Потому что вот всё здесь вот так... - пролепетал знатный целитель, он слышал краем уха о скотине Проклятой Руси, а теперь убедился воочию.

Пришибала не внешность, пришибала обыденность для аборигенов всех этих чудовищ. Альберту Калужскому попадались трупы двуглавых огров и циклопов. Они были редкостью на Святой Руси и считались человекопротивными отклонениями. Истребить их немедля всякий доблестный муж почитал своим долгом. Лишь разбойники и беглые рабы, да толерантные москвичи корефанились с подобной мразью. Здесь же овцы таращились бездумно огромным глазом, расположенным посреди лба. Бычок и коровка весело мотали головами - по две у каждой скотины. Спереди казалось, что их слишком много, а сзади - предательски мало. Обман зрения заставлял тратить силы на самоубеждение и вызывал неприятие такого процесса вплоть до полного отторжения. В проклятых землях было проклято всё.

От парного молока Альберт и Жёлудь решительно отказались.

Щавель вернулся от хозяина с обычным непроницаемым видом, только Жёлудь уловил у отца признаки удручённости. Лошадей в Таковарах не было. В плуг и в повозку запрягали быков, а чаще коровушек чёрно-пёстрой породы - они для этого годились. На них и ездили, и возили товары по Пустошам неторопливыми корованами.

Так уж исторически сложилось, что после БП стало рождаться много двуглавых телят и много выживать. Они пришлись по нраву местным жителям, так как двухголовая корова пережёвывала в два раза больше травы, у неё лучше работала пищеварительная система, она давала больше молока и была сильной. Туземцы Пустошей охотно использовали её как тягловый скот. Даже корован Автолавки можно было не ждать в надежде купить там коня.

- Послезавтра выходим, - ледяным тоном объявил Щавель. - Завтра моемся в бане, отъедаемся и готовимся к пешедралу. Поклажу навьючим на коней. Пойдём налегке. Радуйтесь.

- Радуемся мы, радуемся, - закивал Лузга. - Хоть погуляем. Нам что верхом, что на своих двоих, тот же уд, только вид сбоку.

Он загрустил, добыл из котомки успевшую допреть в соли и дубовой коре сизую мошонку Барахманского вепря, вывернул наизнанку и стал обухом соскребать мездру, чтобы занять себя производительным трудом и утешить.

- Не пропадёт! - твердил он. - Сварганю из неё кисет.

Темнело. Запалили лучину. Из окон врановой избы полилось призрачное голубое сияние, в котором не было ничего человеческого, а только буйство настропалённых электронов. Секвестр насторожился. В деревне было скучно, а от скуки люди идут на самые невероятные злодейства.

- Что это? - спросил Сириус. - Никак гражданин начальник колдовать вздумал?

Рыжий сталкер ответил с опаской:

- Поиграться он вздумал. По слухам, я сам не видел, но знающие люди говорят, некоторые так молятся. Есть мнение, что все, кто поклоняются Пентиуму, после смерти попадут в Интернет. Особо усердные попадут в Интернет при жизни, хотя лично я в это не верю.

- А во что веришь? - немедленно поинтересовался беглый узник Джезказгана в расчёте поймать на слове и подтянуть за язык, чтобы извлечь для себя какую-нибудь выгоду.

- Верю, что нам до утра лучше на двор не высовываться, - огрызнулся сталкер с присущей ему забиячливостью. - Сидите дома, оправляйтесь в парашу. Так выживем.

- А ты, выживальщик, - только и заметил Чёрный, чтобы не смолчать, но и возражать не стал.

Сели ужинать, чем облагодетельствовала Соечка. Хавка была нажористая, чистая. Мясное лежало в отдельной посуде от молочного, а происхождение оного от трефных тварей как бы само собой незаметно стиралось из памяти.

Лузга ещё в Великом Муроме забрёл сдуру в храм. Видал, как купец делает подношение огня своим богам - запалил свечу, воткнул перед образами: гори ясно, дай жить прекрасно. Помолился, да и пошёл к дверям. Лузга свечу выдернул, стряхнул огонь, сунул в котомку. Человеку прохожему завсегда нужнее, чем идолу-домоседу, которому легковерные завсегда ещё принесут. Под вой бабки-свечницы выскочил из храма прочь и унёс ноги, уворачиваясь от проклятий. Свечка пригодилась. Чиркнул зажигалкой, зажёг фитиль, растопил донце, прилепил посреди стола. Сам устроился на топчане, постелил на колени тряпицу, скрёб солёную вепреву мошонку. После трапезы путников попустило. Сидели вокруг дубка, а рыжий сталкер пустился чесать о Пустошах:

- Однажды, застигнутый грозою в степи, лежал я, накрыв голову сидором, и думал о хорошем: об электрическом разряде, о внезапных смертях, о том, как людей в землю закапывают, чтобы размагнитить, а они там задыхаются и гниют. Вдруг неожиданно кто-то тронул меня за ногу. Прикосновение было осторожным, вкрадчивым. Так бы делала любая степная тварь - шакал, ракоскорпион или всякий другой падальщик, обнаруживший много мяса и отважившийся узнать, принадлежит ли ещё оно себе. Касание повторилось. Высвободив голову, я увидел перед собой тёмный силуэт заметно крупнее шакала. Он волочился по земле, ничем не напоминая изящные шакальи движения. При вспышке молнии я увидел гноящееся лицо трупа!

В дверь постучали.


Глава Двадцать вторая,

в которой путники знакомятся с нравами и фауной Пустошей, после которых ксеногога предстаёт желанным убежищем.


- Не впускай! - крикнул сталкер.

Это было так неожиданно, что никто не вздумал ему перечить. Щавель, который хотел негромко делегировать Лузге почётную обязанность привратника, сохранил молчание и вопросительно посмотрел на Секвестра.

- Вампиры. Поналетели на свежее мясо, - дрожащим голосом заговорил тот. - В скверную же переделку попали мы, братия!

- И ты привёл нас сюда? - разочарование старого лучника приморозило рыжего проводника очком к скамейке.

Чёрный обнажил пистоль. Лузга отложил своё рукоделие и вынул из котомки обрез. Тихо взвёл курки. Жёлудь дотянулся до лука, который всегда держал в досягаемости.

- Я не думал, что Вран пустится во все тяжкие, - взмолился сталкер. - Он при мне никогда такого не делал. Он не со зла. Он со скуки взялся погонять героев на Пентиуме. Он про нас просто забыл.

- Надо ему напомнить, - смиренно обронил Щавель.

- Они меня сожрут.

- А ты не застрахован? - спросил Чёрный.

Секвестр заскулил.

- Чё ты хнычешь? - презрительно сказала Бэлла, направляя на вход карандаш. - Авада кедавра!

Зелёная вспышка заклинания прошла сквозь дверь, в которую тут же раздался требовательный стук.

- Это нежить, у неё нет души, - обманутый в своих чаяниях сталкер едва не плакал. - Взять их можно только православной молитвой, да кто её помнит?

Оконная рама колыхнулась. Сквозь мочевые пузыри лучина и свечка высветили расплющенный о бычью плёнку породистый нос, раззявленную пасть с огромными клыками и миндалевидные глаза, сияющие кровожадным взором.

Сириус дёрнулся выстрелить, но Щавель остановил его движением руки и осведомился у сталкера:

- Почему он сам не войдёт?

Секвестр понурился. Разъяснил почти с сожалением, будто о тайне, выдать которую не хотел, да пришлось:

- Воспитание не позволяет без приглашения вторгнуться. Здешние вампиры - сословная нежить, титулованная. Не какой-то колхозный упырь или ходячий мертвец с деревенского кладбища.

Неожиданно он сунул в рот два пальца и со всей силы свистнул. Ужасный бледный лик отпрянул прочь, и окно сделалось пугающе тёмным, будто дом обступил космический мрак. В первую секунду было даже неизвестно что хуже.

- Если не отведают крови человеческой, доберутся до лошадей, - Жёлудь говорил, стараясь не подавать виду, как ему страшно.

- Эти не станут, - Секвестр энергично замотал головой. - Тутошние вампиры после Большого Пиндеца из мёртвых чиновников народились, а сюда бежали со Святой Руси и Москвы. Им только людскую кровь подавай.

Альберт Калужский подумал, что ещё ни один день за всю жизнь его многодивных скитаний, не был столь насыщен кошмаром.

Бэлла торопливо доставала из-под комбинезона висящий на цепочке свисток.

- Это помогает? - горячо спросила она.

- Ненадолго, - с горькой безнадёгой вздохнул сталкер. - Свист им просто не нравится. Пугануть можно, а завалить получится только серебряной пулей.

- Что же ты сразу не сказал? - гавкнул Лузга. - Руби монеты на картечь!

В гильзы двенадцатого калибра мелкие серебряные монетки закладывались свободно, да и в стволы кремнёвого пистоля Сириуса проходили без особых проблем. На всякий случай каждую монету располовинили топориком, найденным возле печки, перезарядили огнестрел. Занятие развеяло оцепенение и тоскливое ожидание неминуемой смерти.

Нежить крутилась вокруг избы и, когда снова постучали, Щавель громко сказал:

- Обождите! Мы готовимся принять вас подобающим образом, - и негромко добавил, обведя взглядом спутников: - Ведь мы вежливые люди.

Ватага приободрилась.

Четыре снаряженных ствола старому лучнику показалось мало. Огнестрел - штука ненадёжная. Вампиры двигаются стремительно, при столкновении с ними осечка гибельна.

- Бэлла, дай свисток.

Он привязал его цепочкой к наконечнику стрелы. Надел тетиву, вставил стрелу в гнездо, натянул лук. Заскучавший кровосос забарабанил в дверь кулаком.

- То, что нас не убивает, убиваем мы, - кратко объявил командир, и в ответ на его напутствие тихо заклацало оружие. - Заходите!

Он сразу пустил стрелу. Дверь распахнулась, и в белый треугольник сорочки под чёрным деловым костюмом влетел серебряный, похожий на пулю свисток. Вампир рассыпался прахом. Следом ломанулся ещё один, в которого Лузга засадил из обреза сноп рубленых монет.

Пузырь на окне прорвался. Когти вцепились в раму и выдернули её во тьму, куда Сириус, следивший за тылом, вознамерился пальнуть из пистоля, но кремень упал на огниво безо всяких последствий. Чёрный спустил второй курок, но слабая искра не зажгла порох на полке.

Сталкер оглушительно свистнул. Налитая народными соками харя потомственного бюрократа канула в ночь, но тут же сунулась обратно, да ещё с выставленной вперёд когтистой лапой, обрамлённой манжетой с неброской платиновой запонкой. Жёлудь швырнул в неё горсть серебра, от которого вампир был вынужден уклониться. Он мигом вернулся, но Сириус, вдавив оба спусковых крючка, лихорадочно взводил и отпускал курки, которые тут же падали. Порох вспыхнул. Кровосос раскрыл пасть, словно жаждая унять электорат, но слишком далеко забрался в окно и застрял. Пламя стегнуло ему во всю харю. Последнее в его практике денежное вливание положил конец нежизни, отправив на суд вышний и в темницу вечную. Он сгинул, а изба наполнилась дымом.

На том атака и кончилась. Лузга держал под прицелом вход. Жёлудь выгреб из кошеля приготовленные монетки, стерёг окно.

- Принеси стрелу, Рыжая Борода, - приказал Щавель. - Она многоразовая.

Стрела лежала за порогом. Там, где только что стоял незваный гость. На ней лежали половинки монет и тонкий слой праха, оставшиеся от подельника. Секвестр, не ожидая от тьмы внешней ничего, кроме боли и смерти, взял от печи длинную кочергу, осторожно высунул её и после нескольких неудачных попыток, приподняв крюком стрелу, затянул в дом. Закрыл дверь, подпёр кочергой и поднёс старому лучнику с выражением величайшего облегчения на изжёванной Пустошами харе.

Поутру хозяину не предъявили претензий, а он не спрашивал насчёт стрельбы. Окно было разломано, однако следов поверженного врага при солнечном свете не обнаружили. Относились ли незваные гости к нематериальным явлениям ночи или обладали вещественной сутью, способной нанести телесный ущерб и потому требующей отмщения, осталось невыясненным.

Позавтракали, расплатились медью и стали седлать коней. Щавель, разложив на столе карту, прокладывал новый маршрут с учётом бедственного положения ватаги. Об удобствах Щавель более не мечтал. Надо было воссоединиться с Гомбожабом, пока не начались потери, а они могли случиться теперь в любой момент. Чем дольше он смотрел на пергамент, тем больше возникало вариантов. Понимая, что богатый выбор образуется по незнанию, старый лучник призвал эксперта.

- Веди прямиком на Большие Тарханы.

- Если совсем путь спрямить, там пристать будет негде, - осторожно возразил сталкер. - Ни одной жилой деревни, всё заражено хищнической зловредной фауной и на пути стоит Татарская Беденьга, куда заходить категорически не следует. А если её с севера обогнуть, нас ждёт Чувашское Черепаново, и лично я бы не рекомендовал соваться туда даже днём. Севернее находится Карлинский кратер. Там луга и деревни, но оттуда выходят карлы. Я в кратере не был, и не хочу бывать никогда.

- А с юга?

- На юге Русская Беденьга, - сталкер утёр холодный пот. - Там вообще нет ничего хорошего. Гомбожаб со всех сторон прикрыт. У него с востока Речка и оазис в Щучьих горах, а рядом Ундоровский палеонтологический заказник, в котором он добывает кости драконов для каких-то своих тайных целей. Словом, место козырное, но прорваться туда может только хорошо снаряженный отряд сильных духом мужчин. И это в лучшем случае. Когти Смерти проходят, а рейдеры, насколько знаю, ни разу совались.

- Понял тебя, - смиренно порешал старый лучник. - Идём напрямки.

- Пешком же пойдём! - содрогнулся Секвестр.

- Чтобы дойти, пойдём быстро.

- Не дойдём, - сказал сталкер. - Если бы верхом, и то вряд ли.

- Значит, дойдём не все, - бесстрастно ответил командир.

Секвестр покорился ему, ибо лишь в таком случае появлялся шанс не оборвать нитку, на которой свисала над адской бездной дешёвая сталкерская жизнь.

- Вдоль русла Цильны двинемся, но по верхам, - предупредил он. - Потом свернём в голую степь, чтобы миновать на равном расстоянии Чувашское Черепаново и Татарскую Беденьгу. У речки завернём на старую дорогу к Большим Тарханам, так и выйдем. Это самый короткий путь, хотя и не самый лёгкий.

- Мы не ищем лёгких путей, - объяснил Щавель. - Мы из другого теста слеплены.

- Вёрст, примерно, сорок-пятьдесят.

- Три дня, - старый лучник прикидывал по новгородским меркам.

- На три дня я бы не рассчитывал.

Отъезжая, ватага успела застать свежесть утра. Никто не сказал хозяину доброго слова, а он не благословлял их в ответ, но в отряде нашёлся один человек действия, который не смог остаться равнодушным.

- Получай спиногызов! - во дворе Лузга запустил руку в мотню, выгреб горсть вшей и метнул в окошко. Дробно застучали по стеклу насекомые, зашипели, расползаясь. - Пришли незваны, да живите невозбранно.

Тем он добавил пестроты биологическому разнообразию Проклятой Руси, которая замерла, затаилась, оценила вклад и решила воздать паскуднику сторицей.


***

За мостом свернули налево от Кундюковки и двинулись на восток. Сталкер вёл вначале по солнцу, а потом в степи начали встречаться жерди с примотанным к верхушке пучком сена. Это были вехи, чтобы путник не сбился с верного направления и не подох, блуждая кругами по голой, бесплодной равнине. По указателям, расставленным в пределах видимости, можно было дойти до низины с покосной травой и даже в пылевую бурю возвратиться к деревне.

На другом берегу оказалась другая земля. Её можно было зачерпывать полной ладонью, словно солнце палило здесь злобно, а некогда плодородная почва стала мстить людям, которые прежде ухаживали за ней, а потом отвернулись и забросили. Ноги вязли в ней, как в растоптанном до каши снегу. Гонимая ветром, пыль текла, засыпая следы, и ничто, кроме палок, не указывало на присутствие человека.

В разгар дня остановились в покосной низине, чтобы пообедать среди травы и дать отдых лошадям. Жрали всухомятку копчёное жилистое мясо, треща песком на зубах. В горле першила горькая пыль, её запивали из бурдюков тёплой водой. От перемены всего к худшему яркий, но краткий визит к поклоннику Пентиума начинал сглаживаться из памяти. Жёлудь ощущал себя угодившим на изнанку мира. Не просто покинувшим человеческое жильё, но отошедшим в иные степи. Прах, облепивший одежду, был подобен пеплу погребального костра, словно здесь когда-то сожгли неисчислимое количество мертвецов или немилосердный ветер преисподней снёс со всего мира золу кремированных покойников.

"Как тут люди живут?" - в который раз удивился лесной парень. Он сидел, поджав по-басурмански ноги, и так на земле сидели все его спутники.

"Люди и не живут здесь, - явилось вдруг понимание. - Люди здесь умирают. Или, - ошалел молодой лучник, - они приходят сюда после смерти! Нас учили, что загробный мир - это ледяная пустыня или сковородки и котлы с грешниками, а про басурманский загробный мир забыли рассказать, а то и вовсе не включили в учебную программу. Эльфы больше говорят о ближних соседях и учат детей полезному вроде литературы и астрономии, а Железную Орду игнорируют и неприятных вещей, из своей высоконравственной природы, стараются не замечать ".

От осознания столь великой истины Жёлудь едва не подавился. Он хлебнул воды и вернулся к реальности. Радухарившийся Лузга городил про бойню сторожевых псов в селе Питомник. Его слушали, развесив уши, все, кроме Щавеля, а ружейный мастер в запале дошёл до того, что даже радуга не выдержала бегущих по ней свор собаченек и перевернулась.

- А на Пустошах собака - второй друг человека после лошади, - Секвестр не мог не возразить ввиду забиячливости, и пояснил: - Собаку можно долго вести за собой на поводке по жаре, не портится. Главное, пить давать. Только нужно зарезать и разделать непосредственно перед тем, как поджарить, чтобы не стухла. Собака, она всем хорошая. Кровь можно пить, поноса с неё не бывает. А на шкуре мехом наружу можно спать, чтобы нутро на холодной земле не застудить.

- Уболтал, дьявол, - сипло прорычал Лузга. - Мясо есть вообще не имеет смысла. Как его пожрёшь - утром ноги мёрзнут.

Никто не стал спорить с ним, и его слова, по малому своему значению, истаяли в воздухе безответно.

Зной пересиживать не стали, чтобы успеть до ночёвки пройти как можно дольше и не заплутать в темноте. Для придания сил Лузга жевал зелёные кофейные зёрна, которых надыбал в Великом Муроме целый мешочек. Угощал спутников, Жёлудь попробовал, но выплюнул горькую гадость. Мерзостные семена из Заморья оказались любонравны лишь Бэлле, которая стала визгливо хохотать и подшучивать над Сириусом. Говорила о его жизненном пути, сравнивала с каким-то героем древности. Жёлудь о таком не слыхивал, но брат с сестрой знали с детства.

- А теперь ты как Баран Мюнхгаузен, который заехал в болото, но вместо того, чтобы тащить себя за чуб, как поступили бы все на его месте, начал тянуть себя за яйца, пока не потопил свою лошадь и едва не утонул сам.

Чёрный отвернулся и сплюнул.

- Зачем он за яйца стал себя тянуть? - тихо спросил Жёлудь шедшего рядом Альберта Калужского.

- Европа, - только и вздохнул лепила. - Нам не понять.

"Хотел быть не такой как все", - додумался сам лесной парень.

- Чего тогда смеются?

- Кофе наелись, вот и смеются, - вздохнул знатный целитель.

Заморские семена продолжали распространять по жилам яд, так что Сириус не выдержал.

- Чё вы ржёте, кони бипедальные? Бэлла, хорош гнилые рамсы загонять! Складывается мнение, что ты уху ела.

- На безрыбье и раком спляшешь, - встрял Лузга, который не мог простить слива с ёжиком.

- Встанешь, - поправил Чёрный.

- Что?

- Встанешь. Раком встанешь.

- Кто петух? Я петух?!

Едва не дошло до драки. Щавель был вынужден вмешаться. Понимая упоротость отравленных, наводить дисциплину начал с самого вменяемого, чтобы остальные могли прислушаться и врубиться:

- Твоя сестра, - мёртвым голосом сказал он. - Сам её спас, сами теперь между собой разбирайтесь. Только не во вред общему. Станете обузой, брошу. Вы мне оба не нужны.

Сиженый моментом въехал, покивал и рявкнул на весёлую парочку:

- Слыхала, Белка? И ты, поддон штопанный?! Завязывайте базланить, а то заровняют обоих заподлицо с навозом, не отвертитесь.

И хотя к Лузге угрозы Щавеля не относились, он притух на всякий случай и дальше шёл понуро, но упруго, как бы себе на уме, выплёскивая в шаг кофейный угар.

Жёлудь брёл, уныло глядя под ноги. Там иногда находились изделия рук человеческих: слетевшие подковы, части упряжи, объеденный степными тараканами кнут. Парень рассматривал их, словно тщась отыскать среди этих бесполезных отбросов полезные, и плёлся дальше. Попадались кости, занесённые прахом и разным лёгким мусором, какой ветер таскает по степи. По двойным головам опознавали коровушек. Должно быть, и сюда по каким-то загадочным надобностям забредали корованы, однако колёс и обломков телег не встречалось. Это было хорошим признаком - корованов в этой пустынной местности не грабили, лишь возничии бросали павших животных. В круглых, как бочарные обручи, рёбрах запутывалась сухая трава, её забивал песок и постепенно хоронил останки. Другие скелеты торчали, как неприкаянные, словно многогрешная скотина так испортила себе карму, что их души остались неупокоенными.

К вечеру набрели на раздутый труп лошади. Он был без седла и без сбруи. Пузо не было вспученным, но шкура на морде и на ногах заметно округлилась.

- Свежий, - сталкер обошёл его по кругу, всматриваясь в одному ему известные приметы. - Трое суток от силы.

От трупешника густо пёрла приторная сладкая вонь. Пересиливая отвращение, возле него собрались следопыты, для которых интерес к необычному был сильнее всех прочих чувств.

- Ездовой конь, - сказал Щавель.

- Верховой, - кивнул Севкестр. - Был.

- А что это у него за рана между рёбер? Похоже, копьём добивали.

Сталкер молча кивнул.

- У пограничников копий нет, - продолжил старый лучник.

- Да Когти Смерти это, - признался Секвестр. - Объезд делали.

- Седло забрали. У них были заводные лошади.

- Здесь без запаса никуда, - сталкер не сводил с него глаз. - Когти Смерти на Пустошах живут, а не выживают.

Щавель медленно обвёл взглядом горизонт, словно ожидая увидеть разъезд.

- И часто они патрулируют?

- Передо мной не отчитываются, - пожал плечами сталкер. - Я здесь очень редко бываю. Ловить нечего, а местность поганая. Сам видишь.

- Сюда даже падальщики не добираются, - сказал Жёлудь.

- Ещё как добираются, - на Пустошах сталкер был как у себя дома. - Хочешь, найдём?

Тут заинтересовался даже Щавель.

Секвестр предложил взять лук и быть готовым. Достал из вьюка складную пехотную лопатку, стал изучать дохлую лошадь. Остальные, менее любопытные, отошли к ветру, потому что и самих воротило, и скакуны слишком нервно раздували ноздри. Только мул Лузги сонно принюхивался и даже не фырчал.

"Где здесь падальщики?" - молодой лучник обходил тушу по кругу, держа вполнатяга тетиву.

Сталкер зашёл к падали с наветренной стороны, присел на корточки, воткнул лопату в песок и принялся торопливо копать. По тому, как кривится лицо, видно было, что занятие не доставляет ему удовольствия. Секвестр спешил и на удивление быстро одной рукой вырыл под тушей глубокую ямку. Он что-то заметил в ней, вскочил и отпрыгнул.

- Сейчас полезут!

Жёлудь натянул тетиву. В нору ссыпался песок, там что-то шевелилось, копало навстречу. Потом взметнулась пыль и тёмная зверюшка выскочила из-под дохлятины. Жёлудь пустил стрелу с упреждением на корпус. Она вонзилась до половины, пробила тварь насквозь и пришпилила к земле. Зверюга мявкнула, коротко зашипела и сдохла.

Лесной парень нацелился на чёрное отверстие под тушей, но больше никто не появился. Жёлудь не дождался, вернул стрелу в колчан. У него осталось впечатление, что из норы на него кто-то смотрит. Пристально наблюдает, затаился и прикидывает шанс.

Подошёл Лузга. Ткнул руки в карманы, пнул ком колючек, из которого торчало древко стрелы. Ещё пуще ссутулился, разглядывая добычу.

- Лапы как у кота. Шип вместо хвоста. Иглы как у дикобраза, а башка как у черепахи. Как звать-то?

- Которогопаз, - следопыты сошлись и глядели на недоразумение Пустошей. - Помесь кота, змеи, крысы, ежа, черепахи, дикобраза и всего, что случайно уцелело в этих краях после Большого Пиндеца. Они так приспособились.

- Как же они могли приспособиться... друг к другу?

- Да вот приспособились как-то, - сталкер выдернул стрелу, подал Жёлудю. Поднял добычу.

- Ужин! - объявил он.

- Ты прикалываешься, Рыжая Борода? - Лузга аж заколдобился.

- Сварим в котелках. Которогопаз очень вкусный.

- Забожись, плесень.

- Зуб даю, - Секвестр вместо ногтя щёлкнул по зубу когтем хвоста которогопаза.

Он повёл ватагу к реке, торопясь успеть до темноты. Цильна встретила журчанием и прохладой, но с ночлегом у воды не задалось. Вдоль берега под сенью тополей расстилалась упругим ковром ползучая травка с мясистыми листиками, в которой Альберт Калужский с испугом и отвращением распознал кровохлёбку противненькую. Сталкер охотно согласился, что выспаться на ней можно, но сон будет вечный. Лучше ходить к реке по надобности, а встать наверху и коней привязать, чтобы не спустились.

- Предлагаю заночевать здесь, - объявил Секвестр. - С утра сразу двинем через Пустошь и к ночи доберёмся до ксеногоги. Укроемся в ней. Самое безопасное место в округе, если не вылезать.

Так и порешили. Принесли дров, воды, Жёлудь взялся разделать добычу. Которогопаз был зело вонюч, хуже падали, под которой прятался, которой питался, в которой спал и размножался, если случалась удача встретить на пустошах партнёра, готового сменить пол, или другого пола. У него были чёрные кости, а в брюшной полости вдоль хребта прикреплялись десятки жёлтых комков, похожие на яйца без скорлупы или плотную большую икру. Назначения их Секвестр объяснить не взялся, посоветовал выкинуть. Разрезанного которогопаза рассовали по котелкам, обставили ими костёр, добавили соли от щедрот Альберта Калужского. Сели в круг, смотрели, как закипает вода.

Степь окутывал тихий мрак, разбавляемый слабым светом из звёздной бездны. Хотелось немедленно преклонить голову прямо тут, чтобы не скитаться более в пустынном одиночестве и не мучиться сердцем.

Постепенно запах становился всё лучше, пока не достиг вершины своего совершенства, которую любой греческий повар, случись с ним несчастье оказаться на Пустошах, назвал бы апогеем.

- Ложки к бою, - пригласил сталкер, доставая из-за голенища свою.

Все следили, как он придвигает котелок и снимает пробу. Подул, шумно всосал бульон, проглотил, кивнул.

Зная, откуда добыто мясо, никто не решался повторить, пока старый лучник не поставил возле ног свой кипящий котелок и не запустил в него лжицу. Помешал, выловил кусман. Ватага затаила дыхание.

- Вкусное варево, - похвалил Щавель.

Тут уж все полезли с ложками, толкаясь, проливая и перебраниваясь.

- Суп называется "Бой дракона с тигром"! - хвастливо заявил сталкер.

Альберт скривился:

- Со змеёй понятно, но где вы в степи взяли кошку?

- Которогопаз же! - прояснил ситуацию сталкер, отчего целителя едва не вывернуло.

- А хорош змеиный супчик, - оценила Бэлла, грызя острыми зубами корявую кость.

И даже братец её, повидавший в пустыне много разного, не сыскал повода возразить.

Жёлудь нашёл которогопаза съедобным. Он мог бы описать его одним словом - дивный. После ужина он подумал, что теперь и схарчить манагера будет не заподло, по крайней мере, перед своими спутниками.

Место нравилось лесному парню - добыли дичь и совершенно исчезли степные тараканы, докучавшие своим присутствием. Но не всё было здесь прекрасно. Жёлудь оглядел своих спутников и нашёл, что темнота Пустошей изменила их. Отец в росомашьей жилетке и Сириус в шубе из собачьих хвостов походили на древних людей, какими их рисуют в эльфийских учебниках истории для младших классов. Альберт Калужский в епанче и круглой шапочке, отороченной куньим мехом, выглядел заплутавшим восточным торговцем из эльфийского учебника по экономике для средней школы. Лузга с торчащим ирокезом и блестящими зенками превратился в настоящего Безумного Макса из книжки про путешествия после Большого Пиндеца в каких-то подобных местностях, которую читала вслух сестрица Ёлочка. Подстать ему была Бэлла, совсем как Чумная Мэри, спутница Безумного Макса, - таращилась в костёр вампирическими глазищами и слегка раскачивалась в полутрансе сытости. Лишь один Секвестр не изменился. Сталкер был на своём месте.

Холодный ветер раздувал костёр и гнал огромные искры ровно над землёй куда-то в ночь. Они улетали вместе с пылью, место их занимали новые. "Как же выгляжу я? - тосковал Жёлудь, по-молодости не понимая, что всем на него плевать. - Что они думают обо мне?" Порыв ветра вырвал из костра сверкающий клок искр. Жёлудь моргнул.

О нём никто не думал. Перед сном болтали о пустяках. Зашёл трёп за религию.

- У нас в Великом Муроме говорят, что триста лет назад Старейших богов считали выдумкой Лавкрафта, - Секвестр зажевал "Бой дракона с тигром" зёрнами кофе и его опять прошибло на россказни. - Вернее, попы знали о Древних, но не желали терять прибыль и продолжали скрывать, пока не услышали зов Ктулху. Тогда многие сами вынесли из храмов изображения проигравших богов, которым недавно так истово убеждали поклоняться, и сделались жрецами - кто Йог-Сотота, кто Шаб-Ниггурат, кто Дагона. В зависимости от места жительства. Переобулись и стали окормлять паству, собирая с неё деньги по-прежнему. А народ, убеждённый манифестацией Старейших богов, поклонялся искренне, испытывая подлинный страх божий и сопутствующее испугу уважение. Народу ведь что нужно? Чтобы был не Бог, а был толк. А какой толк от Иеговы, Аллаха или Христа, если они реально не помогают и не защищают? Они даже на люди появится не могут, будто чего-то стесняются. И когда Старейшие боги проявили себя, у людей возникла уверенность, что попы обманывают их ради своей наживы. Особенно это было заметно по количеству вампиров, манагеров и прочей нечисти, расплодившейся в Московском Конгломерате, который получил народное имя Поганой Руси. Почему Всеблагий и Всесильный Господь допустил подобное? На народный вопрос не нашёлся поповский ответ, а лишь затасканные отмазки платить, каяться и молиться. Хотя каяться за всё содеянное надо было попам. Им же молить народ о милосердии.

- Они уцелели, - заметил Щавель. - Контратака - хорошая тактика в обороне, поэтому жрецы и победили. Их храмы стоят, как стояли, а они служат Отцу Небесному, крестов только нет. Врут меньше и пальцем могут указать пастве на бога, который даёт свет, тепло и урожай, а жрут как и раньше в три горла.

Сталкер прищурился.

- Ты, что ж, не веришь в Отца Небесного?

- Верю, я вижу его каждый день, но какой это бог? Это звезда, - рассудительно ответил Щавель. - Одна из мириад звёзд на небе и не самая крупная. Глупо ей молиться. Она всего лишь физическое тело в открытом космосе.

- У эльфов учился? - заинтересовался уроженец Великого Мурома.

- Жил с ними, - ёмко ответил Щавель.

- Басурмане по-прежнему веруют, - сказала вдруг Бэлла. - Я видела. В больших деревнях есть молельни и сигнальные вышки с голосящим дьяконом.

- Это здесь и мало в каких местах, - нехотя признал сталкер. - На том берегу в мечеть ходят по традиции, не как в дом молитвы, а как в дом собраний и празднеств. Раньше их называли домами культуры. В Орде за религию не гоняют, как за колдовство, но и не одобряют, если веруешь в какого-нибудь бога. Там почитают материю.

При этих словах все насторожились.

- Какую материю?- заинтересовался Лузга.

- Просто материю.

- Как может материя быть "просто"? Она всегда сукно, шевиот или чёртова кожа.

- Материя как идея, - пошевелив мозгами, выдавил Секвестр. - Они верят в материю и называют себя материалистами.

- Ты гонишь, Рыжая Борода, - дыбанул на него Лузга. - Чё в неё верить? Это ж материя!

- Материалисты утверждают, что материя первична, а сознание вторично, - сталкер отвечал неуверенно, заметно было, что он плохо разбирается в ордынской философии.

- Чего?

И тогда Секвестр распустил мотню, вытянул из порток буроватые кальсоны.

- Вот это видал?

- Прикалываешься?

- Видал?

- Сказать-то что хотел? - огрызнулся Лузга.

Сталкер подтянул наружу кусок ткани.

- Ты знал, что эта материя у меня в штанах есть?

- Нет.

- А она была. Сам видишь, материя первична, сознание вторично. Это доказывает нам практика, а практика - критерий истины.

Это был ответ истинного сталкера, который когда-то потёрся возле материалиста.

Поражённый в споре Лузга не знал, что ответить. Даже когда выставили фишку и завалились спать возле догорающего костра, оружейный мастер долго ещё ворочался и бормотал:

- Вот же ж, твою душу мать. Ну, думаю, допёр... Ан нет, не тут-то было...

Жёлудь проснулся на рассвете сам. Сразу открыл глаза, сна как не бывало. Сел. Зевнул. Сириус в шубе и с карабином был похож на стожок гнилого сена, из которого торчит косо воткнутая для прочности палка. Беглый узник зырил на него, не моргая. Жёлудь вежливо приветствовал его кивком. Потянулся. Нашёл взглядом Секвестра. Сталкер был на месте. Подобрал ноги, кинул корпус вперёд, тихо и упруго поднялся. Обогнул спящих и двинулся к реке, машинально пересчитывая лошадей. Скотина была на месте. Привязанная к кольям и со спутанными ногами, она не могла сорваться и уйти пастись в дурные места.

Он спустился, отлил под могучий тополь, глядя под ноги. При свете среди листиков и колючек стали видны косточки мелких животных. Потроха которогопаза, выброшенные в заросли кровохлёбки, были за ночь высосаны и оплетены. Жёлудь приблизился к воде, прислушался. Все спали. Разделся и, раздвигая ивняк, вошёл в реку. Река была на месте. В самом глубоком месте воды было по пояс. Парень всё равно лёг, занырнул до дна и проплыл над ним несколько раз, смывая грязь Пустошей. Выбрался на берег и осторожно пробрался к одёже, стараясь не касаться кровохлёбки. Возникла мысль постирать тряпки прямо сейчас, после восхода солнце высушит их на теле, но было довольно свежо, чтобы счесть мимолётное желание блажью.

Морщась, Жёлудь натянул рубаху. От рубахи попахивало. Наверху пробуждались товарищи по несчастью. Торопливо расстёгивая комбинезон, навстречу сбежала Бэлла. Одежда обитателей Убежища 57 были пошита таким образом, что мужчине для больших надобностей, а женщине для всяких приходилось стаскивать верхнюю часть и спускать штаны ниже колен. По недомыслию убежищного портняжки оно так нелепо было скроено, либо нарочно? Отгадать загадку ватага не осилила.

Не стесняясь, Бэлла оголила плечи. Жёлудь ринулся к краю обрыва. Кто хоть раз видел её обнажённой, потом всегда следовал зову самого сильного из основных инстинктов - инстинкта самосохранения.

У костра копошились. Лузга выдернул руку с зажигалкой. Пучок сухой травы выдал сильное пламя, занялись ветки. В котелках ещё что-то оставалось, и на ход ноги надо было похлебать горячего.

От реки донёсся сочный хруст травы и пронзительный мат.

- Причиндалами в колючки упала, - определил всезнающий сталкер.

Над обрывом взметнулось пламя, полетела сажа. Ветер вытянул длинную струю дыма.

Все долго молчали.

- Каков баттхёрт, - высказался наконец Альберт Калужский.

- Это магия, - поспешил вступиться за сестру и честь рода Сириус.

- Сильна ведьма! - с уважением отозвался Лузга, и все мужчины вынуждены были признать могучее колдунство Беллатрисы.

Поели остатков змеиного супчика, наполнили бурдюки свежей водой, навьючили лошадей и пошли навстречу малиновому небу. Вокруг расстилалась бескрайняя равнина, ограниченная только линией горизонта, как будто Великий Архитектор взял циркуль и начертал вокруг ватаги границы, поставив её как муравьёв в центр блина. Альберт Калужский хмурился, поскольку знал, что другим инструментом Великого Архитектора был молоток, и предполагал, что поставленную в центр мира горсть муравьёв обязательно прихлопнут, раз они угодили в фокус внимания высшего существа.

Щурясь от нестерпимого сияния Его, лепила следил, как навстречу ползёт огромная ярко-жёлтая полоса, затопляя черноту изуродованной территории Проклятой Руси. Альберт покорно ждал. Наконец, неизбежный как крах империализма процесс, неотвратимый любыми молитвами и колдовством, достиг ватаги. Тёплая ладонь великана легла на грудь и плечи, беспрепятственно минуя епанчу. От этого нежного прикосновения отрада разлилась по всей душе. Альберт Калужский растаял совсем как в детстве и подумал, что культ Отца Небесного мог изобрести лишь тот человек, который встречал восход солнца в степи.

С улыбкой ясною Природа брала здоровье у народа. Лепила обратил внимание, что спутники, кроме Секвестра, всё чаще отлучаются, а потом догоняют. У него и самого подводило живот. Когда Щавель передал ему повод и попросил не оглядываться, знатный целитель решил принять меры.

Короткий анамнез, собранный по ходу движения, показал неутешительную картину с перспективой обезвоживания и потери сознания. Отстоявшийся за ночь змеиный супчик не принёс ожидаемой пользы. С него несло и поражённые заметно подволакивали ноги. Голос доктора в данной ситуации был решающим. Ватага встала на лечение. К ужасу Альберта Калужского, спутники уселись прямо под ноги лошадям, облизывая пересохшие губы и неподвижно глядя на бесплодные земли вокруг. Они были мужественными и не роптали, когда шли, но стоять без дела уже не было сил.

Ни слова не говоря более, Альберт стал собирать всё, пригодное на топливо, и сносить в общую кучу. Секвестр помогал одной-единственной рукой, да и брать в округе было нечего. Полумёртвое поле могло предоставить в распоряжение страждущим побуревший полынник и чахлый бурьян. Они давали быстропреходящий жар. Требовалось много травы, чтобы вскипятить воду в котелках. Целитель заварил дубовую кору, добавил напоследок соли и заставил пить тошнотворную бурду, словно карающий божок слабоумных детей своих.

- В натуре, верно говорят, что обжорство есть первый шаг к педерастии, - Лузга давился, но хлебал целительный отвар, запивая чистой водой.

Щавель отозвал сталкера и устроил оперативное совещание.

- Долго ещё до запланированного места ночёвки?

Секвестр прикинул.

- Далеко. Таким темпом не дойдём. Удлиним поход на сутки как минимум.

- Тогда идём напрямик, - хрипло сказал Щавель, дубовый отвар вязал рот. - Самой короткой дорогой.

- Мы и так зашли в те места, куда Макар телят не гонял, - осторожно возразил сталкер. - Я стараюсь провести вас по краю, а не истребить. Обычной дорогой мы бы месяц шли, но здесь всё-таки надо придерживаться минимально безопасного маршрута.

Щавель медленно, словно нехотя, поднял голову, и у сталкера сердце провалилось в пятки.

- Нам жизненно необходимо найти Гомбожаба раньше, чем нас найдёт разъезд Когтей Смерти, - от простого желания Щавеля объяснять, а не приказывать, сталкер едва не наложил в штаны. - Или рейдеры, - голос звучал бесцветно, словно командир прозревал во времени обе встречи и наблюдал гибель ватаги. - Знаю, что короткий путь не всегда самый быстрый, но пусть лучше с нами сражается сама земля, чем люди, её населяющие.

Секвестр вздёрнул бороду.

- Эх, жизнь-яма, стой прямо, а упал - пропал!

Ватага двигалась медленно. После привала шли шатаясь, давала себя знать жара. К полудню силы истощились. Встали опять подварить горькой воды. Сириус наколдовал чифира, но он мало помог.

Поклажу перераспределили. Навьючили мула, а на лошадей сели Щавель, Лузга и брат с сестрой. Здоровые подкрепились копчёной кониной и дальше двинулись нормальным шагом.

В Проклятой Руси даже благотворный Отец Небесный давал дрозда. Было душно и тягостно. Потом начал задувать ветер. Он нёс пыль раскалённого очага и щипал ноздри острой горечью. С каждым часом ветер крепчал. Секвестр зачал поговаривать о выбросе.

Прах, досаждавший последние дни, постепенно сходил на нет, но местность вокруг становилась всё скуднее. Корм для ездовой скотины почти закончился. Земля родила несъедобные плевелы с уродливыми цветками, похожими на лицо либерала, и на вкус, скорее всего, такими же. Они злобно тянулись в сухой воздух, словно хотели вырасти во вред всему миру и как-нибудь отомстить за свою паршивую жизнь.

Они прошли меньше дневной нормы, но Жёлудь заметно вымотался. Которогопаз взял с него свою дань, однако парню в силу молодости приходилось легче. И всё же у него заплетались ноги, когда Секвестр объявил, что они добрались до места ночёвки.

Солнце погружалось в кровавые тучи. От них на равнину опускалась тень. Бурая степь расстилалась впереди. Из неё выпирал большой глиняный бугор, да корявое дерево поодаль от него засохло в незапамятные времена и не сыскалось ни единого путника, который захотел бы преклонить голову под ним, воспользовавшись обильными дровами. Там лежали кости, сапоги и лоскутья, оставшиеся от неосторожных путешественников. Зрелище никого из ватаги не порадовало. Среди этих бесполезных отбросов самыми бесполезными казались они.

- Туда не ходим, стоим здесь. Воды поблизости нет, но нам хватит, - успокаивал попутчиков сталкер, помогая расседлать лошадей. - Завтра пройдём чёртовы ворота и рысью проскочим к укрытию, если погода будет хорошая. Если попадём под выброс, можно будет не торопиться, "РАД-икс" у нас есть, закинемся и побредём потихоньку.

- Что там такого? - недоверчиво спросил Лузга. - Чую, в нехорошее ты нас тянешь.

- Там туристический центр пришельцев и ксеногога, в которую ходят рептилоиды с Нибиру. Рядом ещё одна, в которую они ни ногой. Она декоративная, в ней можно укрыться и басурмане туда не зайдут.

Вместо ужина варили дубовую бурду, которую настоятельно рекомендовал Альберт Калужский. Сам знатный целитель со смаком отужинал тонко нарезанной кониной, поджаривая для вкуса у края костра.

- Знаю только одного героя, который это место на хардкоре прошёл, - хвастливо заявил Секвестр. - Удав, беглый зэк с Самоцветных гор. Отморозок полный.

- А с ним китаец такой мелкий, Ли Си Цын? - уточнил Щавель.

- Знаешь их? - насторожился сталкер.

- Судил месяц назад, - не вдаваясь в подробности, обронил Щавель.

- Они вообще не предохранялись. И как-то прошли, хотя по всем параметрам должны были сдохнуть в одной из ловушек.

- У него на плече сидел нетопырь, - сказал Щавель. - Вещая птичка. Он Удаву на ухо и подсказывал.

- Вот жалкий читер! - Секвестр был оскорблён до глубины души. - Маленький, жалкий читер, ничтожнейший человечишко, понторез дешёвый и по жизни нуб! А мы-то ему верили, респекты слали, лучи добра...

- Лучи добра - это правильно, - сказал Щавель. - А что Ли Си Цын?

- Был такой странный ходя, да не задержался, - съехал с темы Секвестр. - Ходят, странствуют, чего им не сидится? Жили бы в Китае, говорят, промеж Янцзы и Хуанхэ лежит земля обетованная, так нет, лезут туда, куда собака уд не суёт. Вон, как сюда, например, - Секвестр мотнул головой на глиняный бугор, мёртвое дерево с костями и сомнительную территорию за ними. - Собаки сюда не ходят и люди нормальные тоже, хотя могли бы, но слишком большие издержки.

При его словах все, видевшие Удава Отморозка и его спутников, вынуждены были признать, что не в китайцах было дело, а в свойстве Удава притягивать к себе людей странных, ибо не было среди них ни одного такого, кто хоть отдалённо мог сойти за нормального человека.


Глава Двадцать третья,

в которой ватага попала конкретно и повидала такое, чего не видела никогда и видеть больше не желала бы ни при каких обстоятельствах.


С утра стало ясно, что как человек ни способен приспосабливаться, окончательно приспособиться к Пустошам он не способен.

Сталкер приказал дождаться восхода солнца, чтобы всё кругом было видно. Он сказал, что торопиться теперь не надо и что в туристической зоне поспешать лучше медленно, а то действительно успеешь. Он вдумчиво изучал карту с особыми пометками на небольшом пергаменте. Потом выгреб из своего вьюка пригоршню гаек с привязанными к ним полосками белой тряпки, рассовал по карманам. Лузга глумливо посовещался с Чёрным, на какой болт Секвестр задумал их накручивать.

- Вам на крышку гроба, хамовники московские, чтобы не выбрались, - дерзко отрезал рыжий сталкер и обратился к Щавелю с вызовом: - Командир, давай к Зоне с почтением, а то не выберемся. Щас пойдём, но слушайте меня. Не блажите там, не шмаляйте и не рыпайтесь. Когда скажу стоять, сразу останавливайтесь, иначе каюк. Там полно сюрпризов и неприятностей. Я двигаюсь первым, вы за мной гуськом и - не растягиваемся! Дуем пешком полторы версты, потому что есть вероятность, что кони напугаются и понесут. Им доверяться нельзя. Когда отойдём от границы Зоны, сядете в седло кто устанет. А сейчас нам надо выбрать лошадь, которая первой пойдёт в чёртовы ворота, - с отвращением обозвал их сталкер. - Её седлать не надо. Свою я не отдам, она у меня приучена к Пустошам. Выбирайте, какой пожертвуете.

От такой подачи все призадумались и начали переглядываться.

- Я на Сером от Новгорода проехал, - неожиданно встал на защиту мула ружейный мастер.

- Возьмём лошадь лепилы, она ледащая, - предложила Бэлла, но Альберт Калужский вступился за свою коняшку, на которой тоже проделал весь путь.

- Берите мою, - сказал Жёлудь. Он не любил лошадей, за поход сменил трёх и даже не знал клички своего коня, которого ему выдали при расставании с раболовецким караваном.

У кострища запустовало одинокое брошенное седло. Когда поклажу в очередной раз перераспределили и навьючили, сталкер обмотал голову своего коня одеялом.

- Закройте им морды чем-нибудь, - недовольным тоном распорядился он, видя, как спутники мешкают. - Незачем им смотреть, а то взбесятся. Через ворота проведём так, чтобы не нервничали.

Он взял за повод жертвенного коня и повёл его к глиняному бугру, оглядываясь на ватагу. Убедившись, что его распоряжение выполнено, лошади ничего не видят, не слышат и не чуют, сталкер дошёл до невидимой, одному ему известной границы, направил коня аккурат между бугром и засохшим деревом, отшагнул, достал из-за пояса кнут и стегнул что есть силы. Конёк всхрапнул, не понимая, за какую провинность его взгрели, и дёрнул галопом в чёртовы ворота. Рыжий сталкер побежал назад.

Он не хотел смотреть, но все остальные видели, как неведомая сила, притаившаяся возле бугра, схватила коня, когда он поравнялся с деревом, рванула вверх, как будто за морду, но сразу стало ясно, что держит всего целиком. Скотина полтонны весом повисла вертикально над землёй, не издавая ни звука. Потом голова повернулась в одну сторону, круп в другую и невидимая сила медленно, но уверенно и по всей длине стала скручивать тело в жгут, как отжимают мокрое бельё. Мороз продрал по коже, когда услышали хруст ломаемых костей. Удивительно, но крови не было. Конь на глазах истончался, принимая всё более уродливую форму. Он будто высыхал и становился уже, сквозь шкуру стали просовываться острые обломки костей. Через несколько минут неусвоенные останки рухнули возле дерева - к другим таким же.

Секвестр не поворачивался, он стоял лицом к ватаге и наблюдал. Когда всё было кончено, радиоактивная отвёртка и ведьмовской карандаш перенацелились с невидимой сущности на него.

- Ты чё творишь? - недобро поинтересовался Лузга, опуская обрез.

- Это была "прачка", - рыжий сталкер твёрдо глядел ему в глаза.

- Что?

- "Прачка". Так прозвали. Все сталкеры приносят здесь жертву, чтобы можно было пройти.

- Почему нельзя было обойти? - выдавил Альберт Калужский.

- Не получится, - коротко, кротко и как будто устало объяснил сталкер, но адская демонстрация была столь доходчивой, что спорить и требовать пояснений желающих не нашлось. - Территория Туристической Зоны охраняется примочками пришельцев. Чтобы научиться обнаруживать и преодолевать их, многие добрые люди пожертвовали жизнью на глазах людей наблюдательных. Вся сталкерятина куплена ценой большой крови. Слушайте, что я говорю. Я говорю это не ради понта, а чтобы выжить. Дальше будет хуже. Поняли?

- Поняли, - ответили вразнобой несколько голосов.

- Готовы?

Дружно и молча кивнули.

- Пошли.

Идти оказались готовы не только лишь все.

Секвестр уверенно направился в проход между глиняным бугром и засохшим деревом. Щавель последовал за ним, поощряя остальных следовать его примеру, но оглянулся и увидел, что только Жёлудь плетётся, да и то боязливо, готовый в любую секунду развернуться и пуститься наутёк. Остальные ждали, не желая на своей шкуре испытать режим ручного отжима затаившейся "прачки".

Это была авария. Щавель знал такие моменты, когда напуганный личный состав отказывается идти в атаку. Тогда гарантированная смерть за невыполнение приказа пугает меньше возможной, но совершенно необязательной гибели в бою.

Щавель бывал в таких ситуациях и научился с ними справляться. Он освоил два решения: нужно было заставить подчинённых бояться своего командира больше вражеских солдат или показать личному составу такую угрозу с тыла, чтобы атака воспринималась как спасительное бегство. Последнее было губительно для боевого духа, да и авторитет командира не поддерживало, если он бежал со всеми, а то и впереди всех. Оставалось пугать подчинённых до усрачки личным образом, чтобы в командире они видели источник отупляющего, животного страха, лишающего воли к сопротивлению.

Пугать надо было не наобум, а по строгой системе, выбивая в отряде самых презренных, чтобы не встретить сопротивления. Не встречающее сопротивления действие порождает уважение к командиру как к человеку, которому сие дозволено. Приняв это как данность, подчинённые будут дозволять ему всё больше и больше. Если командир станет вдобавок пугать, страх и почтение личного состава будет только расти, пока даже самые дерзкие и строптивые не привыкнут без колебаний выполнять любой приказ.

Из оробевшей четвёрки самой ненужной и слабой казалась Бэлла, но Щавель видел, с какой быстротой и лёгкостью она бросает смертельные заклинания, да и Сириус бы вступился, начни кто-нибудь прессовать сестру. Бросовую пару трогать было опасно, а ружейного мастера недопустимо - он должен был пригодиться в Белорецке. Остался Альберт Калужский. Кто-то должен был остаться. Как целитель он скоро будет не нужен, а без личного гонца вполне можно обойтись. Щавель давно наметил услать с отчётом Жёлудя, чтобы не таскать сына по землям Орды. Лишний же курьер мог быть пущен в расход.

И ещё старый лучник отлично понимал: за Альберта Калужского никто не вступится.


***

За Альберта Калужского никто не вступился.

Когда Сириус, Лузга и Бэлла с округлившимися глазами бегом протащили его бесчувственное тело через чёртовы ворота, им в голову не пришло, что "прачка" может соскучиться или оголодать. Щавель привёл свою кобылку и мула, с чувством спокойного превосходства подмечая услужливую готовность уркаганов выполнить любое его распоряжение.

"Расслабились за время странствий, вот и приходится себя ставить. Хорошо, что никто хамить не начал, а то не обобрался бы я бед", - думал старый лучник.

- Ну, вы даёте, - только и сказал рыжий сталкер, дожидавшийся в отдалении, по ту сторону границы. - Ещё бы помедлили, и пришлось вторую лошадь в расход пускать.

- Лиха беда начало, - в голосе Щавеля не звучало эмоций, но у сталкера сердце ушло в пятки.

Лепила очухался, его усадили на коня, всунули в стремя носы берцев. Идти он не мог. После ужасного потрясения колени Альберта Калужского подгибались и дрожали. Никто бы врагу не пожелал подобной участи, но сочувствия доктору не проявляли, дабы гнев командира не обрушился на них. Щавель взлетел в седло. Идти он не желал. Важно было утвердить командирский образ, ради этого стоило пренебречь опасностью, что конь понесёт. Старый лучник не сомневался, что его долгий боевой опыт лучше всего доказывал умение правильно расставить приоритеты. Секвестр стрельнул в него беглым рысьим взглядом, но не осмелился перечить. Он развернулся к остальным и для порядка напутствовал:

- Говорю крайний раз, чтобы для некоторых он не стал последним. Здесь зона отдыха пришельцев, охраняемая ловушками. Никакой самодеятельности! Идите за мной в одну цепочку. Не щёлкайте клювом. Пасите по сторонам. Если заметите движение, сразу говорите мне. Не смотрите под ноги, смотрите, что я делаю, и делайте так же. Встану - стойте, упаду - сразу ложитесь. Кое-где придётся бежать. Если очень не повезёт, бросим лошадей. В зоне может случиться всякое, но одно обещаю - я вас выведу. Я никого не бросал, и у нас никто не пропадёт. Без шуток.

"Надо было покормить Хранителя", - спохватился Щавель, но жалеть смысла не было - кроме вяленой конины и овса, ничего съестного в поклаже не водилось, а умащивать идола собственной кровью было слегка преждевременно.

С путеводной речи ватага приободрилась и быстро зашагала за проводником, растягиваясь в цепь. Они удалялись от охраняемого периметра в охраняемую зону, сдрейфившие и притихшие, словно земля по эту сторону границы была сложена не из кала, песка и глины, а из тайны, смерти и страха.

Смерть ходила рядом, заглядывая в душу пустыми глазницами. Альберт Калужский как никто из ватаги прочувствовал на себе её пристальное внимание, когда Щавель напомнил о клятве на соли, данной в Великом Муроме. Совсем недавно сидели они в гламурном заведении "Кофе-шантан Олень Делонь" и заключили сделку. Щавель дал зарок выплатить награду домом с участком в пределах Тихвина и тремя рабами, причём Мотвила передал сразу в качестве аванса. Альберт Калужский пообещал следовать неотступно в Проклятой Руси, но сейчас отступился. Сила торжественной присяги заставила соли организма лепилы утрачивать участие в процессе ионного обмена электролитов через мембрану клеток организма. Из последних сил Альберт Калужский последовал за Щавелем пусть даже через чёртовы ворота, и только потом потерял сознание.

Он постепенно приходил в себя, восстанавливал электролитический баланс водой и солью из мешка, а спутники смотрели на него с суеверным испугом. Сириус и Бэлла уверились, что Щавель есть великий колдун, владеющий беспалочковой магией, и то, что он скрывал выдающуюся способность, говорило лишь о его коварстве. Лепилу он мало что не убил, совершенно к нему не прикасаясь и не выкрикивая заклятий. Его было за что бояться. Вдобавок ко всему прочему Щавель держался невозмутимо, с начальственным достоинством. Так они и ехали рядом - командир и ещё одна жертва Пустошей. Связанные одной целью крепче, чем были бы скованы одной невольничьей цепью. Злой ветер лупил в глаза и нос пылью с запахом порохового дыма и терпкой горечи. Небо на востоке стремительно мрачнело и суровело, грозя закрыть свет. Лик Отца Небесного удерживался на краю туч, но недолго ему оставалось. Кусты молний на горизонте стремительно пробегали с края до края окоёма. Постепенно они обретали вид забора, который местный Перун поставил, дабы оградиться от нашествия предерзких тварей на заповедные для них местностя.

Властью, данной ему Щавелем и рассудком проводника, Секвестр поставил Жёлудя замыкающим. Молодой лучник оказался достаточно смелым, чтобы не запаниковать и шагнуть чёрту в пасть, если того потребует долг. Он был достаточно крепким, чтобы не отставать самому и подгонять отстающих. Он был зорким и наблюдательным, чтобы вовремя заметить необычное и сообщить. Сталкер доверял ему больше остальных. Из всей разношёрстной банды Жёлудь один годился в напарники. Он был достаточно молод и восприимчив, чтобы обучиться условиям жизни на Пустошах и усвоить повадки их обитателей, но был фатально предан отцу. С одной рукой и без компаньона управляться со сбором хабара было тяжко. Скрепя сердце, рыжий сталкер похерил лесного парня, утешаясь тем, что степной климат ему категорически претит.

- Опасность справа! - крикнул Жёлудь.

Из него вышел бы по-настоящему хороший напарник, Секвестр теперь и сам увидел три небольших, с человека, смерчика. Они приближались по дуге, навстречу ветру. Предсказать, где они встретятся с путниками, было сложно, смерчики то и дело меняли направление. От их хаотичного танца рябило в глазах. Среди них незаметно появился четвёртый. Он возник между ними как бы самозародившись в мутном от пыли воздухе.

- Не стрелять! - оборачиваясь к ватаге, заорал сталкер. - Спешивайтесь! Пока не бегите. Если подойдут вплотную, прячьтесь за лошадью и отходите быстро, но без рывков. Пусть они скотиной занимаются.

- А если схватят? - Бэлла оскалилась, как мелкая зверюшка.

- Тогда подымут и бросят. Может, обойдётся.

- Разобьёшься?

- Как повезёт. Как умеешь падать, - быстро ответил сталкер.

К его облегчению, командир и лепила слезли с коней, и никто не потерял голову.

- А колдануть? - предложила Бэлла.

- Не вздумай. Если убьёшь маленького, обязательно появится большой, до неба. Тогда придётся туго. Закинет за облака и потом костей не соберёшь. Тут такие останки валяются.

Сторожевые смерчики приближались. Слышался шелест гонимого вихревыми потоками песка.

- Хорошо, тёмных нет, - доверительно сообщил Бэлле сталкер. - Может, обойдётся.

Они подлетали ближе и ближе. Становилось заметно внутри каждого извивающееся черноватое веретено - жизнь или душа, либо ещё какая инаковая сущность, передающая смерчику способность двигаться против ветра. Это её, как поняла Бэлла, можно было умертвить выстрелом или Непростительным Проклятием, а дымка вокруг была всего лишь пылью и цвет имела серый. Если бы смерчик выглядел тёмным, он бы весь состоял из энергии, а потому был значительно умней и опаснее.

Лузга с таким явлением не сталкивался. Он бежал из Белорецка гораздо южнее, держась к Великому Тракту, а вот Сириус о смерчиках что-то знал. То ли в Джезказгане, то ли на пересылках, то ли на малинах наслушался всякого. Смерчики подлетали, меняясь местами. Оба соседних слились и вырос единый - выше головы всадника. Кони забеспокоились, даже мул всхрапнул и мотнул башкой. Смерчики разошлись, огибая ватагу спереди и сзади, а самый большой двинулся в середину, рассекая.

Сириус метнул нож.

Секвестр во все глаза следил за большим смерчиком и не успел остановить. Клинок влетел в сердцевину пылевого столба, задел тёмную часть, пролетел насквозь, воткнулся в землю. По нервам ударил неслышимый вскрик боли. Смерчик угас и распался дымным облачком. После него истаяли все остальные.

- Вот, напрасно, - с досадой отпустил стелкер.

- Не убил... Так, подрезал слегка. Пацаны говорят, что за такое ответки не бывает, - самодовольно обосновал свою выходку Сириус. Он поднял испачканный чем-то трагически синим нож и потыкал в песок, очищая.

- Смерчи не живут по понятиям, - Секвестр высказывал истину, выношенную сталкерами в наблюдениях, и не пытался разубедить того, с кем спорить поздно. - Мы с такими козлячьими подходами сдохнем. Не в укор тебе, Чёрный. Давай дальше без самодеятельности. Пошли!

Они пошли, но не желаниями сталкера был жив отряд, а позывами естества. Кишечно-скорбные то и дело задерживали продвижение, рассупониваясь и присаживаясь, а потом догоняя, придерживая руками пояса. Жёлудь преследовал их взором пастушеской собаки, пересчитывая ватагу и поддерживая добрым словом отстающих.

Шагать становилось труднее. Солнечный свет ощутимо давил здесь на голову, словно Отец Небесный хотел вогнать в землю всякого, кто осмелился шастать по этой проклятой равнине. Вскоре тучи наползли на весь небосвод, создав подводные сумерки. Повисла зеленоватая дымка, стремительно густеющая. Отчётливый запах изотопов подымал дыбом волосню в ноздрях. Всей кожей чувствовалась живительная радиация.

- Выброс! - поворотясь на краткий миг, крикнул сталкер. - Скоро грянет выброс.

- Надо принять "РАД-икс", - исполняя принятый на себя долг, о котором теперь очень хорошо помнил, выпалил Альберт Калужский.

- Доставай.

- В вещмешке, - слабым голосом ответил лепила, который сам недавно отлучился и теперь плёлся в хвосте колонны. - Дайте мне мой сидор, а то перепутаете "РАД-икс" с радфемом.

И никто в этот момент не осмелился уточнить, что делает столь опасная субстанция в аптечке целителя, хотя у многих возникли подозрения, что лепила вовсе не столь безобиден, каким казался до Пустошей.

Он раздал всем по красно-бежевой капсуле из запасов ведьмы. Секвестр, которому "RAD-X" был знаком, первым сунул её в рот и решительно проглотил, подавая пример спутникам.

Ориентируясь по одному ему ведомым приметам, изредка останавливаясь и бросая гайку, будто бы проверяя воздух на предмет невидимого барьера или чего похуже, сталкер потащил ватагу в самое сердце запретной зоны. Выброс накатывал со всей силой челябинского ветра. Пахло гарью и ещё непонятно чем, весьма неприятным и тревожащим. Воздух от пепла помутнел, а просачивающийся сквозь тучу свет озеленил его. Спутники с десяти шагов не различали друг друга. Они вдыхали копоть и горячую марь, как в чухонской сауне.

"Зачем мы сюда пошли?" - отчаяние охватило Жёлудя. Возврат к родному Тихвину. Ведь там был терем. За частоколом. Сухо. Мякотно. Духмяно от печей с хлебом. А выбечь - лес. Там хвоя и мох. Там кора. Листва шумит, и не слышно, как гудит спущенная тетива. А дальше стрела принесёт благодать! Жизнь! Мясо. Шкура, кишки, кровь, распидарасило. Знай, жри. А тут - нет!

Щавель чувствовал, как кровь от жары загустела и с натугой протискивается через жилы, грозя остановиться. Парилка была хуже, чем перед тяжёлой грозой, когда от дурноты помирают старики и немощные. Кончилась даже изрядная забиячливость рыжего сталкера. Раскаты грома близились, тревожа коней. Секвестр посоветовал снова замотать им головы и крепче держать поводья. Нервная скотина могла запаниковать и сорваться в любой момент.

Щавель попадал под сухую грозу, но такую странную - впервые. Перун здесь был какой-то не русский. Не хотелось думать, каким мог оказаться челябинский Перун, суровый громовержец с Уралмаша, однако же помышлять о нём во время радиоактивной грозы было небезопасно, и Щавель постарался контролировать мысли, отслеживая думки о челябинском Перуне и отгоняя их. Занятие это требовало много внимания, и вскоре понадобился контроль за сторожевыми мыслями, которые по ходу оперативно-розыскной деятельности совершенно забили голову лишними помыслами, как рейд княжеской дружины по рынку забивает каталажку восточными купцами взамест воров.

Воздух сделался насыщенным электричеством. То и дело возникал пробой и тогда из земли, навстречу изотопному облаку, били молнии. Радиоактивные молнии! Прямо перед Лузгой огонь с небес обрушился на здоровенный валун, и камень раскололся. Из него вылетело облако каменного пара - перегретое газообразное состояние породы. Понятно стало, отчего здесь так много магии. Древняя, злая энергия недр то и дело высвобождалась в атмосферу, этим воздухом было пропитано в проклятых землях решительно всё.

- Идём, за мной! - надрывался сталкер, оглядываясь на спутников. - Не растягиваться! Не отставать! Видеть переднего!

Быстро двигаться не получалось. Кони упирались, рыча от страха. Приходилось бить и тянуть, чтобы скотина сдвинулась с места. В морду хлестало песком, да так, что не разжмуриться. Каждая вспышка молнии казалась последней - твоей. Туман всё густел и вонял совсем нестерпимо.

- Стой! - скомандовал сталкер. - Сейчас пыль пойдёт.

- Чего? - проорали сзади.

- Пыль! Ложись!

- Обо что?

- Переждём. Ложись же, сейчас накроет!

Сзади не слышали, наезжали. Секвестр суетился, махал единственной рукой, голосил во всю мощь дыхалки:

- Ложи коней. Давайте, пока не сдохли! Ложитесь сами и накрывайте башку. Переждём!

Заставить лечь напуганную лошадь можно только богатырским ударом промеж ушей. Таких молодцов не сыскалось, а ничем иным могучую животину было не пронять.

Конь Секвестра был приучен, и лёг по команде, как дрессированная собака, но лишь он один. Даже мул упёрся. Кобыла Щавеля дрожала и норовила отойти боком, едва удалось её стреножить. У коня Альберта Калужского с головы слетела епанча. Громовой раскат спугнул животину и она понеслась в степь.

- Спать! - приказ Сириуса, выпущенный через волшебную отвёртку, сбил коня наземь.

- Спать! - тут же среагировала Бэлла, приставив ведьмовской карандаш к уху мула.

То же самое проделали с кобылой Щавеля.

Залегли за конями, спрятавшись от ветра. Накрылись чем попало, чтобы не дышать песком. Было невыносимо душно и жутенько. Изредка выглядывая из-под росомашьей жилетки, Щавель видел зелёную мглу, плотную, как кисель. Подойди сейчас кто-нибудь, неподвластный стихии, смог бы перебить ватагу голым камнем, взятым из-под ног. Никто бы не увидел и не услышал.

Так они и лежали, корчась в индивидуальных укрытиях, задыхаясь и трепеща, ожидая неизбежной смерти - то ли от разряда электричества, то ли от нападения чудища, то ли от ядовитого воздуха, который вот-вот должен был доконать измождённый организм, а земля дёргалась под ними, словно шкура ужаленного зверя. От грома ли? От молний? Или от злой челябинской радиации? Догадками можно было лишь мучиться, и никто не хотел брать их в голову.

Ветрище, нагнавший из уральских далей изотопное облако, унёс его так же быстро, как принёс. Облако не было очень большим, оно было зело ядрёным, и только. Раскаты грома утихли, а вместе с ними улетучилась адская духота, развеялось атмосферное электричество и засияло красное солнышко, пыльное и тускловатое.

Мученики Пустошей вылезали из укрытий, откапываясь, словно доисторические рептилии. Кряхтя, стеная и проклиная негостеприимные земли, они, словно сговорившись, в один голос вновь и вновь нарекали этот кусок Руси Проклятым, таким образом, будто славословя его, а степь лежала вокруг них и смердела взаимной ненавистью.

Отмена сонного заклинания, супротив ожидания, не привела коней в чувство. Скотина раскрыла глаза и кое-как поднялась на ноги, но могла только вяло плестись, чтобы сразу остановиться и заснуть, едва её перестанут тянуть за повод.

- Разойдётся, - сказал Секвестр. - Теперь не останавливаться. Дойдём.

Щавель видел, как он озирается, и догадывался, что у него на уме. Вымотанные спутники и их убитые магией лошади соблазняли запрыгнуть на своего коня и дать в галоп. Только наличие огнестрела не позволяло сталкеру пуститься наутёк и бросить на верную погибель пленивших его странников.

Ещё раз взглянув на Секвестра, старый лучник запустил руку под росомашью жилетку и проверил, легко ли сдвигается предохранитель АПС.

- В ксеногогу! - напомнил сталкер с недоброй жуликоватой ухмылкой. - Она близко.


Глава Двадцать четвёртая,

в которой ватага уносит ноги от суровой жести и попадает на свалку.


Бледно-голубое небо без единого облачка накрыло степь плоским куполом. Остатки ветра слабо обдували, но не освежали. Пыль скрипела на зубах, оседала на шкурах коней и одежде, превращая живых тварей в однородную с Пустошами движущуюся хтонь.

- Что же они туристическую базу обустроили в местечке с такой погодой? - Бэлла, необычайно бодрая, словно радиация добавила ажитации, шла рядом со сталкером и явно с ним заигрывала.

- Выброс их как раз не пугает. Повышенная радиация и жара их как раз привлекает. Лишние здесь только люди. Хотя... - сталкер помедлил, раздумывая, продолжать или нет, однако решился: - Прибывают сюда погостить алиены-содомиты. Попадаться живыми к ним в плен категорически не рекомендуется.

Он то и дело озирался, задерживаясь взглядом больше на востоке, но не забывал осматривать север и юг. Сталкер словно ждал чего-то, и, когда горизонт впереди заволокло пылью, ощутимо занервничал.

- Как некстати... - пробормотал он, однако Бэлла услышала и спросила:

- Что ты паришься?

- Жду ответки за ваш косяк.

- За какой ещё? - возмутилась Бэлла, но Секвестр ткнул пальцем вперёд. Там возникло вертикальное облачко, оно поднималось и его не относило в сторону.

Сталкер остановился. Вместе с ним встал вяло плетущийся караван. Никто ни о чём не спрашивал. Они стояли и смотрели, как облачко растёт к небу, закручивается и обретает форму змеящегося столба с чёрной полосой в середине.

- А вот и сам джинн! - крикнул сталкер, оборачиваясь к остальным.

Лузга произнёс несколько Очень Плохих Слов. Настолько ужасных, что Альберт Калужский в любом другом случае очертил бы напротив сердца обережный круг, но только не сегодня. Сегодня Очень Плохие Слова были к месту, Альберт и сам произнёс бы их, но от страха язык не поворачивался. Целитель был напуган, измотан и истощён, он верил всему и теперь ждал обещанной сталкером жуткой смерти под облаками - именно там он предчувствовал разрыв сердца, не дожидаясь удара о землю.

- Не успели! - едва ли не навзрыд заорал Секвестр. - Не успели!

Столб приближался, ширился и стремительно рос. В ушах свербело от пронзительного завывания ветра. Казалось, плач исходит из тёмной сердцевины, а не внешний воздушный поток вызывает давление на уши.

- Разбегаемся? - крикнул Лузга.

- Лучше молитесь, - сталкер, казалось, сжался нутром, как пружина, но не двинулся с места.

Гул становился всё громче и пронзительнее. Кобыла Щавеля хрипела, выпучивая глаза, пятилась. Старый лучник еле сдерживал её, но тут у скотины окончательно слетела крыша. Кобыла взревела нутряным басом, вырвалась и ринулась в степь, но не прочь от джинна, а наперерез ему, словно вой не пугал, а приманивал. Альберт Калужский повис на поводе, сгибая шею коня. Жёлудь бросился на подмогу, вдвоём они уложили коняшку на песок, накрыли голову епанчёй, и тем спасли.

Путники стояли и смотрели, как вихревой столб, изящно изогнувшись, сменил направление и двинулся за кобылой - ближайшей досягаемой целью. Они встретились. Всё случилось так, как рассказывал сталкер. Лошадь попала в столб, завертелась на месте и начала подниматься. Не как в случае с Прачкой, хотя и похоже, но значительно быстрее. Её крутило в воздухе, сидор Щавеля оторвался и упал на землю, как оцененная и никчёмная вещь. Смерч не только трогал, он изучал и выбирал.

- Он живой? - с жадным интересом спросила Бэлла.

- Да! И он пришёл мстить за своих детей. Он думающий и чувствующий.

- Думающий и чувствующий? Авада кедавра.

Плевок Смертельного Проклятия незабываемого зелёного цвета сорвался с ведьмовского карандаша и влетел в извивающийся чёрный столб. И все доселе непричастные поняли, почему отдельные заклятия называются Непростительными. Не потому что за них суд отмеривает срок безо всякой скощухи, а потому что тот, кому случилось извернуться и уцелеть, будет преследовать заклинателя, пока не убьёт или не погибнет сам, ибо не бывает прощения тому, кто колдует такие чары. И поняли все, какая бездушная бестия эта Бэлла. И что была она истинной сестрой своего брата.

Зелёная вспышка погасла в вихре, обесцветив черноту его до просто тёмного, ставшего сразу серым и почти мгновенно поблекнувшим. Кобыла полетела наземь, а извивающийся столб распался пыльным облаком, и ненадолго прекратил дуть ветер.

Туша шмякнулась с громким шлепком и коротким, отчётливым хрустом сломавшихся костей. Ватага застыла, ещё не веря в спасение и переводя дух. Пыль докатилась до них и стала медленно оседать. В наступившей тишине прозвучал командирский голос:

- Бэлла, объявляю благодарность!


***

Постоянно сверяясь с картой и огибая опасные участки, на которых были отмечены ловушки, сталкер вёл отряд к самому безопасному месту в самом опасном. Вскоре на горизонте появились бугры подозрительного вида. Секвестр уверенно направился к стоящему наотшибе, самому неоднозначному.

- Шевели поршнями! - гаркнул он. - Не растягиваться. Теперь важно, чтоб не заметили.

Он заходил по дуге, стараясь отгородиться самым крайним строением от остальных. Чем больше к нему приближались, тем понятнее становилось, что это не природное образование, а объект рукотворный, хотя и возникали сомнения, чем его на самом деле возводили - жвалами, тентаклями или чем-то совершенно непотребным.

- Это термитник? - припомнил Жёлудь уроки зоологии в тихвинской школе.

- Здесь нет термитов! - отрезал сталкер. - Здесь теперь вообще ничего нет. Это ксеногога.

- Гауди строил? - на эльфийских занятиях учили всякому.

- Рептилоиды.

Бесформенный глиняный конус, словно выпавший из клоаки гигантского ящера, тыкал в небо уродливым пальцем. По бокам от него торчали персты поменьше, будто нечеловеческая рука указывала направление на дальнюю звезду или неведомую планету, чью-то чужую родину. Жёлудь обратил внимание, что маленьких перстов пять, но из одной точки можно узреть только четыре, один всегда был заслонён главным конусом, столь был архитектор искусен!

Когда они добежали вплотную, обнаружилось, что стены выполнены из песка и глины, но сбитых в каменную, будто чем-то склеенную массу. На ней не росла трава, и даже пыль не задерживалась. Стены казались чистыми, но запах исходил от них неприятный, словно от живого и нечистоплотного существа.

- Стой, - скомандовал сталкер. - Я пойду проверю.

Он оставил коня и исчез за ксеногогой.

- Быстро заходим и заводим лошадей, - деловито распорядился он, вернувшись.

Ватага обогнула постройку и втянулась в широкий проём, высокий и скругляющийся к верху. Через него можно было провести бок о бок пару лошадей, но внутри строение было разделено извилистыми перегородками, так что вошедших не стало видно снаружи.

Ноги скользили по слякоти, невесть откуда взявшейся в этих прожаренных местностях. Узкие проёмы в стенах, расположенные выше головы, впускали дневной свет и не позволяли подглядывать в укрытие. Секвестр завёл отряд в самую дальнюю часть, где валялись конские яблоки, тряпки, немного хвороста, чернело кострище и наблюдались всяческие иные следы обитания людей.

- Приехали, - доложил рыжий сталкер. - Теперь отдыхаем до утра.

Развьючили скотину, которой остались три головы: кони Секвестра и Альберта Калужского, да мул Лузги. Потолок ксеногоги облепила капающая слизистыми комками бурая шерстяная масса. Она дышала, волновалась и страдальчески скрежетала, мелко, но негромко.

- Это летучие мыши? - спросил Жёлудь.

- Если бы, - сталкер поморщился и долго, оценивающе, приглядывался к потолочной массе. - Это потолочная масса. Постарайся не ссориться с ней и вообще не привлекать наружного внимания. Тогда, может, и обойдётся.

Сложили костёр из немногочисленных веток и сухого навоза. Потянуло хоть чем-то привычным. Дым улетал вверх, согревал потолочную массу, которая проявила оживление и как будто начала готовиться к чему-то. Сверху закапало чаще. Жёлудь прикрыл голову тряпицей и с любопытством оглядывался. Со стороны костра на стене углём было написано:


Чтоб дочка не росла мартышкой,

Не ошивайся в зоне, сталкер.


Были и другие граффити, но все непристойного содержания, какие не приводят в добрых книжках, а лишь только в книжках познавательных.

Кинув в дальний угол потник с альбертова коня, Щавель устроился в уединении, развязал сидор, полный драгоценных карт и всяческих сокровищ, проверил. От удара о землю ничто не пострадало. Лузга, Сириус и Бэлла достали копчёное мясо, истово работали челюстями, но впихнуть в себя корм получалось плохо. От костра и потолочной массы так несло навозом, что заглушить добрый привкус можно было бы щепоткой перца или стаканом самогона, да где их взять?

- Мы тут сдохнем, - скривился Чёрный.

- Нет. До утра не сдохнем, - Лузга говорил как фаталист, зырил как фаталист и сидел в позе фаталиста. На его голову капала инопланетная дрянь, а он только растирал её ладонями, приглаживая ирокез, который потихоньку утрачивал зелень и становился коричневым.

- Я здесь полторы недели тихарился, - Секвестр посмеялся над ними, как местный житель над гостями из дальнего города. - А, бывало, и дольше люди сидели.

- Где они теперь, эти люди?

- Да вот тут под полом закопаны.

Никто даже не покосился в ту сторону, чтобы не показаться лохом. Только Лузга оскалился:

- Приятно с тобой поговорить.

В ксеногоге сталкер заметно расцвёл, как распускается политое удобрением растение. Будто и не было тяжёлого перехода, адовой жары, грозы, выброса и живительной радиации, а, может, именно благодаря тому, что были. Здесь, в сердцевине Пустошей, среди ловушек, на отверженном капище инопланетян, однорукий рыжий скиталец чувствовал себя королём. Тусклое пламя чадящего костерка отбрасывало на его лицо красноватый отсвет, отчего щёки казались румяными.

- Надо бы пошарить здесь, - Секвестр делился соображениями, совсем не таясь, зная, что никто не позарится на добычу сталкеров. - Может, отыщется чей-нибудь схрон. Бывает, надыбаешь хабара столько, что за раз не унести, а в ксеногоге самое место ныкать.

И огляделся по-разбойничьи.

- Чего вы сюда лезете, как мухи на добро? - спросила Бэлла. - Место, я смотрю, обжитое.

- Сама спросила, сама ответила, - Секвестр разгладил бороду жестом, исполненным величайшего самодовольства. - Потому что в этом краю добра навалом. Не прямо вот здесь, - ткнул он перстом в пол, - а вон там, - сталкер махнул большим пальцем за спину с такой уверенностью, будто указывал направление движения отряда, и все ему поверили, что волшебное место находится именно там. - За пищеблоком инопланетян расположена помойка. Она не охраняется. Вот, на свалке и роются сталкеры.

Сириус наклонился и сплюнул в костёр.

- За турьём подъедаете?

Сталкер мотнул башкой с выражением полнейшего равнодушия на лице.

- Мы же не сгущёнку рептилоидов сосём, - вяло отмазался он, хотя великомуромскому сироте, выкормленному йогуртом нищих, было ни что не заподло. - Собираем старые атомные батарейки, ломаные гаджеты и прочие стружки. Драные скафандры тоже иногда попадаются, - как о чём-то значительном добавил он. - Китайцы за них деньги платят! Да и всякая пользованная тара может пригодиться, тёмные эльфы её берут. Те же банки из-под сока мозга или сгущёнки. У рептилоидов они красиво расписаны.

- Зачем? - в один голос воскликнули Жёлудь, Лузга и Бэлла.

- Эльфы на полку ставят, - как о чём-то само собой разумеющемся пояснил сталкер. - На самое видное место, чтобы гости завидовали. Инопланетные банки в доме считаются признаком причастности и достатка.

Многое у эльфов повидал Жёлудь в Тихвине, но подобного не встречал. Далеко из Ингерманландии было до помойки с Нибиру.

Щавель провёл изыскания в запасах конины. Он помнил, что где-то должна остаться крупная кость. В добротном укрывище было тихо, мирно, уютно, благодаря потолочной массе, а вовсе не вопреки ей, даже божья роса не докучала. Щавель кожей чувствовал обволакивающее умиротворение. Тут и впрямь был храм, хоть и запущенный. Рука нащупала мосталыгу. Старый лучник вернулся к сидору, достал священный мешок, из мешка мешочек, из мешочка мешочечек, из мешочечка свёрточек, размотал Хранителя. Добыл из лошадиной кости подкопчёный жирный мозг, умастил идола, умоляя помочь выкарабкаться из радиоактивного пекла без потерь. Обращение к предку, явившемуся давным-давно во сне и согласившемуся ходить рядом в фигурке Хранителя, было уместно даже в ксеногоге.

Посидев с Хранителем в руках, Щавель окутал его покровами, убрал в вещмешок, подложил под голову и растянулся на потнике. Место действовало на него как всякое, истощающее Силу. Резонируя с ним в лад, Щавель окуклился в духовное безмолвие. Сами собой улетучились сомнения, усталость и тревоги. Истаяли впечатления прошлых дней, потускнели образы, напоминающие о передрягах. И когда не осталось ничего, пришли мысли в словах. Слова состояли из букв, и за ними не было ничего более.

"Изменила меня дорога. Очистился до костей, смела всё, - внутренним взором Щавель видел буквы, слова и предложения, но не рефлексировал над ними, а лишь констатировал их присутствие. - Если выживу, другое нарастёт, но каким оно будет? Каким стану? Кем?"

Щавель ощутил крошечную, давно не чувствованную иронию. Слабую, но чистую. Думать о таком будущем представлялось откровенной самоиздевкой. Щавель нацелился увидеть хана Орды, встретиться с ним лицом к лицу, по возможности, имея при себе оружие. Шанс вернуться после этого домой казался размером с игольное остриё, но именно встречи желал старый лучник и о ней выпрашивал в местах Силы. Только сейчас он примерил на себя много раз слышанную поговорку, и она села на него, как пошитая по мерке одёжка. Ксеногога дала понимание.

Найдя, ради чего хочешь умереть, потеряешь то, ради чего стоит жить.

Щавель улыбнулся и заснул.


***

Секвестр нашёл клад у всех на глазах, небрежно, красуясь и как будто играючи. Прошёл вдоль стен, потыкал ногой там, пошаркал подмёткой сям и вот уже присаживается на корточки, будто мыло в бане поднимает, и зацепляет ногтями тонкий лист, прикрывающий захоронку.

- Ловок ты, - Жёлудь следовал за ним, интересуясь премудростью сталкерской.

- Походи с моё и ты таким же будешь. Ноги у меня струмент промысловый.

Секвестр пошарил в квадратном углублении, но извлёк только одну жестянку. Сунул за спину на вытянутой руке, парень бездумно схватил хабар. Поискал ещё, но больше в тайнике ничего не было.

Лесной парень поднёс к свету, падающему из окна, порожний сосуд необычайной формы. Он был прихотливо раскрашен и некоторые цвета происходили явно не из этой вселенной. Металлический цилиндр сверкал и переливался. Зачарованный Жёлудь вертел его в руках, пробуя разобрать узоры, в которых предполагал письмена, пока до ушей не донеслись слова сталкера:

- По имеющейся информации, всю палитру оттенков могут наблюдать только эльфы и рептилоиды с Нибиру, да пришельцы с Юггота, чья природа была изменена жестоким хирургическим вмешательством. Поскольку инопланетян я здесь не наблюдаю, а ослиных ушей у тебя нет, теряюсь в догадках. Может, ты скрытый сталкер, готовый вылупиться?

При слове "сталкер" Жёлудь очнулся и нехотя вернул удивительный хабар.

- Ты говоришь, их тут целая помойка.

- Есть, - с пониманием оскалился Секвестр.

На находку слетелись и другие падальщики. Банка пошла по рукам, но всё же вернулась к владельцу.

- Пойдём, наберём?

Рыжий сталкер с превосходством осмотрел внимающую ему ватагу и как бы нехотя осведомился:

- Без разрешения командира?

- Он спит! - быстро глянул на отца Жёлудь.

- А мы типа за водой, - предложил Сириус.

- Наколдуем, если чё, - поддержала Бэлла.

Речи их были мёдом для ушей однорукого проходимца. Он вздёрнул бородёнку и крякнул.

- Кого ноги кормят, тот в них правды ищет. Ну, что, подельнички, прочешем свалку по-сталкерски?

Альберт Калужский втянул голову в плечи и смолчал.

- Не впаривай рандоль, режь вены вдоль! - одобрил затею Лузга и, очертя голову, компания удальцов ринулась на подвиги.


***

Тяжёлые тучи с синей каймой нависли над Великим Новгородом, грозя пролиться. Средь бела дня в Кремле было по-вечернему мрачно, по-осеннему уныло. Навалилась безотчётная тревога.

Заведя руки за спину, светлейший князь Лучезавр мерил шагами кабинет. Много дней он мучился и терзался. Воткнутый в козырном углу нож боярина Щавеля гнил всё сильней. Сколько раз Лучезавр осторожно чистил клинок, боясь уронить со стены, чтобы не прервалась связь с владельцем. Смазывал оружейным маслом. Шептал молитвы и обращения расположенным по соседству блоку Пентиума, маске вуду-пипла, идолу Пердуна, Ктулху и иным богам. Ничто не помогало. Ржа приостанавливалась, а потом ела дальше. Сегодня она накинулась на нож с такой силой, что костяная рукоять грозила отвалиться. Ржавчина не была сама по себе злом, она всего лишь показывала состояние воткнувшего клинок. Сейчас коррозия давала понять, что надеяться на изворотливость, опыт и силу старого командира больше нечего.

Князь Лучезавр пнул дверь. Через миг в кабинет просунулся секретарь.

- Быстро зови волхвов!

Час спустя в подземельях Кремля, где было обустроено капище среди фановых труб и теплотрассы, ведун Гробовой докладывал:

- Щавель не жив, не мёртв, но не на небесах, не под землёй и не на Небе. Он не спит, не ест, его ни что не колышет.

В присутствии князя Гробовой убил приведённого из тюрьмы вора, а потом оживил для сеанса некромантии, чтобы возвращенец из мира мёртвых поведал недоступное живым, но известное лишь духам и ангелам. Лучезавр слышал утробный рык, вылетающий из глотки живеца, однако разобрать слова и сложить в уме для понимания под силу было лишь специально обученному некроманту. Гарантии, впрочем, не давал даже он. Ответ мог оказаться бесовской ложью, которую изверг адский тролль, желающий покормиться человеческими эмоциями.

Некромантия не являлась надёжной методикой поиска достоверных сведений.

С ещё меньшим успехом информацию можно было пытаться извлечь из интернета. Там водились одни тролли, и наученный горьким опытом Лучезавр давно бросил обращаться к Пентиуму. Между интернетом и некромантией следовало выбирать некромантию.

- Где Щавель? - спросил князь.

- В кризисе.

О состоянии друга Лучезавр понял и уточнил местонахождение.

- Где он?

- Там, где ему сказали, что чужие здесь не ходят, но обманули, - дословно передал ответ из загробного мира некромант.

Командированные на ту сторону никогда не говорили прямо, но отделывались обиняками и загадками. Не всегда они хотели обмануть или дать вопрошающему возможность выбора, а потому что на том свете общались чувствами, всё богатство понимания коих невозможно было облечь в косные слова.

Лучезавр бывал там, знал, как выражают непостижимое, и не имел претензий к Гробовому.

Одно он уяснил - доверенный посланник находится в Проклятой Руси, где удача оставила его, а, значит, с Гомбожабом Щавель не встретился.

Лучезавру сделалось невыносимо печально и боязно. Страшно князю было за себя. Он не останавливался ни перед каким из Тёмных ритуалов, если это не грозило ему лично, но сейчас светлейший должен был поучаствовать в чернейшем из чёрных обрядов. Пару раз он это уже делал. Было нестерпимо больно и невыносимо жутко. Процедура оставила на теле глубокие шрамы, а на душе испуг. Даже в третий раз Лучезавр не испытывал уверенности, что всё пройдёт гладко. Однако медлить было нельзя - нож показывал, что время Щавеля на исходе.

Ситуация, как в прошлые разы, была безвыходной. Лучезавр не мог допустить, что его план провалится. Что басурмане проведут железную дорогу и прекрасную, духовную Святую Русь накроет волна скрепноломных перемен, известных по древним книгам под собачьим словом "вестернизация". Не устоит престол, сокрушат об колено традиции. Плохо будет и народу, и князю.

Лучезавр свёл за спиной руки, стиснул пальцы до хруста. Замер, колеблясь и не веря в то, что собирается сказать.

- Я здесь, мой повелитель, - тихо молвил старший волхв, по осанке поняв, что светлейший собрался позвать его. Он также догадался, какую службу придётся сейчас служить.

- Мне нужна прямая линия, - упавшим голосом распорядился князь.


***

- Экскуро, - выйдя из ксеногоги, первым делом произнесла Бэлла.

Очищающее заклинание убрало с одежды погадки потолочной массы. Жёлудь и прежде видел, как ведьма чистит комбинезон, если не удавалось его вовремя стянуть по срочной надобности. Она не экономила ману, в отличие от брата, чей источник магии был скуден и вплотную примыкал к источнику жизни. Беглый узник Джезказгана больше не полагался на колдовство, а повесил карабин на плечо стволом вниз и придерживал за цевьё, готовый вздёрнуть и открыть огонь, если понадобится явить настоящую силу.

Бэлла изящно взмахнула карандашом, чуть слышно сказала: "Иньсинь" и исчезла.

- Кого ты хочешь обмануть? - скривился рыжий сталкер. - Много таких умников на турбазе степные тараканы обглодали.

Бэлла ничего не ответила, скрываясь.

- Человеческая магия на пришельцев не действует. Они тебя увидят, - открыл обжигающую правду Секвестр. - У пришельцев своё колдунство.

Он круто забирал вправо, чтобы не идти через голое поле напрямик к буграм.

- Какое? - не дождавшись продолжения, спросил голос из пустоты.

- Сила врил, на которой тарелки летают. Зелёный луч. Червоточины. Умные люди считают, что некоторые ловушки без магии не обходятся, обосновывают на словах, но доказать опытным путём своё утверждение не могут.

- А забожиться? - изумился их недогадливости Чёрный.

Секвестр махнул рукой.

- Кому нужен обоснуй, тому божба не канает. Пусть и дальше ходят необоснованные.

Жёлудь представил себе этих неприкаянных, которые бродят по земле, попадаясь в самими же расставленные ловушки, и вздрогнул от догадки:

- А здесь ловушек нет?

Сталкер помотал головой.

- Зачем? Это их рекреационная зона. Инопланетяне сюда прилетают отдыхать и расслабляться. Все капканы расставлены на подходе, а сигнализация по периметру.

- Финита инкантатем, - раздался женский голос, и появилась Бэлла.

- Почему ты одни заклинания кастуешь по-русски, а другие на разных языках? - спросил Жёлудь.

- Уж каким научилась, - ответила ведьма с опасливостью, перестав скалиться.

Было заметно, что она никогда не задумывалась над этим, как плотник, обтёсывающий бревно, думает о результатах труда, а не об истории происхождения инструментов. Теперь Бэлла искала, нет ли в вопросе парня какого подвоха. Шевеление мозговых извилин давалось ей с усилием тяжче колдовства.

- Потому что у нас страна многонациональная, - наконец, родила ведьма. - Одна планета - одна магия, а языков не счесть. Какие заклинания в народе гуляют, тем и учимся. Кому повезло, конечно, - добавила она с чувством превосходства над малосильными быдлами.

- Как говорят басурмане, иной раз ырым не помогает, а ружьё всегда выстрелить может, - Лузга нехорошо лыбился, поглаживая брезентовую котомку.

- Ты это брось! - строго проговорил сталкер с вызовом. - В Зоне стрелять незачем. Не надо дразнить гусей, гусей надо имать! Мы за хабаром идём, а не на пикник с пострелушками. Лучше мушку спили, в натуре тебе говорю.

- Нет мушки на обрезе, - только и ответил ему Лузга.


***

Щавель видел яркий сон.

- Брат мой, чуешь ли ты меня? - возопил светлейший князь.

В святая святых Великого Новгорода, где Щавель никогда не был, но сейчас знал, что это она, средь пыльных труб, на бетонной плите лежал распростёртый Лучезавр. Одежды на нём были распахнуты, а грудь разрублена. Из раны торчали белые кости, а между ними колыхался брызжущий красным кожаный мешок. В изголовье стоял жрец с коротким бронзовым мечом. В низкой комнате без окон Щавель смотрел на Лучезавра сверху, будто висел под потолком. Он знал, что призван. Клятва на крови, которую они дали, связывала в тонком мире.

- Чую, - ответил Щавель, зная, что князь его слышит и знает всё ровно то же, что ведает он.

Щавель увидел, как волхвы поднесли распелёнатого младенца, девочку, и точным ударом жрец рассёк её грудь, чтобы разрубить сердце пополам, не более, не менее. Жертву развернули над князем, заливая его рану, даруя силу и исцеление.

- Не покидай меня, - воззвал Лучезавр.

В его мольбе была просьба беречь себя ради великих свершений.

- Не оставлю я тебя, что бы ни случилось, - заверил Щавель, чувствуя, как возвращается на прежний путь.

Жизнь истекала из младенца, переходя по узам крови.

К отцу.

Жертва была дочерью князя.

Рёбра на груди Лучезавра сомкнулись как пальцы. Поверх них начало расти мясо.

Сила и магия чистой жертвы истекли в него целиком. Жизнь улетучилась из донора, но сеанс связи не был окончен. Волхвы поднесли другой источник родной крови.

"Вот что значит великий гарем, - понимание вселяло восторг от могущества светлейшего, недостижимого многим сильным мира сего. - Девок кто считает? А они бывают нужны!"

Жрец с бронзовым мечом вновь явил своё мастерство.

С ними был кто-то ещё, невидимый, присутствие которого Щавель чувствовал подле себя, но не ведал, кем он был. Князь разговаривал с ним. Губы его шевелились безмолвно. Щавель наблюдал, как каждое слово откусывает от души Лучезавра кусочек, который сразу же возмещается искупительной жертвой. Рана на его теле стремительно затягивалась.

Поговорив с витающим под потолком невидимкой, Лучезавр молвил Щавелю:

- Жди.

Видение сгинуло. Щавель остался ждать в пустоте и мраке. Один.

Ему было не привыкать.


***

Корпуса туристической базы ничем не напоминали конуса ксеногоги, а походили на грядку, поверх которой огородник набросал земли, будто картошку окучивал.

Жилых корпусов было три, каждой расе пришельцев создавали комфортные условия, и четыре корпуса помельче - столовая, баня, склад, администрация. За ними торчали в небо пальцы действующей ксеногоги, точь-в-точь, как у той, что служила укрытием, только ухоженные.

Инопланетной движухи отсюда заметно не было. С тыльной стороны базу отгораживали заросли чёрной колючки. Секвестр объяснил, что зимой кусты цветут и с них слетает жгучий пух, погибель для всего земного. От зарослей расползался красный ковёр инопланетной травы, похожей на прудовые водоросли. И хотя до ручья было шагов сто, трава превосходно себя чувствовала в адском пекле и сухости. Густая, жирная, она облегала ноги до колен настойчивыми объятиями. Сапог из захвата высвобождался легко, но чувствовалось, что бежать по ней едва ли получится. Она не шелестела под ногами, только сыровато, плотоядно почавкивала.

Из низины сталкерская тропа выводила аккурат на задворки столовой, откуда сбрасывали отходы. Катясь к ручью, они устилали обширную площадку, и только у самого верха громоздились в кучу. Сталкеры шастали в паломничество со всех концов Пустошей, ибо, как подметил мудрец в ветхом писании, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Секвестр встал как вкопанный, предостерегающе воздел руку и шепнул:

- Ни с места...

Он стоял и что-то высматривал. Жёлудь тоже попробовал разглядеть опасность. Не столько что-нибудь необычное, необычным было всё, сколько угрожающее. Лесной парень пристально изучал заросли чёрной колючки, шевеление или подозрительный силуэт, но без толку.

Сталкер вытащил из кармана гайку с тряпочкой и метнул. Гайка пролетела шагов пятнадцать и утонула в красной траве.

Секвестр ждал.

Думал ли он над чем-то или боялся?

- Ты говорил, ловушек нет? - прошипела Бэлла.

- Не мешай, - тихо ответил Секвестр. - Молчи.

Он стоял и смотрел перед собой. Потом кинул гайку чуть дальше. Она шлёпнулась на излёте и не провалилась полностью, так что тряпка была видна.

Сталкер зырил туда и прикидывал.

- Ну, чё ты, тормоз? - снова занервничала Бэлла. - Чего мы стоим?

- Погодь, Белка, - осадил братец, а Секвестр не произнёс ни слова, прислушиваясь к своим ощущениям.

Так они стояли и ждали, пока Секвестр не обернулся и сказал с виноватой гримасой:

- Никогда со мной такого не было и вот опять.

- Чего ты, малохольный? - его неуверенность заразила ведьму, усилилась в извращённой нервной системе и превратилась в истеричный испуг. Вот-вот он перерастёт в панику, которая погонит галопом напролом, выдавая группу с головой.

- Сам не понимаю, что со мной творится, но пойти туда я не решусь, - признался Секвестр. - В Зоне такое случается.

- Не "в" зоне, а "на" зоне, - злобно поправил Сириус, которому передалась нервозность сестры. - Что делать будем?

Лузга выругался.

- Назад вернёмся? - расстроился Жёлудь.

- Мы пойдём другим путём, - утешил спутников Секвестр.

Он развернулся и направился к зарослям колючки.

- В своём уме?

- В обход ближе, - только и ответил он, после чего Жёлудь сразу двинулся за ним, ибо сам знал, что прямой путь не всегда самый короткий. Следом за лесным парнем нехотя потянулись остальные.

Вплотную чёрная колючка выглядела словно кустистые хвощи. Толстые, колкие, шероховатые на ощупь, они легко ломались по сочленениям с негромким треском и цеплялись за одежду. В зарослях смердело падалью.

- Что за мертвечина? - шипела ведьма, кляня проводника на чём свет стоит. - Куда ты нас завёл?

- Не ной, Белка, они только зимой опасные, - пробовал угомонить её Сириус.

- Ничего, что мы ломимся как стадо бешеных лосей? - молодой лучник ступал тихо, но спутники с лихвой восполняли его старания.

- Не критично, - как от комара отмахнулся Секвестр.

Доверяя интуиции сталкера, Жёлудь только плечами пожал. Он насчитал сотню шагов, когда Секвестр поднял руку и замер, вглядываясь под ноги. Потом опустился на корточки.

Перед ним лежал труп собаки. Жёлудь много повидал дохлых зверей, но такого омерзительного ещё не доводилось. Это была приземистая дворняга, которую будто ошпарили и потом тщательно оскребли. Животина забилась в укромное место и сдохла, но не только раздулась от трупных газов, а, вдобавок, поросла опятами. Мелкие грибы торчали пучками на тонких ножках прямо из тела. Сталкер с большим интересом разглядывал их.

- Грибочки, - голос его дрогнул. - Как на зло, банки нет... Слышь, братва, есть у кого-нибудь крепкая посудина?

- Фляжка есть, - отозвалась Бэлла.

- С Убежища Пятьдесят Семь?

- Ну, а какая?

- Узковата... Впрочем, давай.

Вылив воду, Секвестр принялся срывать грибочки один за другим, избегая прикасаться к слизистой шкуре. Он осторожно просовывал их в горлышко фляги, стараясь не помять и не сломать края шляпок. Казалось, он почти не дышал. Понять было можно - от собаки воняло.

- Долго ещё? - процедил Чёрный.

- Погодь, надо все собрать.

- Что ты с ними будешь делать?

Рыжий сталкер оглянулся через плечо и тоненько захихикал, будто предвкушал что-то, известное узкому кругу посвящённых.

- Грибочки, они полезные.

- Неужели, сожрёшь?

- Могу вас угостить.

- Иди ты со своими приколами. Которогопаза мы уже откушали, - брезгливо отказался Сириус, а Лузга сокрушённо покачал гребнем:

- В натуре, правду говорят, что свалкеров в аду по кругу пускают.

Но его слова не возымели действия на воодушевлённого находкой сталкера. Бережно отломив последнюю поганку, Секвестр завинтил флягу и обрёл непрошибаемый вид.

- Грибочки - это ещё цветочки, - предупредил он, поднимаясь с корточек.

В самом деле, ломиться через заросли осталось недолго. Прямо за колючками раскинулась свалка. Цветочки кончились, густо попёрли ягодки.

Жёлудь был нацелен на поиск прекрасных банок и в простоте своей высматривал только их. Сталкер же сразу ринулся к отвалу и схватил красноватый цилиндрик. Пошарил взглядом, будто хабар произрастал из одного мицелия, нагнулся и поднял полупустую сборку с другим таким же.

- Чего надыбал? - хрипло поинтересовался Сириус и закашлялся.

- Маленьких батареек. За них в скупке четыреста крышек от ньюка-колы дают, - Секвестр великодушно обвёл рукой запомоенную округу. - Ищите. Свалки хватит на всех.

Это было чудное место. Ништяки сами подворачивались под ноги. Лузга поднял квадратную жестянку фунтов пять весом с жёлтым "клевером" на боку. За неё могли неплохо отвесить в любом баре Пустошей. Одна беда, изотопный источник энергии оказался помят, из трещины в корпусе сыпался керамический титанат стронция-90, источающий живительную радиацию как ни что другое в этом насыщенном краю.

- Запашина... крыть меня конём, слоном и пиковым королём, - сдавленным голосом пробормотала Бэлла, бесцельно бродя среди отбросов.

Действительно, амбре над свалкой витало неземное. Ощущалось оно не сразу, зато по нарастающей и больше не отпускало. Тянуло неописуемой горько-кислой гарью и чем-то настолько остро-сладковатым, будто рептилоид в панике отбросил здесь хвост и он протух. Чтобы не стошнило, вдыхать получалось только через рот, а выдыхать через нос, выдувая всякую гадость. Обонятельные рецепторы прошибало до самых недр. Жёлудь чувствовал, как атмосфера свалки заполнила весь объём лёгочных мешков, внедрилась в кровь и ток её разносит миазмы по телу с ног до головы. Пропитываясь ими изнутри и снаружи, занимая сознание поиском отходов, он становился полноценным свалкером. Но есть ли дорога назад?

Он уже поднял пару банок. Не столь радужных, как найденная в схроне, но по-своему прекрасных. Рассовав хабар по карманам, молодой свалкер бродил по месторождению, рыл носками берцев слои добра, переворачивал пласты отложений и тосковал по лопате.

Улучив момент, когда все собиратели в хаотичном сновании оказались рядом, Секвестр указал на памятное место:

- Видите извив старого русла ручья? Раньше он тёк выше, а теперь расширяется, заполняя углубление.

Сталкер замолчал. Смотрел на них выжидательно, как голодная ворона. А когда все истомились от любопытства и готовы были понукать, опередил и пафосным тоном провозгласил:

- Вот там лежал Золотой шар!

- Неужели? - недоверчиво сощурился Лузга.

- Он самый, - с триумфальным видом заявил Секвестр и пояснил, заметив, что Жёлудь не понимает: - Золотой шар исполнял самые сокровенные желания.

- Зачем его выкинули? - удивился парень.

Секвестр пожал плечами.

- Наверное, должен был исполнять все желания по заказу. Полезная вещь, чтобы не тащить барахло через всю галактику. Наверное, испортился и его выкинули как неремонтопригодный. Так и валялся сотни лет, пока сталкеры не обнаружили методом тыка, что шар достаёт самое сокровенное из дальних уголков сердца и реализует только это.

- Куда же он делся?

- Китайцы уволокли. Теперь у них всё хорошо.

- А наши?

- Наши, как всегда, ушами прохлопали.

И все мужчины вздохнули разом, привычно стыдясь русской лени, но, в то же время, привычно гордясь тем, что закономерно следует из неё - великой русской духовностью.

С духовностью и без исполнителя желаний хорошо.

И только Бэлла мстительно оскалилась:

- Тогда я тоже расскажу историю. Однажды два друга-москвича заказали у сталкера обзорную экскурсию к Золотому шару, с песнями, плясками, кокаином и тамбурином. Сталкер выполнил заказ, но, когда друзья вернулись, писатель про заек обнаружил у себя на хуторе жестяной рупор, а гражданин поэт - ведро свиного навоза, разбавленного водой.

- Почему же однажды? - сталкер улыбнулся в ответ от всей души - злобно и с пониманием. - Они всегда получают то, чего хотят, как все москвичи.

Жёлудя только сейчас накрыло понимание.

- Ты застал Золотой шар?

Сталкер кивнул.

- А...

- Почему?...

Взгляды помоечников сошлись в одной точке.

- Руку я так и не отрастил.

С давней досадой Секвестр харкнул под ноги и растёр сапогом.

- Что же ты всякий раз находил дома? - ведьмовской проницательностью спросила Бэлла.

Секвестр долго мялся.

- Что?

- Йогурт нищих.


***

- Всегда, - нехотя выдавил он.

Пока базарили, начало смеркаться. В сумерках ништяки попрятались. Сталкер предложил возвращаться, потому что ходить по Зоне в темноте было верным самоубийством.

- У меня вон что есть, - похвастался Лузга файерами девки из Убежища 57.

- Сдурел! - испугалась Бэлла. - Убери немедленно.

- Ими только собак шугать, - Секвестр, ссутулившись, поплёлся в заросли чёрной колючки. - Похряли, пока что-то видно, а то пришельцы скоро будут хавчик готовить, они - твари ночные.

- Верняк, запалимся, - согласился Чёрный.

- Кочумаем, раз так, - Лузга спрятал файер в котомку, заметно отвисшую под тяжестью радиоизотопного источника энергии. - Что сразу не упредил с чужими?

Бэлла занервничала.

- Вообще-то, они о нас знают, - сталкер пробовал угомонить ораву, но вышло наоборот. - Да не стремайтесь. Мы для них вроде крыс, только не живём здесь, а изредка набегаем. Вреда от нас нет. Мы не докучаем, в жилые корпуса не суёмся, имущество не портим. Зачем на нас ловушки ставить и отравленную приманку разбрасывать? Разве только кому в ганглий взбредёт пойти к мусорке на крыс поохотиться... Но тут молись сталкер за удачу свою. А вот бродячие собаки, они водятся. Самые опасные твари. Их можно невозбранно мочить.

- Ты же сам стрелять запретил?

- А ты их заклинанием, оно бесшумное.

И тут Бэлла закричала во весь голос:

- Глядите!


Глава Двадцать пятая,

в которой за небесным знамением следует ад грубой силы.


Зрелище в небе так напугало её, что она застыла с воздетым перстом, как пустынный пророк, и готовясь обратиться в соляной столп, подобно жительнице Содома. Все подняли голову и замерли от ужаса, наделённого поистине божественной силой.

Ветер, смягчившись, нёс с юго-востока крупные кучевые облака, подсвеченные почти ушедшим за край окоёма пыльным, багряным солнцем. С западной части на них сгущались фиолетовые оттенки. Игра цветов придавала комьям небесной ваты невероятно зловещий вид. Тем страшнее выглядело лицо, зависшее над ватагой.

Это была мужская голова, скуластая, щекастая, с тонкими усами и бородой. Узкие глаза в упор смотрели на них, взгляд ощущался как физическое давление. Лик с огненным подбородком, пунцовыми щеками и синюшным лбом нагонял жути. Это не было природным явлением, случайной игрой воздушных потоков с конденсированной влагой. Образ в небе представал творением высших сил. Он служил орудием могущественного чародея, созданным с неведомой целью и оттого более пугающим.

- Эй! Это тоже артефакт Зоны? - завизжала Бэлла, срываясь в истерику.

- Впервые вижу, - пролепетал Секвестр. - И мне никто не рассказывал.

Человекоподобное облако медленно уплывало на северо-запад, меняясь под воздействием ветра, отчего казалось, что лик улыбается, а потом хмурится, и неизвестно ещё, от чего страшней.

- Давайте-ка возвращаться той же дорогой, по которой пришли, - подвёл итог вылазке сталкер.

Секвестр погнал своих подопечных, как овчарка гонит скот, суетясь и порыкивая сзади, а не как козёл ведёт овец на бойню - гордо выступая впереди стада, идя при этом крадучись, в полном соответствии с искусством сталкинга.

С топотом и треском они продрались через заросли. Оставив позади чёрную колючку, дружно глянули ввысь. Облачный лик скрылся. Свод потемнел до сиреневого, на нём загорелись редкие звёзды.

- Что это было?

- Зона ещё не такое отчебучить может, - сталкер отёр со лба испарину. - На рассвете снимаемся и рвём когти, - он был ошалелый и какой-то резко усталый. - Потерпите, братва. Недолго осталось. Дальше будет легче.

Казалось, он утешал самого себя.

- А сейчас давайте руки в ноги и рысцой в ксеногогу. Слышите, турьё на прогулку вышло?

Пока он не указал, никому в голову не взбрело бы соотнести звуки, еле уловимые, как негромкое бормотание, с инопланетной угрозой.

Жёлудь напряг слух и различил утробное ворчание. С похожим рокотом льётся ручей в размытую гнилушку. Звук совершенно природный. Если бы он не долетал обрывками, его можно было принять за ток воды. Теперь все задержали дыхание, разобрали приглушённые расстоянием голоса и обделались по-настоящему. Где-то вдалеке переговаривались пришельцы.

Жестом придержав спутников, Секвестр выбрался из низины, пригнувшись, покрутил головой и вернулся, крадучись.

- Отставить ноги в руки, - севшим голосом сказал он. - Чужие в пределах видимости, значит, они нас увидят.

- Притыримся в чаще? - включил разбойничью смекалку Сириус.

Горестно мотнулась в ответ рыжая борода.

- Не высидим. Со столовой отходы будут выносить, набегут бродячие собаки, учуют. Поползём.

- Запалят.

- С умом надо тихариться, - как нубу пояснил сталкер. - Обогнём ксеногогу. С тыла под стеной прокопан лаз. Сталкеры двести лет им пользуются. Не журись, - подмигнул он Бэлле. - Кто не был, тот будет, кто был - не забудет. Ложись.

Демонстрируя на личном примере, сталкер опустился в красную траву, почти целиком скрывшись в мясистой поросли.

- Как? - тихо воскликнула ведьма с заметным отвращением.

- Как пресмыкающееся, - донёсся смешок из травы. - На пузе. А ты думала, на лабутенах, нах?

Задний проход ксеногоги напоминал клоаку рептилоида. Жёлудь не представлял, как она выглядит, но теперь на сто сорок шесть процентов уверился, что оказался там. Для завершения инициации свалкеры должны были пролезть через неё. Все сделали это, но Жёлудь застрял. Широкоплечий парень оказался великоват для сталкинга. Затиснулся изо всех сил и вбил туловище, как тугую пробку. Ни взад, ни вперёд. Лузга снаружи только и мог, что подёргать за берцы, лёжа на животе. Длинная узкая нора не позволяла подсобраться и дёрнуть. На большее сил у оружейного мастера не хватило. Остальные суетились в ксеногоге, тщась в перебранке обрести совет да сладить дело. Сириус до половины забрался в лаз, ухватил парня за руки. Альберт взял под мышку одну ногу Чёрного, Секвестр другую. Потянули.

- Бабка за дедку, дедка за репку, - пробормотал Секвестр. - Эх!

- Выдохни, - посоветовал в норе Сириус.

Жёлудь так и сделал. Рёбра сжались, он продвинулся ещё немного и застрял окончательно.

Потные ладони Чёрного сорвались.

Жёлудь встал намертво. Только теперь не мог вдохнуть.

- Так не пойдёт, - отдуваясь, рассудил сталкер.

Из норы донёсся сдавленный стон.

- Ножом откопать? - предложил Сириус.

- Кто полезет?

- Ну, а кто самый опытный?

- Нужен с двумя руками, - резонно отвертелся сталкер.

- Лезь ты, Белка.

- Я?! - вспылила ведьма. - Опять?

Началась перебранка.

- Подохнет ведь парень, - Альберт Калужский начал беспокоиться, что из лаза не доносится ни звука.

- Вот же тля! Будет должен, - Бэлла выхватила тесак, легла на живот и уползла, из норы послышалось, как из кувшина: - Темно, как у негра... Люмос!

Торопливые скребущие удары металла по стабилизированной глине свидетельствовали об усердии. Потом ведьма включила заднюю передачу и явила в магическом свете покрытое коркой грязи лицо.

- Разрыхлила... - устав, на выдохе, докладывала она. - Резче, пацаны. Он там... неживой, вроде.

На силы Чёрного рассчитывать не приходилось. Лепила со сталкером кое-как дотянулись до пальцев Жёлудя. Целитель с тревогой ощутил их вялость.

"Без сознания", - констатировал доктор.

- Взялся? - вцепившись в запястье, прохрипел сталкер. - Тянем.

Дёрнули. Без толку.

- Внучка за Жучку... - прошептала Бэлла.

Брат с сестрой вцепились в ремни спасателей, откинулись, дёрнули. Сцепка полезла наружу. Елозя сапогами по склизкому полу, вытянули бездыханное тело.

- Живой?

- Пока нет, - целитель оттянул Жёлудю нижнюю челюсть, зажал нос, вдохнул поглубже и вдул ему воздух так, что у парня заметно поднялась грудная клетка.

Хотел надавить ладонями, но принудительный выдох не потребовался.

Жёлудь закашлялся и открыл глаза.

- Три месяца не принимал родов, - сообщил присутствующим Альберт Калужский.


***

Жёлудю снилось, что потолочная масса упала на него, как накинутое одеяло. Сотни голодных ртов впились маленькими острыми зубами. Было ни пошевелиться, ни отбиться. Во сне боли не чувствовалось, но Жёлудь сознавал, что его пожирают заживо. И когда масса поднялась обратно под потолок, остались лежать перламутровые кости на нечестивом узоре из крови, затёкшей в трещины на терракотовом полу.

Он был в действующей ксеногоге и наблюдал, как из него совершенно немыслимым, нечеловеческим образом сделали украшение. Чтобы продать в храмовой лавке залётным туристам по завышенной цене.

Бессовестная накрутка возмутила Жёлудя настолько, что он проснулся от избытка чувств.

Возле световых окошек отирался серый рассвет. Капали на лицо выделения. Потолочная масса была на месте, это успокаивало. Слышалась движуха. Жёлудь закряхтел, привстал на локоть, обвёл глазами приют. Костерок горел вполнакала, недораскочегаренный для приготовления пищи. На фоне пламени курилась зловонная дымка испарений разогретой слякоти. В дежурном освещении шатались серые фигуры: кривоватый сталкер и кругленький лепила возле коней; подкрашенные огнём сидели на корточках Лузга и Сириус, дули чифир; Бэлла лежала навзничь на шубе из собачьих хвостов, почти не дыша. Обтянутые кожей скулы и нос заострились, как у покойницы.

В несколько приёмов Жёлудь сел, весь измятый. Вчера, после испытания лазом, он обессилел и вырубился, спеша изгнать из памяти тягостные впечатления. Удалось. Тёмный кошмар утёк. Остался в глубинах мозговых извилин, практически незримый на зерцале души. Отдохнуть не удалось. Было чувство полной потери себя.

Как отряхивающийся пёс, он помотал головой, прочухиваясь.

- Что, дружок, не сладко? - зареготали от костра чифирасты.

"Гиены помойные, слабость им не показывай, - угрюмо подумал Жёлудь, находясь под впечатлением сна, в котором его обглодали. - Сожрут с костями и не подавятся". Он собрался с силами и единым, ловким движением встал на ноги.

- Молодец, сынок.

Всё это время Щавель стоял у него за спиной. Жёлудь привык не пугаться, обнаруживая отца, где не ждал, но всё равно внутри захлонуло.

- Нагулялся вчера?

- Идти смогу, - избегая прелюдий, ответил парень.

Когда он добрёл до костра, зашевелилась и Бэлла. Ведьма не спала, просто ждала своей очереди.

- Хапни чифирю на ход ноги, - подал ей крухан Сириус.

К очажку стянулась вся ватага. Подкинули сушняка, взметнулись языки огня. Лица высветились и будто помолодели в оранжевой подсветке.

- Жрать кто-нибудь хочет?

- Да ну в пень.

- Опять конина...

- Чем падаль жевать, лучше кровушки горячей хлебнуть, - так остроумно пошутила ведьма, что Лузга дёрнулся к котомке за обрезом.

- Харэ гнать, чертовка, - гавкнул он и тут же сменил тему, чтобы перевести стрелки: - А вот догнаться не помешает. Чёрный, сотвори-ка чифирка. Если будем рвать когти, допинг совсем не лишний.

- Пожалуй, и я не откажусь, - поддержал Альберт Калужский, развязывая вещмешок. - И всем советую, кого прослабил которогопаз, ибо крепящее свойство есть двуединая чифира суть, помогающая расторопному путнику бежать и не ронять кал.

Радиоактивная отвёртка стукнула по краю кружки.

- Чфир! - с непередаваемым акцентом, какого требовало искусство работающего заклинания, вычихнул Сириус.

Послышалось журчание льющейся струи. Ватага почтительно наблюдала за актом творения.

- Научишь? - спросила Бэлла, алчно блестя глазами.

- Хрен тебе на рыло, сестрица дорогая, - с расстановкой и от всего доброго сердца ответствовал любящий братец.

Альберт Калужский сделал пару пасок. Кинул на язык кристаллики соли, чтобы перебить горечь, передал кружку Жёлудю.

Магический напиток был горячим и вязал рот. Щавель тоже испробовал чифира, передал Секвестру, после которого точно пить не стал бы, глянул на сына.

- Хвастайся уж.

Начинающий свалкер выудил из карманов помятые банки. Щавель вертел хабар перед костром так и сяк, вчитывался в закорючки, словно понимая инопланетный язык зверей. Пожал плечами.

- Что ты в них нашёл? - наконец спросил старый лучник с заметным недоумением.

В иной ситуации Жёлудь бы стушевался, долго шевелил извилинами, затем путано оправдывался, но чифир вставил. Помыслы взлетели в горние выси и он изрёк с эльфийской лаконичностью:

- Красоту.

Щавель кинул жестянки в огонь.

- Не нахожу в них ничего красивого.

Жёлудь высокомерно посмотрел на него. Молвил отстранённо и мудро:

- Красота в глазах смотрящего.

Эльфийский снобизм был столь неуместен в капающем с потолочной массы укрывище, что агрессивный смех ватаги послужил единодушным ответом.

- Кто же тут смотрящий? - с едкой иронией поинтересовался Чёрный и специально для полуэльфа разжевал: - Смотрящий по чему? По Зоне? За чем он тут смотрит? За сталкерским ходом по свалке?

В тихвинской школе учили только красивой поговорке без объяснения смысла, а чифир на арестантские вопросы ответа не давал, поэтому Жёлудь смолчал и устыдился. В смрадном пламени костерка из навоза и веток сгорел и хабар с неизъяснимой красотой, и школьные умности, и пафос эльфов. Жёлудь тряхнул головой и сбросил идейный нагар.

Собрались быстро. Очищающие заклинания убрали грязь с вещей и лошадей. Оседлали скот. Зассали костёр. Потихоньку стали выбираться за пределы ксеногоги.

Сталкер двигался впереди. Выглянул осторожно. Медленно и расчётливо изучил обстановку.

- Кажись, чисто, - почему-то шёпотом доложил он. - Перед восходом солнца турьё собирается в столовке. Щас самое время. Проскочим - они и не чухнутся.

- Веди, - приказал Щавель.

Снаружи зловонных стен оказалось заметно светлее. Окоём на востоке алел, тянул приятный влажный ветерок. Пели бы птицы, если бы их не съели. Ездовая скотина задирала морду, раздувала ноздри, ловя запахи. Человеческая падаль беззлобно материлась на свежем воздухе от избытка благодушия.

- Строимся прежним порядком, - негромко распоряжался сталкер. - Жёлудь - замыкающий. Шевелись! Пошли.

Сразу, как только обогнули ксеногогу, из-за угла вывернуло такое чудо-юдо, что сомнений не оставалось - пришелец. Овальное тело напоминало большое яйцо, положенное на бок. На серой шкуре спереди выделялась губастая пасть, над ней россыпь выпуклых чёрных точек - глазки. С боков торчала два длинных гибких отростка. На концах они расширялись в лопасти, с внутренней стороны усаженные присосками. Ходил инопланетянин на кряжистых отростках, слегка вразвалочку, как старый моряк. Ничто не указывало на его разумность. Ни одежды, ни предметов, ни даже котомки не висело на нём. Зверь зверем. А, может, нудист.

- Авада кедавра!

- Авадакедавра!

Зелёные сгустки заклинаний слетели с карандаша и отвёртки, дуплетом ударили в шкуру, но пришелец не ощутил Смертельного Проклятия. Он рокотнул, утробно и удовлетворённо, очень похоже на слышимые вечером звуки, а потом деловито устремился к колдунам.

- На этих не действует!

Крик сталкера заглушили два выстрела из обреза. Плоть инопланетянина вскипела под картечью, а он странно зарычал и ускорился.

- В укрытие! - заорал Секвестр, перестав таиться. - Бегите!

Ватага пустилась наутёк. Только Щавель бросил повод, выхватил из-под росомашьей жилетки пистолет мастера Стечкина и, держа обеими руками, начал слать пулю за пулей в отвратительный межушный ганглий инопланетного монстра. Чудовище заревело и бросилось на него, размахивая щупальцами.

Хлобыстнул выстрел. Это Лузга, отобрав у Чёрного карабин, открыл огонь с безопасного расстояния.

Пуля прошла навылет, мозг остался не задет.

- В корпус надо целиться! Где-то там у него сердце, - проорал из ксеногоги сталкер.

Инопланетянин был невероятно крепок на рану. И хотя Щавель с каждым выстрелом отступал на шаг, монстр настиг его и ударил лопастями. Полетели искры электрического разряда. Плотная росомашья шёрсть приняла удар на себя, но часть разряда пробила даже этот диэлектрик. Окутанный дымом, Щавель рухнул без чувств.

Инопланетянин навис над ним. По шкуре шлёпнула ещё одна пуля. Чудище заблеяло и рухнуло, в агонии колотя всеми четырьмя отростками по земле чужой планеты.

Щавель очнулся сразу. Он чувствовал слабость, пахло палёной росомахой, в памяти осталась вспышка где-то пред внутренним зрением, берцы придавила тяжёлая туша. Он выдернул из-под неё ноги, одну за другой, отполз, опомнился, дотянулся до пистолета, который лежал с затвором на задержке. Схватил АПС за ствол, перевернулся на карачки. Жёлудь подхватил его под руки, помог встать.

- Скорей, батя, они идут!

Успели загнать лошадей внутрь и сами спрятаться. Только Лузга стоял у входа и посылал пулю за пулей в движущиеся чёрные фигурки. Ему прилетела ответка. Весело побежали над степью огоньки. Веером ударили в стену ксеногоги. Лузга выстрелил. От столовой донёсся истошный вскрик. Взлетел ворчащий гомон: гевалт! гевалт! Потом снова пронёсся над Пустошью радужный веер и зацепил Лузгу.

Ружейный мастер упал внутрь ксеногоги. Альберт Калужский со сноровкой полевого врача утащил Лузгу в укрытие. Сириус подхватил карабин и выстрелил, не целясь, просто в сторону противника. Отпрыгнул от входа, в который тут же влетели яркие лучи. Охранники базы стремительно приближались и попадали точнее.

Щавель опустился на колени рядом с Лузгой. Оружейный мастер был жив, но весь одеревенел и мелко трясся. Содрав с него котомку, Щавель бросил под ноги Чёрному:

- Там патроны. Держи дверь!

С этими словами они поволокли Лузгу вглубь ксеногоги. Позади гулко бахнуло. Судя по звуку, кремнёвый пистоль Сириуса. В ответ раздалось частое чириканье: пиу-пиу-пиу. Лучемёт пришельцев, испускающий радужный веер, работал совсем рядом. Пистоль бахнул из второго ствола. Перезарядить времени не будет.

Огнестрел как всегда подвёл безвременной кончиной боеприпасов. Щавель издавна не доверял ему, используя на войне как вспомогательное средство. Надежда была только на проверенное оружие.

- Готовь лук!

Натянули тетивы, вздели колчаны, выхватили стрелы, вложили в гнёзда. Лучники нацелились на внутренний проход, за поворотом которого полыхнуло пламя файера, засияла призма магического щита, сотворённого Бэллой. Брат с сестрой влетели в укрывище, а за ними двигалось что-то могучее, у которого к земному колдовству был полный иммунитет.

"Чёрную стрелу надо было взять!" - запоздало пожалел старый лучник и скомандовал:

- Бей!

Стальные наконечники щёлкнули и отскочили от груди непрошенного визитёра. Он так вошёл, что стало ясно, кто строил эту ксеногогу.

С виду это был массивный пожилой мужчина с совершенно бульдожьим лицом, облачённый в лапсердак цвета сёмги с полами до колен. Восходящее солнце проникало через световые окна и озаряло его багровым заревом. Под лапсердаком виднелись заправленные в носки брюки, чёрная жилетка и белая рубашка с чешуйчатым галстуком, сразу напомнившим Жёлудю финансового аналитика, которого он победил в публичном доме Великого Мурома. В правой руке вошедший сжимал чёрную плётку, в левой - высокую металлическую кружку. За ним волочился толстый хвост.

- Круцио! - завизжала Бэлла, направляя на него карандаш. - Круцио-круцио-круцио!

Сталкер был прав, заклинания на них не действовали. Вошедший сурово посмотрел на корчащуюся в истерике ведьму, обвёл тяжёлым взором сбившихся в табунчик жертв, отхлебнул из кружки. Шумно рыгнул. Раскрыл пасть, обнюхал пространство длинным раздвоенным языком, ловя на обонятельные рецепторы витающие в воздухе молекулы человеческого пота.

- Ты-то что за срань Господня?! - стоя на краю могилы, Сириус испытывал отчаяние и бессильный гнев, но не боялся.

- Ззовите меня госссподин Мозесс, - прошипел пришелец.

Ведьму сорвало с катушек.

- Гнозис! - но вместо заклинания в рептилоида полетел тесак с пилой на обухе. Он угодил остриём точно в щёку, а жёсткая поверхность даже не прогнулась.

Нож весом в фунт отскочил как щепка и чвякнул в слякоть.

Рептилоид моргнул боковыми веками.

- Мой ход, - объявил он и поднял плеть.

Летальный удар развалил его от макушки до хвоста. Падая лицом в грязь, господин Мозес показал всем красные остывающие края скафандра, из которых торчало всякое непотребство. Громадная фигура заслонила проём.

- Где ты, там война, Щавель. Как тебя занесло в этот террариум?

- Очень хотел тебя увидеть, Гомбожаб.


Глава Двадцать шестая,

в которой встреча старых друзей превращается в союз братьев по оружию, знаменующий наступление на Пустошах эры Немилосердия.


За стенами ксеногоги хлопали выстрелы калашей на дымаре, взлетел и оборвался предсмертный крик альена-содомита, саданула осколками пороховая граната. На турбазу пришли местные.

Воин вложил в ножны меч с тремя крупными рубинами на рукояти, переступил через труп поверженного врага. Отсвет зари облёк его в багрянец. Так, в виде пылающего истукана, предстал пред ватагой командир Гомбожаб, и все, кто видели облачный лик, узнали его. И объял их священный трепет, только старый лучник остался невозмутим. Подошёл навстречу и протянул руку. Командиры приветствовали друг друга и обнялись по-братски, ибо не виделись больше четверти века.

- Вовремя, - Щавель разжал объятия и отшагнул, оставаясь в пламени восхода, словно при объятии занялся огнём.

- Раньше не мог, - пробасил гигант. - Как Лучезавр меня вызвал, я заглянул к вам на базу, потом сразу по коням, скакали всю ночь. Лошадей сколько в ловушках положили... Вся Зона ими уставлена.

- Теперь спешить некуда, - обронил Щавель, и все присутствующие утвердились во мнении, что это воистину так.

Бой угас. Когда поражённого Лузгу вынесли и уложили у входа, Гомбожаб коснулся его лба кончиками пальцев и беззвучно произнёс несколько слов, от которых оружейного мастера попустило.

- Сейчас очнётся. У охраны нелетальное оружие. Мы с ними по-человечески, и они с нами по-человечески.

- По-человечески? - осмелился подать голос Альберт Калужский.

- Это когда ещё убивают, но уже не отрезают голову, а мы друг друга вообще стараемся не убивать, - объяснил Гомбожаб как цивил дикарю. - Впрочем, быдла наш договор не касается, оно живёт на Пустошах вне закона.

Альберт Калужский вздохнул и обратил взор на восток. Отец Небесный восстал в полной красе и образом Своим обещал погожий день.

Командир Гомбожаб оказался копией шамана Мотвила, вылепленной из азиатской плоти. Посмотришь на такого и не определишь, сколько ему лет. Длинные чёрные волосы, источник Силы, свисали толстыми щупальцами к пояснице и были стянуты золотыми кольцами с чеканкой, имеющей несомненное чародейское значение. Плоское щекастое лицо с тонкими усами и бородой сплошь покрыто узором магических татуировок. Орбитальный символ атома на подбородке. Разнозакрученные солярные знаки - на правой щеке посолонь, на левой - обсолонь. Звёзды и полосы. Пентаграммы. Тетраграмматон.

Длинный кавалерийский пыльник, сшитый явно не из человеческой кожи, прикрывал доспех, от которого виднелись бронзовые ожерелье и обруч, да большое зерцало на пузе с чеканным Отцом Небесным, испускающим радиально лучи добра, и знаками зодиака по краю.

- Колори-итный мужчина... - выдохнула Бэлла, не отрывая от рыцаря горящих глаз.

Гомбожаб застыл, как влитой, осматривая поле боя, а к нему стягивались бойцы. Все они были одной породы - поджарые, чернявые, дикие. И молодые, в возрасте Жёлудя, а иные едва ли не отроки. Молчаливые, они зырили недобро, стремительно, цепко. Впивались взглядом в Щавеля и подчинённых, определяли, чем они вооружены, что с них можно снять. С их появлением Секвестр перебрался за спины попутчиков. Блатота покинула его.

Возле двух командиров сами собой сгустились два противостоящих отряда.

Обстановку разрядил Гомбожаб.

- Гляди-ка, - благожелательно сказал он, когда принесли трофеи. - Вот твой пиу-пиу лазер.

Он шагнул к Щавелю и протянул короткоствол пришельцев. Аппарат был лёгкий, пластиковый. Рукоять отштамповали в форме корявого корня, явно не под человеческую руку. Из дула торчала рубиновая стекляшка.

- Бесполезная штука, - сообщил Гомбожаб. - Как батарейка сядет, можно в мусорку.

- И почему луками не пользуются? - проронил Щавель. - К ним всегда можно стрел наделать.

Командир Гомбожаб вздохнул, показывая подчинённым, что со спасёнными надо помягче, и в тон другу молвил:

- Дуралеи со звёзд. Одно слово - туристы.

Дикая молодёжь чутко следила за настроением командира. Когда Лузга очухался, его усадили на мула, вручили котомку и потянулись прочь.

У ручья, невидимый в низине, ожидал целый табун под присмотром коноводов. И если воинства Гомбожаба было человек двадцать, то лошадей при них насчитывалось около полусотни. Коняшки были маленькие, мохнатые, буйноватые, какие живут большей частью на вольном выпасе, а в строй призываются по мере надобности. Совсем не такими были командирские каурый жеребец и караковая кобыла благородной тракенской породы. Большеголовые, крупастые и прыгучие, они выделялись статью в стаде серых посредственностей.

Из скопища башкирских мустангов им подвели самых объезженных, но всё равно выглядели они бешеными по сравнению с ездовыми конями новгородской княжеской дружины.

Степь была здесь в своём праве. Ждать пощады от неё было нелепо.

Когда все оказались в сёдлах, выяснилось, что лошадей не так много. Почти у каждого был заводной конь, да и только. Если гнать во весь опор ночь напролёт, то едва хватит, а ведь были жертвоприношения, в неизбежности которых на Зоне никто не сомневался.

Выстроились в колонну по двое. Впереди проводник постарше, за ним - боевое охранение. Гомбожаб со Щавелем ехали стремя в стремя, и гостей поставили в середину, чтобы с ними ничего не случилось до прибытия к месту назначения.

- У меня сталкер есть, - предложил Щавель. - Годный, опытный.

- Мои батыры справятся, - ответил Гомбожаб. - А сталкера прогоним от костра, он ведь тебе не нужен?

- Сталкер не нужен, - согласился Щавель. - Знаешь его?

- На Пустошах таких дуралеев раком не переставить, - добродушно молвил Гомбожаб. - Руку ему отрезали за воровство. Рожу ему пописали Когти Смерти за какой-то другой косяк. И это он ещё ничего существенного не упорол, иначе бы вообще убили.

- Кто это, Когти Смерти?

- Когти Смерти? - Гомбожаб рассмеялся, откинулся в седле, махнул дланью, покрывая жестом всех бойцов впереди. - Вот же они! Некоторые - в третьем поколении.


***

Без потерь уйти не получилось. Когда впереди задрожало знойное марево, проводник развернул коня и что-то визгливо проорал командиру. Марево стремительно надвигалось. По приказу Гомбожаба отряд завернул резко вправо, но тут из песка высунулись огромные челюсти, ухватили лошадь поперёк пуза и потянули в яму вместе с седоком. Захлопали выстрелы калашей. Повис синий слой порохового дыма. Ближайшие кони шарахнулись прочь, понесли и ринулись в стену дрожащего воздуха.

- Стой! Назад! - командовал Гомбожаб, но было поздно.

Фигуры удалялись, теряя форму, расплываясь во все стороны и возносясь к небу. Челюсти скрылись в яме и утянули всадника с головой. Грунт вокруг вспучился, треснул. Из бугров полезли щупальца с колючками по всей длине. Батыры, что ринулись на выручку, резко развернули коней, а марево шло широкой стеной, загоняя верховых в очаг погибели.

- Режьте повода! - надсаживаясь, вопил Секвестр. - Скормите лошадей! Пусть они разбегутся.

Мгновенно сообразив, Гомбожаб повторил его слова как свой приказ.

- Ни шагу в сторону! - продолжал надрываться Секвестр. - Держаться вместе. Бросай коней, если жить охота!

Марево надвинулось и прошло мимо по прямой, задев краем горячего воздуха, плотного как кисель. Те, кто оказался ближе, ощутили его колебание как дрожащую ткань реальности, и не могли остаться прежними. Трое поскакали в разные стороны. Один канул в марево, другого поймали свои, третий выскочил на бугры и был захлёстнут шипами. Взлетели в буре комьев и пыли колючие щупальца. В них попадали пули, летели ошмётки и брызги, но щупальца не боялись. Обвили коня, сшибли всадника и утащили под землю.

Гомбожаб командовал и ругался, обращая уцелевших к повиновению. Марево прошло, как проносится ветерок, и на освободившееся место указывал единственной рукой рыжий сталкер:

- Туда! Всем туда. Там щас тихо.

- Двигай! - приказал Гомбожаб.

Секвестр без разговоров направил коня, единственно стоявшего смирно посреди бурлящего ада. За ним, показывая пример, тронулись оба командира.

Уносили ноги, поджав хвосты, пока сталкер не выбрал самое надёжное место посреди безопасного. Произвели перекличку. Недосчитались семерых. Для Гомбожаба было заметным ударом потерять целое отделение. Он знал всех, все знали его и вдруг многих не стало. Дорого далась Когтям Смерти спасательная операция. На лицах парней играли неприкрытые чувства в отношении чужаков, но и довериться после гибели проводника могли теперь только рыжему.

- Веди, - приказал сталкеру Щавель и в этот момент все почуяли, кто здесь настоящий командир.

- Смотри дорогу! Подхуллин, Надхуллин - в охранение, - принялся распоряжаться Гомбожаб, но инициатива была упущена.

На Жёлудя снизошло дежа вю. Он вспомнил, когда видел подобное. В начале похода, с Карпом и Литвином.

"Батя - торт!" - окрылённый гордостью молодой лучник выпрямился в седле, и молодые Когти Смерти отвернулись, не выдерживая его взгляда, исполненного незнакомой высшей надменности.

Так в душе человеческой проявляет себя смена иерархии.


***

- Ты говорил, дальше будет легче?

Бэлла предъявляла вполне обоснованно. Солнце раскочегарилось, когда отряд, ведомый опытным сталкером, вернулся на то же место. Следы множества подков, перепаханная щупальцами земля, стреляные гильзы, кровь, впадина в песке, куда челюсти утащили всадника. Ошибиться невозможно.

Верховые нервно ездили по кругу, озирались, ожидая второго пришествия марева и земляных щупалец. Батыры помалкивали, соблюдая дисциплину, но зырили на проводника недобро. И хотя шли вместе и смотрели по сторонам во все глаза, виноват был Секвестр. Зато ватага не сдерживалась:

- Веди!

- Куда ты нас привёл!

- На второй круг?

- Как можно в степи заблудиться? - Гомбожаб как будто с ребёнком разговаривал.

"На что тут ориентироваться? Она же ровная как стол", - подумал Жёлудь, который оказался бы в свою очередь удивлён, если бы ему стали жаловаться, что заблудились в лесу.

- Не отпускает Зона, - надломленным голосом оправдывался сталкер.

- Я тебя расстреляю, - сказал Гомбожаб.

- Стреляй, - негромко, трескучим голосом предложил Секвестр, даже не думая бояться. - Вы нашли самое гиблое место на планете и припёрлись в самый очаг. Что же вы тогда плачете?

Боялся сейчас Гомбожаб, который не нюхал Зоны. Он мог понтоваться перед молодёжью, но утаивать растерянность перед тёртыми жизнью утырками превосходило его возможности.

- Веди по компасу и по карте, - шевельнув стременами, Щавель подъехал к Секвестру и безучастно спросил: - Ты ведь можешь проложить маршрут?

Однорукий потупился.

- Могу. С перепугу погнал по бездорожью. Сейчас всё сделаю.

Он спешился, достал из вещевого мешка причиндалы, раскатал по земле карту, определился на местности по каким-то одному ему известным ориентирам. Эмпирический опыт подсказывал Секвестру, что предводитель Когтей Смерти будет держаться за проводника руками и зубами, а бездушный новгородец двинется дорогой смертной тени и не убоится зла, но перед этим казнит виновника неведомым и оттого ещё более пугающим способом. Командир Щавель мог. В этом Секвестр уверился.

Окружённый верховыми бойцами, человек стоял на коленях, прижимая ими пергамент, делал пометки. Карта выглядела ладонью, по которой ушлый гадатель читает качества жертвы и тщится предсказать её судьбу. Карта была лишь схематическим отображением. Настоящая живая Пустошь лежала перед ними, как лист фанеры перед муравьями, а путники стояли и шевелили усами.

Определившись, сталкер запрыгнул в седло. Тронулись не спеша. Никто не хотел стать жертвой гадания. Продуманный маршрут был заметно исправнее заполошной гонки наобум. Выбрались на старый след, за ночь сглаженный ветром. Тут отряд шёл, ещё целый. Долго ехали, постепенно спадал с плеч давящий груз страха и неопределённости. Местность вокруг понемногу менялась. Стали встречаться выжженные в земле ямы, чёрт знает от чего.

Сталкер с поправленной ориентацией вёл как нормальный человек. После полудня достигли цепи холмов, а земля превратилась в жёсткую глину, гулко звучащую под копытами, словно крышка гигантского котла. Звуки бездонной пустоты пугали лошадей. Они всхрапывали, косились, норовили куснуть друг друга и всадников. Получали по морде плетью и рычали в ответ чуть ли не членораздельной бранью.

По следам и по бесформенному мясному кому у подножия глиняного бугра Щавель понял, что сталкер вывел точно к воротам, через которые ночью прошли Когти Смерти.

- Вы лошадям морды завязывали? - деловито осведомился Секвестр.

- И так темно было, - нехотя ответил Гомбожаб.

- А скотина помнит, - сталкер указал на беспокоящихся лошадей, которые как будто начали о чём-то подозревать.

Спешились. Замотали коням голову, чтобы не видели, не слышали и не чуяли, что сейчас начнёт делать со своей избранницей Прачка.

Пустили жертвенную лошадь.

Судя по ошалелым лицам, все, кроме сталкера, видели это второй раз в жизни. Когда кровавая дань была взята, Секвестр поспешил в освобождённый проход. Молодым казалось, что проводник ручается головой, но в чёрных сердцах ватаги угнездилось понимание корыстных намерений сталкера гарантированно проскользнуть мимо сытой Невидимой Ёкарной Хранительницы, и они ринулись за ним, толкаясь и едва ли не отпихивая друг друга.

Батыры наблюдали за их выходкой с величайшим изумлением, не врубаясь, как можно кидаться чёрту в пасть, поражаясь отваге и проникаясь почтением. Торопить пришлось их самих. Гомбожаб проехал последним, то ли проверяя, то ли не доверяя, но явно не понимая, как рискует.

Удалившись от границы туристической зоны на расстояние, кажущееся безопасным, уцелевшие приводили себя в порядок. Они не верили, что выбрались. Тихо переговаривались и роптали.

Гомбожаб обратил к небу плоское татуированное лицо и долго смотрел ввысь, изображая записного сына степей. К нему возвращалось спокойствие. В небе кружил ястреб. Где-то была жизнь. Наместник светлейшего князя вернулся на вверенные ему земли.

- Куда теперь?

- На юг.

- Большие Тарханы там, - предупредительно сообщил Секвестр.

- А мы туда не идём. Веди к дороге.

- На Ундоры? - уточнил сталкер.

Гомбожаб кивнул.

- Там будешь свободен, - известил Щавель.

За холмами степь оказалась живописнее. Трава сделалась гуще и зеленее. Солнце светило ярче. Дышалось легче. Даже Бэлла стала красивее. Началась совсем другая жизнь!

Кони пошли веселее. Когда стало казаться, что земля наклонилась и едешь вниз, потянулись поля необычайно плотных кустов. Секвестр замешкался, выискивая проход. Пути не было, зато нашёлся пролом, сделанный отрядом. Двинулись по своим следам. Кустарник был гибкий, твёрдый и не ломался. Жёсткие листья шелестели как вырезанные из тонкой кожи, и не осыпались.

- Бурьяны´, - похвастался Гомбожаб, будто насадил кустарник сам и собственноручно выпестовал заросли.

Щавель с выжиданием смотрел на друга.

- В бурьянáх мужикам спасенье. В бурьянáх татаровья не ловят.

Последние слова заключали в себе такие бездны смысла, что тихвинский боярин даже уточнять не стал, кто такие эти татаровья и зачем они ловят мужиков, потому что ответ со всей очевидностью ехал рядом.

- Отчего же не ловят? - только и спросил старый лучник, поднимая в душе давно запылившиеся настройки отношений с соратником. - В бурьянáх-то?

- Боятся, небось, татаровья-то. Куда им в бурьяны´?

Из-за кустов сильно отклонились на восток. Сделанный крюк не только вымотал, но и съел время. Пока продрались, оправились, поворотили на юг и добрались до разъезженной телегами колеи, Отец Небесный показал кукиш.

Встали в низине у мелкой речки. Люди и лошади, вымотанные и ещё не прочувствовавшие величину потерь, хотели одного - завалиться без задних ног.

Разложили костры. Ватага устроилась наособицу. Секвестр заварил из копчёной конины и выскребанных по сидорам остатков прощальную похлёбку. Лузга сразу прилёг. Был он какой-то квёлый, чем беспокоил Альберта Калужского. Взгляд блуждал, говорил мало, бессвязно и плохо соображал. Постелив епанчу, Альберт дал больному устроиться поудобнее, взялся мерить пульс.

- День - олень, - невнятно пробормотал Лузга.

- В натуре, - сказал Чёрный.

Трудно было не согласиться, ибо в сей вечер никто хорошо себя не чувствовал.

- Как я муравьедку пропустил? - сталкер задумчиво смотрел в котёл, помешивая черпачком на длинной ручке. - Думал, нас грамотный гид ведёт. Доверился ослу, сам осёл. Да и не был я в той части Зоны ужас сколько, - оправдывался сам перед собою рыжий. - А разрослась там муравьедка...

- Что за тварь? - спросила Бэлла.

Секвестр поднял на ведьму взгляд и ухмыльнулся.

- Паукизмеи - их личинки.

- Дрянь какая! - ведьму аж тряхнуло.

- Муравьедка - взрослая особь, самка. Когда приходит её срок, личинка понимает, что ей пора остепениться, завести мужа, детей и любовников. Тогда зарывается она в землю и там морфирует.

- Что она жрёт? - резонно поинтересовался Сириус. - Ей корму надо вагон и маленькую тележку.

Сталкер вынул черпачок, понюхал варево, запустил обратно в котелок и продолжил помешивать.

- Зайцев жрут, кротов, земляных перепёлок. Которогопаза могут схарчить, пока он молодой, а матёрый которогопаз сам на них охотится. И вообще, там, где люди ходят, муравьедки не живут. Которую мы сегодня видели, она совсем лютая, разожралась за сорок лет. Такой экземпляр только в Зоне можно встретить. Она на карте указана. Гид нас правильно вёл, только встречная Баня на муравьедку загнала. А я... да что теперь-то...

Секвестр горько вздохнул и бросил черпачок. Махнул рукой. Варево побулькивало. Костерок постреливал.

- Ямы сегодня проезжали, видели? Подозреваю, что без Орды не обошлось. Басурмане санацию здесь проводят. Зачищают местность от хищных обитателей. Потом и до бурьянóв дойдёт черёд.

- Их-то за что?

- Это как деревни от людишек чистить. На хрена Орде партизаны? Басурмане тут селиться намерены, земли осваивать, когда железную дорогу откроют.

- Эдак они до турбазы доберутся.

- Басурмане могут, - с полной серьёзностью кивнул Секвестр. - Сначала будут договариваться, а потом разорвут арендный договор в одностороннем порядке, как они уже делали в Кыштыме.

- А что в Кыштыме? - насторожилась Бэлла.

- База была. По типу этой.

- И чего?

- Про кыштымских карликов слышала?

- Ну... краем уха, - охотно подтвердила Бэлла полную неосведомлённость. - И что?

- И всё. Подвезли артиллерию, и нет больше карликов. Для музея завялили какие-то останки. Пособирали, что сумели найти в руинах. С Железной Ордой шутки плохи. Вот и к нам пришли.

Щавель и Жёлудь встали навстречу, когда к ним приблизился Гомбожаб.

- Как сами?

- Лузга захворал, - кивнул Щавель. - Доканали его пиу-пиу лазеры.

Гомбожаб нахмурился.

- Не должны. Они специально сделаны, чтобы парализовало, а потом отпустило и ничего не было. От них или сразу дохнут, если сердце слабое, или бегают потом как ни в чём не бывало.

Он запустил руку во внутренний карман кожаного плаща. Достал из футляра очки, всё было допиндецовое, могущественное. За толстенными линзами глаза стали детскими, но теперь обрели способность прозревать доселе невидимое.

На лице Гомбожаба отразилось острое сожаление, что не надел волшебные очки сразу, но на базе было не до того, а потом стало недосуг.

Вокруг лежащего на епанче панка в воздухе носились мелкие, проворные зиверты. Гуще всего они крутились возле подложенной под голову котомки. Остальных зиверты не трогали, и по неестественно чистой одежде было ясно, почему: ведьма и чародей не скупились на очищающие заклинания.

- Что у него в сумке?

Щавель обернулся. Спутники замерли в ожидании.

- Вытряхни котомку, - приказал он Альберту Калужскому.

На траву полетели сокровища оружейного мастера. Обрез, патроны, пороховницы, мешочек с кофейными зёрнами, мешочки с пулями и картечью, мошонка барахманского вепря, нарезная граната с фитилём, костяной гребешок, стеклянная фляжка без пробки, китайский ножик, кондом штопаный застиранный на завязочках, узус, моток шнура, пустые гильзы, коробка капсюлей, атомная батарейка.

Малый энергоблок, заныканный на самое дно котомки, вывалился и тяжело прокатился, осыпая траву белым порошком из трещин в корпусе.

Гомбожаб сместился. Такого стремительного перемещения ватага ещё не видела. Только что стоял здесь, а сейчас - глазом никто не моргнул - в сажени поодаль. И даже не шелохнулся при этом. Слова не сказал. Пальцем не шевельнул.

Значительное колдунство!

- Псих больной, - заключил Гомбожаб, снимая очки, а Щавель признал, что никто не давал Лузге более исчерпывающей характеристики. - Насобирал по помойке всякого добра. Его в могильник надо захоранивать, под толстый слой бетона.

- Лузгу? - деловито спросил старый лучник.

Гомбожаб однако же указал пальцем на атомную батарейку.

- Вот эта железяка, с жёлтым клевером, битая и фонит. Она тут всё заразила. Сейчас батыров позову, будем яму копать и место дезактивировать.

- Экскуро! - Бэлла убрала карандаш. - Чего там дезактивировать...

- Твёрдые частицы убрала, а наведённое излучение осталось, - назидательный тон Гомбожаба стёр усмешечку с губ ведьмы. - Ладно. В санатории вас подлечим.

- У меня капсула "РАД-икс" есть, - сказал Альберт Калужский.


***

Щавель открыл глаза, сразу перейдя от сна к жизни. Сел, огляделся. Светало. У костра сидел Альберт Калужский, разведя руки, подставляя грудь и живот спасительному жару. Ватага спала. На своей стороне бродили сонные лошади и караульные батыры. Чего-то не хватало. Осмотревшись как следует, Щавель не обнаружил сталкера.

- Секвестр ушёл? - спросил он, чтобы удостовериться на всякий случай.

- Далеко не уйдёт, - кротко ответил Альберт Калужский. - Я сдобрил ему пищу солью мышьяка.

- Добрый ты, - командир опустился на спину и долго лежал безмолвно. Казалось, он уснул, но знатный целитель видел, что дыхание не выровнялось.

- Ты и убить можешь, - негромко сказал Щавель.

Альберт Калужский посмотрел на свои руки, будто вспоминая многое о них, потом кивнул.

- Как любой лекарь, - признал с врачебной прямотой.

После этого Щавель зарёкся есть что-либо приготовленное лепилой и вообще принимать от него внутренние лекарства.

Пусть в стане Когтей Смерти знатный целитель сделается курьером.


Глава Двадцать Седьмая,

в которой угодья Гомбожаба благоденствуют, Жёлудь ликует, Лузга страдает, Сириус и Бэлла поддерживают, Альберт Калужский пужается, а Щавель ввергается в авантюру.


Утренний ветерок колыхал занавеску. Уже рассвет входил в большой, чистый и красивый дом, и пели птицы за окном. На Пустошах никогда не было птиц, там даже вампиры не летали. Здесь певчих птиц водилось море. Жёлудь откинул одеяло, вскочил. Оделся-обулся, взял налуч с луком, колчан со стрелами, тихо выпрыгнул в окно и понёсся по тропинке через лес. Дорожка завернула влево, вправо и вот - открылся впереди речной простор.

Лес кончился. Жёлудь выскочил на каменистый пляж, от которого к другому берегу с высоким белым обрывом, поросшим весёлым лиственным лесом, отходила размытая насыпь. По левую руку покоилась зеленоватая гладь залива санатория Дубки. Справа рябила бескрайняя синяя равнина великой реки, надёжно отделяющая мир этого благословенного края от чёрной ниточки на горизонте - воюющего мрака Железной Орды, который не мог перепрыгнуть простор Волги и вторгнуться на Русь. Там по отлогому берегу бурлаки тянули против течения баржи с грузом. Там лежала дорога слёз взводного судоходства, кости павших за 30 копеек в день, а корректирующая шаг в ногу команда 'сено-солома' звучала даже из пустоты, когда на бечевнике никого не было. Так рассказывали в санатории. Мир по ту сторону лежал во Зле. Здесь казалось, что на всём свете нет горя, бардов, москвичей, пришельцев со звёзд, манагеров, мутантов и радиации. А если враги и появятся, то только такие, с которыми можно решить вопрос при помощи лука.

У Жёлудя не было здесь врагов. Но вокруг водилась добыча! Угодья санатория были обещаны ему командиром Гомбожабом в безрассудное пользование, пока Жёлудь здесь находится.

Жёлудю ещё никто не предоставлял угодья пусть даже не в безраздельное пользование. Такой знак внимания грел душу.

В этот рассветный час всё было как всегда. Жёлудь достал из налуча лук, упёр нижнее плечо в землю, прижал ногою, согнул, нацепил тетиву. Натянул несколько раз с нарастающей силой. Греческий осадный лук исправно гнулся и не скрипел. Парень вложил стрелу в гнездо, прокрался к заводи.

Уже Отец Небесный показался из-за окоёма и восставал к вящей силе Своей. Учитывая этот фактор, лучник следил, чтобы длинная косая тень его не падала на воду.

На прикормленном месте под водой висели тёмные полосы, каждое с полено, не меньше. Держа лук недвижно, лесной парень вытянул тетиву к уху, выбрал жертву, пусть не самую крупную, но самую удобную. У Жёлудя в мыслях не было делать поправку на траекторию стрельбы под углом сверху-вниз с учётом коэффициента преломления водной среды - он и слов таких не ведал. Просто знал, куда прилетит стрела, как бы наперёд, и доводил в последний момент луком, если потребуется.

Жёлудь пустил стрелу. Вода забурлила, взвилась брызгами. Ринувшись в воду, парень ухватил крутящееся древко, дёрнул на себя, чтобы случайно не сломать, левой рукой подцепил за жабры и выловил из залива жирного сазана.

Ликуя, он возвращался вдоль берега Волги, укреплённого от размыва бетонными конусами и завалом камня. Шёл в тиши, заре навстречу, щурясь и улыбаясь. На заливе санатория Дубки было благостно. Не Ладожские шхеры и не берега Волхова, но всё равно зело лепо. Можно купаться, сколько хочешь, в великой реке. А ежели угодно поваляться в тёплой воде, полезай за дамбу в залив и виси на поверхности вдоволь.

Предоставленный самому себе, Жёлудь только этим и занимался, да ходил по лесу, ни на кого, впрочем, не охотясь, а как бы добирая того, чего лишён был на Пустошах. По ночам к нему являлась Бэлла, оголодавшая утроба которой жаждала молодого мяса. Её вампирические глаза горели фосфорическим огнём, а ведьмовские повадки способствовали амурной прихватке. Ограждённые от посторонних взглядов, они нашли друг друга. Корпуса санатория Дубки напоминали планировкой великомуромские бараки Слесарного переулка, где красный пролетарий молодого лучника впервые встретил ударницу труда. Отдельные комнаты с длинным коридором за дверью, который венчался нужником со всеми удобствами - там были развешаны пучки душистых трав, корзина всегда была полна мхом для подтирания, а на полке ожидали любителя подумать разномастные печатные издания. В корпусе каждому досталась отдельные покои. Боярина Щавеля разместили в нарядном домике для важных гостей, а Лузгу изолировали в избе на отшибе, возле которой жил санаторный врач. С каждым днём оружейный мастер выглядел всё хуже, хотя ещё в Новгороде казалось, что хуже некуда. У него развилась лучевая болезнь. Есть со всеми уже не садился. С него начала облезать кожа. Внутри тоже творилось нехорошее, о чём свидетельствовал надсадный кашель, рвота и понос. Хриплые матюги под звук корёжимого нутра - только этим он теперь являл себя миру.

Жёлудь заглянул на кухню при пищеблоке. Отдал добычу бабе Нюте, поварихе из вольняшек, а та добродушно залыбилась щербатой пастью:

- Вот молодец! Опять к обеду рыбу на второе сосватал. Тебя самого твои сожрут.

- А я к ним спиной поворачиваться не буду, - нашёлся молодой лучник, и только сойдя с крыльца, на последней ступеньке понял, что не шутил.

А когда он ступил на землю, в этот шаг явилось ему другое понимание, всеохватное, будто место настраивало разум его с пробуждения и сейчас показало себя. Жёлудя осенило. Он понёсся, сам того не замечая, буквально полетел в свой барак. На берцах словно крылышки выросли, как у допиндецового бога эстрады Меркюри. Рассвет, Волга, лес, залив, кухня и даже занавеска на окне сложились вмиг, слились воедино, как атомные ядра, чтобы воссиять вспышкой, но не над территорией противника, а в голове.

Лесной парень впервые ощутил творческое озарение.

Движимый единственным устремлением и не видя ничего вокруг, Жёлудь ворвался в свои покои, кинул налуч на постель, спешно выкопал из сидора тетрадку с рисунками псоглавцев, открыл на последней чистой страничке и записал угольком из печи:


На Пустошах есть кормный уголок,

Где, спрятавшись от всех,

Я облегчиться мог.


Покумекав, Жёлудь переправил "мог" на "смог". Затем, подумав как следует, пришёл к выводу, что можно было не зачёркивать слово и писать другое, а поставить букву "с" в начале и тем изменить многое.

Так с практикой приходила мудрость.

- Вот, значит, как они это делают, - прошептал Жёлудь. - До чего же всё просто.


***

В трапезной висели портреты величайших учёных древности. Об их заслугах было написано внизу каждого. Эдисон, Хиггс, Тесла, Фоменко, Илон Маск, Ньютон, Эйнштейн, Менделеев, Джобс, Стивен Хокинг и Морган Фримен цепко глядели прямо в душу огненными глазами гениев. Все они были седовласыми, с густыми чёрными бровями и бородами разной степени окладистости. Многие носили пиджак с косовороткой, а те, кто был обряжен во френч, имели к нему портупею и опирались на эфес кавалерийской сабли. Только жирная баба со странным именем Ломоносов отвернулась от зрителей и смотрела куда-то ввысь. Она были одета в простое платье с глубоким вырезом и по женскому обычаю не носила оружия, полагаясь на чары обаяния и скиллы интеллекта. Выглядела она матёрой и, должно быть, на своём веку переломала немало носов в прениях и героических защитах диплома.

Все учёные на портретах воплощали грандиозность эпохи могущества науки, которую сами создали, а глупые политики и деятели искусства привели к пропасти Большого Пиндеца. Полотна были потемневшие от времени. Прежний директор санатория любил читать популярные книжки, и детям своим завещал. У наследных директоров собралась приличная библиотека - шесть полок только допиндецовых томов. И хотя изветшавшая мягкая бумага сама того просила, подтираться ими было строго запрещено. Жёлудю дозволили взять современных книжек, выпущенных курским издательством "Бекон". Полистав и не осилив естественнонаучные, лесной парень выбрал неестественнонаучный труд академика Фоменко, написанный его рабом по кличке Носовский. Книжка была забористой!

- О чём задумался, сынок?

Жёлудь отвёл затуманенный взор от портретов. Когда его взгляд стал осмысленным, парень напрягся и выдал:

- В те далёкие времена, когда Земля была ещё маленькой и не вращалась, где-то далеко в глуши Симбирской родился обыкновенный мальчик Ленин.

- В какой глуши? - удивился Щавель. - Отсюда до Ульяновска меньше сорока вёрст. Ленин в Ульяновске родился, оттуда и погоняло у него было - Ульянов.

- Его же немцы в опломбированном вагоне из Европы привезли? - усомнился Жёлудь, учивший историю в эльфийской школе.

- По железной дороге, - уточнил Щавель. - Всё зло от неё. Ульяновск - большой город, там железнодорожный мост через Волгу и строительные конторы гнездятся на том берегу. Первоочередная наша цель. 'В глуши'...

Поразительные факты, которые отец считал самоочевидными, Носовский не описал или Жёлудь просто до них не добрался. Парень решил дочитать книгу до конца.

- Прости, батя, прослушал. О чём ты говорил?

От его учтивых речей Щавель даже выразил лёгкое недоумение.

- Ты это на свалке интеллигентности набрался или здесь где-то пристала?

Жёлудь завис, как зависает виндовс в пентиуме, и тогда отец милосердно повторил:

- Сегодня приедет командир Гомбожаб. Сидите лучше по своим палатам, чтобы не зацепиться с его дикими батырами, вот о чём я говорил.

"Удивительное дело, - подумал Жёлудь. - Баба Нюта не знает, а батя знает".

Парень смутно догадывался, что к магической связи как-то причастна деревенька санаторной прислуги, над которой торчала радиомачта, но постичь сие колдунство было выше его разумения.

- Понял, не дурак, - бодро ответил Жёлудь, чтобы развеять подозрение в интеллигентности. - Был бы дурак - не понял!

Но отец только посмотрел на него с печалью и смиренно молвил:

- Читай, сынок, пока время есть. Чтение - лучшее учение.

В сердце своём Щавель считал, что лучшее учение - война и странствия, но сейчас это откровение было не к месту, а потому на язык явилось тривиальное утверждение.

Изобретательность, изворотливость и исключительное искусство имитации интуиции придётся применить позже.


***

- Что за выводок ты мне привёл? - воскликнул Гомбожаб. - Лепила, на котором смертей больше, чем на нас двоих вместе взятых. Ведьма-вампир, которую надо убить так, чтобы она не восстала потом Чумой, Мутагенезом, Либеральной Экономикой или Сверкающей Принцессой Единорогов. Два каторжника-семейника, один из которых колдун, брат ведьмы и чифираст, а другой - панк гнилой, который сдуру на свалке нахватался рентгенов и сейчас превращается в гуля.

- Полуэльф, родившийся с проклятием птеродактилей, - закончил Щавель, который после своего возвращения из Чернобыля наслушался всякого и привык ко всему. - И это мой сын.

- Но Проклятая Русь почему-то у нас, хотя пришли вы со Святой Руси.

- Потому что вот сюда все такие тянутся. Да и ты сам здесь прижился, расцвёл.

Друзья сидели в VIP-коттедже Щавеля. Бешбармак был откушан, прислуга сменила блюда на учпочмак, чак-чак и горячий чай, который по особому случаю пили из пиал, а не из круханов. Беззлобно подкалывали друг друга. Редкое удовольствие, которого были лишены со старых времён.

- Я тебе вот что принёс, - Щавель вынул из-под подушки маленький холщовый кисет без вышивки, самый скромный из тех, что можно было купить в табачной лавке Великого Мурома.

Догадываясь, что скрытный друг постарается удивить, Гомбожаб бережно принял дар обеими руками, подставив их лодочкой. Когда мешочек коснулся ладоней, руки дрогнули, будто он был полон горящих углей. Гомбожаб распустил устьице, высыпал на стол семь камней Силы. Неогранённые, крупные, отборные, они представляли сокровище даже по меркам людей неведающих. Сапфир, топаз, рубин, изумруд, аметист, александрит и алмаз. Щавель ничего не чувствовал, когда прикасался к ним, но могучего колдуна они обжигали каждый на свой лад.

- Откуда ты их взял? - зачарованно прошептал Гомбожаб.

- Вырезал из главного московского шамана Мотвила.

- Ты убил Мотвила? - с восхищением спросил маг.

- Из живого. Я взял его в плен и обратил в рабство, а теперь собираюсь отдать в уплату за службу своему отрядному лепиле Альберту Калужскому.

По лицу Гомбожаба старый лучник понял, что заработал немеряно баллов авторитета и поднялся на новый уровень.

- А ты, щедрый!

- Добра не жалко, - с рыцарской прямотой ответствовал тихвинский боярин.

Гомбожаб не отводил глаз от камней, являя собой иллюстрацию строкам одного древнего, забытого, татарского, скорей всего, поэта: "Да, азиаты - мы, с раскосыми и жадными очами!" Для старого лучника, помнящего Гомбожаба молодым, это было потешное зрелище. Грело душу и понимание, что теперь наместник светлейшего князя в Проклятой Руси не только выполнит приказ в соответствии со служебным долгом, но из кожи вон вылезет, чтобы вернуть долг лично Щавелю.

Однако Гомбожаб не остановился на достигнутой задолженности, а, подумав, вкрадчиво начал:

- Я к тебе сегодня примчался не просто так, а по делу.

"Какой выдающийся день", - подумал Щавель.

Он бесстрастно взирал на Гомбожаба, пока тот не собрался с мыслями и не начал издалека:

- Есть у меня знакомец, необычный человек. Габриэль.

- Эльф что ли? - более для поддержания разговора спросил Щавель.

- Да, такой - с уханами, - закивал Гомбожаб. - У него имя ещё какое-то заковыристое, с титулами.

- Это не титулы, - растолковал наместник светлейшего князя в Ингерманландии. - Полное эльфийское имя состоит из признака, определения, названия и характеристики. Например, меряющийся величиной Хирша доктор физико-математических наук Актимэль, чья клубника самая крупная. Это мэр эльфийской столицы - председатель садоводства Садоводство. Или не оставляющий следов на снегу строгий вегетарианец Энвироментаниэль, чьё дыхание освежает полость рта. Он возглавляет диаспору эльфов. Понятно, что нельзя к мохноухим обращаться просто по названию - "Актимэль" или "Энвироментаниэль". Получится невежливо и всем сделается неудобно. Культурные люди так не поступают.

- Завязывай! - замахал руками Гомбожаб. - Габриэль был не из ваших, а другой, иной. Он был рождён для великих свершений толерантными гендерфлюидами и должен был стать веганом, но отринул свет Валинора и приял тьму Орды. Жил на их Пустошах и любил заезжать к нам. Наши Пустоши богаче на всякие ништяки и фауну, да и вообще обширнее. Мы подружились. Вначале сошлись в поединке, как люди знания, и каждый признал другого равным себе. Так заключили мир. По старинному обычаю мы обменялись оружием, поцеловались и стали мужчинами, целующимися и меняющимися оружием.

- Я бы пожалел, что об этом услышал, если бы только не должен был узнать, с тобой из одной кружки пить можно? - спокойно поинтересовался Щавель.

- По всем понятиям! - заверил Гомбожаб и обосновал: - Ведь в дёсна мы не долбились, чмокнули друг друга в щёчку, как люди знания, а это не харам.

- Дикари... - вздохнул старый лучник.

- С Габриэлем приключилось вот что, - завершил прелюдию хитрый колдун и перешёл к делу. - Он вообразил, что готов сразиться с самой Шиал и забрать её ядовитые железы, дабы проникнуть в высшие тайны Природы. Недавно он отправился в Токсичные пещеры и не вернулся. У меня есть уверенность, что он сам стал добычей.

- Шиал - это медведка какая-нибудь? - небрежно спросил Щавель. - Или у вас кроты ядовитые?

Гомбожаб усмехнулся.

- Это самая что ни на есть хтонь, порождение Земли и Времени. Иначе Габриэль на неё бы не позарился. Гигантская паучиха, мать всех пауков, оплетших своими тенетами Паучий лес.

Щавель кротко покивал. Взял пиалу, мелкими глотками выпил весь горячий чай, никуда не торопясь. Долгой паузой выражая смирение перед услышанным бредом и пренебрежение, вызванное интуитивным пониманием ситуации.

- Ты хочешь, чтобы мы отправились через Паучий лес в Токсичные пещеры и освободили Габриэля из кокона, в котором он висит, парализованный ядом, но всё слышит и осознаёт? - старый лучник поставил пиалу, громко стукнув. - Ты когда-нибудь вешал людей вниз головой? Знаешь, сколько они живут в таком положении?

В свою очередь Гомбожаб высокомерно ухмыльнулся:

- Тебе кто-то сказок про пауков нарассказывал. Габриэль давно уже тю-тю. Паучиха впрыснула в него пищеварительный сок, который всё растворил внутри, а потом высосала, оставив пустую шкурку. Сейчас Шиал насытилась и отдыхает. Или спарилась с кем-то из своих потомков и откладывает яйца. Я хочу добыть из паучихи кровь падшего Избранного, густо замешанную на хтонической магии соков ея тела. Тогда я вошью в себя камни Силы. Сок паучихи, её ихор, кровь и сок Габриэля, естественным образом соединённые и преосуществившиеся в уникальный эликсир, позволят мне удержать камни в себе и не сгореть.

- Это всё очень здорово, - сказал Щавель. - Но я прибыл сюда для выполнения государственного задания особой важности. Ни я, ни ты не можем рисковать своей головой, пока не предотвратим угрозу нашему Отечеству.

- Я знаю, - сказал Гомбожаб. - Но камни сподвигли меня на риск. С кристаллами Силы я смогу сотворить такое, чего армия Орды от нас совсем не ждёт. Их Генеральный штаб даже вообразить такого не может. Но камни без эликсира не приживутся, а ему осталось существовать считанные дни. Габриэль в брюхе Шиал прямо сейчас усваивается. Эликсира с каждым часом становится всё меньше. Давай, решайся!

- Почему бы тебе не взять кого-нибудь из своих проверенных батыров? - Щавелю не хотелось расстраивать светлейшего князя Лучезавра известием о своей кончине и невыполненном приказе. - У тебя найдутся хорошие, годные Когти Смерти?

Гомбожаб поморщился.

- Тем, с которыми можно пойти в пещеры, я не хочу показывать избушку, - туманно пояснил он. - А с теми, кому можно показать избушку, идти в пещеры - чистое самоубийство.

- То есть полностью надёжных у тебя нет, - констатировал Щавель.

- Это Проклятая Русь, тут у всех сердце с перцем, а душа с чесноком, - грустно сказал Гомбожаб. - Расслабляться нельзя. Они при случае либо меня грохнут, либо без чуткого руководства сами перегрызутся и меня подставят. Добрый народишко, спасу нет. На тебя вся надежда. Ведь не для себя, на общее дело прошу!

- Но прискакал ты прежде того, как узнал о камнях, - рассудительно заметил старый лучник.

- Другого случая, когда Избранный из эльфов попадёт в пузо Шиал, можно сто лет ждать и не дождаться, - взмолился Гомбожаб. - Поможешь?

- Кто-то должен, - сказал Щавель.


***

- Играй сбор, - приказал Гомбожаб, выйдя на крыльцо.

Молодой батыр поднёс к губам медный горн и продудел несколько раз подряд что-то печальное, но в конце ободряющее. Щавель никогда такого не слышал.

"Понаберутся же", - подумал он о чужих землях и чужеродных порядках в них. На Святой Руси войсковые сигналы в сражении подавали свистком или флажками, а в Ингерманландии - голосом и жестами. В лесу не рекомендовалось шуметь, коннице там не было места. Всё решали маленькие пешие отряды.

Совсем другое было у народа степи.

- Смотри, какие красавцы! - похвалился Гомбожаб, когда к крыльцу подвели его осёдланных тракенских скакунов. - Сам выбирал на заводе Жеребцовых-Лошадкиных. Вот это Зоман, - погладил он по шёлковому носу каурого жеребца. - Мать - Зомби, отец - Маньяк. Летит как ветер и кусается. Садись на Тамань, - кивнул он на караковую кобылу. - Она резва и спокойна к людям, мать у неё была Таврия.

- А отец - Маньяк.

- Он! Породное животное, - видимо, производитель Маньяк был настолько прославлен в конезаводческих кругах, что даже посторонний человек не нуждался в разъяснениях.

- Только всё самое лучшее, - твёрдо, категорично, но в то же время холодно и без выражения произнёс Щавель, и выглядело это как достойное признание.

Он сошёл по ступеням. Погладил Тамань по щеке. Кобыла фыркнула, знакомясь. Достал из кармана прихваченное со стола полосатое яблочко. Тамань аккуратно взяла его с ладони кончиками губ. Она была исполнена природного благородства. Шумно разгрызла, дружелюбно косясь на нового седока.

- Я должен заехать попрощаться, - предупредил Щавель.

Зная наверняка, где в это время собирается ватага, Щавель направил кобылу к изолятору и не ошибся. Из открытого окна было слышно, что режутся в лото и банкует Сириус:

- Пять, в рот имать!

- Пролетаю.

- Беру.

- Сорок!

- Насери в опорок!

- Пролёт.

- Пусто.

- Давай следующую.

"Немного надо для счастья", - подумал старый лучник и решил не нарушать мир.

- Альберт, - окликнул он, наклонившись к окошку.

Когда лепила выглянул, Щавель обронил, словно говорил о пустяшном деле:

- Еду с командиром Гобможабом в столицу. Вернусь как получится. Передай Жёлудю, чтобы читал побольше.

Глаза Альберта Калужского расширились от испуга. Знатный целитель прошёл слишком много дорог, чтобы не понять.

- А я как же?

- Всё получишь на моём дворе.

Больше Щавель ничего не сказал, а выпрямился в седле и тронул поводья.


Глава Двадцать Восьмая,

в которой командиры совершают паломничество к избушке на курьих ножках и отправляются в магическое путешествие, а хан Беркем чувствует подвижки Силы.


Пятнадцать вёрст до столицы прошли на рысях. Лес быстро кончился. По обеим сторонам дороги потянулись возделанные поля и выпасы со скотиной. Стояли деревеньки, потом начались выселки. Отряд въехал в Большие Тарханы.

Щавель ожидал увидеть крупный посёлок. После скитаний ему всё в Проклятой Руси представлялось незначительным, либо лежащим в упадке. Но как прекрасен и мил был санаторий, столь же пригож и благоустроен оказался город. Не Великий Новгород, но и не то, о чём рассказывают в Великом Новгороде.

"Всегда надо смотреть своими глазами, а не создавать иллюзию с чужих слов, - сокрушался Щавель. - Всегда! Свидетели если даже не по злому умыслу напоют, то всё равно с чужих слов навыдумываешь, чего в помине не было, и станешь кормить себя плодами своей фантазии, укрепляясь в небылицах".

От крепости, виднеющейся вдали, тянулись посады. Широкие немощёные улицы с бревенчатыми двухэтажными домами были проложены как по линейке. Дворовые огороды цвели и пахли под амбарами, хлевами и сеновалами. На месте не экономили. Тарханы заслуживали названия Больших.

Перешли на шаг. Старый лучник зорко поглядывал по сторонам. Ему было страсть как интересно узреть владения своего коллеги. Гомбожаб вёл отряд, избегая людных главных улиц, не хотел показывать княжеского лазутчика возможным ханским лазутчикам. Двигались поэтому долго, можно было рассмотреть Большие Тарханы с изнанки. И, пройдя весь путь, Щавель обнаружил, что не приметил юношей, а вот баб и стариков встречалось изрядно.

"Война - дело молодых, здесь долго не геройствуют, - смекнул он. - Армии меняются, командиры остаются, но кто до сорока лет уцелел, те до старости живут".

Крепость, к которой зашли по длинной дуге, не разочаровала Щавеля, она была плотью от плоти Проклятой Руси, ибо произрастала из руин. Невысокий вал из земли неглубокого рва был увенчан частоколом, по верху которого протянули ленту егозы из нержавейки, явно закупленную в Орде. Снаружи частокол обложили железобетонными плитами от развалин допиндецовых строений. Разрисованные ужасными граффити плиты были скреплены толстой проволокой и предназначались для пулезащиты, не более. Словно латанные-перелатанные латы на рубище Безумного Макса, колоритное ограждение больше пугало, и всерьёз могло уберечь разве что от посторонних глаз. Ни бойниц, ни крытого гульбища, только караульные вышки по углам. Держать осаду наместник светлейшего князя не собирался, руководствуясь по части тактики своими неведомыми соображениями.

Продолжая скрывать важного гостя, Гомбожаб миновал главные ворота и плац. Задний проезд с нешироким мостиком смотрел на лес. Встали у коновязи на задворках. Трёхступенчатый рубленый зиккурат с конюшнями, казармами и прилепленными по бокам службами ничем не напоминал Щавелю его терем в Тихвине. Здешний зодчий не умел сочетать красоту с надёжностью, а сделал по-большому.

Оставили конвой снаружи, поднялись по узкой скрипучей лестнице на самый верх. Третий этаж зиккурата был целиком отдан под нужды наместника. Два пожилых батыра при двери - вот и вся живность этого места.

Щавель расхаживал по палатам и дивился. Верх зиккурата был наполнен костями.

Белые, жёлтые, бурые, коричневые - это были останки невиданных зверей, которых иногда можно отрыть из земли, если отыщешь месторождение. Судя по изобилию костей, где-то тут неподалёку такое место было. Не только челюсти, лопатки, рёбра и черепа с рогами, но здоровенные, свёрнутые в спираль раковины улиток-переростков украшали полки. Возле некоторых к стене были приколочены дощечки с рисунком древнего зверя, однако художник талантами не блистал и старый лучник счёл за благо впечатление себе не портить. В центре залы на полу распростёрся чёрный скелет адской химеры. Кости, скрученные медной проволокой, выглядели тщательно подобранными от существ трёх стихий: земли, воды и воздуха. Большой череп с длинным узким клювом, усаженным длинными тонкими зубами, продолжался таким же по цвету и конституции рыбьим хребтом. Кости лап были светлые, жёлтые: задние - корявые, передние - от другого зверя, изящней. Между лап, у середины хребта были примотаны длинные тонкие кости крыльев, буроватые и неясного происхождения. Костяная химера выглядела собранной с исключительной тщательностью. С любовью.

- Чем ты на старости лет увлёкся? - Щавель помотал головой, принюхиваясь к амбрэ обиталища Гомбожаба.

- Прикладной палеонтологией.

Щавель вздохнул.

- Раскопками же! - пояснил Гомбожаб.

- Ты какой-то скотомогильник вскрыл?

- Зачем скотомогильник? Под обрывом Волги можно взять, если полазить. Тут Русское море было, в нём ихтиозавры плавали в юрском периоде. Потом море высохло, а кости в отложениях остались. Кое-что из старого Ундоровского палеонтологического музея откопал. Он уцелел, местные его зачем-то берегли триста лет. Ундорозавра вот этого взял оттуда.

Щавель остановился возле полки с окаменевшей торбой торбозавра, о чём гласила пояснительная табличка. В торбе лежали торбозавровые яйца, также изрядно окаменевшие. Из таких, хоть все разбей, яичницу не приготовить.

- И что ты с ними делаешь?

- Увидишь, - Гомбожаб заткнул большие пальцы за пояс и горделиво прохаживался. - Не сейчас. Всему своё время.

Щавель пожал плечами и отошёл в сторонку.

- А где твои бабы? - равнодушно спросил он.

- В городе. Зачем они здесь? - удивился Гомбожаб, следя, как гость проходит в соседнюю комнату, и готовясь похвастаться иными сокровищами.

Там было, на что полюбоваться случайному человеку. Комната была небольшой, с письменным столом и книжными шкафами. Рядом с дверью расположилось чучело китайца с блюдом в руках. На блюде рассыпался пепел благовонных палочек и скукожились затушенные окурки. Как драгоценная святыня стояла в углу допиндецовая ваза из толстого белого фарфора.

- Это-то в кабинете на кой?!

- Рупор для вызова Ихтиандра же! - недоумевал непонятливости товарища Гомбожаб.

- Часто ты его призываешь?

- Случается, - застенчиво улыбнулся наместник. - Правда, есть опасность, что во время ритуала призывания придёт серенький волчок и укусит за бачок, поэтому бачок я снял и храню отдельно.

- Когда бухаешь подолгу, сразу не бросай, похмеляйся, - посоветовал Щавель. - Тогда ни серенький волчок, ни белочка не придут.

Он прошёл из кабинета в дальнюю глухую комнату с большой кроватью, одёжным шкафом, ларями. "Спальня", - понял Щавель и собрался развернуться и уйти, когда взгляд наткнулся на самый неподходящий к покоям предмет - козлы. Это были реальные козлы для пилки дров, только очень странные. Два дюжих перекрестья удерживали бревно толщиной с хорошую лошадь. На бревне лежало седло со стременами и затянутой подпругой. Высокие рога передней крестовины имели гладкие, закруглённые торцы, захватанные руками и потемневшие от кожных выделений. Да и само седло выглядело изрядно потёртым и производило впечатление едва ли не вросшего в дерево.

- Это что за тренажёр? - спросил Щавель.

- Конь, - исчерпывающе пояснил Гомбожаб.

- Далеко на нём выезжаешь со двора? - поинтересовался старый лучник в ответ на издевательство друга.

Но поддеть Гомбожаба оказалось не так-то просто.

- По надобности, - деловито ответил он. - Крайний раз на турбазу заглядывал. Видел, как твои сталкеры по свалке шарились.

Щавель долго молчал, переваривая услышанное, и, наконец, спросил:

- А в Белорецк смогёшь?

- Конечно. Бываю там иногда.

Более старый лучник расспрашивать не осмелился. Усвоить бы это, да разобраться с насущным делом.

- Пойдём собираться, - поняв, что друг насмотрелся, предложил Гомбожаб. - Да перекусим на дорожку.

Он жил богато и ел все два, а то и три раза в день.

- У тебя какой размер ноги?

- Сорок первый.

Гомбожаб подёргал пышную кисть из конского хвоста, привязанную к тросику на роликах. Звонка Щавель не услышал, но вдали хлопнула дверь и сразу явился денщик. Гомбожаб негромко втолковывал ему, перечисляя и поясняя, а тот кивал, помещая указания в ячейки памяти. Когда он умёлся, Гомбожаб зашёл за кровать и открыл длинный ларь.

- Выбирай оружие, - предложил он, первым делом достав и отложив на постель меч с рубинами на рукояти.

Щавель заглянул. На волчьих шкурах в сундуке покоились мечи, кинжалы, сабли.

- Моё дело - лук, - сказал он.

- А если до ближнего боя дойдёт? Чёрт его знает, что будет в пещерах. Возьми булатный клинок, - Гомбожаб взял широкий меч и вытянул из ножен. Меч был асимметричный - одна сторона клинка широкая, другая совсем узкая и спуск имела градусов на шестьдесят, как зубило. - Вот эта сторона режет платки, вот эта рубит гвозди, остриё царапает стекло, - Гомбожаб подкинул его в руке, заставив вращаться в воздухе. - Легендарный меч. Режет всё и рубит всё, кованый булат! Вязкость и твёрдость плюс грамотная термообработка рулят. Сколько денег я им выиграл в споре, ты бы знал... Никто не верит, что одним мечом можно сначала накромсать гвоздей, а потом, не затачивая, рассекать подброшенные в воздух платки. Главное, лезвия не перепутать, а то испортишь вещь.

- Для ближнего боя, - Щавель достал из-под жилетки АПС. - Дай мне лучше патронов. Есть у тебя патроны макаровские?

- Есть, - Гомбожаб с сожалением убрал меч и спросил напоследок. - Точно ничего не хочешь взять для рукопашной?

- В ближнем бою главное, чтобы патроны не кончались, а пистолет мастера Стечкина подходит для этого как нельзя лучше - патронов в нём двадцать штук. Я из него Барахманского вепря завалил.

- Чувствую, я о тебе многого не знаю, на свою голову, - вздохнул Гомбожаб, подходя к другому сундуку. Он поднял крышку, протянул Щавелю три пачки патронов. - Возьмёшь автомат?

- Я думаю все стрелы у тебя оставить, кроме одной, чёрной, - откровенно признался Щавель. - Для твари, на которую мы идём, только она и понадобится.

Гомбожаб долго смотрел на него, потом всё-таки вынул из сундука автомат и подсумок с магазинами.

- У меня будет короткоствол, - добавил Щавель.

- Он, скорее всего, станет радиоактивным или заляпается кислотной дрянью до полной коррозии. ОЗК и калашмат я выкину, а тебе с АПСом будет трудно расстаться.

Щавель призадумался, но вовсе не о судьбе АПСа.

- Откуда у тебя здесь радиация?

Гомбожаб криво усмехнулся и нехотя ответил:

- О нашей стороне речь не идёт. Токсичные пещеры со всякой дрянью находятся на Урале.


***

Базу Когтей Смерти покинули тайком. Через задние ворота, как пришли, ускакали прямиком в лес. Конвой сопроводил до повёртки, а когда к разъезженной колёсами дороге примкнула тропа с еле обозначенными колеями, Гомбожаб дал команду, и батыры повернули обратно.

- Теперь, гляди, глаз от меня не отводи, чтобы не потеряться.

Гомбожаб направил коня на тропу.

- Прикалываешься? Как тут можно заблудиться, - Щавель мотнул головой и последовал за ним. - Вон там Волга, там - Большие Тарханы. Вот одна дорога, вот другая. Даже если в чащу залезешь, всё равно куда-нибудь да выйдешь, и оттуда до людей доберёшься.

- Доберёшься, но время потеряем, а этого нам делать сейчас никак нельзя. Здешний лес не простой, а заколдованный. Слушай меня, потом сам увидишь и всё поймёшь.

Гомбожаб дал шенкеля. Конь бодро пошёл, Щавель последовал за ним, глядя в спину.

- Тут водятся неведомы зверюшки?

- Только зайцы, волки, кабаны и косули. За лесом следят специально обученные люди. Мы с тобой здесь самые опасные.

И действительно, заметно было, что дорогу чистят от подлеска, но телега прокатывает по ней так редко, что между колеями то и дело поднимались свежие, похожие на грубую траву, деревца.

Они ехали, ехали, ехали, куда глаза глядят. Лес был тихий, таинственный, тёмный и несколько, по мнению Щавеля, неправдоподобный. В нём не было ни сосны, ни ёлки, только липы и осины. Казалось, в его глухих, пустынных дебрях сокрыто нечто печальное, может быть, даже кладбище древних невероятных зверей, которые ушли туда, чтобы никто не увидел их окаменевшие кости.

Спина Гомбожаба мерно раскачивалась впереди и как будто меняла очертания. То ширилась, то рябь пробегала по ней, то плечи раздавались вверх крылами, то на голове как будто вырастали рога.

"Мерещится? - грузился Щавель. - Иль вправду? Заколдованный лес. Как тут не поверишь? Поверишь". Он не чувствовал страха, кровь Царевны-Птеродактиль смыла все чувства и для воина была польза, а для человека нет. Старый лучник давно не задумывался над такими вещами. И сейчас он задумался, почему именно в этом лесу задумался об этом.

- Куда мы идём? - окликнул он спутника, чтобы проверить, кто перед ним, не подменила ли искусно лесная нечисть, чтобы завести на верную погибель, но Гомбожаб не ответил. Он раскачивался, как набитый отрубями куль - ткни его мечом, он и рассядется. Щавель начал жалеть, что не воспользовался предложением в арсенале. Меч бы сейчас пригодился.

- В Щучьи горы, - ответил Гомбожаб. - Там есть для нас дом.

- Избушка?

- Не только. Сам увидишь.

- Далеко до неё?

- Ну, чё ты разнылся как маленький, дружище, - Гомбожаб повернул к нему татуированное лицо и ткнул пальцем вперёд и чуть в сторону. - Вот же она.

И действительно, между деревьями, за кустами виднелись очертания крыш. Щавель был твёрдо уверен, что мгновением раньше, до того, как ему указали, он ничего не видел.

Дорога заворачивала, открывалось поле, засеянное горохом, дом, сараи, яблони, огород, обнесённый чахлым заборчиком на три жердины. Колодец с журавлём, столбы с черепами, зловещий тотем, чучело между грядок. Надо было только приглядеться.

И чем дольше вглядываешься, тем больше являло себя взору то, к чему требовалось приручить внимание.

Из дома вышел старичок со старушкой. Поклонились дорогим гостям. Подъехав, Щавель заметил на пальцах старичка кастет с длинными шипами. Да и старушка была не подарок.

- Здравия желаю, товарищ командир! - приветствовал старичок. - За время вашего отсутствия происшествий не случилось.

- Здравия желаю, - ответствовал Гомбожаб. - Как живётся?

- Как заведено. До поры у норы, а в пору - в нору, - добрый старичок отступил от крыльца, приглашающе махнул рукой. - Добро пожаловать в дом, отдохните с дороги, отведайте, что бог послал.

При этих словах Щавель чуть за узду не дёрнул. Звериный инстинкт призвал держаться подальше от доброго старичка и его старушки в особенности. Щавель никогда не зашёл бы под их кров в западню четырёх стен, не говоря уж о том, чтобы отведать их пищу, которую послал старикам неведомый бог. Настораживал даже колодец. Из такого, как говорится, воду не пить.

- В другой раз, - дипломатично молвил Гомбожаб, к вящему облегчению Щавеля.

- Как скажешь, командир, - старичок воспринял отказ как должное, и стало понятно, что на согласие он не рассчитывал. - Разрешите, займусь лошадками. И ты, витязь, спешивайся, а бояться меня не надо, я не страшный.

Когда поклажа с сёдел была отвязана, Гомбожаб взял поводья и наказал:

- Держи. Вернёшь мне именно этих, - подчеркнул он, - коней целыми, невредимыми и живыми, - тут всё требовало оговорки.

С этими словами он вложил поводья в руку старичку.

Кони забеспокоились.

- Ничего-ничего, - утешил добрый старичок. - У меня они будут как шёлковые.

- Чтобы как прежние были, - повысил голос Гомбожаб. - Такими, какими я тебе отдал.

Старичок уже примирительно махнул ладошкой, жеребец с кобылой прикрыли глаза и, вяло шевеля копытами, поплелись к старушке, которая отвела их в хлев.

Не завидуя коням, Щавель встал так, чтобы между ним и старичком находился хотя бы сидор и прочий скарб. Его манёвр не укрылся от внимания доброго старичка, который с интересом осмотрел с ног до головы и любезно спросил:

- Что же ты, витязь, отправился на такое дело, если не имеешь собственной отваги, а облёкся в шкуру росомаги?

- Иногда шкура росомахи - это просто шкура росомахи, - холодно ответил Щавель. - В душегрейке на войну не ходят.

- Душегрейка... - начал старичок, но Гомбожаб почуял, что экспедиция грозит прерваться на стадии нахождения в базовом лагере.

- Хобман, ты лучше открой избушку, - приказал он. - Мне ещё подготовиться надо. И свечей принеси.

- Есть.

Старичок дисциплинированно повернулся к нему задом, к лесу передом, вытянул руки, ухватил невидимый занавес и с заметным усилием раздвинул в обе стороны.

Щавеля замутило, такой раздрай в миропорядке вызвал гадкий старичок. В одно движение он показал, что привычная с детства реальность может быть миражом, а действительность - вот она, такая и не такая.

Вместо подлеска и вековых лип обнаружилась поляна, на которой стоял странный лабаз.

"Если бы я туда пошёл, что сталось бы? - подумал Щавель. - Я бы проник сквозь занавес и наткнулся на избушку, даже не видя её?"

- Нет, - сделав дело, старичок повернулся к ним передом, к лесу задом. - Ты бы ходил между деревьями. На ширме лес тоже настоящий.

Гомбожаб повесил за спину калаш, подхватил вещевой мешок и скатку, зашагал к лабазу.

- Свечи неси, - приказал он.

- Сколько? - спросил старичок.

- Все.

- Ого! - удивить его было непросто, но у Гомбожаба получилось. Старичок затрусил в дом, будто был заинтересован поскорей увидеть, что командир станет делать с таким количеством свечей, исчисляемым как "все".

Когда опасная тварь удалилась, Щавель взял свою поклажу и, раздвигая траву высокими голенищами новых резиновых сапог, последовал за товарищем.

Это был очень странный лабаз. Как правило, устраивая склад, охотник крепил вокруг прочного дерева или на ветвях двух тесно стоящих деревьев помост и ставил небольшой сруб с крышей, чтобы провизия не досталась на разорение диким зверям. Лабазы получались лёгонькими - только-только самому охотнику пролезть. Да и много ли у него имелось провианта и снаряги? Лестницу или бревно с зарубками, по которым хозяин поднимался к лазу, бросал тут же под деревом. Вот и всего предосторожностей. Шкодливых зверей, способных приставить лестницу, чтобы разграбить склад, давно изгнали обратно на Кавказ.

Лабаз Гомбожаба, называемый им избушкой, был совсем не таков! Вместо сруба в пяток брёвен высоко на дереве тут стояла длинная башня с острой крышей. Крыша была не из коры, а крытая колотым гонтом, ровно опиленным по краю полукругом, отчего казалась сделанной из чешуи. Башня была практически без окон, если не считать странных прорубов в ладонь шириной, закрытых внутренними задвижками. Амбразуры располагались в два ряда - ближе к полу и на высоте головы, так что едва ли служили тяговыми оконцами. Стояла избушка на четырёх кряжах в обхват. Короткие, у комля с обрубками корней, будто на лапах. Ни крыльца, ни лесенки, лишь квадратная дверь, которую Гомбожаб открыл, сдвинув вбок на полозьях. Тяжёлая заслонка из плах отъехала без скрипа, столь густо была смазана. Кинул поклажу, повертел головой, как показалось Щавелю, принюхиваясь. Ухватился за притолоку, впрыгнул, выглянул:

- Заходи, только осторожно, - сказал Гомбожаб. - Дверь избушки кусается. Не прищеми что-нибудь.

Меж брёвен был забит мох, да так густо, что торчал наружу словно шерсть. Щавель осматривался, примечал всё новые мелочи и они ему не нравились. Сколько раз он слышал в детстве сказку и сам детям читал: "За степью - дремучий лес, а в лесу стоит избушка на курьих ножках". И все охотно верили, что так и есть, но где-то там, далеко за степью. Когда выяснилось, что это не сказка, а исполняемое в твоей жизни пророчество, стало до тошноты неприятно.

- Так сделай, чтобы не кусалась, - посоветовал тихвинский боярин.

- Это не в моей власти, - ответил Гомбожаб и скрылся в темноте. - Она живая и себе на уме.

Щавель не торопился. Закинул в чёрную пасть сидор, потом скатку. Дверь стремительно поехала, с глухим чавканьем впечаталась в брёвна. Щавель едва успел выдернуть руку. С натугой, преодолевая сопротивление, отжал дверь обратно.

- Хата-зверь, - сказал он.

Упёрся расставленными руками, перескочил через высокий, до пояса, порог. В избушке пахло керосином и затхлой сыростью. Она долго простаивала посредине леса без живого человеческого участия.

- Сразу русским духом потянуло! - Гомбожаб отодвигал верхние заслонки. - Ты, что ли, набздел?

- Проецируй-проецируй самопроекцию, - отбил подачу Щавель, осматриваясь.

Делалось светлей, но ненамного. Опустились сумерки, да и они должны были скоро закончиться.

Когда зажгли керосиновые лампы, укреплённые на крюках по четырём углам, стало видно обстановку, не менее странную. В избушке не было печки!

Посредине, занимая львиную долю скудного пространства, был укреплён на толстой ноге стол, накрытый откидной железной рамой. У стен крепились длинные лари, на которых можно было и сидеть, и спать. Над ларями проходили заслонки нижних амбразур. "Неудобно отстреливаться", - подумал Щавель.

Возле двери железным хомутом была укреплена большая корзина, из которой торчали свитки пергамента, расчерченные с обеих сторон. "Карты", - догадался Щавель.

Места в избушке не было.

С вещами, которые задвинули под стол, вдвоём-то было тесно, втроём можно кое-как уместиться, но вчетвером - совсем край.

"Поневоле начнёшь выбирать сюда спутников, - сообразил старый лучник. - Как говорил Рутгер Хауэр, скажи мне, кто твой попутчик, и я скажу, кто ты".

Попутчиков Гомбожаб набирал с большим разбором. Мало кому мог показать избушку. Из тех, кто её видел, не со всеми готов был отправиться в путь.

- А что это у тебя за сторож такой? - как бы невзначай полюбопытствовал Щавель.

- Хобман Локень, первородная мордва.

- Он у тебя хозяин леса?

- Нет. Хозяин леса - лесник. А Хобман Локень избушку стережёт, чтобы её никто не видел. Только он на зиму с женой забирается в липовое дупло и впадает в спячку, как настоящая мордва, но избушку всё равно мало кто видит, потому что зимой далеко в лес не ходят. А если забредает какой дурак, то не приближается, место здесь неприятное.

- У тебя тут полный лес неведомых зверушек оказывается, - с упрёком молвил Щавель, но Гомбожаб пропустил мимо ушей и поинтересовался:

- Что он там нёс насчёт твоей жилетки?

- Шкура росомахи даёт воину храбрость и упорство, - объяснил Щавель.

- Ох уж этот ваш финно-угорский шаманизм, - сказал Гомбожаб.

- Я - ильменский словенин, - сказал Щавель.

- А речи карельские, - подначил бурят.

Поискав в корзине, он достал нужный свиток, раскатал на столе, прижал рамой. Это оказалась подробно вычерченная схема рек и озёр, из которых угадывалась только Волга, остальные Щавелю были неизвестны. Схема охватывала значительное пространство. Вместе с меркаторскими квадратами и направлением по сторонам света на ней были концентрические круги с центром посередине листа, в котором Щавель угадал их местонахождение. Города и деревни были показаны точками с названием. Карта была старая, с карандашными пометками, цифрами, полосами и как будто арифметическими подсчётами.

- Ага, - задумчиво сказал Гомбожаб, вглядываясь в лист. - Ага.

Он подшагнул к корзине и принялся искать другой лист.

"Что мы будем делать в избушке? Сидеть за столом и всю ночь карты рассматривать? - подумал Щавель. - Вот зачем нужно столько свечей, - догадался он и тут же снова засомневался. - Однако странное место для совещаний. Или эти карты настолько секретные?"

Прибывший в Новгород из дальних земель Гомбожаб привёз свои чуждые обычаи и оттого не был понятен ещё в молодости, а, пожив в Проклятых землях, набрался странного и сделался совершенной загадкой. Щавель держался настороже, как всего непонятного, но доверять теперь было некому и он шёл на поводу старого друга.

- Так, - задумчиво промычал Гомбожаб, разворачивая новый пергамент. - Ага.

Он сменил карту на столе, утвердил под железной рамкой, когда снаружи донёсся дребезжащий голос:

- Свечи, командир!

Гомбожаб свернул широкомасштабную карту, поставил в корзину, раскрыл ларь. Внутри рундук оказался разделён планочками на квадратные ячейки с соломой, в которых покоились широкогорлые бутыли из мутного закопчёного стекла. Сунув Щавелю две штуки, Гомбожаб взял свою пару и спрыгнул в лес. Окончательно перестав понимать происходящее, старый лучник отжал кусачую дверь и покинул избушку с уверенностью, что реальное дело объяснит лучше всякого знатока.

Старичок был тут как тут. Стоял над узким ящиком с верёвочными ручками, в котором лежали длинные серые свечи. Гомбожаб заглянул в ящик.

- Сколько тут?

- Сколько наварили в прошлый раз, больше-то вряд ли появится. Огарки тоже в ход пошли.

Гомбожаб присел на корточки. Доставал свечи, осматривал, опускал на траву, пересчитывая.

- Шестнадцать, - с досадой сказал он. - Шестнадать.

- Так точно, - закивал старичок. - Точно так.

- Шестнадцать, - повторил Гомбожаб, о чём-то напряжённо раздумывая.

И тогда Хобман Локень искательно улыбнулся:

- Думаешь не вернуться?

Гомбожаб вскинул голову, резко поднялся.

- У меня эн-зэ есть, - огрызнулся он. - Даже не думай гадать. Вернёмся, по-любому.

- В другой раз больше приводи, - рассудительно посоветовал старичок. - Больше наварим.

- Тебе же будет лучше, если мы оба целыми и здоровыми вернёмся.

"Он не сказал "живыми", - подумал Щавель.

Хобман Локень довольно ухмыльнулся.

- И живыми, мы оба, - добавил Щавель.

Улыбка сползла с лица старичка.

- А ты, адаптивный, - с признательностью сказал другу Гомбожаб.

- Сомневался?

Спровадив опасного старичка, пока кто-нибудь не сказал лишнего и не вышло чего нехорошего, Гомбожаб взял четыре свечи и повёл Щавеля к избушке. Только когда ему указали, старый лучник обратил внимание, что под самым нижним бревном сруб опоясан сварной рамой из толстого стального уголка. Сверху по углам были прикручены на болтах массивные кованые палки с кольцом посередине и поворотной металлической крышкой. Сокрытые между помочами, торчащими из сруба концами брёвен, в сумерках они не были заметны. Гомбожаб втыкал в штырь на углу рамы свечу, зажигал китайской зиппой, накрывал бутылью, ставя горлышко в кольцо и фиксируя дно крышкой с защёлкой. Запертый огонь продолжал ровно гореть, коптя в мутные стенки.

- Не лопнут? - спросил Щавель.

- Они заколдованные, - ответил Гомбожаб. - Сами свежий воздух снизу тянут.

"И чего я спрашиваю?" - укорил себя старый лучник.

Быстро, решительно, привычно разместив странный огонь по всем углам, Гомбожаб взял ящик, запрыгнул вместе с ним в избушку. А когда Щавель тоже залез внутрь, задвинул дверь и закрыл на запор, накинув два крюка - сверху на дверь и на самом запоре, чтобы не сдвигался, да ещё цепочку, чтобы избушку было не отпереть ни при каких обстоятельствах.

Проверил уровень керосина в лампах. Достал из ларя плоскую офицерскую сумку, какую на Пустошах можно было снимать с трупов басурман или отбирать у пленных. На карту лёг остро отточенный карандаш "Томск", тетрадка и странная приспособа вроде линейки с кучей разномастных циферок напротив делений, металлическими накладками на концах и ползунком со стеклом - вещь явно допиндецовая.

- Шестнадать, - в задумчивости повторил Гомбожаб и пробормотал Щавелю: - Присаживайся, щас разогреется, а я пока... Двадцать... Или шестнадцать?

Гомбожаб опустился на ларь, раскрыл тетрадку и погрузился в расчёты, сдвигая хитро вырезанную планку на полозьях посреди линейки, придвигая ползунок и занося в тетрадь одному ему понятную цифирь. Складывая её, Гомбожаб записывал результат, а потом прочерчивал отмеренной длины линии, заканчивая каждую точкой. Он внимательно смотрел на карту, чтобы точка приходилась в отдалении от населённых пунктов. В результате, отрезки пролегли изломанной полосой, как чья-то относительно спокойная жизнь.

- Маршрут построен, - вздохнул наконец Гомбожаб.

Щавель недвижно сидел, не отрывая от него мертвящего взора. Старому лучнику совсем не нравилось то, во что окунул его друг, и продолжал погружать ещё глубже. Это было то самое непонятное, которое хуже прямой агрессии и сравнимо лишь с умело составленным ростовщическим договором. Тихвинский боярин сторонился магии как мог. Физика упругости на плечах лука, баллистика полёта стрелы и пули, даже радиоволна не напрягала так, как мутное колдовство. Однако в Проклятой Руси чародейство встречалось на каждом шагу, и как же далеко отсюда было до Святой Руси, исполненной духовности и удобоваримой внятности!

Остриём маленького ножика Гомбожаб уколол палец, начертил на карте крестик. Положил обе руки на стол, сосредоточился. Избушку качнуло. Щавеля вдавило в крышку ларя.

- Поехали!


***

Президент Северной Центральной Азии с вечера чувствовал смутное беспокойство. Что-то сместилось в неосязаемом мире, на границе чувств. Этому предшествовали события, никак не связанные между собой, но теперь, задним числом, понятные как знаки Судьбы:

- служба безопасности арестовала колдунью, которая в прачечной украла президентский носок, чтобы навести порчу, но сумела истребить только грибок на ногах;

- отправленный в Иран пароход с грузом наковален затонул под собственным весом;

- мобильные отряды пограничников перегнули палку - приказ Главнокомандующего о расчистке полосы отчуждения был неправильно понят подчинёнными в качестве прямого указания к зачистке, результат мог стать поводом к войне;

- Зулейха открыла глаза.

Хан Беркем размышлял над подвижками Силы. Знаки проступали один за другим, но только сейчас они сложились в заднее число, которое дало себя знать, и став человеком Знания, хан Беркем признал, что Знание умножает скорбь. Она подспудно накапливалась, и внезапно в душе что-то оторвалось. Сдвинулось что-то громадное, как разом трогается по склону горы снежный пласт, чтобы доехать к подножию лавиной, позади которой от густого леса остаются пеньки и голые камни. Хан не чувствовал себя причиной событийных подвижек, и то было куда хуже. Он не мог представить, где находится относительно движухи - у старта лавины, на пути её или в сумрачном лесу возле подножия горы.

Неопределённость лишала подсказки, куда бежать и как действовать. Было только понимание сдвига. Прямо сейчас происходило что-то фундаментальное, но что?

Президент Северной Центральной Азии пребывал в непонятках. Тишина в ночи кабинета не спасала от гнёта неизбежности. Гнёт только усиливался и рос.

Куда хотел указать своими знаками товарищ Судьба?

Почему эманация Силы была такой сильной?

Что происходит?

В тёмном массиве президентского дворца светилось только одно окно - окно президентского кабинета. Электрическая лампа под зелёным абажуром освещала письменный стол, полную папиросных гильз пепельницу и слои табачного дыма, лениво текущие над государственными бумагами. Хан Орды испускал ырым, ощупывая разные варианты.

Так сидел, задумавшись глубоко, и ничто больше не казалось ему надёжным.


Глава Двадцать Девятая,

в которой Шиал умирает, смертью смерть поправ, Гомбожаб изрекает Истину на собачьем языке и Щавель обнаруживает своё истинное предназначение.


Задвижки пришлось закрыть, с такой силой дул в амбразуры ветер. Впрочем, на полёт избушки он влияния не оказывал. Она двигалась в пространстве по волшебству и не встречала сопротивления окружающей среды как воздухоплавательные аппараты Орды, по несовершенству своему всецело подчинённые законам физики.

Так объяснил Гомбожаб.

Оказавшись наместником светлейшего князя в Проклятой Руси, времени даром не терял. Магия, которую источала мёртвая земля, подчинялась сильной воле и живому уму. Гомбожаб управлял полётом, опустив руки на карту и глазами двигая по ней крестик из собственной крови. Крестик связывал погонщика с пространством. Навигация здесь работала через карту к летучему дому, а не как у бездуховных шведов или басурман - от аэростата к карте.

Летели молча. Гомбожаб был сосредоточен и тратил много сил на ведение избушки в небесном коридоре. Маршрут на полётной карте был построен таким образом, чтобы летающий дом видело как можно меньше случайных глаз, но при этом хватало топлива. Первый извод свечей кончался. Гомбожаб косился на наручные часы, потом сказал:

- Посмотри, нет ли внизу огней.

Щавель скрючился на ларе, сдвинул заслонку. В лицо ударил жёсткий ветер. Щурясь, вглядывался в темноту, затем перебрался на соседний ларь, осмотрелся с другого бока. Под ними была темень.

- Ничего.

Избушка слегка накренилась, выровнялась по вертикали. Пол плавно ушёл из-под ног. Щавель почему-то вспомнил о древних приспособах в допиндецовых городах - лифтах, заменявших лестницы. По слухам, у шведов и сейчас заменяющие. И особых людях при них - пауэрлифтерах, в переводе с собачьего языка, силоподъёмниках, тянущих лифты своей мускульной силой. В просторечии, лифтёрах. Глядя на Гомбожаба, Щавель подумал, что он силоподъёмник и есть, ибо поднимает и опускает целый дом единственно своею Силою. Проще говоря, лифтёр.

Гомбожаб шумно выдохнул. Половицы мягко толкнули в подошвы. Заскрипели, осаживаясь, брёвна, стропила, кровля.

- Приземлились.

Он опустил руки. Помотал кистями. Блаженно откинулся на стену. Замер, очухиваясь, потом улыбнулся и подмигнул:

- Так-то. Полдороги осилили.

Кровавый крестик указывал то самое место на карте, где один отрезок соединялся с другим, а над местом соединения были написаны циферки через чёрточку.

- Пошли, дозаправимся.

Снимая крюки и запор, Щавель подумал, что для надёжного укрытия было бы достаточно замка. Однако дверь требовалось не только намертво запереть, но и оставить возможность быстро покинуть избушку, если такая надобность возникнет.

К примеру, если дом загорится.

Сдвинули дверь. В лицо пахнуло ночной прохладой сухого лиственного леса. Выпрыгнули. Щавель задрал голову. В разрывах облаков виднелись звёзды и тусклый полумесяц лениво высовывал нос, кутаясь в пелену небесной кисеи, как обносившаяся тургеневская барышня в обедневшем поместье.

Это был хороший, приветливый лес. Он пах грибами. Где-то далеко мычала выпь и ухал филин.

Под бутылками таинственно и мрачно пламенели огарки.

- Кому ты подносишь огонь, какому богу? - обронил Щавель.

- Зачем мне бог, если есть воля и разум? - с уверенностью человека Силы ответил Гомбожаб.

- С чьей же помощью твоя избушка летает?

- С общей помощью, как телега ездит, - Гомбожаб деловито и быстро менял свечи. Затушенные огарки не выкидывал, а клал в карман. - Горячий воздух устремляется в бутылку и наполняет её флюидами. Эманации давят на дно, бутылка передаёт усилие раме, которая подпирает нижний венец, и дом взлетает. Я управляю. Так сообща мы добираемся к месту назначения. Кто с Силой дружен, тому Бог не нужен.

- А если какая свеча погаснет?

- Тогда начнётся болтанка, я это почувствую и приземлюсь.

- А если погаснут сразу две?

- Я спускался на одной. Попал разок в бурю с дождём, залило свечи. Трясло так, что я чуть не сыграл за борт. После этого дверь запирать начал.

- А если погаснут все?

- Тогда мы - плюх, - поставил перед фактом Гомбожаб и засмеялся.

Долили в лампы керосина и взлетели. В пути ещё раз дозаправились и вскоре после этого зашли на посадку, тщательно высматривая огни внизу. Земля была темна и безвидна, летающая избушка носилась во мраке над бездной, Гомбожаб зацепил дерево. Оглушительно затрещали толстые ветки, заиграли брёвна. Щавель решил, что избушка развалится, но спасла железная рама. Утвердились на ровной земле, конструкционные элементы замерли. С кроны долго сыпалось, шелестело и стучало по крыше, да голосило встревоженное птичье коммьюнити.

- Прибыли, - сказал Гомбожаб, он откинулся на стену, сидел, свесив руки и не шевелясь. - Готовь огнестрел, тут могут быть местные. Я здесь не знаю ничего, никогда тут не был. По карте долетели, по карте и пойдём.

- Я лук изготовлю, - сказал Щавель. - С луком надёжнее. Если встретят нас местные, я их тихонько убью, и мы пойдём дальше.

- Лады, - согласился Гомбожаб. - Ты не торопись. Нам спешить некуда. Пока паучье гнездо не вскроем, всё равно никуда не улетим - мы для этого приехали, и без этого не уедем. Живы будем, не помрём: у меня в том ларе тушёнка и спирт.

- Из Белорецка?

- Не, оренбургские.

Собрались. Закусили галетами, завалявшимися в ларе. Конская тушёнка и галеты в картонной коробочке - всё было из сухпайка ордынского войска, но едва ли взятое с бою, а, скорей, укупленное у вороватого начсклада за речкой. Вкусным желе из банки Щавель умастил Хранителя. Завернул его в замшу, уложил в мешочечек, а мешочечек в мешочек, и мешочек вместо того, чтобы уложить в мешок, привязал к поясу. В Токсичных пещерах он не хотел расставаться с Хранителем.

Когда навьючились, выбрались и оправились, рассвело. Избушка врезалась в нетронутые человеком дебри, стесав половину ольховой кроны и смяв подлесок. Прямо за порогом теснились кусты. Они рванулись навстречу, стоило сдвинуть дверь. Отворяйся она наружу, было бы не открыть.

- Ну, желаю нам погубить... - Гомбожаб сверялся с компасом, крутя в другой руке сложенную карту.

- Побудить, - подсказал Щавель.

- Победить!

Гомбожаб пошёл напролом. Калаш висел на груди стволом вниз, но за ветки цеплял длинный меч с рубинами на рукояти. Треску было на весь лес. Щавель двигался позади бесшумно, плавно раздвигая кусты. Оглянулся. Избушку было не сильно, но заметно.

- Местные не залезут?

- Да они охренеют, когда встретят здесь дом! - засмеялся Гомбожаб.

- Не обчистили бы.

- Избушка кусается, - только и ответил на это колдун.

Вскоре сорный подлесок кончился. Друзья оказались на берегу ручья. Гомбожаб нашёл его на карте, примерился к компасу.

- Вон туда! Скоро выйдем к старой насыпи. Она приведёт нас в Паучий лес. Там мы отыщем Бычий Зев и спустимся в Токсичные пещеры.

- Что за дикое место... - тоном величайшей покорности судьбе молвил старый лучник.

- Бывшая площадка Радиохимического завода номер двести тридцать пять. До Большого Пиндеца там топили урановые ломы в ртути, теперь это доброе занятие перевели в Челябинск. Он отсюда недалеко на юг, если желаешь знать. Пешком дойти можно.

- Но ведь мы туда не пойдём? - осторожно спросил Щавель.

- Надеюсь, что нет, и никогда не понадобится, - Гомбожаб утёр холодный пот и перевёл дух.

- Как там люди живут?...

- Да они и не живут, мучаются только.

- А тут? - с брезгливой жалостью спросил тихвинский боярин.

- Раньше жили, - Гомбожаб постарался разузнать о месте, куда собирается сунуть голову, всё, что было доступно в его резиденции. - До Большого Пиндеца здесь был маяк, назывался 'Комбинат'. Сигналил кораблям на Кызылташе, есть тут у нас за спиной очень большое озеро. За ним стоял город Озёрск, пока его не стёрли с лица земли вместе с маяком. На его руинах сейчас живёт одноглазый колдун, бессмертный и могучий. К счастью, от нас далеко. Если товарища Ахметзянова не беспокоить, он нас не тронет.

На картах Щавель вроде бы встречал нечто подобное, но в подробности не вдавался. Не было нужды забираться в такую даль, а вот, поди ж ты! - ходит по этой земле, причём, невесть в какую жуть. Он спросил только:

- Где-то тут перебили кыштымских карликов?

- Вон там их турбаза стояла, - махнул рукой Гомбожаб, не особенно, по мнению Щавеля, в сторону действительного местоположения Кыштыма, а просто 'куда-то туда'.

- Если басурмане артиллерию подвезли, нет ли тут железной дороги, а с ней обслуги, охраны и поселений для всей этой орды?

- Здесь нету. Выжили только лишь мутанты и в небольшом числе.

- Сказочная страна, - признал старый лучник.

Ручей вывел к размыву в древней расплывшейся насыпи, с которой давно сняли рельсы. Она вся поросла чахлым лесом, и пошли не по ней самой, а где пройти было легче, но придерживаясь её направления.

О приближении к очагу ядерного поражения возвестили деревья. Чаще стала встречаться лиственница угнетённая, а багульник, саговник и содомник выглядели так, словно за ними ухаживал прилежный садовник из Мазовии. По ветру потянулись невидимые, липнущие к лицу ниточки. Их становилось всё больше. Гомбожаб пыхтел и утирался, топоча как каменный голем. По лесу он ходить не умел. Щавель молча сбрасывал с бровей и носа паутинки, замечая блеск ловчих сетей на ветках. Подрост светлел и серебрился в лучах восходящего солнца.

Насыпь плавно загибала на россыпь старых искусственных камней, образующих поляну перед лесом. Место было неприятное. На деревьях впереди густо повисла паутина, они стояли как заплесневевшие. Здесь не пели птицы, а испуганно молчали, и это их выразительное молчание било по ушам тревожнее набата. Взамест него слышался шепотливый шорох в белёсых тенетах и шторах. Щавель сдержал шаги. Ему не хотелось идти вперёд. Это был совершенно неестественный лес. Старый лучник привык, что лес должен быть пространством, на котором растут деревья, на которых сидят птицы и лазают мелкие зверики, а под ними рыщут зверушки покрупнее. Однако все они должны были быть по отдельности. Здесь лес казался единым целым с деревьями, зверями и птицами, соединёнными паутиной. И хотя всей картины Щавель пока не видел, он её предчувствовал.

- Я чую, как пахнет паутиной, - сказал он. - Не думал, что встречусь с такой прорвой.

- Так пахнет слюна пауков, - прошептал Гомбожаб, замедляя шаг и останавливаясь.

- Паутина - выделение из бородавок на жопе паука, - Щавель подошёл и встал рядом с ним. - Это не слюна - это другое.

- Без всякого сомнения, это - другое, - признал наместник светлейшего князя в Проклятой Руси, который никогда не забирался так далеко в логово врага.

Никому не хотелось идти дальше.

- Кто-то должен, - наконец сказал Щавель и двинулся в Паучий лес.

Гомбожаб выждал, когда он отдалится на сажень, и только тогда последовал. Он был приучен к норову Пустошей.

Щавель остановился. Пригляделся к чему-то у себя под ногами, принюхался.

- Что ты там забыл? - осторожно поинтересовался Гомбожаб.

- Изучаю местное добро.

- И что ты там видишь?

- Признаки крупных зверей. Им здесь тоже не очень нравится.

- Точно зверей? - занервничал Гомбожаб. - Их здесь водиться не должно.

- Как же, 'не должно'. Видно молодца по помёту. Здесь был медведь-очкун.

Он стоял и смотрел. Выискивал глазами вмятины, вывернутые когтями комочки земли, изучал направление движения зверя, ритм, темп. Анализировал.

'Смекает', - подумал Гомбожаб.

- Почему он туда пошёл? - про себя сказал Щавель. - Ему же туда не хотелось.

- Ну, чего? - не выдержал Гомбожаб.

- Подляна здесь - хуже Пустошей, - не оборачиваясь, ответил Щавель. - Тебе твой эльф не говорил, что здесь проводник нужен по типу сталкера?

- Сталкер не нужен, - надменно сказал Гомбожаб. - Здесь тебе не у нас.

- Тут база пришельцев рядом была, - напомнил Щавель. - Уж они любители ставить ловушки.

После прохода короткой дорогой через степь он был пуганый.

- Нет, - твёрдо заявил Гомбожаб. - Здесь такое не водится. Габриэль жил на восточных Пустошах и разбирался в ловушках. Он бы разузнал, что они тут есть, и мне бы сказал. Да и всем о них было бы известно. Я ведь не только от него про Паучий лес знаю. Это просто лес, мутный только.

- Не просто, - сказал Щавель, изучая траву и поросль впереди. - Почему пошёл туда медведь? Уж он бы очканул соваться в такую погибель...

- Ладно, - сказал Гомбожаб. - Мы же не медведи.

Он обошёл друга и решительно двинулся в Паучий лес. Щавель за его спиной вытянул из колчана стрелу, вложил в гнездо тетивы и, придерживая пальцем на полке, последовал за ним.


***

- Вот он, - сказал Щавель с укоризной.

Кокон в высокой траве напоминал коренастого человека, запелёнутого в марлю и обездвиженного, только кое-где, прорвав паутину, торачли жёлтые грязные когти. Гомбожаб потыкал резиновым сапогом.

- Не успел размягчиться.

- Давай-ка надевать озэка, пока эти твари за шиворот не свалились.

Щавель отложил лук, раздёрнул капюшон привязанного поверх сидора плаща, раскинул полы и стал зашпеньковывать каждую вокруг ноги, зачехляясь по типу комбинезона. Он не хотел, чтобы паук, яд которого может убить медведя, залез по ноге и цапнул через штанину.

При накинутом капюшоне стало мало что слышно и поле зрения сузилось. 'Подкрадётся лиходей, да как тяпнет по жбану топором, а ты и не учуешь', - Щавель сдёрнул капюшон. Лучше паук в волосах, чем топор в голове. Такой выбор пришлось делать впервые, но он сделал его не задумываясь.

Гомбожаб укутываться в ОЗК не стал. Застегнул шпеньки на ногах, проверил что-то за пазухой, выше пояса оставил раскрытым.

- На колдовство положился? - спросил Щавель, когда они пошли дальше.

- На магию надейся, да сам не плошай. Вариться в резине без особой надобности просто глупо.

Щавель поглядывал по сторонам, да больше вверх. Пауков было много, но не таких, чтобы зажалить медведя. Крупные либо таились... 'А ну как мелкие - самые лютые, чем моложе тварь, тем сильнее яд? Большие-то, небось, силой орудуют. Загрызают жвалами, да лапами на излом берут!' Мысли лезли в голову самые нехорошие. 'Место действует', - Щавель не узнавал себя, как это случалось в особых местах. Обострённая чуйка, выручающая на войне и в семейной жизни, имела в продолжение достоинств своих вот такой печалящий недостаток. И, наверное, ещё какие-нибудь, доселе неведомые.

Шелестя зашпенькованными штанинами, добрели до огромной дыры в замшелом бетоне.

- Вот он, Бычий Зев, - сказал Гомбожаб. - Доставай фонарь.

- А тут, - сказал Щавель. - Протоптано.

И впрямь, к яме тянулась тропка забитой, как падчерица под рукой новой мачехи, и потому не подрастающей травы.

Гомбожаб вынул из-за пазухи футляр, надел очки.

- Занесла Габриэля и больше не выходила, - сразу снял, проморгался. - А ты, глазастый.

- Я из лесу вышел, а ты степнячок, - безразлично ответил Щавель, но старый друг улыбнулся. - Чуешь, чем она пахнет?

- Кто?

- Твоя паучиха.

Гомбожаб утёр холодный пот.

- А ты о ком подумал?

- Да иди ты, - с облегчением выдохнул Гомбожаб и подпустил в отместку: - Я же не спрашивал никогда, даже мысли такой не было, чем пахла Царевна-Птеродактиль?

- Птеродактилем, - настолько бесхитростно ответил Щавель, что уточнений не потребовалось.

- Пошли, - сказал Гомбожаб.

Он взял наизготовку калаш и медленно, приставным шагом, стал спускаться по щебенистой осыпи в земляную яму.

- Очки не наденешь? - спросил Щавель.

- Глаза от них болят.

Друзья медленно шли по наклонному съезду из растрескавшегося бетона, в котором дождевая вода проела широкие стоки. Когда-то здесь стоял огромный дом из тех, что умели строить до Большого Пиндеца, но потом его сдуло ураганом хаоса, и остался подвал. Гомбожаб включил налобный фонарь.

- Диодный, - похвастался он. - Батареи долго не сядут.

- Одно слово, китайский, - обронил Щавель.

- Когда у тебя есть Золотой шар и миллиард человек, всегда найдутся не желающие странного или желающие для себя, а пара сотен граждан, искренне желающих лучшего для страны.

Впервые на памяти Гомбожаба Щавель с досадой крякнул.

Свод и широкие стены подземелья позволили бы проехать запряжённому волами фургону с тентом, не будь проход засыпан обломками. Завал был разобран, чтобы мог пройти человек с мешком за спиною. Должно быть, местные жители поколениями добывали из недр ценные ништяки, пока залежи не иссякли, либо не поселилась паучиха.

- Если Шиал живёт в норе, значит, она - земляной паук, - вслух подумал Гомбожаб. - Почему тогда деревья паутиной заплетены?

- Пауки могут обитать на ветвях, пока молодые. А могут ловить добычу сетями и потом уносить в нору. А, может, это разные пауки, земляные и обычные.

- Зачем они здесь собрались, если разные, а не потомки Шиал?

- Может, у них федерация.

- Впервые слышу.

- Я летающую избушку впервые увидел, а она есть.

Друзья пролезли через завал. В лицо дуло холодным воздухом. Осыпь щебня, размытая сточной водой, растянулась длинным языком вниз по спуску, но уже не представляла препятствия. Впереди было пустое пространство. Не всё во тьме, кое-где сверху пробивался дневной свет, но всё-таки неуютно и боязно.

- Ау, Шиал! - крикнул Гомбожаб. - Ты здесь или тебя нету? Ответ на эти два вопроса.

- Как же она тебе ответит? - возразил Щавель, чтобы не терять человеческого контакта. - Шиал - паучиха. У неё и голосового аппарата-то нет.

- Когда Шиал захочет с тобой говорить, ты её услышишь, - Гомбожаб усмехнулся несколько с горечью.

В стенах зияли дыры - проходы без дверей. Железо давно убила ржавчина, и оно догнивало на полу. Если на поверхности железо не залёживалось, то в подземелье уцелело по малолюдству края и труднодоступности рукотворных пещер.

'Как же здесь сыро и холодно, - подумал старый лучник. - Только совершенно хтоническая мразь выберет эту пещеру своим домом'.

Он заметил самый яркий проём, заглянул. Там оказалась небольшая комната без пола. Стены продолжались дальше в бездну. 'Вот так ступишь во мгле и - каюк', - коварство зодчих пугало. Не так далеко в глубине свет отражался от чёрного зеркала воды. Нижний уровень был затоплен. Щавель посмотрел вверх. Комната не имела потолка. Бетонный короб, должно быть, пронизывал здание насквозь.

'Они сюда людей скидывали? - прикинул Щавель высоту полёта. - Заведут в комнату, усадят на скамейку, поговорят, а потом рычаг нажмут, и лети в гости к Шиал или кто у них тогда в подвале Радиохимического завода номер 235 водился', - место действовало плохо, мысли лезли самые гнусные.

- Пути отступления ищешь? - отвлёк голос друга.

- Здесь не вылезешь, - сказал Щавель. - Уцепиться не за что.

- Это лифтовая шахта, - сказал Гомбожаб. - У них лестничные клети должны быть где-то построены, только они засыпаны, наверное. Идём, нечего здесь рассматривать.

Съезд кончился. Шаги стали гулче. Друзья оказались в огромном зале, заваленном мёртвыми механизмами и разноразмерными цилиндрами, на которые с потолка упали железные галереи и подвесное оборудование цеха. Сильно пахло ржой и ещё чем-то неприятным.

'Токсины', - подумал Щавель.

После Чернобыля он впервые был в техногенной пещере, и она ему сильно не нравилась. Против ожидания, здесь не было всё оплетено паутиной. Должно быть, Шиал в самом деле была разумная и понимала, что здесь нечего ловить. Там и сям по полу проблескивали лужи. 'Не провалиться бы', - Щавель решил избегать открытых участков воды. Он порадовался, что предусмотрительный друг выдал резиновые сапоги.

Тут он увидел кости.

Всё было на месте - череп, руки, ноги, хребет. С рёбер свисали клочья старой слипшейся паутины.

- Видишь? - спросил Щавель.

- Вижу не только его, - Гомбожаб нацепил очки и вдумчиво осматривался. - Этот костяк старый. Из местных был. Есть и другие... тоже местные. Кошмар, сколько зивертов летает, - пробормотал он. - Вижу труп Габриэля. Пустой как высосанный комар. Вижу Шиал!

Он вскинул калаш.

Щавель выдернул из налуча лук.

- Два часа! - дал целеуказание Гомбожаб и выпустил короткую очередь.

С собой он взял редкий и новый автомат, работающий на патронах с нитропорохом. Эта охота была для него куда значимее боестолкновений с пограничной стражей Орды.

- Десять! - он повернулся влево и дал ещё очередь.

В лучах фонарей мелькнула дрянь вроде толстогузой бабы, которой злой доктор Айболит отрезал у ягодиц ножки и пришил две пары с боков коленями вверх, да ещё добавил пару рук на всякий случай. Не давая прицелиться, Шиал пробежала, мягко шлёпая по мокрым железякам, и скрылась за кожухом древней машины.

- Обходи справа! - Гомбожаб ринулся за ней.

- Меня пристрелишь впотьмах.

- Я в очках. Я всё вижу! - с этим рёвом Гомбожаб исчез за чёрной грудой.

Щавель сунул лук в налуч, рванул на груди ОЗК, вытащил пистолет мастера Стечкина, дослал патрон и запихал волыну спереди за ремень. Взял лук, вытащил из колчана стрелу. Стрела оказалась с лепестковым наконечником, и это было хорошо. Паучиха не бронированная, а пользы от колото-резаной раны всяко больше, чем от бронебойной стрелы с треугольным жалом.

АПС он оставил для ближнего боя, чтобы точно знать, куда садишь, и не подстрелить ненароком товарища. Гомбожаб затерялся в лабиринте обломков, и по голосу было не определить, где он находится. Отсвет его фонаря метался по потолку Токсичной пещеры, эхо разносило вопли по всему залу. Он невнятно выкрикивал что-то гневное - то ли оскорбления, то ли проклятия, то ли заклинания.

Прислушиваясь, где он топочет и гремит, Щавель осторожно двинулся в обход, стараясь не попасть под пулю. Даже паучиха так не пугала его. Крупного хищника можно заметить, от него можно увернуться, можно отбиться. Молниеносная свинцовая кроха не давала шансов.

- Что ты забыл здесь, глупый воин?

Щавель заледенел. Паучиха оказалась говорящей. Как вещая фукуяма, а, может, и более разумной.

Как...

Царевна-Птеродактиль.

- Ты пошшёл туда, не зная куда, чтобы сделать то, не зная что.

Вкрадчивый голос Шиал звучал пришептывающее. Речевой аппарат у неё был. Возможно, у неё имелись и другие человеческие органы.

- Уходи.

- Она со мной говорит! - крикнул Щавель что было духу.

- Слышу! - донёсся ответ Гомбожаба.

- Ты уйдёшшь и будешшь жить вечно, я сделала.

Щавель натянул лук, медленно крутил головой, водя лучом фонаря.

- Никто не уйдёт, - сказал он.

- Сначала все так говорят. Остаются только глупцы. Не будь таким же. Твоя верность беспечна и опрометчива. Тебя всю жизнь исспользовали в своих целях...

- Кто-то должен, - Щавель нашёл в себе силы возразить на уговоры Шиал.

- Потратив большшую часть жизни впустую, ты нашшел, ради чего стоит умереть, и потерял вссё, ради чего стоит жить. А жить так хорошшо...

Голос Шиал не давал эха. Можно было определить, откуда он звучит. Старый лучник нацелился, оперение стрелы щекотнуло мочку уха.

- Уходи. Не подставляйся большше, и наслаждайся сушществованием, наблюдая, как века сменяют века...

Воздух засветился призрачным жемчужным мерцанием. Щавель замер. Шиал тоже замолчала. Не было сталкера прояснить, на какие чудеса способны Токсичные пещеры и чем они могут обернуться. Щавель был бы готов отступить, если бы не видел Прачки, стены опаляющего марева, пылевых смерчей-стражников, муравьедки и других подлянок Пустошей. Здесь тоже была радиация, а, значит, могла подстерегать любая пакость. Безопасней было оставаться на месте и дожидаться друга.

- Ты это видишь?

Гомбожаб не ответил.

Неяркий туман света почти не добавлял, зато в нём тускнел луч налобного фонаря. Глаза привыкали. Щавель различал дальние стены рукотворного зала и поразился, какой он огромный. Он заметил, что под потолком повисла сизоватая дымка. Она стала сгущаться, в ней что-то слабо вспыхивало, словно делалось зримым биение Силы. Дымка определённо жила, она мерцала и шевелилась. Потом быстро помутнела, словно её запачкали пеплом, и повалила к земле. Клубы делались плотнее, словно кто-то на ходу подмешивал золы. В них открывались пастями облачные пещеры и гроты, озарённые изнутри жёлто-розовым гнойным огнём.

'Это токсины! Сейчас вдохну и конец', - подумал Щавель.

Старый лучник готов был принять мучительную смерть от обжигающих газов, когда услышал голос Шиал:

- Колдуй, колдун, колдуй. Твои смешшные заклинания не помогут.

Голос паучихи звучал совсем не оттуда, откуда предполагал услышать. Пока он смотрел, она тихо перебежала вправо и находилась в опасной близости. Щавель развернулся и увидел её.

Шиал нагло пёрла, ничего не боясь. Она больше всего напоминала толстую нечёсаную базарную бабу, но не внешностью, а повадками, зато так сильно, что казалось, будто и обликом.

Шиал была не крупней человека, но её Внутренний Мир, прорываясь наружу, преображал образ бестелесно.

'Как Царевна-Птеродактиль!' - в сердце вонзилась игла.

Щавель удивился. Он привык, что там ничего нет.

Пальцы на тетиве разжались.

Стрела ударила Шиал между передних глаз и чуть ниже. Она воткнулась глубоко. Щавель дёрнул из колчана другую. Паучиха ринулась на него, поднимая хелицеры с чёрными когтями, набрякшими злым ядом.

Молния с потолка ударила её в гузку, осадив на зад. Однако гневный порыв разъярённой Шиал было не остановить уже ничем. Она задрала передние лапы и прыгнула.

Чёрная стрела вошла ниже первой, между хелицерами и ртом.


***

Жемчужный туман под потолком угасал.

Щавель стоял, опустив лук, с чувством уже деланного ранее.

'Как Царевну-Птеродактиль', - думал он.

- Ай, молодца! На взлёте снял, - Гомбожаб, уже без очков, шёл к нему, закидывая на плечо ремень калаша.

'Как встарь', - старому лучнику было тошнотно.

Не теряя времени, Гомбожаб выдрал стрелы, протянул Щавелю.

- В мозг попал, - заявил он с нескрываемым уважением. - Раньше на пауков охотился?

'Я раньше охотился на других высших существ, - старому лучнику сделалось горько. - Из-за этого опыта ты меня и взял'.

Гомбожаб деловито достал нож, воткнул в заднюю часть паучихи, с треском распорол панцирь брюшка.

- Сердце Шиал хочешь попробовать?

- Давай, - безразлично сказал Щавель.

- А печень?

- Тоже давай.

'Стоит ли?' - подумал Щавель.

Сердце оказалось трубкой, из которой надо было пить ихор. Старый лучник высосал, что там было, проглотил. Вкус у ихора Шиал оказался пряный и освежающий. Обрезок печени выглядел блеклой мякотью, как у перекормленного на паштет гуся, только на языке таял, распространяя во рту неведанный доселе смак.

- Дай-ка ещё.

- Погодь, - Гомбожаб сосредоточенно глядел в разверстое паучье нутро, засунув руки по локоть, операция была деликатной. - Сейчас место уступлю.

Чрево пронзительно чавкнуло, когда он вытащил кровавый лоснящийся бурдюк, зажимая отрезанные кишки с обеих сторон.

- А вот и наш Габриэль, - с гурманической нежностью приветствовал добычу Гомбожаб и поднёс ко рту желудок паучихи.

Щавель посветил фонариком в брюшко Шиал, опознал белёсую долю, запустил левую руку во чрево. Пальцы коснулись оставленного ножа. Засунул в Шиал правую руку, взял нож, левой провёл по низу печени, нащупывая, где она кончается. Сзади послышалось гулкое утробное бульканье. Ножом бережно подрезал все плёнки и жилки, прикрепляющие печёнку. Гомбожаб шумно сопел и глотал, желая выпить содержимое желудка за один присест. Щавель медленно потянул на себя печёнку, она подалась. Тогда он выпустил нож и обеими руками вытащил печень Шиал из её брюшка.

Она была не такая уж маленькая. Тоньше человеческой и длиннее. Щавель подумал, что одному не осилить, но поднёс ко рту, откусил и отверг сомнение. Печень паучихи была восхитительной! Плоть таяла во рту. Он жадно кусал, уже как бы в забытьи. Нёбо стало неметь от сказочного лакомства. Старый лучник не заметил, как всё съел. Тогда он пришёл в себя и обернулся.

Гомбожаб, задрав голову, выжимал из паучьего желудка весь до капли эликсир из крови падшего Избранного эльфа, настоянной на хтонической силе разумной паучихи из радиоактивного подземелья. Наместник светлейшего князя в Проклятой Руси не напрасно проделал трудный путь и пошёл на смертельный риск. Теперь он наслаждался плодами победы.

Выпив сок, Гомбожаб от души рыгнул, поднял к небу окровавленное лицо и деловито изрёк незнакомым драматическим баритоном:

- For truly, I say unto you, unless you eat the flesh of the son of man and drink his blood, you have no life in you. (Истинно говорю вам, если не будете есть мяса сына человеческого и пить кровь его, в вас не будет жизни.)

Это был собачий язык. Гомбожаб никогда его не учил, зато на нём мог разговаривать эльф. Какие ещё знания перешли от эльфийской крови и к чему они приведут, можно было только гадать и бояться.

"Он сдвинулся, - подумал Щавель. - С катушек съехал".

Рука сама поползла под росомашью жилетку и обхватила накладки АПС, но старый лучник сдержал себя. Возможно, Гомбожаб ещё не был потерян. Щавель допускал возможность, что друг опомнится и начнёт говорить по-людски. Идея была хорошая, Щавель её приветствовал, сам так делал и детей учил, но речь, на которой она излагалась, была откровенно вражеская. Посланника светлейшего князя гневили противные языки. Он чувствовал себя щипцами, ждущими возможности вырвать гнилую занозу, чтобы тело могло стать здоровым.

В то же время, он чувствовал себя проклятым.

Дважды проклятым.

Гомбожаб отбросил пустой желудок, вытер ладони об ОЗК.

- Надо забрать ядовитые железы и хелицеры, - он с трудом переводил дух. - Где мой нож?


Глава Тридцатая,

в которой Щавель обзавёлся рабом КПСС, выданным для специального обучения.


- Что за срань Господня? - в один голос воскликнули Бэлла и Сириус, вскакивая с крыльца и бросая окурки.

Щавель прискакал в сопровождении отделения конных автоматчиков. Когда он спешился, с крупа одного из коней спрыгнул мутный пассажир в ошейнике, прикованном тонкой стальной цепью к браслету из нержавейки, который батыр отстегнул и передал Щавелю вместе с ключом. Другой батыр бросил наземь перемётные сумы - багаж пассажира.

Ни слова не говоря, кавалеристы развернулись и галопом рванули обратно, доставив важного гостя с ценным имуществом к месту назначения.

- Здравствуй, батя! - Жёлудь выскочил приветствовать отца, но инстинктивно схватился за нож. - Фу, мразь... Что ты привёл?

- Это Херст Шкулёв, - мёртвым голосом ответил старый лучник, понимая, что сгладить впечатление словами не удастся.

Альберт Калужский был тут как тут. Обрадовался возвращению командира, но завидел его спутника и побледнел:

- Отец наш Небесный, защити нас! - большой палец знатного целителя описал напротив сердца обережный круг. - Зачем здесь... это?

- Для работы.

Щавель направился к VIP-коттеджу, а мутный пассажир схватил сумы и поскакал за ним, держа задние ноги враскоряку и настолько отклячив зад, что приходилось то и дело отталкиваться передними кулаками. Заметно было, что он привык занимать толерантную позицию.

- У войны не женское лицо, - продолжил на ходу Щавель, а сын и лепила шли следом в поисках развлечений. - У войны не девственное лоно. Свыкайтесь. Или как вы думали победить Орду в холодной войне без политтехнолога?

В сенях VIP-коттеджа имелись вбитые скобы, скрепляющие брёвна. За одну такую скрепу Щавель пристегнул браслетом цепь, оставив пассажира располагаться среди обуви, вёдер и веников. Пассажир немедленно подтащил дверной половичок, кинул в угол перемётные сумы и устроился с привычным для себя удобством. Люди же прошли в светлицу и расселись по-человечески.

- Что было в моё отсутствие? - спросил Щавель.

- Довольно весело. Бэлла достала в Ундорах бутылку очищенной углём сивухи, Сириус напился и давай орать: "Я владетель Баллантрэ!" - захлёбывался искрящимся смехом Жёлудь. - Тут Лузга очнулся и закричал: "Какое Баллантрэ? Пошёл ты на хрен со своим Баллантрэ!" А потом схватил остатки шнапса и засадил его винтом из горла. Пришлось ещё за одной идти.

Щавель откинул хребет на спинку уютного диванчика и прикрыл глаза. После капельницы "RadAway" и ударных доз "Rad-Х", необходимых для выхода из Токсичных пещер, в которых, по легендам, перерабатывали ядрёный мусор, его мутило.

- А ты что в столице видал?

Отец отсутствовал пару дней. Поездка его не считалась Жёлудем за подвиг.

- Посчастливилось мне наблюдать коллекцию окаменелостей. Здесь когда-то плескалось Русское море, потом оно высохло, а зверей, которые в нём жили, можно откопать под обрывом на Волге. Там чего только не водилось. Есть даже целый костяной дракон.

- Ух, ты! - глаза Жёлудя засверкали. - Надо будет на нашем обрыве покопать.

- Ищи, сынок, - устало молвил Щавель. - У тебя получится.

- Ты как себя чувствуешь? - заботливо спросил Альберт Калужский.

- Сносно.

Щавель спохватился.

- Бэлла, - сказал он. - Надо почистить оружие колдовством.

Ему не сиделось на месте. Взял лук в налуче и колчан. Гомбожаб сказал, что теперь они небезопасны. И если ОЗК и резиновые сапоги сняли и выкинули перед входом в избушку, лук со стрелами Щавель пожалел.

Когда они вышли в сени, Херст Шкулёв поднял голову. Жёлудь с отвращением посмотрел на его обезображенное чело и только на улице спросил:

- А почему у него на лбу наколка 'Раб', потом шрам, потом буквы 'КПСС'?

- Хозяев менял. Здесь по традиции рабам накалывают клеймо, а не выжигают, как у нас на Святой Руси. Тут невольники любят наколки. Сами себе набивают в местах лишения свободы. Лузга не даст соврать.

- 'КПСС' - это по-басурмански?

Щавель вздохнул, припоминая, что нарассказывал болтливый и глумливый друг.

- Было, наверное, но теперь не всё так однозначно. Прежде он числился рабом Славы КПСС, а потом Гомбожаб убил Славу и забрал Херста Шкулёва себе. Чтобы не срезать со лба слишком большой лоскут, командир великодушно проклеймил невольника как раба Когтей Патриархально-Скрепной Смерти.

- Дикари... - вздохнул Альберт Калужский.

- Чем он ценен? - живо спросил Жёлудь.

- Он креативный творец, политжрец и на Дуде игрец.

- Каков гандон!

- Он больше, чем гандон. Он - пропагандон.

- Но это же... - молодой лучник содрогнулся. - Пропагандоны, они все такие?

- Твари, сынок, все разные, - вздохнул старый лучник. - Как говорят манагеры, у каждого бренда своя легенда, вот и у этого тоже. Когда Слава КПСС только поймал Херста Шкурёва в дикой местности, сразу бросил его в зиндан. Это такая басурманская яма, накрытая решёткой. Ночью славины подручные шутки ради подпустили в яму голодную джигурду.

Жёлудь вспомнил цирковую джигурду, непроизвольно содрогнулся, но любопытство победило и он спросил:

- Что было дальше?

- К утру джигурда съела ему весь мозг.

- И не только съела, - задумчиво произнёс знатный целитель.

- Он был настолько прошаренный, - растолковал Щавель, - что сумел сохранить эффективность и к утру сагитировал джигурду сражаться против Славы КПСС, о котором джигурда раньше не подозревала. Подручные, конечно, убили джигурду, но Херст Шкулёв был замечен и за такую заслугу посажен на цепь при доме Славы. Слава КПСС не знал, что час в добре побудешь - век не забудешь. И где теперь этот Слава?

- А где теперь Херст Шкулёв? - резонно заметил Альберт Калужский.

- Теперь, - сказал Щавель, - у меня под рукой. Власть светлейшего пришла - жизнь по-новому пошла. Закосневшую Орду ждёт желанная Перестройка.


***

В VIP-коттедже не было кухни. Из сеней дверь вела в просторную светлицу с печкой-лежанкой и отгородкой, за которой помещалась длинная узкая выгородка для багажа гостя и его прислуги. Лесенка в два пролёта уводила в горницу с парой опочивален и люфт-клозетом, чистым, душистым, увешанным пучками трав и снабжённым полочкой с книжками, которым стоило уделять лишь время, проводимое в отхожем месте: выпуски приключений Маркса и Энгельса, похождения принцессы Даздрачундры и прочий бумажный хлам с толстым томом романа-эпопеи о житии землепашцев 'Епышкин кочень', писанным москвичом для москвичей, никогда из Внутримкадья не выезжавшим. Поискав на полочке что-нибудь дельное наподобие 'Боевого Устава спешенных драгунских полков' и не обнаружив, Щавель более на сортирную библиотеку не глядел даже в периоды продолжительных заседаний.

После того, как в доме завёлся политтехнолог, перепутать сортир со светлицей человеку чувствующему и думающему сердцем оказалось бы значительно легче. Жил Херст Шкулёв свободно, свобода ограничивалась длиной цепи. Спал он в запертой багажной комнате, благо, там не было окон, но всё остальное время проводил на лежанке или около неё. Туда сдвинули стол, поставили диван и кресла. Они быстро оказались завалены картами, отчётами, книгами. В перемётных сумах Шкулёв привёз много специальной литературы, чтобы заглядывать для справок самому и знакомить с ней командира. И так омрачилась светелка от премудростей пакостных, что даже пахнуть в ней стало значительно хуже.

Тело Эйнштейна, мозг Франкенштейна - вот он был каков, Херст Шкулёв!

- У Орды два союзника, - сказал он.

- Швеция и Китай? - спросил Щавель.

- Армия и железная дорога.

Херст Шкулёв прыгал на корточках как лягушка между разбросанными по полу листками, а Щавель сидел по другую сторону стола и разглядывал склейку карт 1:25000 басурманской работы.

- На территории Орды против бронепоездов с мотопехотой и авиацией наша конница с калашами и луками долго не протянет, - сказал он. - Как, впрочем, и Орда неспособна вести продолжительные массированные военные действия без подвоза топлива и боеприпасов. Басурмане на Руси выдыхаются под Рязанью. Они без железной дороги удар не держат.

- Сюда тоже только верхами заезжают. Для техники топлива не напасёшься, а толку от неё на Пустоши - чуть. Конные пограничники отлично справляются.

- На нашем берегу мы их одолеем, - сказал Щавель. - Для всего остального надо отрезать железные щупальца.

- Заморозить строительство на неопределённый срок? - уточнил Херст Шкулёв.

- Совсем прибить, чтобы потом у другого хана не возникло желания разморозить.

- Для этого стройку надо прекратить по многочисленным просьбам трудящихся, - у Херста Шкулёва, похоже, имелось готовое решение. - Остановить убыточный проект, ставящий под угрозу рост благосостояния населения Северной Центральной Азии, должен захотеть в едином порыве весь народ и для этого выдвинуть категорический ультиматум правительству. А чтобы помнили об этом через много лет, мы должны скрепить народное единство кровью.

'Грамотного советчика подогнал Гомбожаб', - в который раз порадовался Щавель.

Взял с блюда остывший учпочмак с бараниной, кинул эксперту. Прошаренный политтехнолог словил подачку зубами на лету, дёрнул башкой, забрал в рот целиком и стал энергично жевать, не испачкав руки о сало. Тихвинский боярин наблюдал за ним, думая о чём-то своём. Эксперт внимательно мониторил обстановку, не исключая возможности получения дополнительного бонуса.

- Кровь - не водица, ею не напиться, - наконец бесцветным голосом промолвил старый лучник.

Херст Шкулёв заулыбался как опрокинутая параша.

- Мы убьём глобальную стройку, начав в стране Перестройку!

Щавель кивнул и раскрыл учебное пособие.


Глава Тридцать Первая,

в которой Щавель предпринимает вылазку на участок строительства железной дороги, где узнаёт о своей смерти, а Жёлудь узнаёт о новой жизни.


Месяц, потраченный Щавелем на консультации с экспертом по политическим технологиям, Гомбожаб использовал на вживление камней Силы и восстановление. Теперь его было не узнать, настолько сделался похож на Мотвила. От него шибало жаром, татуировки на лице налились тёмным светом и как будто ожили. Он даже ходил невесомый, поддерживаемый внутренним потоком. Стремительно и плавно перетекал единым слитным движением, лишь иногда с еле заметным переходом, видимо, не окончательно обвыкся. Гомбожаб пугал. Даже батыры, с которыми он приехал, держались поодаль, а Зоман и Тамань храпели, косились, но кое-как подчинялись ему.

Он нагрянул внезапно, хотя друзья вели переписку и накануне о приезде не было речи. Услышав за открытым окном мягкий гул десятков копыт, Щавель вышел на крыльцо и глазам не поверил.

- Не узнать, - молвил старый лучник. - Ты подстригся что ли?

- Слегка имидж сменил.

- Имидж... - трудно было поверить услышанному. - Где собачьих слов только набрался?

- Сам знаешь, - Гомбожаб прошёл в дом, от его тяжеловесной походки не осталось и следа. - Как тебе корпоративный раб?

При его появлении Херст Шкулёв, звеня цепью, сполз с лежанки и поклонился. Затем встал на колени, опустил зад на пятки, как бы изысканно присев, но так и остался по-сути на коленях.

- Раб - слуга тирании, - обронил тихвинский боярин. - Учит по методичке 'За нашу и вашу свободу' как вести тайную войну методами народной борьбы и ненасильственного сопротивления.

- Ненасильственная борьба - его коронка.

- Мне бы в голову не пришло организовать подрывную работу на территории противника руками подданных противника при минимальных стартовых вложениях с перспективой перевода освободительной борьбы на самофинансирование, а при эффективном развитии производства непослушания ещё и с возможностью регулярного присвоения собранных у революционеров излишков материальных и денежных средств. Натуральная частная лавочка. Человек не мог такое придумать.

- А-а... это рептилоиды с Нибиру подогнали, - бросил Гомбожаб. - Мы тайную войну потихоньку ведём. И деньги нужны, и сеть предателей развивать надо.

- Я басурманское кубло во Владимире вскрыл, а в Вышнем Волочке зачистил ростовщика, собирающего деньги в пользу Орды, - похвастался посланник светлейшего князя. - Но вот чтобы сразу всё вместе...

Он крепко задумался.

- Значит, где-то недоглядели, - как понимающий, сказал Гомбожаб. - Пройдёшь курс, сам начнёшь работать, на лету будешь распознавать характерные признаки.

- Стали тут разбирать методичку королевского стрелка Джина Шарпа 'От демократии к демонократии', - Щавель кивнул на стол с бумагами. - Прошаренное колдунство. Я за куда меньшее в расход пускал, а теперь сам учусь.

- Вот-вот, - покивал наместник светлейшего князя в Проклятой Руси. - Он настолько полезен, что тебе не захочется его убивать.

Подумав, старый лучник признал, что лишиться ценного знатока ему совсем не хочется.

- Так-то, - правильно понял его Гомбожаб. - Херст Шкулёв уцелел в Екатеринбурге, когда наступил Большой Пиндец, выжил на Урале после Всего Этого, он добрался до наших Пустошей, всеми ненавидимый и презираемый, но живой. Его допиндецовая прошаренность, помноженная на три века гонений и унижений, сделала непобедимо изворотливым. Нет такой подлости, о которой бы он не знал. Херста Шкулёва в зиндане надо гнобить безвылазно, но востребованность понуждает почти всё время держать на свежем воздухе.

- Я заметил, что он отлично себя чувствует, - прохладно согласился Щавель.

- А что скажешь ты, певец демократии? - зачем-то поинтересовался мнением живого инструмента его хозяин, скорее всего - чтобы произвести впечатление на гостя.

- Мне бы никуда не захотелось уйти от вас, мой господин. Получив свободу, раб всегда чувствует себя как-то скованно, - Херст Шкулёв снизу-вверх заглянул хозяину в глаза и искательно улыбнулся. - Настоящая свобода находится внутри и никакой ошейник её не сдерживает. По-настоящему свободный человек цепей не замечает.

При этих словах рука Щавеля потянулась к учпочмаку, но не нашла его на поясе.

Довольный Гомбожаб оборотил к нему татуированное лицо своё и наблюдал с тёмным удовлетворением.

- Проветри голову, - посоветовал он. - Давай, промчимся по степи.

Щавель усмехнулся.

- Надолго?

- На пару дней, зачем меньше-то? - как о чём-то само собой разумеющемся сказал Гомбожаб.


***

Долго скакали приличной рысью, затем перешли на шаг. Десятка батыров с короткими магазинными ружьями следовала на дистанции, чтобы речи командиров не достигали ушей. Далеко впереди виднелась пара боевого охранения.

- Когда светлейший направил меня сюда, я думал, что террором и чёрной магией можно добиться больше, чем добрым словом и печеньками, - изливал душу Гомбожаб, который соскучился в больнице. - Я пестовал в себе магию и кошмарил басурман, но после обретения Херста Шкулёва стал думать иначе и взялся нести на территорию противника доброе слово. Беркем не первый хан, который думает, что у него есть карманная оппозиция, выдрессированная кусать кормящую руку. Мы снимаем с Орды скрытую дань, но для активизации оппозиции надо будет подкинуть мешок печенек. Осваивай премудрости королевского стрелка Шарпа. Я снова проникся магией, так что факел свободы передаю тебе.

- Мне бы лук, я - солдат, - бесстрастно обронил тихвинский боярин. - Но теперь кто-то должен.

- Я тоже поначалу был ратником, но потом - всё наладилось, как диктует местный порядок вещей.

- Почему не пресёк стройку на вверенной тебе территории?

- Вести открытую войну приказа не было. Лучезавр долго раздумывал, строить ему железную дорогу или нет. Когда князь решил отказаться, он прислал тебя.

Щавель долго молчал, а потом сказал:

- Что ж, оно и разумно. Святая Русь сильна духовностью. В Орде горизонт расчёта избираемого правительства - до следующих выборов. То есть дальше, чем на четыре года, не думают. Князь наш садится на престол пожизненно и страну намерен передать наследнику. Это значит, что будет заботиться о ней, планировать на десятки лет вперёд и сберегать землю. Так свято и мудро.

Гомбожаб расхохотался во весь голос, откинувшись в седле и задирая голову. С бескрайнего синего неба светило солнце, в траве чирикали чижики, а вокруг раскинулось его личное вольное поле.

- У Лучезавра нет наследника. От него одни девки родятся, - два друга говорили о третьем, которого издавна считали ровней себе. - Светлейший не собирается ни с кем делиться властью, а ему придётся, если через Великий Новгород пройдёт железка. По магистрали приедут совершенно другие купцы с другим объёмом товаров. Князю так или иначе придётся в Новгороде делиться властью. Купцов будет много, они не станут терпеть убытков, а, в случае чего, продолжат экономическую деятельность военными методами. Вот Лучезавр и вцепился в Великий Тракт с телегами.

- Отобьём если что, - напомнил Щавель. - Мы это уже делали.

- То, что мы делали, было вооружённым захватом власти - обленившейся, глупой и донельзя расслабленной. И при штурме Кремля нам сказочно повезло, - скептически заметил Гомбожаб. - Новые купцы мигом установят новый порядок и будут править Святой, Великой и Проклятой Русью железной рукой. Херст Шкулёв сказал тебе, что это называется вестернизацией?

- До Швеции, - мёртвым голосом проронил тихвинский боярин.

- Ты уже чуешь, как зашатался твой трон в Ингерманландии?

- Или будет светлейший и с ним я, или князя не будет и меня не будет.

- Лучезавру в чутье не откажешь, - серьёзно заявил Гомбожаб. - Ты в среде опричников входил в число отличников.

- Я убью хана Орды, - впервые высказал потаённое желание Щавель.


***

Стоило приблизиться к Великому Тракту, всё повторилось точно встарь - караваны, гуси, алиены-содомиты. А когда там было иначе?

- Сколько мы отмахали? - спросил Щавель.

- Тридцать вёрст.

- А теперь?

- А теперь ещё восемь, за Тракт. Я покажу тебе железную дорогу.

Стемнело, когда на горизонте затлела цепочка огней, а потом усталые кони вынесли седоков к городку земляных рабочих.

До того прекрасного момента, когда в дикие степи пришёл прогресс, здесь стояла деревушка Кротовка и на карте числился Михайловский лес. Теперь лес целиком ушёл на стройматериалы и дрова, а на месте деревни вырос конкретный посёлок городского типа: обнесённые колючей проволокой бараки для рабов и деревянно-щитовые домики солдат охраны. Подсвеченный самым настоящим электричеством, на воротах лагеря висел жестяной лозунг: 'Жертвам ГУЛАГА - достойную смену!' На запад от административного центра уходили вдоль насыпи постоянные и временные здания передвижного города. В нём были трактиры, брезентовые бараки, шалаши шалашовок, пивные киоски, надувные церкви и конкурирующий с ними цирк-шапито, шатры администрации, пологи инженеров, будки охраны, кабинки сортиров и навесы санчасти с раскладными койками под ними, на которых доходил человеческий шлак. Они растянулись вдоль стройки, следуя за ней подобно гусенице, которая подтягивает свой хвост к голове, а потом выносит голову вперёд, прочь от смердящего зада. И если на Ленинском направлении железной дороги в Химках рабочий посёлок напоминал щепоть подсолнечной шелухи, кинутой человеком возле насыпи, то на ордынском участке словно муравьи натащили степного мусора - мелкого, но густо. Здесь ничего не пропадало во тьме. Кое-где стояли столбы с прожекторами заливающего света, во всех окнах горели керосиновые лампы. Вдали виднелся командный поезд с директором и конторой. Дневную норму выполнили, народу шлялась тьма тьмущая. Четырнадцать вооружённых верховых с двадцатью восемью лошадьми, учитывая заводных, вторглись в поселение, а на них лишь мелком поглядывали.

- Можно просто так зайти и посмотреть, без палева? - спросил Щавель.

- Конечно, Когти Смерти здесь такие же свои, как стрелки лагерной охраны и пограничники. К нам привыкли.

- Сразу двухколейку прокладывают, - поразился Щавель, подъехав к насыпи.

- Это Орда, она всё делает по-большому.

Гомбожаб тронул коня, Щавель двинулся за ним и увидел, что их сопровождают три батыра, а остальные Когти Смерти со сменными конями оторвались и возвращаются в степь.

- Устал? - заботливо поинтересовался друг. - Давай отдохнём, давно не пил ульяновского пива.

- И не возникнет вопросов?

- Мы местные. Нас даже не заметят.

- С твоей-то мордой?

- Сейчас ты увидишь настоящие морды, - хмыкнул Гомбожаб.

Он уверенно подъехал к брезентовому шатру, который светился как большой фонарь. Шатёр был каркасный, имел дверь на раме, над которой была приколочена вывеска 'Буфет-закусочная', озарённая сверху гирляндой диодных лампочек. За шатром тарахтел генератор, внутри гудели голоса, звенели струны. У двери закусочной висела доска с обозначением цен всех тех напитков и закусок, которые любой мог получить здесь за деньги. Самыми дешёвыми были уд без соли и вода. Не минеральная, просто вода.

Замотав поводья о врытую в землю шпалу, путники зашли в шалман, оставив батыра присматривать за конями. В 'Буфете-закусочной' возле стойки толпился народ - ещё тот: от запаха портянок и сгнившей в поту спецовки резало глаза. Зал был подсвечен лампами из-под потолка, но не слишком. Лампы с трудом прошибали синий табачный дым, слоями висящий в воздухе. Имелись пустые столы. В самом грязном углу играли затёртыми стирами под огоньком единственной сальной свечки пропитые оборванцы. Больше всего освещался бар - сердце заведения. Там стояли стеллажи с зеркалом, отражающим огни и бутылки, возле кранов на стойке шла раздача. Там гремели круханы о поднос, летела пена, звенели монеты и орали громче всех: 'Куда прёшь!', 'Тебя тут не стояло', 'Сдачу оставь себе' и 'Требую отстоя пены!' За стойкой сновали два басурманских парня, наливающих крепкие напитки и насыпающих сухие закуски, а на раздаче пива верховодила красномордая бабища в халате с засученными рукавами, по виду, кобёл не из последних. Здесь не было рабочего кредита, предоставляемого по номерному жетону, как на Москве. В этом кабаке полагались на деньги, только на деньги. Щавель протолкался к раздаче, едва не упёрся носом в плащ Гомбожабу, отвернулся и оказался лицом к лицу с земляными рабочими городка.

Эта была большая семья народов, чувствовался размах ордынского интернационала, но труд сделал их настолько похожими, что различить мог лишь намётанный глаз. Строители магистрали сливались в коричневую массу от загара и грязи. Стаей кучковались зауры - мохнатые, бородатые, все в бараньих шапках и подвешенными возле пупа ножами. Псоглавцы, чьё существование Щавель недавно отрицал, но был вынужден отринуть своё отрицание, тесно соседствовали с другими вольными работягами. Согнанные из разбойничьих деревень, подчистую вырезанных и сожжённых, они уныло лакали пиво, лаялись с собеседниками, но ничем, кроме морды, из толпы пролетариев не выделялись. Встречались хари страшнее - порождения Пустошей и вахтовики с Урала. Высился над скопищем циклоп. Бритые наголо басурмане ашали арак, закусывая свиными ушками. С ними рыжая мордва тёрла за жизнь и нормировку, треща папиросками Ромодановского махоркосовхоза. Мелкали даже москвичи! Кряжистые бабы в косынках опрокидывали кружку за кружкой. Застенчиво посасывали вампиры. Не было здесь только веганов, рэперов и хипстеров. То ли не влились в коллектив и слились, то ли не прижились и сразу легли под балласт.

Гомбожаб внедрился в толпу жаждущих, как нож в масло. Его пропускали, не оборачиваясь. Старый лучник хотел пройти за ним, но заслонила выгоревшая брезентовка. Над нею болтались пегие косы. Щавель толкнул полотно, и оно развернулось к нему.

Длинная, узкая физиономия с бледно-голубыми глазами не имела живого места. Всё, что не было покрыто усами и завитой в косички бородой, несло на себе татуировки на неведомом наречии. Щавель понимал язык зверей, но надписи были рунические, в которых способны разобраться только шведы, вологодцы, да архангелогородцы. Мужик был по-нездешнему рослый. Из одежды на нём болталась изгвозданная плащ-палатка, да набедренная повязка из собачьей шкуры, на голых ногах - пыльные прохаря. Взгляд мужика выразил бешеное удивление.

'Не ожидал встретить ильменьского словенина', - подумал Щавель и спросил:

- Кто ты, воин?

- Берсерк Рагнар Кошёлкин из племени Белых Волков, - голос у мужика оказался сорванный и хриплый, как у заправской джигурды.

- Что тут делаешь?

В глазах берсерка вспыхнули искорки хитрости.

- Пива налей, расскажу.

Судя по наряду, денег достать Рагнару было неоткуда.

- Ищи посуду, я плачу, - ответил тихвинский боярин.

Берсерк мгновенно развернулся, лапнул обе кружки, которые какой-то манагер выносил из столпотворения. Берсерк дёрнул, манагер выпустил, пиво не пролилось.

- Добро... - прорычал Рагнар Кошёлкин.

Щавель сунул манагеру вольфрамовый рубль.

- Бери ещё пива и приходи, - сказал он.

- Со всем уважением! - воскликнул манагер и ввинтился в толпу.

Заваленный впечатлениями, старый лучник только сейчас обнаружил, что рядом нет батыров. Взгляд метнулся по залу. Батыры забронировали стол у стены, усевшись с краю скамей и держа ружья у ноги. Ждали дисциплинированно и с достоинством. Они заняли позицию, предоставив старшим вести разговоры, решать вопросы и вообще общаться с людьми. У Гомбожаба всё было схвачено.

- Туда, - указал Щавель.

Батыры выбрали место под иконой заведения. На цветном плакате больше метра в ширину с надписью по верху 'НАШ ПРЕЗИДЕНТ' было изображено лицо человека лет сорока пяти, с густыми черными усами, грубое, но по-мужски привлекательное. 'Вот он, хан Орды', - вцепился взглядом Щавель и не отрывался, запоминал, пока не присел за стол напротив Рагнара Кошёлкина. Опознав своего, батыры встали, пропустили к стеночке и сели на место снаружи стола, чтобы в любой момент придти на помощь своему командиру.

Кружки из толстого мутного стекла, наполненные жёлтым мутным пивом, глухо стукнулись, столь же мутно и жёлто.

- Я костыли забиваю, - честно отдал обещанное берсерк. - А ты?

- Только что пришёл, - честно признался Щавель. - Наблюдаю пока.

- Из Ингрии? - спросил Рагнар.

- Из Тихвина, - Щавель не смог ему соврать. - Как оно здесь?

- Такого сборища едал нигде я больше не встречал, - как всякий арийский воин, Рагнар Кошёлкин был наделён талантом сочинять висы.

Щавель непроизвольно перевёл взгляд на хана Орды. В низу плаката была набрана речёвка:


Опыт приносит знание,

Знание умножает страдание,

Страдание закаляет дух,

Дух крепит силу,

Сила лечит разум,

Разум стремится к знанию.

От каждого по способности,

Каждому - по пайку!

(Президент Бакиров)


- Видел живьём когда-нибудь? - кивнул на плакат Щавель, но Рагнар Кошёлкин скривил рот.

- Куда там... Я на том берегу вообще не был. Да и никому не советую.

- А что там? - Щавель разглядел, что на груди берсерка набита татуировка цепи с молотом Тора - надёжная святыня, такую не пропьёшь.

- Другая страна. Другая жизнь. Всё другое.

- Говорят, такая же степь.

- Люди другие. Мы для них как будто мёртвые. Нам там не рады, - Рагнар вздохнул и мощно приложился, облизал усы и губы длинным, толстым, волосатым языком. - Эх, да мы и не стремимся.

Он производил впечатление пропащего человека, который погибает ни за понюшку табаку, знает это и не противится этому.

- А вот пиво! - к столу подбежал манагер, стукнул четыремя кружками, бросил монетки на стол. - А вот сдача.

Он не вызывал отвращения. Щавель пригляделся к манагеру. На нём был серый костюм из тонкой шерсти, отглаженный, но пыльный. Белая рубашка, чёрный галстук в полоску. Небольшие круглые часы на стальном браслете украшали левое запястье, и больше никаких цацек на нём не было. Рагнар Кошёлкин отнёсся к манагеру вполне благожелательно, видно, знал.

- Присядь, выпей с нами, - пригласил Щавель.

Батыр немедленно поднялся и пропустил манагера на скамью к берсерку.

- Познакомь, - сказал Щавель.

- Доброслав, - прорычал берсерк.

- Доброслав Доброхотов, - представился манагер. - Юрист профсоюза путевых рабочих.

- Что здесь делаешь?

- Защищаю права трудового народа от государства.

'От государства', - Щавель глядел на манагера со всё возрастающим интересом.

- От барыг и спекулянтов, от жуликов-интендантов, от воров-поваров, от рвачей вроде нашей кабатчицы, да придёт к ней весёлая молочница! - продолжал тарахтеть Доброслав. - У граждан есть права, а у прав должны быть защитники.

- У свободных, - уточнил тихвинский боярин относительно отсутствия прав у говорящего имущества, но тут профсоюзный юрист его удивил.

- У заключённых есть свои правозащитники. Союз адвокатов 'Свобода', общественная юридическая организация 'Зона права' и всякое такое.

- А у рабов?

- В Северной Центральной Азии нет рабства. У нас демократическая республика, - не обидно улыбнулся Доброслав.

- Но зэки работают, - прохладно указал княжеский наместник.

- Осужденные граждане остаются гражданами народной демократической республики, только с временным органичением свобод, согласно решения суда.

- Они невольники.

- По закону и в пределах вынесенного приговора, - согласился правозащитник. - Многие освобождаются досрочно, за хорошее поведение или ударный труд.

- Но если они невольники и работают, значит, они - рабы, пусть даже временные.

- Какие же они рабы, если их осудило государство в соответствии с действующим правом и использует их оплачиваемый, правда, скромно оплачиваемый, труд на государственные нужды? - возразил Доброслав.

- Чем они отличаются от военнопленных? - спросил старый лучник.

- Они не являются взятыми в плен солдатами противника.

- Труд военнопленных вы используете?

- Только в период срока лишения свободы, вынесенного открытым судом на основании действующего законодательства, - протараторил юрист.

Впервые за много лет Щавель почувствовал, как у него закипает мозг.

- Но ведь они рабы? - ледяным тоном спросил он.

- Они - осужденные, а рабский труд используется на территориях стран, в которых действует кулачное право, - деликатнейшим голосом растолковал Доброхотов.

- Но ведь если они сбегут, их будут ловить с собаками и, когда поймают, накажут и заставят работать?

- Разумеется.

- Первейший признак раба - неволя.

- В народной демократической стране приговор выносит народный суд, а в некоторых, - предупредительно улыбнулся Доброслав, которому разговор доставлял профессиональное удовольствие, - других странах любой подданный может лишить другого подданного прав и свобод, зачастую, на основании грубой силы, а потом заставить работать на себя пожизненно или вправе продать его любому другому лицу.

Батыры сидели как каменные статуи.

- Москвич? - спросил Щавель.

Поняв, что победил, Доброслав Доброхотов расслабился и выдохнул.

- Из Воронежа, - он ослабил узел галстука, отхлебнул пива. - Окончил владимирский юрфак и законтрактовался в Северную Центральную Азию. Потом продлил контракт.

- Давно здесь?

- Третий месяц. Как на вашем берегу стали Западную Магистраль строить, так и меня и откомандировали.

'Как меня Лучезавр вызвал из Тихвина и отправил сюда, - сложилась головоломка. - Когда светлейший отказался участвовать в железнодорожном ходе, а хан повёл свою линию'.

- Сходняк? - с кружкой не слишком полной Гомбожаб подошёл к столу, опустился на скамью рядом со Щавелем.

Тут же подбежал басурманский парнишка с подносом, выставил на стол полдюжины пива.

Берсерк упоенно зарычал.

- Какая честь, - заявил манагер с восхищением, в отличие от Рагнара Кошёлкина из племени Белых Волков, который был не слишком сообразителен, чтобы понять, кто сейчас сидит перед ним, и лишь негромко приветственно зарычал.

- Главное, не залижи меня насмерть, - засмеялся Гомбожаб, поворачиваясь к мужичонке с гитарой, который ходил меж столов, дрынькал по струнам и на все голоса распевал, выбирая из репертуара наиболее социально близкое публике, в надежде на награду.


Берсерк с мечом грыз край щита.

/дрынь-дрынь/

Добычи смерти не хватало.

/дрынь-дрынь/

Бой будет завтра, а пока

Мы хряпнем кружечку пивка... а-а

/дрынь-дрынь/

И часиков шесть-семь придавим!


'Супротив новгородских бардов он перхоть подногтная', - отметил Щавель, умакивая усы в свежую пивную пену.

Однако слова шалманного певуна достигли цели. Рагнар Кошёлкин помрачнел, сунул руку под плащ-палатку, вытащил из-за спины огромный боуи и со страшной силой всадил его в стол - на вершок, не меньше.

Это был очень дорогой нож. Клинок из нержавеющей шведской стали, толстая латунная гарда, костяная рукоять в форме гроба, инкрустированная серебряными рунами.

Из-под стола шарахнулись вампиры.

Батыры напряглись.

Доброслав Доброхотов не удивился.

Гомбожаб хмыкнул и бросил барду грош. Мужичок ловко поймал награду, сунул за щеку и поюлил к другому столу.

- Бой будет завтра, а пока... - прорычал берсерк.

Щавель сунул манагеру ещё рубль.

- Минуточку! - сорвался к раздаче Доброслав.


***

Закинув руку за голову, а другой обняв Беллатрису, лесной парень лежал и думал о животных. Первая его женщина, Нюра из Великого Мурома, в постели была похожа на корову. Девки из Барахманского лесничества вели себя подобно выкинутой на берег уклейке, косуле и, наверное, сороке. Бэлла же была истинно паукозмеёй: и взять боязно, и бросить страшно.

Бэлла подняла голову, глаза её сверкнули в темноте.

- О чём думаешь, зайчик?

- О тебе, - не задумываясь, ответил Жёлудь.

Ведьма уловила - исходит от чистого сердца. Она вгляделась в его безмятежное лицо, приготовилась внимать и прошептала:

- Что тебе сказать хочу. Слушаешь меня?

- Да.

- У меня почти месяц задержка.

- Затворная? - не понял Жёлудь.

Ведьма была уверена, что парень не глумится. Он никогда не издевался над ней и по натуре был незлобив. Тихим, исполненным ласки голосом, пояснила:

- Знаешь, как это бывает у белочек? Две белочки резвятся, а потом у них появляются бельчата.

- От трёх до десяти в помёте, - со знанием дела уточнил лесной парень.

- У нас тоже будет бельчонок.

- Бельчонок?!


***

Уже собирались уходить, когда певчий мужичонка подвернулся под руку. Гомбожаб забрал у него гитару.

- Дай-ка, - мягкий перебор струн вызвал осоловелое удивление в прозрачных глазах берсерка и вежливое одобрение у профсоюзного юриста. - Как говорится, заварил кашу, не жалей масла. Песня посвящается уважаемому опчеству.

Он ударил по струнам.


Тукта, паровоз, тегермеч, токылдама.

Кондуктор, басып ал тормозга!

Бер куркыныч сазлык мине йотып алды,

Тормышымда каты беле калды.


В баре завыли псоглавцы, их поддержали местные, заржали зауры, а вахтовики с Урала насупились, как будто жутковатый бурят в кожаном плаще намекнул на что-то трансцендентальное, вечное.

- Меня засосала буфетчица с вокзала! - понеслось от стойки.

- Кондуктор, сиктым бар бештермек! - поддержали путейцы.

Ночевали в степи, приехав на огни, разложенные батырами.

- Последний раз посидели. Жаль, хорошее было место.

Друзья лежали навзничь возле догорающего командирского костра и смотрели на звёздную россыпь.

- Завтра проедем вдоль путей к Ульяновску и - домой.

Гомбожаб вздохнул.

- Как скажешь.

- Всё когда-то кончается.

Гомбожаб долго что-то сопоставлял, оценивал, потом сказал:

- Погранцы имеют численное и техническое превосходство.

- А у нас всесокрушающее моральное превосходство и готовность нести справедливость туда, где её не ждали.

Гомбожаб затаился. Потом на губах колдуна зазмеилась улыбочка. Он оторвался от звёзд и повернул голову.

- Ты знаешь, что ты теперь бессмертен? С камнями Силы я научился видеть такие штуки без очков.

- Вот как, - только и сказал Щавель.

- Шиал успела тебя проклясть.

Старый лучник застыл.

- Ты теперь как допиндецовый манагер или эльф.

- От радиации?

- По совокупности.

- Она что-то говорила, - в памяти отложилось только про 'века сменяют века', но всего Щавель не помнил. - Обещала, если я уйду.

- Обещала и сделала. Ушёл бы ты, поддавшись на её уговоры, или остался, как сделал и поступил правильно, ничего бы не изменилось. Ты теперь лишён смерти. Но это не дар, это проклятие. Проклятие арахнид. Ты не умрёшь от болезней, но можешь быть убит, однако от прошаренных манагеров ты отличаешься тем, что стареешь. Ты будешь дряхлеть и даже, когда превратишься в развалину, всё равно будешь жить, пока чья-нибудь милосердная рука не возьмёт меч.

- Проклятие птеродактилей, проклятие арахнид...

Щавель нашел глазами созвездие Лося, прикинул склонение на небосводе.

- Три часа ночи. Давай спать. Утро вечера мудренее.


Глава Тридцать Вторая,

в которой президент Северной Цетральной Азии разгребает текущие дела, а политтехнолог знакомит посланника светлейшего князя со слабыми сторонами Железной Орды.


Список дел на сегодня включал три пункта:


1. Бросьте жертву в пасть Ваала.

2. Киньте мученицу львам.

3. Ужин отдай врагу.


Третий пункт президент Северной Центральной Азии вписал собственноручно. Первые два были подготовлены секретарём-референтом.

Покормив Ваала, президент пересёк зверинец и остановился у загона со львами. Мученица в клетке вся издёргалась от переизбытка влечения к исполнению Предназначения. Прайд спал, пригревшись на уральском солнышке, и не алкал растерзания.

Прошлая мученица продержалась в вольере полгода, научила львёнка плохому и воровала у зверей конину, пока не умерла от цинги.

Хан Беркем избегал наступать на старые грабли.

- Львов не кормить! - распорядился он.

Рыжая прыщавая девка с метлой, возившаяся в загоне лам, должна была услышать.

Двинулся дальше, стараясь не глядеть на мученицу. Угрызения совести за отступление от плана грызли его. Теперь они мучились вместе.

В дацане позвякивали священные колокольчики. Загнанные ламы-диссиденты размеренно читали священные тексты. Аура умиротворения коснулась хана Беркема, он забыл все тревоги. Однако энергия, не растраченная на второй пункт, понуждала внести в список пункт четвёртый.


'4. Внести ясность в отношении урысок на Зап. Магистрали', - помусолив химический карандаш, записал в книжечке президент.


***

- Товарищ президент, разрешите войти.

- Входите, Геннадий Максимович, присаживайтесь.

Генерал-полковник Худяков опустился в кресло, держа спину прямо. Он был настороже. От срочного вызова к Главнокомандующему заместитель начальника Генерального штаба не ждал ничего хорошего. Сюрпризы всегда оборачивались каверзами. 'Сейчас озадачит', - подумал начальник разведки.

- Как себя чувствует наместник новгородского князя в Проклятой Руси?

- Месяц провёл в госпитале.

- И только? - спросил президент. - Это полные сведения?

- Так точно, товарищ президент. По нашим данным, Гомбожаб перенёс операцию по удалению камней из почек.

- У меня есть личная просьба, - начал Бакиров.

'Понеслось', - расстроился Худяков, сохраняя выражение благожелательного внимания, тем более, что президент заговорил о личном.

- Вокруг строительства Западной Магистрали в последнее время зафиксирована повышенная активность вооружённых экстремистов, - президент говорил на основе сводок, которые готовил для него Генеральный штаб, и не мог удивить Худякова. - Это заставляет меня выразить чрезвычайную обеспокоенность обстановкой в приграничье. Я хочу, чтобы вы срочно съездили в Ульяновск и на месте разобрались с ситуацией. Вы знаете этот народ. Вам знакомы их нравы и обычаи. Я хочу, чтобы наши овцы были целы, а волки ушли, не затаив злобы. Задача крайне деликатная, но вы с ней справитесь.

'Ульяновском не ограничится, - с тоской подумал генерал-полковник. - На переговоры с бандитами придётся выезжать в степь'.

- Разрешите выполнять?

Худяков поднялся немного резко. Это не ускользнуло от Главкома.

- Геннадий Максимович, - сказал президент Бакиров. - Если вы устали или по состоянию здоровья не находите возможности выполнить поручение, так и скажите.

- Здоровье в порядке, товарищ президент, - отрапортовал начальник разведки, чтобы не пришлось искать ему замену.

- Поужинаете со мной? - хан Беркем дружелюбно улыбнулся. - Я пригласил координатора профсоюзов железнодорожников. Будет интересно узнать ваше мнение о нём.


***

- Железная Орда - колосс на глиняных ногах, - повторил Херст Шкулёв.

Он говорил это много раз, но, вернувшись с поля, Щавель стал смотреть на теорию бунта под иным углом.

- Тут же написано, - ткнул он пальцем в учебник Люттвака 'Государственный переворот. Практическое пособие'. - Что демократия - самая устойчивая форма правления, а Железная Орда вроде как народная демократическая республика, мне об этом говорил ордынский законник.

- Она ещё и советская республика, - чему-то своему заухмылялся Херст Шкулёв. - Хана Орды поддерживает Совет народных избранников, которых народ выбирает на своих землях.

- В качестве правителя?

- В качестве представителя, - ещё гнуснее ухмыльнулся Шкулёв. - Население промеж себя решает, кто из мужиков или баб достоин поехать в столицу представлять интересы опчества.

- Если они как на деревне старосту выбирают, то где в этом государстве вертикаль власти? - удивился Щавель.

- Нет, старосту им назначает хан, а на местах они выбирают посланника в Совет. Избирательные округа сформированы по численности. Один избранник от металлургического комбината и один от Восточных Пустошей. Территории избирательных округов несопоставимы по площади, а поголовье окружной ботвы примерно одинаковое. Избранники съезжаются на Совет, каждый со своим наказом от избирателей. Ну, там, всякое насущное от опчества и порожняковые чаяния до кучи чтобы были, а то без них недемократично.

- И все вместе хану голову морочат? Представляю, какой на совете гул стоит, - вспомнил былое Щавель. - Как у нас в Новгороде бояре соберутся, и давай каждый на себя одеяло тянуть. Ногами топочут, орут, в бороды вцепляются, а то и посохом по горбу охаживают.

- У вас феодальная форма правления, не советская.

- Да? Какая разница? Те и другие за себя и своих людей ратуют.

- Феодал получает власть по наследству или от сюзерена для управления с целью сбора налогов и поддержания боеспособности личной армии, - с живым интересом пустился в объяснения Херст Шкулёв, который никогда не проявлял раздражения или скуки, до того интересно было политтехнологу поговорить с настоящим боярином. - Народный избранник налогов не собирает и власти над народом не имеет, а представляет интересы опчества в столице. Их каждые два года переизбирают, чтобы не зажирались.

- Решает всё хан?

- Решает хан. Ему советует Совет министров. Собираются понимающие бугры на толковище, каждый в чём-то своём шарит. Они перетрут за отрасли, там, в присутствии хана, а он уж делает выводы.

- А народные избранники что делают?

- В карты играют, в зернь. По баням шляются. Кто во что горазд.

- Беспонтовое устройство, - заключил тихвинский боярин. - Как Орда вообще стоит?

- На глиняных ногах, - сказал Херст Шкулёв. - Раньше был Совет Достойнейших, когда хана Касима четыре срока подряд переизбирали. Министр финансов был, министр обороны, начальник разведки - все его друзья, короче, человек десять-двенадцать, по обстоятельствам. Потом хан Касим пошёл на пятый срок и умер от инсульта. Хотели из числа членов Совета самого достойнейшего избрать, да не срослось. Министр обороны вырезал Совет в триста девятом году. Порешил всех Достойнейших вместе с наследниками, чтобы родовой аристократии не образовалось. Хан Ирек говорил, что откат к феодализму пагубен для прогресса, и внёс в основной Закон исправление не переизбирать больше одного раза. Восемь лет - и баста. До семнадцатого года хан Ирек процарствовал, назначил выборы, на выборах победил хан Равиль.

- Хан войны, - мёртвым голосом молвил старый лучник.

- В две тысячи триста двадцать первом пришёл хан Керим.

- Тоже хан войны, - голос Щавеля целиком состоял изо льда. - За счёт войны на народной поддержке переизбрался на второй строк. Но с войной у него не заладилось.

- В двадцать девятом году избрали хана Беркема из инженеров Белорецкого металлургического. Он не офицер, он все деньги пустил на стройку. Сначала внутри Орды наладил, теперь запустил бурную деятельность вовне. Строить у него получается лучше, чем воевать. Сейчас он втором сроке, который заканчивается в две тысячи триста тридцать седьмом.

- Но это же глупо, такими отрезками мерять, - сказал Щавель. - Властитель за четыре года только на троне обсидится, только бразды правления по руке подгонит, как всё менять. А если на его место ледащего выберут?

- Тогда народ поймёт, что он плохой, негодный, и через четыре года сменит.

- Бесправие и дичь. Кто на самом деле тогда рулит?

- Бюрократы. Чиновники на местах. Сейчас их расплодилось больше, чем когда бы то ни было. Избрав курс мирного строительства, хан провёл сокращение армии. Чтобы не вызвать бунт у демобилизованных, он создал для них места в системе низового административного контроля и учёта. Кто совсем не был годен для конторской работы, стали зашибать деньгу на строительстве и ремонте транспортной сети. Теперь в Железной Орде прекрасные дороги, от которых исходит развитие отдалённых регионов. Но вырос и бюрократический аппарат. Неопытные чиновники из числа бывших военнослужащих компенсируют неумение нормально справляться с обязанностями преданностью и осторожностью, полностью исключающей инициативу и самостоятельное принятие решений. Все лихие рубаки в первый же год вылетели из административной системы. Остались те, кто исповедывал принципы 'как бы чего не вышло' и 'не спеши выполнять приказ - его завтра отменят'. С другой стороны, эти чиновники будут до конца выполнять директивное указание, за которое не несут ответственности, не реагируя на помехи. Они упорные и упёртые. Продолжением их сильной стороны является интертность и безволие. Быстро перенаправить их деятельность, следуя растущим актуальным вызовам, не получится. За пятилетку система устоялась и окаменела настолько, что перестала впускать мобильных и динамичных.

- Верной дорогой, - сказал старый лучник. - А москвичи?

- Москвичи не приживаются. Беженцы в Орду практически не доходят, оседают на пути к Мурому или движутся на юг.

- Что ещё в Орде хорошего? - спросил Щавель. - Для нас?

- Поплыла идеология. Когда началась череда провальных военных кампаний при хане Кериме, посыпались мифы несокрушимого государства, а символы его зашатались. Сибирская Вольгота давала прикурить, будучи менее технически развитой, но с численно большим населением и сильным боевым духом казачьего войска. Кроме того, сибиряки удачно применяли религиозную агитацию для мобилизации своего населения и перетягивания на свою сторону сомневающихся христиан Северной Центральной Азии. Хану Кериму стало совсем не до Святой Руси, он с трудом вернул прежние границы и заключил с Сибирской Вольготой мирный договор. Денег в стране осталось мало, люди в центральных областях Орды были настроены откровенно враждебно к власти. Они и сейчас относятся к ней скептически. За пять лет мирной жизни без мобилизаций и военных налогов бараны только начали отращивать шерсть, поэтому, в лучшем случае, они политически безвольны.

- А на Восточных Пустошах? - быстро спросил Щавель.

- Будут нам сочувствовать, - заявил Херст Шкулёв. - Многие по обе стороны речки друг другу родственники. Во всяком случае, схожесть жизни сближает и порождает безусловное доверие. Татаровья тут по Волге одинаковые, совсем не такие, как на сибирской стороне. Белорецкие им чужаки, а челябинские... - Херст Шкулёв зажмурился. - Вообще туши свет.

Он даже рукой заслонился, чтобы подчеркнуть, какие челябинцы для жителей Пустошей невыносимо инородные.

- Здесь есть поговорка, что на челябинского бойца требуется три "Авада кедавры". Первая, чтобы он почувствовал проклятие, вторая, чтобы упал, третья, чтобы убить.

- Доводить конфликт до этой стадии не обязательно, - Щавель смотрел на карту, постукивая по ней пальцами - всё дальше от Волги, к Уралу, к Белорецку. - Есть приказ остановить строительство железной дороги на нашей стороне. Команды начинать войну с Ордой не было. Даже нет задачи прекратить движение по Великому Тракту. На своей земле светлейший князь Лучезавр волен распоряжаться как сочтёт нужным. Это называется 'суверенитет'.

- А Западная Магистраль называется детищем президента. Это второй этап его политической программы. Хан Беркем хочет остаться в истории великим созидателем. Кроме того, в стройку на нашем берегу уже вбуханы деньги.

- Семнадцать километров двухколейной железки? Я там был. Не слишком много вбухано, чтобы начинать войну.

- И мост, - добавил Шкулёв.

- Деревянный мост на деревянных опорах? Он огромный, но не железный.

- Он как целый город стоит.

- Всё это терпимая потеря средств.

- Хан будет в ярости.

- Паромную переправу через Волгу, которая обеспечивает движение по Великому Тракту, мы не тронем, если он не пустит через неё войско.

- Даже расчётливость созидателя имеет пределы терпимости, - напомнил Херст Шкулёв.

Но у Щавеля был приказ.

- Если мы начнём, кого на Совете министров послушает хан?

- Министра внешней торговли и министра финансов, - без запинки ответил Херст Шкулёв.


Глава Тридцать Третья,

в которой политический консультант объясняет, каким должен быть настоящий перестроечный лидер, Жёлудь признаётся отцу и всё возвращается в свою колею.


Осень полыхнула буйным пламенем по листве Тарханского леса и в одночасье облетела, оставив голые ветки. Лили косые дожди, гонимые ветром с Волги, небо прояснялось, потом опять сыпал дождь.

Раз в неделю Гомбожаб вызывал посланника светлейшего князя в Большие Тарханы на военный совет. Представил Щавеля офицерам, объявил круг полномочий нового командира. План кампании готовили невеликие умы, освоившие тактику степных набегов, но стратегов на Пустоши взять было неоткуда. В одном Щавель уверился - стройку остановят. Сам он ломал голову, как остановить весь железнодорожный ход. С утра до вечера читал он вредные книги подстрекателей к бунту, совещался с Херстом Шкулёвым, расспрашивал, уточнял. Политический консультант охотно лил ему в уши экспертный яд, но понимания глобального плана действий не возникало. Будущность операции виделась в мутном зеркале.

Однажды они поменялись местами. Щавель поведал о восстании черни в Великом Муроме, как барагозили пролетарии, что за террор творили активисты и какие злодеяния творили неравнодушные, а Шкулёв мотал на ус и задавал вопросы.

- Ух, какой кейс! - под конец он мечтательно закатил глаза. - Прямо в учебник вписывай.

- Что в нём хорошего? - спросил Щавель. - Мы демонстрацию из пушек расстреляли. Кого не порвали картечью, тех толпа задавила, а иные в речку попадали и утонуло их жуть сколько. Вся демоническая одержимость из них вышла.

- Проредили ботву, да чёрт с ней, - политтехнолог смотрел в корень и прозревал совершенно непостижимое для старого вояки. - То, что в самой столице, полной жандармов и полицейских, умельцы замутили брожение умов и беспорядки на ровном месте, вот это прекрасно! Я знаю, что у рабочих не было убедительных причин для восстания. По сравнению с другими городами, в Муроме они как сыр в масле катаются. Тут же в одночасье кто-то собрал и настропалил толпу на погром китайского квартала, а потом почти сразу организовал массовое шествие нищебродов на центр. Перед этим губернатора взорвал наёмный киллер. Высокий класс! Мастера делали. Во-первых, как по нотам разыграно; во-вторых, виртуозно исполнено, без фальши и сбоев; в-третьих, цель достигнута - стоимость ценных бумаг обвалили, чтобы потом у разорённых держателей акций их выкупить. Теперь готовься к тому, что Желдоральянс возобновит свою стройку. Отцам города нужен рост акций.

- С этим они сами себя надули, - заявил Щавель. - Какой толк от их движений, если мы сейчас весь ход Железной Орды пресечём?

- Что-то они отобьют, если цены на бумаги повысятся и простолюдины их снова купят в надежде нажиться на пике роста. В экономический кризис быстро заканчивается всё, только не дураки. Не о них даже речь, мне кейс нравится!

Щавель колебался. На собачьем языке, раздвоенном, как язык змеи, это слово указывало на чемоданчик манагера, в котором могли носить ценные бумаги или свидетельство о праве на них, в то же время это слово означало случай из практики, который мог послужить назиданием для стремящихся к знанию. Скользкая, двуличная речь родины менеджеров и клерков!

- Можем повторить? - спросил Щавель.

Херст Шкулёв сдулся.

- У нас ни влияния муромских столпов общества, ни их денег, да и временем, за которое можно было наверстать, мы не располагаем. Годы и годы нужны. С беспрерывной подкормкой армии агентов влияния. Это тоже затраты, но терпимые, хотя очень долго.

- Не потянем, - признал Щавель. - Надо сейчас или в самое ближайшее время.

- Но вектор политического движения ты задал верный, - снова воодушевился Херст Шкулёв, который искал не предлогов бросить начатое, а способы добиться успеха. - Мы пойдём другим путём! Подберём превосходного понимающего политика, пламенного патриота, полного прекраснодушных помыслов по претворению плана Перестройки, понимаешь?

- Растолкуй, - перед Щавелем словно окно открылось.

- Мы найдём и обучим предательского лидера. А потом зашлём нашего пидера в Белорецк.

- Чтобы призывал к беспорядкам?

Тихвинский боярин перевешал немало мятежников и бунтарей, а потому срок жизни подстрекателя обоснованно рассматривал как ничтожный.

- Нет! - с радостью воскликнул Херст Шкулёв. - Чтобы желал своей стране добра и счастья.

Всю жизнь служивший Святой Руси и Великому Новгороду воин не мог не насторожиться:

- Как добро сочетается со счастьем?

- В душе истинного пидера они сочетаются прекрасно. Бескомпромиссный мечтатель исполнен самых высоких пожеланий к Родине, и горе ей, если она не сможет им соответствовать. Он должен быть благороден, порывист и за счёт этого возвышаться над толпой. Настоящий пидер работает напоказ. Он весь наружу и слегка кокетлив. В то же время жёстко принципиален, непримирим с недостатками, влюблён в свою борьбу и будет очень хорошо, если он знает законы. Недостатки он должен выискивать, указывать на них принародно и на основании действующего законодательства стараться искоренять. Любое смирение граждан со слабостями государства он будет называть соглашательством и клеймить позором всех, кто засунул язык в задницу и молчит. Сам он молчать не будет, он будет ездить по городам и весям, и вещать.

Старый лучник задумался.

- Где же взять такую гниду?

- Надо найти какого-нибудь ордынского клерка с задатками вожака. Остальное неважно - мы его специально обучим. Если у тебя есть чародей, владеющий империусом, обливиэйтом и круциатусом, мы превратим манагера в пидера совсем быстро.

- Есть даже два. Не знаю насчёт блявиэйта, надо поспрашивать. Если что, мы без магии обойдёмся. У меня генералы плакали, - сказал Щавель.

- А у меня адмиралы.

- Окстись, какие в степи адмиралы?

- Мы не в степи, а вообще-то в Приволжье, - уточнил Херст Шкулёв, но Щавеля было не сломить:

- Отсюда до ближайшего моря год езды на верблюде. Все мы знаем, что адмирал никогда не сядет на верблюда, как чайка никогда не сядет на дерево.

- С Каспия заплывают, - объяснил Шкулёв. - Против течения поднимаются на нерест.

- На вёслах? - снисходительно обронил старый лучник.

- На бечеве. Бурлаки тянут, а то и волов запрягают, если адмирал решил к нам прийти на линкоре.

- Проклятая Русь, - только и сказал Щавель.


***

Для доверительного разговора Жёлудь подкараулил с той же ловкостью искусной, с какой его предки по материнской линии вылавливали коллег в институтских коридорах.

- Батя, - начал он с детской робостью.

'Напроказил где-то', - смекнул Щавель и спросил:

- Ну, чего натворил?

- У нас с Бэллой будет ребёнок.

- Дело житейское, - успокоился командир, у которого хватало забот стратегического характера.

- Что теперь-то?

- Сиди, жди приказа выступать на Белорецк.

- А Бэлла?

- Бэлла останется.

- А как же... А мы...

- Баб у тебя будет много, чего голову ломать? Подвернётся - ими, отвернётся - гони.

- Бросить с ребёнком? Я не могу.

- Как так? - удивился Щавель.

- Первенец мой.

- От этой ведьмы? Да ты с ума сошёл, - брякнул Щавель и прикусил язык. Поминать глупость Жёлудя было у него под запретом, в Тихвине сына дразнили дураком все, кому не лень. - Ладно, чего остобучился как чёрт на икону?

Но Жёлудь продолжал дуться.

- Вернёшься, женишься, будут у тебя детишки - вот они ценность, а что в походе родилось, то не в счёт. Знаешь, сколько у пацанов за каждую командировку рождается? Если бы на всех женились, князь дружину бы давно распустил.

Молодой лучник замер от мысли, что знает не всех своих братьев и сестёр.

- А у тебя заводились, - пробормотал он, - походные дети?

- Наверное.

На его месте Щавель не рефлексировал, только распространял.

- Тяжела доля рабья, но того горше бабья, - сказал он. - Испокон веков так. А уж Бэлла не пропадёт.

Парень верил отцу, но и жалость, под спудом убедительных слов лёгшая на дно души, никуда не делась, только стала твёрже.

'Я не отступлюсь', - укрепился Жёлудь.

Погружённый в думы Щавель брёл к избе, где поправлялась жертва лучевой болезни. Подобно сказочному коту, которого злой колдун Шредингер поместил в садистский короб, Лузга был ни жив, ни мёртв, и мало походил на себя прежнего. 'Состояние стабилизировалось', - утешал Альберт Калужский. Санаторный врач, повидавший на Пустошах всякое, был готов хоть сейчас отпустить Лузгу на все четыре стороны, да оружейный мастер не уходил, прижился. 'Гуль', - было последнее слово в заключении врача.

Подмётки берцев беззвучно тонули в палой листве. Золотая осень осыпалась, но чешуйки её позолоты не начали гнить, лишь поблекли под дождиком малость.

Лузга сидел на крыльце, выставив лысый череп под морось. Между пальцев торчала потухшая папироса. Старую одежду закопали поглубже, взамен дали больничное тряпьё, которое Лузга не снимал и не отдавал в стирку. Камуфляжные штаны со следами крови на переду (в Ундоры сбрасывали парашютный десант), пожелтевшая майка и поверх чёрный ватник без номера - немой укор начальнику вещевого склада ближайшего исправительно-трудового лагеря Орды. На босых ногах - сланцы.

Капли с козырька крыши шлёпались на пятнистую шею, а Лузга вытянул голову под дождь и замер, ничего вокруг не замечая.

Щавель подошёл и застыл возле него. Они оцепенели, как два чучела незадачливых путешественников. Без надобности Щавель никуда теперь не торопился - впереди вечность. Что думал переболевший Лузга, знал только он сам и по зэковской скрытности никому не рассказывал.

- Определённо, хорошая погода сегодня, - мёртвым голосом сказал старый лучник.

Лузга по-черепашьи втянул шею в бушлат, повернул физиономию и сказал:

- В такую погоду хороший хозяин пидоров на работы не выведет.

- Хозяин в Белорецке остался, - безучастным тоном промолвил Щавель. - Туда и идём.

- Чтобы вам всем пусто было, - с досадой пожелал гуль, после превращения голос у него стал хриплый, сиплый и, в зависимости от настроения, трескучий.

- Погоди, - заверил Щавель. - Будет ещё пуще.

Лузга сунул папиросу меж почерневших зубов, достал сработанную из пулемётной гильзы зажигалку-крестраж, прикурил, сжал картонный мундштук фиолетовыми губами и глубоко затянулся.

- Всю дорогу так по жизни, - протяжно выпустив струю дыма, изрёк философский гуль. - Сначала делаешь, потому думаешь: 'На кой? На кой хрен я встрял в этот блудень?'

- Если ты откажешься и вернёшься в Новгород, - сказал Щавель, - тебя никто не осудит.

- А если соглашусь, осудит Белорецкий городской суд.

- В своём праве, - признал Щавель.

Лузга добил папироску, кинул окурок в мокрую листву, злобно гавкнул:

- Меня им не поймать, в натуре, вашу мать!

Опёрся руками о коленки, окунул голову в плечи, рывком поднялся. В круглых глазах на безбровом лице затлел красноватый огонёк.

- Хватит хрен сосать, пора в рот иматься! - возгласил из новой оболочки прежний Лузга.


Глава Тридцать Четвёртая,

в которой бронепоезд стоит на запасном пути, Щавель ратует за человеколюбие, Когти Смерти ждут погоды и, в конечном итоге, дожидаются.


Зал, в котором проходили заседания военного совета, располагался во чреве бревенчатого зиккурата и не имел окон. Четыре дубовые колонны подпирали верхний этаж с музеем окаменелостей и покоями наместника. Изукрашенные тонкой резьбой с прихотливым орнаментом - оружие, звери, птички, пляшущие человечки, - колонны отступали от центра зала, открывая простор для огромного стола с картой. Стена напротив была увешана схемами, картами, талисманами, амулетами и другими вспомогательными материалами. За колоннами стенные панели носили батальные сцены, но облупились и были загрунтованы заново. Та, что находилась напротив Щавеля, уже попала под горячую руку художника и теперь при взгляде на неё в голову навязчиво лезли бессмертные строки Поэта:


Батыр, ты весел и беспечен,

Надев татарский малахай.


Не сказать, чтобы батыр на доске выглядел беспечным, но однозначно был весел, отважен и бесчинствовал на броне. Малахай криво сидел на башке, в левой руке была воздета граната, в правой топор, обухом которого батыр успел согнуть ствол курсового пулемёта и готовился рубануть по шлему высунувшегося из башни командира танка, а потом бросить гранату в люк. Говорили, что подвиг был настоящим. Расстреляв все патроны, лихой батыр из чувства противоречия бросился с последней гранатой не под танк, а на танк, снял с креплений вражеский топор и принялся курочить бронетехнику. Граната не взорвалась, но экипаж в панике покинул машину, выйдя из боя и провалив атаку. Героический батыр стал владельцем танка и украсил им своё село. Имени батыра никто не помнил.

Это был не единичный подвиг на войне десятых годов. Из-за них басурмане сочли применение бронетехники на Пустоши нецелесообразным. Потерь много, толку мало, а танки сделались жизненно важными на восточном фронте. Но сейчас предстояло иметь дело с бронемашинами совсем иного рода.

- В Ульяновске на железнодорожном узле стоит бронепоезд 'Угар феодализма', - докладывал командиру и его нукерам начальник штаба Азим Азимов. - Специально для него проложен запасный путь до моста. По нему 'Угар феодализма' периодически ходит, меняя позицию. Состав бронепоезда: передняя и задняя контрольные платформы, платформа со складной радиомачтой, передняя и задняя бронеплощадки, бронированный паровоз, дровяной тендер и штабной вагон с радиостанцией. Вооружение передней бронеплощадки - семидесятишестимиллиметровое орудие, башня зенитного пулемёта калибра четырнадцать с половиной миллиметров, четыре станковых пулемёта семь-шестьдесят два в амбразурах по бортам. Вооружение задней бронеплощадки - башня автоматической сорокамиллиметровой пушки, башня спаренного зенитного пулемёта двенадцать и семь десятых миллиметра, четыре амбразуры станковых пулемётов калибра семь-шестьдесят два. Паровоз на дровах. Котёл не чищен. Максимальная скорость хода - пятьдесят километров в час. Доклад окончен.

- Благодарю, присаживайтесь, пожалуйста, - сказал командир Гомбожаб. - Ставлю задачу: нейтрализовать бронепоезд. Высказывайтесь, товарищи.

- Опасный, сук, - разом заговорили Когти Смерти.

- Пушк 'Гром' очередь даст - эскадрон фарш потечёт.

- Ээ, а ты как хотель? Пришли незваны, так и уйдём неласканы.

- Шайтанма!

- Надо выманить его в степь, подальше от моста, а пути разобрать или взорвать.

- Сам выманивай.

- Ну, ты сказанул!

- Ээ, базар те нужен! Ты чё борзый такой?

- Город поджечь. Запалить дома по улицам Привокзальная и Завокзальная, пускай его дымом накроет, а стрелки взорвать.

- Продолжайте, товарищ Азат, - распорядился командир, выделив самого дельного нукера. - Стрелки взрывать не будем, бронепоезд от моста надо убрать, лучше вовсе из города увести.

Молодой сероглазый метис с пунцовой сеткой шрамов на левой щеке поднялся и предложил.

- Я вижу так. Сводный отряд, самый многочисленный, атакует городок строителей. Ввязывается в бой не спеша, тянет время, пока по радио не вызовут бронепоезд и 'Угар феодализма' не отойдёт на приличное расстояние от Ульяновска. Первая диверсионная группа разбирает пути возле стройгородка. Вторая диверсионная группа демонтирует рельсы после прохождения бронепоезда, чтобы он не мог быстро вернуться в Ульяновск. Сводный отряд номер два занимает железнодорожный узел и блокирует подходы к мосту.

- Благодарю, садитесь, - кивнул Гомбожаб. - Хороший план, предлагаю взять за основу. Кто ещё хочет высказаться?

Щавель поднялся.

- Во время штурма стройгородка имеет смысл избегать лишних жертв среди мирного населения.

Когти Смерти уставились на него, как на урыса-юлярку. Задумчиво поднимал нижними клыками усы нукер Газиз. Янар, чья морда была поделена пополам хорошим сабельным ударом, взбугрил на скулах мощные желваки. Даже у Ильгиза оливковая кожа налилась кровью и стала тёмно-зелёной.

- Люди - наше главное достояние, - ледяным тоном продолжил Щавель. - Поэтому мы должны их беречь. Не стрелять в безоружных, не рубить, гнать их в степь к Великому Тракту, а потом пускай сами справляются. Хан Орды у нас попляшет. Мы ему житья не дадим. Это политика симметрии отношений. Он нам - паровоз, мы ему - гражданскую войну на приграничной территории. С бандами, толпами беженцев и приносимыми ими в города конфликтами менталитетов и криминалом. Пусть уходят все, кто сумеет уйти. Пограничная стража на переправе Великого Тракта их по дурости пропустит на свою сторону. Берегите людей! На той стороне реки нам будет важна каждая жизнь разбойника-рецидивиста.


***

Пуля калибра 5,45 мм проникает через кольчугу, не раздвигая кольца. От чешуйчатой брони она отскакивает. Только тяжёлая пуля 7,62 может пробить кованую пластину.

Короткая, до бедра, чешуйчатая броня различалась у армий не сильно. Басурманская не имела рукавов, была затянута в зелёный кевлар и называлась бронежилетом. У кавалерии Проклятой Руси с плеч свисали кожаные ремешки с бляшками - защита от сабли, броню затягивали кто во что горазд, а то и вовсе обходились без покрышки, и называли корой.

Рубашка, поддоспешная стёганая рубаха на вате, кора, поверх росомашья жилетка и ОЗК взамест пыльника, но Щавелю не было жарко. Три дня провёл он в степи с эскадронами нукера Янара и нукера Ильгиза под осенним дождём и ветром.

'Чего мы тянем?' - роптали бойцы.

'Ждём погоды', - отвечал Янар.

Укрывались в оврагах, жгли костры, сокрытые рельефом местности. Накапливались на расстоянии броска от города. Потеплело. Разъезды, высылаемые по округе, притаскивали на аркане обывателей, которые выбирались на шашлыки в надежде поймать хвостик лета. В эскадроне появилась водка и баклажки с ульяновским пивом. Телеги и экипажи принял вместительный овраг. К счастью для обывателей, погода улучшилась. Пришёл холодный атмосферный фронт, посыпался снежок, степь накрыло туманом.

Эскадроны в момент снялись и, освободив пленников, затемно выступили на Ульяновск.

Щавель двигался в составе янаровского эскадрона с приказом участвовать в атаке на мост, но самому в бой не вступать. Для охраны и поручений Гомбожаб выделил ему двух друзей, земляков из Ульяновска - Надхуллина и Подхуллина. Молодые батыры вытаскивали ватагу с туристической базы и были знакомы Щавелю, а он пришёлся им не в новинку.

Высокий, с круглым лицом Надхуллин был сыном учительницы, отца убили на войне. У корявого скуластого Подхуллина отец работал сапожником, а при нём мать и четверо детей. Поговорив с батырами со скуки, Щавель выдал им ничего не стоящий аванс - пообещал отпустить в увольнение, когда закончатся городские бои. Теперь батыры были преданы ему всей душой и сопровождали его по бокам и чуть сзади, стараясь не потерять во мгле.

Это была именно мгла - предрассветная серость, но плыли как в молоке. Туман выпал знатный. Щавель через раз видел уши своего коня. Грудь забила волглая сырость, от неё тяжелели лёгкие. Ехали шагом, со всех сторон слышались 'эй, эй', но гасли в густоте. В ней вязло само время. Даже Будда, даже Аллах, даже Отец Небесный не могли её обороть. Мгла незаметно светлела, серота вымывалась - это означало, что где-то взошло солнце, но где? Если задрать голову, видишь всю ту же муть. Ноги коней тонули в сметане. Если опустить голову, нет уверенности, что смотришь вниз. Даже копыта ступали так глухо, что три сотни ехали не беззвучно, но тихо.

Шли долго. Снежок будто проредил туман. Стало видно землю и расплывчатый фонарь в небесах, а потом кончился и снег. Вокруг мотались тёмные тени с горбатыми спинами, из которых торчали стволы калашей и винтовок. Лиц ещё не было видно, но там и сям приметно мигали на затяжке цигарки. Как из иного мира, из седой хмари впереди донеслось не по-человечьи резко протяжное:

- У-у-у-уй, издык-издык-издык-издык!

По невидимой железной дороге промахал бронепоезд 'Угар феодализма'.

Это значило, что сводный отряд нукера Азата давно долбит стрелков лагерной охраны и не трогает командный поезд с радиостанцией, действуя чётко по намеченному плану.

- Эй, гей, хей! - на разные лады принялись понукать коней всадники.

Собрались возле насыпи и двинулись вдоль неё к цели. Перешли на быстрый шаг - теперь не сбиться с пути. Железная дорога железно выведет.

Вскоре железная дорога пошла через неровную пустошь. Это было плохое место. Здесь небесный огонь вспыхнул над заводом купца Уаза. Люди тут не селились.

'Ночью все волки сыты, а кто не спрятался, тому бог судья', - думал Щавель, взирая на войско.

Туман растворялся. Вышли к речке Свияге. Миновали опустевший домик мостового сторожа, куда зашёл головной дозор. Спешились, перевели коней по шпалам. Узкий мост пропускал медленно. Построились, пересчитали личный состав. Отставших было мало. Плюнули, поехали, вот же он - Ульяновск, верней, его выселки. Избы без заборов. Лодки вверх дном. Продувные сараи. Коптильни, навесы. На верёвках висела ржавая рыба.

Дальше от Свияги потянулись дворы с улицами и переулками. Тут эскадроны разделились. Боевой задачей нукера Ильгиза был захват воинской части, на территории которой стояли казармы батальона охраны, штаб батальона, примыкающая к забору общага сверчков и прапорщиков. Самые опасные объекты - столовая, продовольственный и вещевой склады - угрожали вывести из боя немало батыров. Обойти их при штурме в/ч не представлялось возможным. Ильгиз смирился с потерями, по природе своей - временными.

Эскадрону Янара предстояло блокировать Дом офицерского состава, направить бойцов к отделениям милиции для разъяснительной работы (городская стража была своей, хотя и не предупреждённой об операции), но, главное, занять мост и удерживать до прибытия командира Гомбожаба. Извещать его об этом не предполагалось. Гомбожаб остался в Больших Тарханах. Над секретными планами военного совета находились его, сверхсекретные, которыми он ни с кем не делился.

Расточаясь по узким кривым переулкам, войско затекло в южную сторону города и затопило Ульяновск, более не таясь. На спуске Степана Разина отряд Янара встал. Выслали разведку.

Когти Смерти готовились к бою. Заряжали оружие, перекуривали крайний раз. Штурмовые группы проверяли басурманские гранаты в чугунном рубчатом корпусе, набитом истёртым в пыль чёрным порохом, с тёрочным запалом на шнурке с колечком.

Сдёрнув с головы капюшон и подставив чело ветру с Волги, командир Щавель распрямился в седле, осматривался. Мост был сокрыт туманом, над городскими крышами с дымящимися печными трубами он уже расходился. Впереди забулькали первые выстрелы. Ильгиз атаковал воинскую часть.

Вернулась разведка с докладом, что охрана моста приведена в боевую готовность. Справа от въезда на Правобережную дамбу находится ДОТ с пулемётом и позиция АГС, которые прикрывает со стороны реки стрелковый окоп. Слева - барак Первого караула с пулемётными ДОТами и позицией миномёта на караульном дворе. Там кишмя кишат басурмане. Рота усиления прибыла, и позиции Второго караула, где от дамбы начинается Новоимператорский мост, должны быть заняты согласно боевого расписания.

- На смерть идём, - сказал Янар Щавелю. - Иди, бери Дом офицеров. Тебе под пули нельзя.

- Свидимся, - молвил старый лучник.

- Мин ярар! - нукер засмеялся и хлестнул свою лошадь.

ДОС, в котором жили офицерские семьи, разительно отличался от ульяновских строений. Трёхэтажный длинный каркасно-щитовой утеплённый дом был чужим среди бревенчатых изб и дощатых сараев. Когда мостостроительный отряд потянул деревянную решётку через Волгу, на судах прибыли материалы и стройбат. Басурманские умельцы мигом возвели из приготовленных брусьев скелет будущего Дома офицеров, оббили фанерой, заполнили утеплителем, вставили рамы и двери. То же самое, только в одноэтажном исполнении, заполонило вырубленный участок парка Дружбы народов и превратилось в воинскую часть. Солдаты не забижали местных жителей. Они ходили спать на баржи, зато покупали снедь и, украдкой, пойло.

Дом офицерского состава возвели на улице Железной Дивизии. Он был самым высоким в городе. Из окон верхнего этажа можно было видеть за рекой пустошь на месте Тридцать Первого арсенала.

Всё было новое, построенное этом году. Многие Когти Смерти помнили город не таким. Нукер Янар здесь родился. Поэтому он возглавил атаку на том участке, который знал как свои пять пальцев.

Правобережная дамба с обеих сторон железнодорожного полотна была ровной как стол. Её могли замотать проволокой, наставить ежей, вбить колья. Целый месяц перед днём Д её разглядывали в бинокль с чердака разведчики Когтей Смерти, но признаков подготовки к войне не обнаружили. Басурмане считали, что если не встретили сопротивления при закладке Великого Проекта, так будет продолжаться и дальше.

Туман позволил подползти к первой линии обороны на расстояние броска гранаты. Штурмовая группа ворвалась в траншеи, стреляя в упор, полосуя железными когтями и закалывая кинжалами. А потом, укрытые от огня из окон караульного помещения, драгуны провели за насыпью коней, вскочили в сёдла и понеслись к мосту. Теперь всё решала скорость.

Вслепую ударили пулемёты. Цели в тумане надо было искать наощупь. Пулемётчики прочёсывали сектора, тупо засылая пули в молоко. Били в центр человечьего роста и попадали в лошадей. С визгом падали кони. Всадники летели наземь и тут же откатывались, чтобы не быть стоптанными. Дальше ползком. Мимо проносились товарищи, которым повезёт добраться до окопов и там пустить в дело саблю или короткоствол.

Вот уже видны вспышки порохового огня. Удар каблуками под брюхо. Конь перемахивает через бруствер.

Свесившись на сторону, батыр сечёт клинком шею автоматчика...

В окопах пленных не брали. Совсем другое дело было в воинской части и на караульном дворе.

- Бойцы и командиры, сдавайтесь! Вы окружены. Сопротивление бесполезно! - орал голосистый батыр в специально захваченный жестяной рупор. - Выходите с поднятыми руками! Мы гарантируем вам дружеский приём и наше воинское радушие. Через три дня дома будете. Бойцы и командиры, сдавайтесь...

Странно, но от повторения одного и того же результат получался разным. Заклинание возымело действие. Дверь караульного помещения открылась, во двор вышел бледный от волнения офицер и направился к ограде обсуждать условия сдачи в плен.

Воинская часть была захвачена стремительно и жестко. Когти Смерти перелезли через забор и напали сразу с четырёх сторон. Не встречая сопротивления, разоружили дневальных и заняли опустевшие казармы. Только в штабе дежурный по части приказал усиленному наряду открыть огонь. Но оказалось, что в родном доме стены не помогают. Винтовочные пули прошивали доски и утеплитель, сохраняя убойную силу. Брошенная в окно дежурки граната завершила разгром. Нападающие ворвались в штаб и добили защитников когтями и прикладами.

Бежал с вытаращенными глазами от продуктового склада часовой. Замки были взломаны, ворота нараспашку. Изнутри продсклада доносился треск ящиков и могутное, утробное урчание.

Вдоль фасада общаги стояли на коленях лицом к стене, с руками за спиной, похмельные прапорщики.

Выли от восторга дорвавшиеся до вещевого склада батыры.

В то же самое время в Доме офицерского состава лились невидимые миру слёзы. Наружу доносился детский плач, да истеричный бабий визг. Солдатика, с перепугу стрельнувшего по врагу, офицерские жёны терзали всем кублом. Били скалками, царапали ногтями, драли за уши и пинали тапочками, тщась угодить по яйцам. Когти Смерти гарцевали по улице Железной Дивизии и посмеивались. Тыловики, оставшиеся беречь драгоценных жён и деморализованные своими ведьмами, махали из окон белыми простынями и наволочками.

Щавель ехал по кривому переулку до улицы Александра Матросова и поглядывал во дворы. ДОС не окружили. Разгильдяйство Когтей Смерти временами вводило в состояние глубокого изумления.

Приступ азарта, какого не испытывал давно, накатил от мелькнувшей за избою фигуры. Старый лучник нутром почуял миг, который упускать нельзя ни в коем случае, чтобы не пришлось жалеть всю жизнь. Скинул ОЗК, спешился, вытянул из налуча лук.

- Ждите здесь! - приказал Надхуллину и Подхуллину, и ринулся в проулок.

Настала пора поохотиться.


***

'Угар феодализма' стоял у разобранного участка. Солдаты скинули с контрольной платформы рельсы, вели ремонт, когда из города поступила радиограмма: 'Атакованы. Срочно возвращайтесь'. Загрузились, двинулись обратно, но встретили взорванные пути: двойная яма, рельсы, скрученные винтом, раскиданные шпалы. Всё было в бронепоезде для починки, не было только времени. Команда выскочила из вагонов и энергично взялась за работу. Засыпали яму балластом, сложили рельсошпальную решётку, вбили костыли, всё наспех, лишь бы пройти малым ходом. Уложили, двинулись, прошли. Штаб на запросы не отвечал. Командир бронепоезда не отходил от радиста.

От наблюдателя пришёл доклад: 'Противник слева'. Командир поднялся в бронированную башню, поднёс к глазам бинокль. В тумане мотались вдоль путей крупные тени - лошади и наездники. Их было много. Диверсанты отступали, сделав своё чёрное дело. На ходу по ним ударили пулемёты левого борта. Кони, всадники, все полетели наземь и остались позади, кувыркаясь во прахе, как подстреленные клоуны.

Шибко махая поршнями, 'Угар феодализма' пилил на Ульяновск.


***

В разрыве облаков мелькнула чёрная тень. Батыры вскинули оружие, но не открывали огонь. Приказ командира Гомбожаба был категоричный: 'По летающим целям не стрелять! За нарушение приказа - смертная казнь на месте'.

- Тубен атылмагыз! - хрипло крикнул Янар и надсадно закашлялся.

От удара пули 5,45 болела грудина. Кожан был пробит в трёх местах, руки в крови, частично, в своей, под ним застрелили лошадь, однако нукер остался на ногах и командовал.

Крик вызвал новый приступ кашля, раздирающий порванные бронхи, но жертва была не напрасна. Батыры едва не открыли огонь, потрясённые увиденным.

Тень пролетела вдоль берега, стремительно снижаясь, сделала круг над городом. Когда она вернулась к мосту, до земли оставалось 3-4 человеческих роста, и все узнали своего командира. Окружённый синеватой светящейся дымкой, Гомбожаб в развевающемся плаще оседлал скелет ундорозавра, который махал прикрученными медной проволокой крыльями, собранными из окаменевших костей. Не было ни сбруи, ни седла, но Гомбожаб уверено держался на костяке дракона, летающего самым противоестественным образом.

Он завис над рельсами. Гомбожаб воздел к небу длань. Пленённая магией химера раскрыла костяную пасть, в которой завертелись круги стремительно бело-синего огня и, наливаясь силой, послышался звук, какой бывает у раздухарившейся печки.

- Отходи! - каркнул Янар. - Отходим. По окопам!

Когти Смерти кинулись врассыпную, стремясь укрыться если не в траншее, то за стенами Второго караула. Сам Янар спрыгнул в окоп, и вовремя.

Из распахнутого клюва костяного чудовища вырвался голубоватый поток огня. Он ударил в пути. Полетела щебёнка, рельсы накалились до пунцового свечения. Дракон повернулся всем корпусом. Распаляясь до белого, магический жар провёл опаляющую дугу по аркам и решётке моста. В тех местах, куда он касался, мокрое дерево на миг свелело, высыхая, а потом занималось пламенем и чернело, обращаясь в уголь. Рёв пламени нарастал. Повалил дым.

Гомбожаб стронул изуродованного ундорозавра, облетел первую секцию моста, держась над землёю, и ударил по конструкции с фланга.

- У-У-У-УЙ! - раздалось из города.

Бронепоезд 'Угар феодализма' жарил на всех парах.


***

Из штаба дивизии пришла радиограмма: 'Вернуться на станцию Ульяновск-1'.

'Угар феодализма' влетел в город, когда наблюдатель доложил, что видит дым со стороны реки. Горел мост!

Командир бронепоезда сорвал трубку с аппарата внутренней связи.

- Орудие! Цель - мост. Шрапнель, дистанция семьсот, - прикнул он скорость состава и конечное расстояние до выстрела. - Машина! Тихий ход.

- Есть тихий ход, - доложил машинист.

Бронепоезд качнуло.

- Шрапнель, семьсот, готов, - поступил доклад от командира рассчёта.

- Огонь!

Орудийный откат едва не сбил с ног. Загремели буфера. Состав практически встал, но машина вытянула, залязгали сцепки, столкнулись буфера переднего броневагона и контрольной платформы. Паровоз протолкал их дальше, потянул за собой задний броневагон и платформы.

- Машина! Полный ход, - приказал командир.

Набирая скорость, 'Угар феодализма' понёсся по спуску на горящий мост.


***

В одну секунду Гомбожаб низринул ундорозавра под берег, прикрываясь балками конструкции.

В небе блеснул огонёк, безобидно хлопнуло, полетел сносимый ветром дымок.

Защёлкали по рельсам бракованные шарики от подшипников. Волга закипела взбитыми фонтанчиками, они разошлись кругами, тем и кончилось.

Через минуту на голову Гомбожабу посыпались угли. Мост затрясся, когда по нему проехал бронепоезд и унёсся к ордынскому Ульяновску. Гомбожаб выждал, вылетел из-под моста и дожёг первую секцию, пока дерево не прогорело и конструкция не обрушилась в Волгу. Потом он поднялся высоко в небо, а с ним исчез принесённый им страх.

Туман расходился. Когти Смерти выбирались из укрытий, собирались у моста, перевязывали раненых, которых оказалось неожиданно много.

Труп командира Янара, рубленого, стреляного, битого, уцелевшего в самых отчаянных стычках, лежал в окопе с дыркой в темени. Стальные шарики из шрапнельного стакана заслуг не учитывали и в плен не брали.


***

Удар в плечо, от которого искры посыпались из глаз, настиг Худякова в проулке. Он развернулся, вскидывая автомат, но правая рука не слушалась. Вторая стрела вонзилась в левое плечо. Боль была такая, что пальцы сами разжались. 'Калашников' выпал под ноги.

- Командир Худяков! Сразу тебя узнал, богатым не будешь.

К нему приближался щуплый варвар в жилетке из шкуры росомахи. Русая полуседая бородка, косица, закинувшаяся наперёд. Варвар держал лук с наложенной стрелой. Геннадий Максимович узнал его, хотя прошло столько лет. Не мог не узнать, всегда его помнил.

- Полевой командир Щавель...

Превозмогая боль, потянулся к заднему карману, в котором лежал ПСМ, но плечо ломануло так, что генерал-полковник едва не потерял сознание. В ушах зазвенело. Геннадий Максимович устоял, с трудом сфокусировал зрение. Варвар приближался.

- Не доделал тебя под Рязанью, - в голосе врага звучало сожаление.

- Хочешь съесть мою печень? - выдавил Худяков.

- Зачем мне твоя печень?

- Да? - генерал-полковник перекосился на правый бок, из которого были ампутированы два ребра.

- Тогда я тебе просто в бок попал, - сказал варвар, натягивая лук. - Надо же было куда-то попасть.

- А теперь?

- Ты умный мужик, Худяков, должен понимать.

Но Геннадий Максимович не хотел понимать и варвар пояснил:

- Я хочу съесть твой мозг.

Последнее, что он увидел, были стылые глаза лучника. Мутно-голубые и совершенно мёртвые.

'Какой он страшный', - испугался генерал-полковник, а потом стрела с гранёным наконечником вошла ему под бровь, пробила решётчатую кость глазницы и уткнулась изнутри в затылок.


Глава Тридцать Пятая,

в которой Щавель внимает за природу, встречает нужного человека и доходит до предела компетентности.


За день солнце прогнало туман, и к закату мир предстал обновлённым. Клочья сажи и копоть, поднятые горячим вихрем от стройгородка, осели на кочковатую заснеженную степь пятнами чёрной плесени. Шатры и палатки сгорели. Остовы полуобвалившихся каркасов торчали как сломанные кости. Выстоял только трудовой лагерь. В продырявленной казарме заперли сдавшихся в плен стрелков охраны. В бараках грелись возле печек Когти Смерти, чистили оружие, хвалились трофеями. Заключённых выгнали на мороз вместе с прочими строителями железной дороги. Лишённые миски баланды и места на нарах, обалдевшие от горя, бежали они по снегу, неся на себе лохмотья, полные вшей, а в себе - неутолимую злобу, только скрежет зубов разносился над мертвой равниной. Кто прижимал к груди пайку хлеба, кто - ржавый нож. Псоглавцы выли: 'У!' Басурманские рейдеры сожгли их дома, угнали их самих на тяжёлую работу, а теперь пришли освободители и выкинули в зиму подыхать. Бесприютные, бежали они в Ульяновск, к паромной переправе Великого Тракта, чтобы пристроиться в Железной Орде. Профсоюз обещал их не бросить, а кто не были членами профсоюза, лелеяли отчаянную надежду в него вступить.

Щавель сидел за директорским столом в командном поезде, листал книгу штатного расписания. Напротив примостился гуль-счетовод и, не мигая, смотрел на него, ловя каждое слово.

- Что у вас тут делали вампиры в таком количестве?

- Работают в электротехнической службе.

Не получив приказа об их увольнении, гуль-счетовод говорил о разогнанных штатных единицах как о действующих сотрудниках. Гуль жил сто десять лет и был опытный. Он знал, что рано или поздно не уволенные работяги сбегутся, притянутые зовом долга, соберутся возле конторы, и потребуют получку. Тогда директор спросит с него, пусть даже директор сейчас под арестом и запертый. Если этого расстреляют, будет другой директор. Временные трудности проходят, на то они и временные. А вот счетоводы всегда остаются. С них и конечный спрос.

- Что, электрики - все вампиры?

- Предпочтительно брать вампиров. Их током не дёргает.

- Почему?

- Этого не знает никто, - гуль пожал плечами. - Такова их природа.

- Не выясняли?

- Зачем... Не бьёт, и ладно.

- Не страшно с вампирами-то?

- Командированным в Проклятую Русь за риск прибавка в размере тринадцати процентов от заработной платы. Как раз покрывает вычет подоходного налога.

- А вообще?

- Меня не кусают, - позволил себе усмехнуться гуль. - На нашей стороне мы вампиров истребили практически полностью.

- Отсюда поналетят.

- Нечисть не может преодолеть текущую воду, - гуль удивился, что дикарь с Пустошей не знает законов природы, но потом решил, что он не местный. - Редкий вампир долетит до середины Волги. Обычно сразу силу теряют и возле берега падают.

- А переплыть?

- Только в гробу с могильной землёй, да кто их повезёт...

- Почему так?

- Кто знает... Природа их такова, наверное.

Щавель задумчиво листал гроссбух, в который гуль красивым угловатым почерком занёс имена, должности и оклады работников Западной Магистрали. В поезде было тихо. Издалека доносился хай неуёмного директора: 'Хулиганство!', 'Что вы себе позволяете?', да треск пишмашинок - в агитационном вагоне корреспонденты Лев Рубашкин и Ян Скамейкин готовили материалы для ночной печати. Буря или война, Большой Пиндец или Локальный, а номер должен выйти, чтобы утром его прочитал народ. Нукер Азат распорядился им не мешать. Вреда от корреспондентов не было, как, впрочем, и заметной пользы.

- Кто такой? - бесстрастно спросил гуля старый лучник. - Вот этот вот, юрист Доброхотов?

- Столичная штучка, - счетовод не питал симпатии к Доброславу. - Грамотный, деятельный. Рубится за соблюдение трудового законодательства, ну, и в частностях, нормировка, учёт. Он вроде по-честному за мужиков, но заманал всю контору. Без мыла пролезет, общественник... Карьеру делает, - гуль пошёл пятнами. - В поле типа сплачивает профсоюзы, со всеми за ручку, со всеми вась-вась, а потом возвращается в Белорецк авторитетом и ждёт повышения. Видал я таких.

- Что ещё скажешь?

- Что скажу... Активист - хуже пидараса.

- Лучше, - сказал Щавель. - Гораздо лучше! Выйди, скажи конвоиру, чтобы вёл Доброслава сюда.


***

- Ве-ли-ко-лепно! - Херст Шкулёв скакал обезьяной вокруг Доброслава Доброхотова, который стоял возле печки с растерянным видом, приставив к ноге чемодан. - Очень рад, очень рад.

- Взаимно, - со всевозможной учтивостью отвечал продрогший юрист. Снег на его ушанке оттаивал и сваливался на половицы прозрачными комочками. - Могу я присесть?

- Садись где хочешь, - молвил Щавель. - Ты свободный человек.

С самого начала их повторного знакомства в директорском вагоне боярин выбрал к профсоюзному юристу умеренно категоричное отношение. Не пугать, но делом показывать, что деваться некуда. Не приказывать, а указывать. Не тянуть, а вести.

Доброслав Доброхотов был смышлёный и с полуоборота схватывал, чего от него хотят. С ним обращались вежливо, в ответ он проявлял лояльность и постарался убедить себя, что его ждёт увлекательное приключение. Утешало, что командир обещал переправить в Белорецк, когда он нагостится в Доме отдыха. Щавель и сам был заинтересован доставить Доброхотова в столицу довольным и полным энтузиазма. Доброслав интуитивно чувствовал и верил.

Юристу отвели вторую комнату наверху, а Надхуллина и Подхуллина Щавель разместил в своей. Чтобы уйти, ему не нужно было собираться. На войну старый лучник отправился с сидором, в который уложил все свои вещи, кроме карт и бумаг, но теперь им место было в VIP-коттедже.

- Прекрасный экземпляр, - одобрил Херст Шкулёв, когда Щавель спустился и они оказались наедине. - Всё как я говорил: лидер, умён, образован, внешность, манеры, стать. Отборный! Даже интеллигентом не назовёшь. Он близок к народу, но не народ. Как такой недюжинный организм у нас оказался?

- На паровозе приехал, - процедил Щавель, - но эту гадость мы вычистили.

- Вестимо, - закивал Херст Шкулёв. - Мы сейчас его обработаем, будет почти то же самое, что на полгода отправить в Йель.

- В Йель?! - звучало жутковато, почти как 'в Хель на Йоль', Щавель представил манагера в ледяном аду викингов на празднике зимней ночи и не оставил ему ни единого шанса. - Разве можно оттуда вернуться?

- Раньше возвращались. Проводили курс 'Yale World Fellows', - на чистейшем собачьем выговорил Херст Шкулёв.

'Мировые ребята Йеля', - понял Щавель.

- Потом специально обученного политического лидера отправляли в страну, которой хотели принести добро и демократию.

- И наступил Большой Пиндец, - холодно докончил Щавель.

- Да уж, жили же ж прежде... - ностальгическое жужжание Херста Шкулёва настигло прежде, чем старый лучник успел покинуть запомоенный VIP-коттедж.

В коридоре корпуса для отдыхающих было тихо. Вероятно, ватага опять засела у Лузги. Щавель толкнул дверь в комнату Жёлудя безо всякой надежды. Однако сын лежал на кровати, читал книжку и грыз ржаные сухарики. Неподобающий досуг для воина, но всяко лучше, чем шпилиться в азартные игры с уголовниками.

Жёлудь вскочил, заложив книгу пальцем. Щавель с удивлением засёк блеклую обложку 'Наставление по стрелковому делу. 7,62-мм модернизированный автомат Калашникова'.

'Реалистом растёт', - порадовался он.

- Как ты тут?

- Не знаю, как понять, - молодой лучник открыл страницу, нашёл, с трудом выдавил: - 'При отведении затворной рамы назад, на длину свободного хода, она, действуя передним скосом фигурного выреза на ведущий выступ затвора, поворачивает затвор влево, боевые выступы затвора выходят из вырезов ствольной коробки - происходит отпирание затвора; выступ затворной рамы освобождает рычаг автоспуска, шептало автоспуска под действием пружины прижимается к передней плоскости курка'. По отдельности каждое слово понимаю, всю вместе картину узреть не могу.

- Сейчас поймёшь, сынок, - улыбнулся тихвинский боярин. - Я тебе с войны гостинчик принёс.

Из вещмешка он достал мешочек и вывалил на сухари серый ком, испещрённый извилинами и кровавыми сгустками, - половину головного мозга генерал-полковника Худякова.


***

Бронепоезд "Угар феодализма", шибко сыпя по степи золой и сажей, уходил на Белорецк. В прицепленных к хвосту теплушках уезжали со стройки века путевые рабочие, но не унывали, а складно заряжали под пиликанье гармошки-трёхрядки:


Эх, яблочко, куды котисся?

К Цукербергу попадёшь, не воротисся.

Эх, яблочек, да кадка целая,

У Сергея Брина жёнка дюже смелая!


Когда их не рубили, не сжигали волшебным огнём и не рвали на части когтями и каркалыгами, рабочие тоже делались смелыми.

После непродолжительного снегопада установилась ясная морозная погода. Санаторий Дубки овевала благодать, однако слухи доносили нехорошее. Крестьяне слышали в небе странный гул. В Ундорах видели летающий крест, а потом божья кара обрушилась на Большие Тарханы. До пансионата долетали громовые раскаты, а потом телефонная связь со ставкой прекратилась. От Гомбожаба не поступало вестей. Щавель приказал ватаге быть наготове, чтобы уйти в лес при появлении басурман, но сарафанное радио донесло о перемирии. Пленных вернули в Орду, вместе с ними отправили всех желающих покинуть Проклятую Русь. Головорезов из Пустошей отозвали.

Получив по сусалам, Железная Орда втянула когтистые щупальца.

Паромная переправа на месте бывшего Президентского моста перевезла с того берега первую очередь накопившихся торговых караванов. Великий Тракт восстановил деятельность, раздавив тележным колесом политические амбиции сторонников Прогресса.

Ноябрь заканчивался, но в VIP-коттедже полным ходом шпарил процесс формирования творцов демонократии - Стрелы светлейшего князя и Бубна светлейшего князя. Учёный раб Когтей Патриархально-Скрепной Смерти пахал в две смены, вливая в своих учеников политологический яд.

- Может, его московским дворянином объявить? - предложил Щавель, задумчиво катая по пергаменту свинцовый карандаш, которым только что набросал герб Доброхотова: крысокабан в круглом варяжском щите, обрамлённом поверху цепью со свисающими кандалами, увенчанной петушиным гребнем, а понизу - лентой с девизом 'Крысим по-свински'.

- Не надо-с, не поймут-с, - прошипел от печки Херст Шкулёв. - В Орде с двадцатых годов двадцатого века дворян истребили как класс. Из искры народной демократии, которую принесли большевики, - последнее слово он выдавил с особой ненавистью, - разгорелось пламя, там до сих пор вождя выбирают. Даже Большой Пиндец ничего не изменил. Как такие мозги перепрошьёшь? Да и не получится в этом краю. Рядом Ульяновск, здесь Ленин родился. Сюда из Европы вернулся призрак коммунизма. Бродит теперь по Пустошам на той стороне, сея в души идеалы добра и справедливости. Четыреста лет совка... Это катастрофа. За дворянство нашего засланца мужики побьют, в лучшем случае, а то и на нож поставят. Особенно просто с этим в Белорецке. Рабочие районы вокруг металлургического комбината - настоящая Страна Чудес: зашёл в подъезд и там исчез. Как туда агитатора пошлёшь? В него столько вложено... - Херст Шкулёв говорил искренне, потому что ценил свой труд. - Не надо терять эффективного менеджера из одних только добрых устремлений.

- Уболтал, чёрт языкастый, - Щавель перевернул пергамент с дворянским гербом, чтобы немой укор не мозолил глаза.

Совсем иначе проходил тренинг Доброслава Доброхотова.

Уклончивый юрист на словах утверждения Шкулёва признать был горазд, а каким на деле окажется - Щавель не ведал, ибо проверить возможности не было, и копил сомнения. Зато Надхуллин, который в отсутствие Щавеля сторожил пленных на занятиях, проникся доверием к Доброславу. Профсоюзный деятель был свой в доску. Он сумел найти общий язык с сыном учительницы. Сын сапожника Подхуллин слушал и помалкивал, не умея словесно выразить без того скудную мысль. Надхуллин, воспитанный в русле конструктивного диалога, имел своё юношеское мнение и старался отстоять его, пока юрист вескими аргументами и логическими доводами не склонял на свою сторону.

Расценив, что смена иерархии обладает рекреационной способностью и поддерживает моральный тонус гостя, Щавель поймал себя на мысли, что думает по-московски.

Потом старый лучник подумал, что Доброславу надо же на ком-то отрываться.

Сам он ел мозги. Доброхотов съедал душу.

А батыр... Что батыр? В него и пуля могла прилететь.

Лишённый возможности менять состав караула, Щавель скормил сына учительницы профсоюзному лидеру. По-доброму, не по-хорошему.

Время шло, Щавель начал мало-помалу отчаиваться. Он мог усвоить и запомнить по отдельности каждую вещь, которую объяснил ему Херст Шкулёв. Он знал, что нужно делать в каждом отдельном случае. Однако сложить знание о политическом устройстве государства Северная Центральная Азия во всех деталях воедино, на основании нового знания выработать стратегический план и понимать, как последовательно провести его в жизнь, оставалось за пределами возможностей старого лучника. 'Я старею, - думал он. - Да ладно, я никогда и не мог мыслить так широко, как светлейший. Гомбожаб не может. И у него никто не умеет. Что же делать?'

Гомбожаб понаехал в середине декабря. Пансионат ожил. Всюду были кони. Когти Смерти, седые, матёрые, в шрамах, с бородами до груди, многие в наколках, составляли личную охрану. Пищеблок заработал на полную мощность. На кроватях спали в две смены. Уплотнив Надхуллина, Подхуллина, Доброхотова и Шкулёва в одну комнату наверху, Гомбожаб занял VIP-коттедж, перетащив туда же Щавеля.

Друзьям было, о чём поговорить после разлуки. Это в укромных Дубках ничего не было видно и слышно, тогда как окружающий мир переполнялся огнём и кровью. Удары возмездия в первые дни конфликта разбомбили и сожгли крупные населённые пункты, включая бревенчатый зиккурат, но на этом гнев хана кончился. Некоторое время Гомбожаб скрывался в допиндецовом бункере, о котором предпочёл не распространяться. Когти Смерти преследовали на Пустошах рейдеров, пока не уничтожили всех. Из Орды о судьбе карательных отрядов погранстражи никак не интересовались, чтобы не обострять обстановку. Гомбожаб сам участвовал в их ликвидации. Случилась ощутимая потеря. Зоман сломал ногу. Конь глядел печальными, настоящими человеческими глазами. Пристрелить не поднялась рука.

Гомбожаб его загрыз.

- А ты как справляешься? - командир Гомбожаб развалился на тахте, держа серебряную чарку подогретого красного вина, привезённого по Волге из самой Астрахани.

Крепко пахло потной одежей, лошадями, кожаной сбруей, оружейным маслом и табаком. В печи гудело пламя. Негромко переговаривались и громко чавкали бритоголовые, загорелые воины, налегая на жратву. Калаши, карабины, сабли, железные когти в чехле лежали повсюду, как бы разбросанные, но на самом деле у своего хозяина под рукой. По стенам висели на крючках и колышках кучерявые дублёнки и пушистые малахаи, добавляя особого аромату. В VIP-коттедже снова стало можно жить.

- Было нормально до недавнего времени, пока план операции не стал писать. Я усвоил, что можно делать, но не в состоянии понять, что нужно делать, - тихо сказал Щавель, отпил вина и заговорил, выплёскивая выстраданное: - Раб мне подсказывает, объясняет, я каждое действие по отдельности понимаю, а сложить их так, чтобы заработало, не могу, вот в чём загвоздка. Не могу отдать приказ о конкретных действиях в правильной последовательности. Это край. Я никогда стратегических планов не разрабатывал.

- У нас этим Лучезавр занимался.

- Светлейший бы мог, но как до него довести? Раб всё знает, но не воевал. Мне уже не в коня корм.

- Никого лучше мы тут не сыщем, - Гомбожаб призадумался. - Да и заново учить нет времени. Орда сейчас оправится и что-нибудь придумает в ответ. Без войны, но нам не поздоровится. Тянуть нельзя.

- Нельзя, - согласился Щавель.

- Остаёшься только ты.

Гомбожаб посмотрел в глаза с вызовом.

- Кто-то должен, - обронил старый лучник.

- Попробуем развить тебя дальше. Готов рискнуть?

- Что предложишь?

- Нерушимый Обет.


Глава Тридцать Шестая,

в которой избранные участвуют в Темнейших ритуалах Чёрной магии, мана льётся рекой и все доноры знают, что не будет другой.


Когда Щавель собрал ватагу, чтобы заручиться согласием избранных, даже ведьму передёрнуло.

- Нерушимый Обет? - с отвращением воскликнула Бэлла, отказываясь верить услышанному. - Да это самый пакостный обряд, какой может быть!

- Поясни за базар? - навострил уши Лузга.

- Выполнение Обета становится смыслом жизни поклявшегося.

- Для меня выполнение приказа светлейшего князя и так смысл жизни, - холодно сказал Щавель.

Бэлла помотала головой. На тощем лице запылал румянец гнева.

- Ты не знаешь, о чём говоришь. Он - темнейший из Тёмных ритуалов, известных магам. Ходят слухи, что его принесли рептилоиды со звёзд и передали ростовщикам для гарантий выплат по кредитам. Сравни сам. Когда жрец приносит в жертву младенца, он лишает жизни одного маленького человека, не понимающего собственного горя. Но при обряде Нерушимого Обета трое взрослых людей, осознанно и по предварительному сговору, с целью наживы, приносят разом три жертвы, причём, отрывая от себя! Гаже ритуала ещё не придумали. Один участник становится рабом Обета, жертвуя свободой выбора. Другой жертвует доверием к нему, и чем оно крепче и искреннее, тем лучше для Обета. Третий безвозвратно жертвует свою ману, навеки заключая ею в плен волю первого. Часто от предопределённости поступков раба Обета страдают люди вокруг него. А выигрывает кто-то четвёртый.

'Князь', - подумал Щавель.

- Что ты скажешь? - спросил он Альберта Калужского.

Знатный целитель долго молчал. Затем собрался с силами.

- Ужасней было только древнее таинство трансплантологии, - неохотно заговорил он о прегрешениях великих пращуров. - Тогда один жертвовал своей жизнью, чтобы отдать сердце, другой жертвовал всеми деньгами, чтобы сердце у него прижилось, а третья сторона грязной сделки, целая свора нечестивых лепил, приносила на алтарь Медицины репутацию, обретая навечно добрую славу кровавых стервятников. В те зловещие времена не каждый ритуал трансплантации карался Законом, а были храмы Науки, лицензированные Государством. Странно было бы, если бы тот злой мир неотвратимо и заслуженно не очистило пламя Большого Пиндеца.

- Куда человеку два сердца? - Щавель пожалел, что спросил целителя, но раз уж начал, то решил довести удовлетворение любопытства до конца.

- Чтобы продлить жизнь, - с печалью ответил Альберт Калужский. - У Дэвида Рокфеллера было семь дополнительных сердец и две дополнительные почки. И это только тот случай, который сохранился в истлевших пергаментах, а что съела плесень, то мы не узнаем теперь никогда.

Тихвинский боярин пожалел, что так начал, и попробовал другой заход, начиная хавать от младшего. Чтобы в присутствии остальных один согласился, а, глядя на него, дал согласие более упорный. Впрочем, сына уговаривать не пришлось.

- Да, батя, - не задумываясь ответил Жёлудь, с детства уверенный, что если отец что-то говорит, то он говорит это правильно.

Щавель медленно перевёл ничего не выражающий взгляд на Сириуса.


***

- Ты можешь принести Нерушимый Обет, - объяснил Гомбожаб. - Ты будешь обязан делать всё возможное для соблюдения проговоренных условий заключения договора. Скорее всего, ты поймёшь, что требуется делать, и расскажешь, как должны поступать мы. Главное, правильно составить договор.

- Это договор с Дьяволом? - припомнил тихвинский боярин страшные сказки, которыми христиане пугали легковерных, когда хотели их закабалить.

- Если бы всё было так легко, - вздохнул Гомбожаб. - Дьявол здесь ни при чём. Ты даёшь обещание тому, кто тебе верит. А он сразу и до конца вкладывает всё своё доверие. При отсутствии иного выбора, Обет мог бы скрепить я, - признался колдун. - Для этого я должен пожертвовать своим доверием к тебе, которого ты больше ни у кого из принимающих решения людей на Пустошах не найдёшь. Моё доверие к тебе осознано. Оно возникло в результате нашей дружбы и совместных дел. Это заслуженное доверие взрослого мужчины и годится для обряда. Плохо здесь то, что я перестану тебе доверять. Неизвестно, что из этого может выйти в дальнейшем. К счастью, среди нас есть высшее существо, которое способно без магических навыков пожертвовать не заслуженное, а инстинктивное доверие. Оно может в силу своей чистой природы выступить смыкателем скрепы. Было очень мудро держать при себе носителя эльфийской крови.

- Я просто взял сына в поход, чтобы он поумнел и набрался опыта, - сказал Щавель.

А Гомбожаб только покивал и с пониманием усмехнулся.

- После этого я научусь строить далеко идущие козни? - мрачно спросил боярин.

- Оно не так работает. Ты будешь связан условиями и не захочешь поступать иначе, нежели стремясь выполнить обещанное. Зато ты сумеешь правильно распорядиться накопленными знаниями.

- Так легко? - старый лучник не сомневался, что ему есть, чем сыграть с судьбой.

- Просто так ничего не бывает. Здесь есть ловушки. Можно надорваться и погибнуть в беспрерывных бесплодных попытках исполнить Неисполнимый Нерушимый Обет. Формулируй условие чётче. Клятва должна быть выполнима. После заключения договора у тебя не будет воли отказаться от исполнения. Многие погорели на этом и разбились, как птичка о стекло.

'Что будет, если путь исполнения Нерушимого Обета пойдёт вразрез с клятвой на соли?' - запоздало подумал Щавель, но быстро отмёл риск не вручить награду Альберту Калужскому как маловероятный.

- Ты приносил Нерушимый Обет?

- Нет, конечно! - засмеялся Гомбожаб.

Некоторое время Щавель сидел молча.

- Что ещё? - спросил он.

- Кто-то должен отдать свою ману для скрепления договора. Нерушимый Обет заключается навечно, поэтому мана уходит для жертвующего безвозвратно. Поговори со своими колдунами.


***

- А ты готов поучаствовать в ритуале?

Сириус злобно сверкнул глазами.

- Чё ты хочешь? - спросил он, хотя и так знал.

- Ты отдашь часть запаса магии на скрепление Нерушимого Обета. Тебе всё равно много не надо.

- Что я получу? - насторожился Чёрный.

- То, о чём мечтал. Жизнь. Сытую, тихую жизнь до конца старости. В Орде есть казённое содержание для особо отличившихся на воинской или государственной службе, а ты попадёшь на прокорм к светлейшему князю Лучезавру посредством его наместника в Проклятой Руси, - заручившись согласием Гомбожаба, Щавель мог обещать приемлемые блага. - Если захочешь, поезжай на Святую Русь или в Ингерманландию, тебя везде примут.

- Чё-та я не хочу в Ингерманландию, - поёжился Сириус.

- Тогда живи в санатории. Главное, ману отдай.

- Будь ты проклят, гад! - согласился Чёрный.


***

Ночью в трапезной пансионата Дубки было покойно, как на кладбище. С портретов строго и благосклонно взирали знаменитые учёные мужи древности и вдохновлённая жена древности по имени Ломоносов. Даже техношаман Илон Маск, который летал на легковой машине к Марсу, лечил колдовством подбитые танки и породил Николу Теслу, ободряюще подмигивал с полотна. Все они вдохновляли на мыслительные подвиги. Кроме того, самое шумное место днём оказывалось самым тихим ночью, когда Когти Смерти расходились по нумерам и впадали в тревожный, с криками и внезапными пробуждениями, с кошмарами и паническими атаками сон ветеранов Пустошей. Теперь Щавель приходил сюда посидеть в уединении и поразмыслить. Пробовал уйти в лес, но среди лип и тополей ему не думалось. Без елей и сосен, без буреломов и болот это был какой-то неправильный лес. Мысли в голову не шли. На душе становилось неуютно. Природа была здесь не мать, но мачеха и ласково поддевала напоминанием о степи, которая лежит совсем рядом и грозит невидимыми ловушками. Одно слово - Проклятая Русь! Всё здесь необычное, негодное для нормальной человеческой жизни и, зачастую, опасное.

Поразмыслить же было о чём.

- Не тяни одеяло на себя, а то надорвёшься, - посоветовал Гомбожаб, готовя друга к столь значимому в его жизни событию и судьбоносному для всех земель повороту. - Отбрось лишнее. Иначе наворотишь и всё мимо кассы. Тут важно не перестараться и не навредить себе и общему делу. Вспомни, что именно велел тебе Лучезавр. Составляй условия Обета под настоящий приказ.

Щавель вспоминал разговор в Кремле. К своему удивлению, восстановил практически дословно и обнаружил заметные расхождения с выработанной в походе убеждённостью, от тягот обретшую категоричность едва ли нужную.

Лучезавр дал посильный наказ. Узнать как можно больше о Железной Орде. Пробраться в Белорецк и разведать, чем живут. Узнать как можно больше о железнодорожном ходе, о темпах строительства и о ресурсах. Притормозить его, если получится.

Большим не загружал его князь. Даже этот набор поручений был под силу немногим из его приближённых. Однозначным приказом было прекращение стройки в Москве. Не имея сил и средств осуществить то же самое в Орде, князь поручил по сути разведку и обстоятельный отчёт. Прокладку железной дороги в Проклятой Руси требовалось замедлить, да и то по возможности. Пока у Щавеля всё получилось. Теперь он хотел развить успех. С учётом бумаг из командирского поезда, сведений хватало для составления аналитической записки, которую нужно будет отправить прежде, чем пойти за речку и заценить, чем живут на той стороне.

Провести экономическую разведку.

Написать и отправить второй доклад.

Если получится, саботировать строительство.

Ликвидировать хана не было нужды. Светлейший князь Лучезавр этого не приказывал.

Но и не запрещал.

Поставив на стол своего Хранителя и глядя на него, Щавель думал.


***

Когда всё было готово, они сошлись в тихом домике директора пансионата, выгнав хозяина на мороз, - будущие невольник, жертва, донор и ведущий. Все они знали, что конкретно укладывают в Вечность.

Щавель написал Обет на бумажке и удостоверился, что формулировка выучена, правильно понята и усвоена всеми тремя участниками обряда. На кону стояла судьба Родины и его жизнь.

Он долго составлял и шлифовал фразу. Клятва была такая, чтобы её мог понять Жёлудь и мог уложить в голове Сириус. Полезный случай общения с добрым старичком - стражем избушки научил взвешивать каждое слово, проговаривать мысль до конца и не болтать лишнего. При составлении Нерушимого Обета умение оказалось не менее важным. Все участники должны были понимать обязательство, даваемое Щавелем, равно близко к смыслу, чтобы получилось скрепить его своими силами, а жертвы не пропали впустую.

Был вечер, но уже стемнело. Запалили четыре чёрные свечи, прилепив по углам письменного стола директора пансионата, а керосиновую лампу потушили. Не то, чтобы диковинный состав свечек или их мрачный цвет и необычная форма играли роль, просто Гомбожаб любил эффектно выступить.

Он широко улыбнулся. Магические татуировки на его лице задвигались и заиграли, переполняемые энергией. Звучным голосом, напоминающим глас шамана Мотвила на пике его могущества в бытности верховным жрецом Ордена Ленина, он произнёс:

- Щавель, Жёлудь, возьмитесь за руки, как при обычном рукопожатии, держитесь крепко. Сириус, положи на их руки свой концентратор магической энергии. Внимательно слушайте, что скажет Щавель. Жёлудь, подумай, почему ты способен поверить своему отцу, когда он приносит эту клятву добровольно. Сириус Чёрный, ты готов скрепить обещание и веру в него своей Силой?

- Готов, - обречённо и без промедления, а потому честно, согласился каторжник.

В доме, казалось, померкли огоньки свечей. Верховный распорядитель обряда провозгласил:

- Приложи жезл Силы.

Чёрный опустил на сомкнутые руки тёплое жало радиоактивной отвёртки.

- Щавель, произнеси слова Нерушимого Обета.

Собираться с духом больше не было смысла. Щавель представил, что внутри него застыло озеро. Водная гладь как зеркало, и ни малейшей ряби. Покой принёс сосредоточенность. Ровным голосом он выговорил формулировку Обета, всецело сознавая смысл и значение каждого слова:

- Я обещаю написать и отправить в Великий Новгород светлейшему князю Лучезавру подробный отчёт об экономическом и военном состоянии Орды, затянуть строительство железной дороги в Проклятой Руси на сколько получится без вреда для моего управления делами в Ингерманландии, - Щавель перевёл дух и закончил: - Вернуть Жёлудя в Тихвин живым.

Последнее обещание было в новинку для ведущего, однако прервать обряд было невозможно, и он продолжил:

- Жёлудь, ты веришь Щавелю?

- Верю, - сразу и твёрдо сказал Жёлудь.

Эстафету принял Чёрный.

- Сила моя, скрепи этот Обет, - без понукания исполнил он губительную повинность.

Его шатнуло. Челюсть Жёлудя отвисла. Щавель почувствовал, как неведомая Сила устремилась откуда-то извне в его руку, прокатилась волной к плечу и как горячая вода, медленно и безостановочно льющаяся из огромной бочки, целиком затопила тело. Было в этом что-то и от удара электрическим током, не могучим, но ощутимым. Все волоски на теле разом встали дыбом. Под кожей закололо мириадами игл и сразу прошло. Щавель никогда такого не осязал, это было незабываемое впечатление - прилив бодрящей энергии, чародейской, магической.

'Вот как у колдунов-то', - подумал он.

Руки их расцепились. Жёлудь таращился на отца округлившимися глазами. Чёрный стоял как ни в чём не бывало и с некоторым удивлением вслушивался в себя. Щавель понял, что ритуал завершён, однако для него ничего не кончилось.

Теперь он был готов к подвигам во спасение Святой Руси и престола светлейшего князя Лучезавра. Он стремился к этому и прежде, но иногда сомневался в подчинённых и в собственных способностях. Потом сомнения проходили или он их забарывал и двигался дальше. Он мог отклониться, но возвращался на верный путь. До обряда им двигала своя воля. После обряда действия претворял Нерушимый Обет. В любом случае, он больше не мог остановиться, да и не хотел останавливаться. Неукротимое желание влекло его жизнь по неизменному теперь руслу. Щавель знал, что должен делать, в какой последовательности делать и горел стремлением довести начатое до конца во что бы то ни стало.

То, что было невозможно в Тихвине и казалось совершенно немыслимым в Святой Руси, посреди Проклятой Руси, в компании колдунов и политтехнологов оказалось достижимо, и Щавель не преминул этим воспользоваться.

И все увидели, как Щавель переменился.

К нему пришло Понимание.

- Мы не будем сражаться с Ордой, - сказал Щавель.


***

Он шёл в толпе, а рабочие осыпали его респектами. Говорили тёплые слова, приветствовали, хлопали по плечу, подмигивали. С кем успевал, он здоровался за руку. Он был дома, на своём комбинате. Многие знали его как инженера-технолога. Все чтили как директора завода, а теперь он стал президентом. Бабы старались притронуться к пиджаку - на удачу. Хан Беркем шёл без охраны. Кябир подал знак, что бояться нечего. Это был самый выигрышный ход. Президент доверял заводчанам, электорат доверял избраннику.

Он поднялся по железной лестнице на галерею под крышей цеха. Здесь стоял микрофон, от звуковой аппаратуры тянулись кабели к мощным динамикам. Он был у всех на виду. На галерее продувало. Хан Беркем глубоко вдохнул, выдохнул, встал напротив микрофона. Посмотрел вниз. Многоглазая и многоглавая чумазая толпа внимала. Понимание, что у него есть только два друга - Армия и Завод, наполнило президента силой. Даже челябинские работяги не входили в этот список друзей. Анклав до сих пор не отделился в суверенное государство по счастливому стечению мутаций - ЧТЗ не порождал политиков.

- Товарищи! - звучно сказал он, а громкий голос сочно разнесли по цеху колонки. - Ваши трудовые достижения навсегда вошли в историю нашей страны. Вы внесли огромный вклад в то, чтобы люди Азии, Руси и всего цивилизованного мира абсолютно точно знали, на какие подвиги мы готовы во имя прогресса, во имя построения единой транспортной системы от Китая до самых северных стран Европы и Скандинавии. На сегодняшний момент окультуривание населения Западных Пустошей решено временно приостановить до заключения дополнительных соглашений с действующим правительством суверенного государства. В отношениях между нашими странами возникло недопонимание, которое вылилось в вооружённый конфликт. Наши храбрые солдаты с величайшим мужеством сражались за честь нашей родины. Те, кто погиб, навсегда останутся в наших сердцах и великой истории Северной Центральной Азии, которую товарищ Судьба расположил посередине обитаемого мира, сделав связующим звеном всех стран и народов. В этом и заключается наша особенная задача, наша цель, смысл нашего бытия. Но у нас есть не только слава былых побед. У нас есть и наши герои, современные мужчины и женщины, которые собрались здесь. Герои, чьи заслуги на трудовом фронте не менее почётны. Чей вклад в построение единой транспортной магистрали не менее важен. Передовики производства, чьи имена не будут забыты. Их будем помнить и мы... ...и наши грядущие поколения... потомков.

Последнюю фразу он договорил севшим голосом. Подспудное чувство неотвратимых перемен, гонимое неведомою силой, разом высвободилось и навалилось, придавив тяжким гнётом. Бакиров разуверился, что будут помнить, и даже с трудом вспомнил, кто. Он подумал, что работу в три смены скоро перестанут считать подвигом и начнут воспринимать как угнетение: пятно позора на странице истории, которую надо перелистнуть и забыть, а имена передовиков производства сотрутся вместе с их портретами на Доске Почёта.

Нечто зловещее вывернуло на его путь изо Тьмы и принялось нагонять с мрачной решимостью.

Работяги глазели на замолчавшего Бакирова. Замер и президент, стиснув перила. Тщательно обдуманная и отрепетированная речь утратила значение до полного испарения из памяти. Он не находил соответствующих моменту слов. Президент и не пытался искать их, зависнув в пустоте, оставшись один на один с принятием перестройки знакомого доселе мира.


***

- Мы будем побеждать Орду.

Смиренный голос старого лучника изрек очевидную для него истину, с которой никому не захотелось спорить.

Чёрный мрачно зырил на командира, смутно чуя, как внутри него что-то кончилось, но ещё не поняв, насколько.

Жёлудь смотрел на отца диким взглядом, будто видел его впервые.

Гомбожаб наблюдал с интересом учёного, который поставил занимательный эксперимент, но сам находится в безопасности.

Щавель вынырнул из глубин осознания, в которые вверг его Нерушимый Обет.

- Как просто, - промолвил он.

От пары невинных слов присутствующих обдало промозглым предчувствием неотвратимой гибели чего-то громадного, будто высотное здание у них на глазах начало рушиться, но ещё не упало.


Глава Тридцать Седьмая,

в которой Тёмные ритуалы не собираются заканчиваться, обучение идёт полным ходом и Катастройка выглядит неминуемой.


- Что?! - взвизгнула Бэлла. - Меня собрался втянуть?

- У Сириуса маны больше не хватит, - старый лучник кивнул. - Придётся тебе отдать свою.

Беллатриса завизжала настолько пронзительно, что лишь тонкий слух Жёлудя уловил всю богатую гамму оттенков. Он глядел на отца как никогда злобно, не решаясь, впрочем, влезать в переговоры с не совсем понятными для него и очень высокими ставками.

- Доброслав Доброхотов обязан принять Нерушимый Обет, - кротко повторил Щавель.

Реплика прозвучала неумолимо, потому что это была не просьба, а констатация факта.

- Ты не остановишься, ты не остановишься, ты не остановишься! - причитала ведьма. - А ведь я тебе говорила, что ты станешь рабом Обета.

- Кто-то должен.

От его слов ведьма подпрыгнула.

- Что дальше ты предпримешь, отняв у меня ману - отберёшь всю магию?!

- С тобой я поступлю, как поступил с твоим братом. У меня всё уговорено. Если хочешь, ты можешь жить здесь до конца своих дней и растить ребёнка, пока не повзрослеет, за казённый счёт. Ты многое отдашь, но многое получишь. Если желаешь, перебирайся жить в Святую Русь или в Ингерманландию.

- Да, действительно, - не то, чтобы Жёлудь верил теперь отцу, но не хотел расставаться с Бэллой.

Ведьма зашипела, как прижатая метлой крыса.

- Подумай, - сказал Щавель и вышел, оставив её вариться наедине с любовником.

'Жёлудь её доканает'.

Он был уверен в сыне.

Щавель направился к VIP-коттеджу быстрым, упругим шагом, как давно не хаживал. После принесения Нерушимого Обета стало легче жить. Вопреки страшилкам, под ним не отверзлась огненная бездна, души проклятых не возопили в аду и на мир не упала тьма. Только сын стал относиться иначе. 'Наврала, чёртова баба', - думал Щавель.

Сразу, как только мана Сириуса скрепила доверие Жёлудя с обязательством Щавеля, пред внутренним взором тихвинского боярина распростёрлось поле действий, словно развернулась ковровая дорожка. Оказывается, решение было совсем рядом. Оно лежало на поверхности. 'Как я раньше не замечал?' - поражался Щавель очевидным ходам, которые стали заметны, когда в них возникла необходимость. Прежде столь масштабно был в состоянии думать и планировать только светлейший князь Лучезавр, да, может быть, воевода Хват, которого Щавель практически не знал. Но теперь он сам сподобился. Полезная придумка - Нерушимый Обет!

И, проникшись его силой, первым естественным намерением оказалось связать им доверенное лицо, которое придётся отпустить для выполнения ответственной задачи на территорию противника.

В светлице оказалось шумно. Когти Смерти обсидели стол и, по обыкновению ратников, жрали и пили, накапливая жирок для скитаний по степи. С ними Подхуллин. Слушал, что старшие говорят, тусовался в кругу своих и наслаждался нехитрой воинской жизнью.

- Салам, пацаны, - обратился к опчеству Щавель и поднялся по лестнице, провожаемый ответными неразборчивыми здравицами.

В горенке он застал оживлённую беседу политического технолога с профсоюзным юристом, которой внимал батыр Надхуллин. Щавель всё чаще заставал его на дежурстве и пришёл к выводу, что это не Подхуллин задембелевал, а сын учительницы искренне увлёкся прикладным обществоведением, о каком не расскажут в школе.

В отсутствие командира Херст Шкулёв не отлынивал. То ли проникся хозяйской изобретательностью на всяческие кары, то ли ему нравилось лить яд в уши, тем более, что желающих их подставлять накапливалось всё больше. Он сидел на овечьей шкуре, скрестив ноги и прислонившись к печке. Длинная цепь была обёрнута вокруг трубы и на себя браслетом застёгнута - не убежит. Перед ним столик с бумагами. За столиком на стуле пристроился Доброхотов, на кровати затаился Надхуллин, таращась на Доброслава влюблёнными глазами.

- Они на это не купятся, - возражал юрист.

Щавель кивнул им, дескать, продолжайте, не отвлекайтесь. Придвинул к стене свободный стул, стал отряхивать снег с росомашьей жилетки. Херст Шкулёв вывернул голову, глядя на оппонента снизу вверх и несколько сбоку для придания словам выразительности, саркастически промолвил:

- Значит, мы их купим в другом месте за тот же самый мизерный тариф. Расскажем о плохой работе врачей из-за недостаточного финансирования медицины. И люди болеют, и врачи голодают. А делает это жадное правительство для того, чтобы граждане до пенсии не доживали, чтобы в старости им не платить честно заработанное мозолями и потом.

- Ты это серьёзно? - искренне удивился профсоюзный деятель.

- Вот и ты купился, - засмеялся Херст Шкулёв. - Пойми прозу жизни! Люди всегда болеют, всегда боятся умереть и оголодать, а врачи всегда жалуются на жизнь, даже если им хорошо платят, как в Белорецке, потому что работа у них тяжёлая. Расскажи конторским о несправедливости работодателя на примере чуждых им профессий. Клерки поверят, у них мозг как у котёнка - не больше напёрстка, а времени для пересудов на службе имеется ой как много. Они все слухи распространят - дома и среди соседей. Тебе самому делать ничего не придётся.

- Сомневаюсь, - продолжил гнуть свою линию юрист.

Щавель закончил отряхивать снег, вытер руки о колени.

- Идёт процесс?

- Ни шатко, ни валко, - признался Херст Шкулёв.

Доброхотов обернулся, чтобы узреть реакцию командира.

- Скучаешь по дому? - спросил Щавель.

- Вообще-то, пора возвращаться к делам, - обрадовался Доброслав. - Совершенно непонятно, что творится в профкоме. Хотелось бы назад, пока не уволили за прогулы.

- Мы можем справку выписать, что ты был в плену, - без тени иронии ответил Щавель. - У нас бланков и печатей привезено с командного поезда целый чемодан. Чернил намешаем из печной сажи с молоком. Не вопрос замастрячить любой документ.

- Это было бы просто замечательно!

- Ну, тогда принесёшь присягу на верность, получишь деньги, да езжай с мужиками до парома.

Юрист захлопал глазами.

- Присягу? - он не верил, что так легко отделался.

'Отпустят, да ещё и денег дадут?' - заколотилось в голове, а из глубины души поднималось сомнение, нет ли подвоха?

- Как в армии приносят или как купцы сделку заключают, что тебе ближе? - старый лучник пожал плечами, и было в его жесте столько наивности, что у юриста порвался шаблон. - Если поклянёшься мне служить, получишь крупную сумму для ведения агитации и пропаганды.

Чело Доброхотова прояснилось.

- Я согласен. Хоть сейчас.

- Прямо сейчас не получится. Присяга - дело торжественное. Готовить надо. Для неё особая обстановка нужна и свидетели.

- Какие свидетели?

- Да хотя бы он, - кивнул на Надхуллина Щавель и спросил батыра: - Ты ведь веришь ему?


***

Доброслав Доброхотов немного струсил, когда его повели в домик директора пансионата, но, когда запалили четыре чёрных огарка по краям стола, успокоился. На губах заиграла скептическая усмешка. 'Какие же они дикие', - подумал он.

С ним был верный Надхуллин. Его Доброслав воспринимал как охрану, но теперь уже не от побега, а от врагов. Здесь был страхолюдный военачальник Западных Пустошей, очень нервная измождённая женщина в синем комбинезоне с жёлтой каймой (в качестве свидетеля зачем-то понадобился скаут из Убежища 57) и тихвинский боярин.

'Какой экзотический союз. Надо доложить по прибытии куда следует', - подумал юрист. Он подошёл к столу, ещё раз прокрутив в голове текст присяги. Это было нетрудно, клятва состояла из одной фразы, но всё равно Доброслав забеспокоился.

'Торжественная обстановка напрягает, - подумал он. - Любят аборигены всякие обряды, да украшательства'. Доброхотов смотрел на татуированное лицо Гомбожаба и проводил печальное сравнение с наколками заключённых, которые те делают в неволе от скуки и глупой удали.

- Доброслав, Надхуллин, возьмитесь за руки, как при обычном рукопожатии, - звучно произнёс военачальник Западных Пустошей. - Держитесь крепко.

Батыр, ознакомленный с правилами церемонии и выучивший текст присяги, гордо и нерешительно встал напротив своего кумира и протянул ему руку. Они сцепились в искреннем мужском пожатии.

- Бэлла, положи на их руки свой концентратор магической энергии. Внимательно слушайте, что скажет Доброслав. Надхуллин, постарайся как следует подумать, почему ты способен поверить Доброславу, когда он произносит слова своей торжественной присяги добровольно. Ты меня понимаешь?

- Да, - дрогнувшим голосом ответил батыр.

Настал самый опасный момент.

- Бэлла, ты готова скрепить обещание и веру в него своей маной?

- Да! - воскликнула ведьма, то тут же запал иссяк, она опустила плечи и добавила: - Готова.

В доме, казалось, померкли огоньки свечей. Гомбожаб приказал:

- Приложи жезл Силы.

Бэлла опустила на сжатые руки карандаш из Убежища 57.

- Доброслав, - голос предводителя наполнился тайным смыслом. - Произнеси слова Нерушимого Обета.

И хотя юрист впервые услышал этот термин, он не придал значения ещё одному названию, ибо при подготовке звучала и 'клятва', и 'торжественная присяга', и 'обещание', и 'завет', и 'договор сторон'. Громким, чётким голосом, будто зачитывая бумаги в суде, он выговорил формулировку Обета, всецело сознавая смысл и значение каждого слова:

- Я клянусь исполнять все указания, данные мне Щавелем из Тихвина, не пробуя уклониться от их выполнения и не пытаясь найти способ отменить наш договор.

Это было просто.

Гомбожаб спросил:

- Надхуллин, ты веришь Доброславу?

- Верю, - искренне ответил батыр.

Щавель замер, опасаясь, что сейчас порвётся самая важная нить. Ведьма не двигалась.

- Бэлла, делай своё дело, - подтолкнул Гомбожаб.

Ведьма скрипнула зубами и произнесла:

- Сила моя, скрепи этот Обет.

Она вздрогнула. Щавель увидел, как расширились зрачки Доброслава, в них погаными гнойными огоньками заиграли отсветы чёрных свечей. Надхуллин и вовсе одеревенел.

Старый лучник наблюдал за профсоюзным деятелем, представляя, что он сейчас испытывает и к каким выводам способен придти, но теперь обратного хода у законника не было.

- Всё, - сказал он. - Аллес, как говорили на Святой Руси когда-то, хотя и недолго, псы-рыцари. Сейчас ты отправишься в Йель.

По щеке Надхуллина скатилась слеза.


Глава Тридцать Восьмая,

в которой разгар курса 'Yale World Fellows' претворяется в угар национально-освободительной борьбы, мягкую силу народного единства и прочие духовные свершения.


- Я раньше никогда не испытывал на себе воздействие магии, - признался Доброхотов. - У нас во Владимире всё больше суеверия в ходу. Тут я кое-что видел, но идеологически по Северной Центральной Азии генеральный уклон в материализм, там официально магии нет.

- Магии нет, а Джезказган есть.

Херст Шкулёв улыбнулся так обнадёживающе, что иного мороз продрал бы по коже, но Доброслав Доброхотов только кивнул.

Целую неделю он прилежно впитывал знания, как клочок ваты впитывает бензин. После торжества принятия присяги Щавель сказал, что ему полезно будет повременить с отъездом и продолжить консультации со знающим человеком. Только что настроенный на возвращение в столицу, Доброслав секунду колебался, прикидывая, хочется ли ему бежать прямо сейчас или действительно стоит выбрать семинар у политтехнолога, и пришёл к выводу, что задержаться целесообразней. Это было настолько очевидно, что об отъезде он больше не помышлял до особого приказа Щавеля.

Щавель же подумал, что, если он прикажет Доброславу перерезать вены, юрист прикинет, прикинет и потом уверенно вскроется, даже если это будет ему казаться поступком недальновидным.

Устроив исподтишка пару не слишком мучительных проверок, боярин убедился, что приобрёл верного раба, надо только как следует думать, прежде чем отдать приказ, который тот не сможет не выполнить.

И курс 'Мировых ребят Йеля' набрал обороты.

Щавель иногда заходил к ним, поучаствовать и проверить, заодно отдохнуть от написания обстоятельного доклада светлейшему князю Лучезавру о состоянии дел в Проклятой Руси и Железной Орде. Больше в выражениях не стеснялись даже в присутствии батыров. Подхуллин сменял Надхуллина, который сильно сдал после ритуала, но аккуратно сменял Подхуллина точно по часам, больше не стремясь задержаться. Однако теперь Щавель отправлял дежурного батыра вниз, потому что в его компании Херст Шкулёв раскрывал стратегию управления массами во всём радужном спектре политической технологии.

- Порой бывает нужно так немного - подтолкнуть человека, а он уже готов.

- К чему готов? - заинтересовался Доброхотов.

- К подвигам. К великим свершениям.

- Один великий проект у нас уже ведётся, - напомнил было профсоюзный юрист, но поправился: - Вёлся до недавнего времени.

- Это было свершение народно-хозяйственное... - начал Херст Шкулёв, но Щавель перебил:

- К великим духовным свершениям. Их много предстоит басурманам. Они нам паровоз, мы им - духовность, а то её дефицит в Орде с негодованием замечен окружающими странами.

- Какими странами? - встрепенулся Доброслав.

- Во-от! - возликовал Херст Шкулёв. - Это ты элите сам и объяснишь. Окружающими! Ткни пальцем в карту, и попадёшь в окружающую Орду страну, а духовность настолько эфемерна, что доказать её наличие невозможно в принципе. Ты обвиняй, пусть оправдываются. Городи ложь на ложь. Нам потребуется два вида вранья: навоз для ботвы и ложь для элиты. Тебе придётся иметь дело с теми и с другими. Ты будешь выступать перед толпой и говорить с руководством. И ты сумеешь найти аргументы, чтобы речь всегда была убедительной. Я научу тебя приёмам демагога.

- Ты запоминай, - сказал Щавель.

- Я запоминаю.

Судя по лицу, Доброхотов действительно старался запомнить всё, чему учит консультант, и ему это удавалось.

- Чернь в силу скудоумия не в состоянии понять, результатом противоборства каких сил, руководствующихся своими интересами, является принятое государством решение, - отчеканил Щавель.

- Оно кажется им уродливым и безумным, тогда как это изящное, оптимальное и сбалансированное решение, сделанное с максимальным благом для страны при взаимном удовлетворении интересов неодолимых сторон, - охотно поддержал Доброслав.

- А вот это уже - ложь для элиты, - уточнил Херст Шкулёв. - Ты истолкуй им гнусность саморазрушительных поступков как проявление изящной политической игры, построенной на шатких нюансах. Расскажи, что для невежественной черни, которая смотрит на хитрые многоходовочки со стороны, они кажутся откровенной диверсией, и только посвящённые способны оценить красоту замысла. Нарисуй элите картинку, пусть проникаются её великолепием. Пока не вывалился реальный результат, любой план прекрасен.

- А если они соберут факты, проанализируют и сделают выводы? - усомнился юрист.

- Нет такой правды, которую нельзя выдать за ложь. Ты довирай по ходу, потом отобьёшься, либо время пройдёт и первоначальную ложь забудут. Вытеснишь её новым враньём. Городи как не в себя, пусть не думают, а чувственно реагируют. Толпа думает сердцем. Что такое сердце?

Глаза Доброхотова забегали. Мысль юриста металась по перепутьям смыслов, а значений для слова 'сердце' было немало, да так и завязла в этой паутине.

- Душа? - предложил он.

- Сердце - это комок мышц. Кроме мускулатуры, которая бездумно сокращается, там больше ничего нет. Этим оно похоже на простонародье. Души тоже нет, это поповские бредни. Ты-то уж в Орде должен был понять!

Воспитанный в оплоте интеллигенции городе Владимире, долгое время работавший в Северной Центральной Азии законник укоризненно вздохнул и поинтересовался:

- Чем вам так христианство не угодило?

Херст Шкулёв открыл было рот, но вместо него ответил Щавель:

- Лицемерием. Попы подменили чудеса словесами, кровь - вином и мясо - выпечкой, а спрашивают с народа, как с причащающихся по их же руководящему документу. А там прямо сказано: если не будете есть мяса сына человеческого и пить кровь его, в вас не будет жизни. Я, вот, ем мясо и пью кровь сынов человеческих, и других угощаю, поэтому в нас есть жизнь, хотя мы по ихним поповским понятиям самые что ни на есть поганые язычники. Так между людьми лживой веры и людьми истинного подвига возник неустранимый антагонизм. Из-за этого мы христиан из храмов и выгнали.

- В Северной Центральной Азии все друг с другом как-то уживаются. Мечети стоят и христианские церкви, полная свобода совести. В школе только не агитируют, там физика и химия в ходу.

- У нас тоже свобода вероисповедания, - возразил Херст Шкулёв. - Хочешь - за чёрта, хочешь - за дьявола, хошь - за сатану. Тем и сильны.

- Да, я заметил, - с какой-то обречённостью признал Доброслав.

- Не следует забывать об огромной роли сельского населения на том берегу реки, тогда как в городах следует сконцентрировать пропаганду ненасильственной борьбы с режимом среди чёрного и белого пролетариата, - наставительно продолжил инструктировать Херст Шкулёв. - Чернорабочие заводов и мелкие конторские служащие станут опорой протеста в Белорецке. В крупных сёлах ты отыщешь сторонников акций неповиновения среди перекупщиков, клерков местных органов управления и шоферов, склонных к анархии и мелкой наживе. Всех их надо сплотить вместе и убедить не платить налоги, скрывать прибыль, сдавать план по принципу 'на, отвяжись' и вообще работать для вида, а не на результат. Будешь организовывать на местах ползучую забастовку и саботировать производственный процесс.

Доброхотов уставился в пол. Потёр виски, шумно вздохнул.

- Я должен выпить.

- Выпей, - равнодушно бросил Щавель.

Доброслав открыл дверь, вгляделся с лестницы на нижний этаж.

- Подхуллин?

Непрекращающийся галдёж Когтей Смерти был ему ответом.

Не дождавшись реакции, профсоюзный деятель вложил два пальца в рот и оглушительно свистнул, будто был на участке строительства магистрали.

- ПОДХУЛЛИН!

- Я! - донеслось с притихшего зала.

- Закатная заря! Арак бар?

- Ясн день!

- Монда китерегез!

- Сикока?

Доброхотов обернулся, глянул вопросительно. Щавель и Херст Шкулёв отказались.

- Стакан!

Батыр мигом прискакал по ступенькам, держа чарку водки. Доброхотов жахнул её залпом, занюхал рукавом и вернулся на своё место, шумно выдыхая. Живя среди земляных рабочих, пить наравне с ними, чтобы не выглядеть слабаком, профсоюзный лидер выучился на славу. Умение это давало ему авторитет и в глазах смотрящего. Щавель снова убедился, что подыскал годного лидера.

Доброхотов посидел недвижно, проникаясь, как по жилам разбегается огонь живительной отравы, оклемался и спросил посвежевшим голосом:

- Так что там про толпу мы говорили и чем она думает?

- Она думает сердцем, - напомнил Херст Шкулёв.

- Ах, да, мозгов там нет! - оживился Доброслав и стал весь внимание.

На морде политтехнолога расплылась похабная ухмылочка.

- За что надо ценить дураков, так это за неуёмную активность, за стремление помочь неведомо кому, за тягу поучаствовать неведомо в чём, да хотя бы рядом постоять. Всегда согласны, если их попросишь, из этой массы и набирают несогласных. Дурни тянутся к движу, им приятно ощущать сопричастность к чему-то значительному, а нам большего и не надо, чтобы набрать массовку. Будем называть участников ненасильственного сопротивления ботвой. Они по сути ботва и есть - пошумят, потом завянут. Бойцов прямого действия мы назовём мясом. Ботва и мясо составляют пехоту. Активистов, которых ты отберёшь и научишь руководить отрядами голов по десять, назовём козлами. Обученные козлы ведут баранов на бойню, тебе вообще подставляться не следует. На акции не ходи. Пускай под молотки козлов, ботву и мясо, понятно?

- Понятно, - охотно согласился Доброслав.

- Из козлятины, ботвы и мяса мы такую кашу заварим - президенту не расхлебать! - Херст Шкулёв рассмеялся с хлюпаньем, похожим, как плескалась бы опрокинутая параша.

- Мне на улицы народ выводить? - юрист слышал о событиях в Великом Муроме и прикидывал на себя последствия антиправительственной агитации и пропаганды. Муромские последствия ему не нравились тем более, что командир кровавого подавления мятежа сидел на расстоянии вытянутой руки.

Политтехнолог заметил это и поспешил на помощь.

- Только поначалу. Денег на это мы тебе дадим. Потом, когда движуху наладишь, госструктуры оценят твою способность гуртовать несогласных и выделят из казны средства, чтобы ты под их управлением выводил стада на помойку для слива протестных настроений. Так всегда происходит, - поделился богатым опытом Херст Шкулёв. - Тебе ничто не грозит. Наоборот, власти ценить будут, холить и беречь как ценный ресурс.

Доброхотов посмотрел на командира, чтобы удостовериться, правильно ли всё услышал.

- Делай, как он говорит, - подтвердил Щавель. Теперь он мог представить себя на месте хана и министров.

- Сделаю! - заверил Доброслав.

- Продолжайте.

Надо было идти писать отчёт. У порога Щавель задержался, взялся за притолоку и, обернувшись, на прощанье сказал:

- Страна, которая хочет кормить своих грешников, вскоре будет кормить чужих праведников и чтить чужих святых. Оружие наше - мягкая сила, гуманизм и терпимость ко всему инаковому. Вот духовное добро, которым ты завалишь Железную Орду.


***

Устоялась ясная погода с лёгким морозцем, когда не холодно в росомашьей жилетке. Друзья прогуливались по-над Волгой, нёсшей свои величавые воды в осетровое море и не думающей замерзать.

- Есть у тебя в Орде какой-нибудь горлопан среди людей публичных? - щурясь на солнце, Щавель искоса поглядывал то в сторону дальнего берега, то на спутника. Лёгкий ветерок, разлетевшийся над речным простором, шевелил бороду и поигрывал косицей, отросшей с визита к куафёру в Великом Муроме.

Гомбожаб призадумался.

- Не сказать, чтобы огромная сеть агентов влияния, но запродавшиеся есть. Чего ты хочешь?

- Хочу, чтобы он с высокой трибуны выступил и призвал власти предержащие обратить внимание на правозащитника Доброхотова, томящегося в плену. Он столько сделал для рабочих, так много сил принёс на алтарь гуманизма во имя равенства трудящихся, что делом каждого неравнодушного человека должна стать посильная помощь Доброславу как можно скорее вернуться к цивилизации.

- Ты ж не пьян? - с весёлой надеждой уточнил Гомбожаб.

- А лозунг пусть утвердится такой: 'Свобода Доброславу!' - продолжил тихвинский боярин. - Во-первых, пусть привыкают к свободе, им ещё за неё долго и мучительно бороться. Во-вторых, если простой лозунг часто повторять, он повысит узнаваемость бренда.

Гомбожаб помотал головой от недоумения.

- Похоже, твоими устами Херст Шкулёв говорит.

- Общение сказывается, - не стал отрицать Щавель, - но идея моя.

Гомбожаб вздохнул.

- Басурманское министерство внешних сношений пакеты шлёт с призывом сесть за стол переговоров и обсудить сложившуюся ситуацию. Понятно, с какими целями. Я отмалчиваюсь. И тут ты предлагаешь устроить эскалацию конфликта политическими методами?

- Так есть человечек? - спросил Щавель.

- Есть, конечно. Народный представитель от Ульяновского избирательного округа.

- Перспективный?

- Тварина конченая, - заверил Гомбожаб. - Столько денег влито... Скажет, что я велю.

- Напишу ему основные тезисы, чтобы в русле держался, - Щавель говорил как государственный муж Великого Новгорода, будто всю жизнь просидел в боярской Думе. - Речи пускай сам выдумывает, но и берега видит.

Некоторое время шли молча, озирая волжские просторы. По ним сплавлялись барки под парусами, спеша до ледостава использовать навигацию с максимальной отдачей. Они везли ништяки, в кои были вложены все средства до последней копейки, а самые рачительные негоцианты прозакладывали голову. Было в их рачительной тяге к наживе столько муравьиной прилежности, что Щавель изрек:

- Надо на освобождение Доброслава сбор средств объявить. Пусть твоя тварина этим займётся. За долю, понятно.

- Ты в своём уме? - с ноткой скорби осведомился Гомбожаб. - В последнее время перестаю тебя понимать.

Щавель надменно посмотрел на него.

- Научишься планировать на перспективу, поймёшь. Доброслава Орда получит в любом случае, когда он обучение закончит, для этого мы его и готовим. Но призыв к народной поддержке увеличит частоту упоминаний нашего пидера. Его начнут жалеть и сочувствовали ему, а когда он всё-таки вернётся, это будет победа и его, и его сторонников. Он окажется им как бы обязан, из-за чего ботва начнёт считать его своим. Вдобавок, каждый заплативший деньги, никогда об этом не забудет. Жадность не позволит отказаться от своего кандидата и признать, что поддерживали не того, перед соседями будет стыдно, - Щавель сделал паузу и веско закончил: - Ну, и главное - деньги лишними для нас не будут. Мы потратим басурманские пожертвования на борьбу с Ордой. Денег понадобится много. Огонь междоусобной борьбы требует регулярной подкормки.

- Почему ты считаешь, что басурмане за освобождение этого чёрта будут максать свои кровные? - Гомбожаб больше не иронизировал и не сомневался, спрашивал всерьёз и с пристальным интересом.

- Из любви к себе и своему народу, - глядя под ноги, словно прозирая на сажень вглубь приволжской земли, молвил тихвинский боярин.

- Вон оно как, - протянул наместник. - Один старый чёрт с Собачьего острова как-то сказал, что патриотизм является последним прибежищем негодяев, и все манагеры его поддержали, после чего наступил Большой Пиндец.

Щавель поднял взгляд и холодно посмотрел на него.

- Они недостаточно порочны, если на самом деле считают патриотизм последним прибежищем негодяев. Я берусь это исправить. Самый дешёвый вид гордости - гордость национальная.


***

Новый 2335 год отпраздновали с помпой. Палили из помпы в небо, пока все патроны двенадцатого калибра не пожгли. Когти Смерти наловили мутных мужиков и провели на льду замёрзшей Волги зимние гладиаторские игры - хоккей с мечом. У обеих команд было много клюшек, коньков и один меч на всех. Чтобы игроки не разбежались, конные автоматчики оцепили каток. Зрители устроились на обрыве и подбадривали гладиаторов высшей лиги угрозами. Должен был остаться только один, но и он после матча скончался от ран. Событие это было воспринято как самое успешное жертвоприношение Богу Войны, который должен в ответку явить милость Свою на поле боя в новом сезоне.

По окончании великого праздника Гомбожаб засобирался в Большие Тарханы. Новый бревенчатый зиккурат ждал своего хозяина как свежевылепленный голем готовится принять магию раввина, чтобы ожить и приступить к исполнению предназначения. Зиккурат предстояло наполнить великими сокровищами, которые хранились в секретном бункере. Надо было собрать военный совет и превратить детинец в ставку верховного главнокомандующего. Предстояла куча хлопот.

Когти Смерти съездили к Великому Тракту, привезли гостинцев. С утра сели в трапезной накатить на ход ноги. В мисках лежала солёная рыба, икра щучья и жареная налимья печёнка с налимами же - баба Нюта состряпала постную закусь. Караван, исправно шедший по зимнику на Великий Муром, поделился с батырами хорошей водкой в больших подарочных бутылях. На этикетке великан с круглым одутловатым лицом заправского алкоголика и пошлыми усиками кота-щекотуна вздымал вместительный бокал, стилизованный под допиндецовую полулитровую банку, и, судя по алчным выпученным глазкам, готовился хватить полбанки в один присест. 'Арак Петра Великого' было написано под картиною.

- За тебя, дорогой! - сказал Гомбожаб, поднимая чарку. - Кто же знал, что твои безумные идеи прокатят влёгкую. Давай дрозда под штангу!

- Больше ада!

- Якши!

- Ваш здоровье!

- Ну, что, хан, наступило время потерь и поражений? - заржали приближенные Когти Смерти, сдвигая посуду со зловещим, бодрым звоном.

Арак Петра Великого прокатился как вода, но дал знать себя внезапным чувством голода. Полезли пальцами в блюда. Закусывали впрок - предстояло пятнадцать вёрст по морозу и ветру.

- Эти деньги из Орды, - сказал Щавель, - ещё не деньги. Настоящие деньги ты будешь получать, когда мы разогреем смутьянов.

Довольный смех Гомбожаба вторил ему.

- Где ты, там война, Щавель. Басурмане с нами замириться хотят, а ты розжыгаешь.

На что тихвинский боярин покачал головой.

- Войны не будет. Вернее, будет Холодная война. Мы не можем воевать с Ордой, нас раздавят. Кто сравним по силам с Ордой на нашем фронте? Только сама Орда. Вот и пусть Орда воюет сама с собой внутри себя, не касаясь нашей территории. Тогда все силы хан пустит на подавление мятежей, а ты возьмёшь на себя охрану караванов. К чему чужая армия на твоей земле? Пусть купцы платят тебе за безопасный проезд по твоей территории.

- Ты - голова, спору нет, - признал Гомбожаб. - Вовремя и к месту применённая чёрная магия творит чудеса.

- Главное, чтобы на пользу делу, - скромно промолвил Щавель.

- Не хотел бы я, чтобы с той стороны выступил подобный тебе противник.

- А ты смотри, кто будет у тебя ратовать за всё хорошее против всего плохого. Доказано сотрудничество - сразу секир башка!

- 'Секир'? - изумился Гомбожаб.

- Ну, или 'секим'.

- Правильно говорить 'сиктым башка', - пояснил наместник. - Так у нас с предателями и поступают.

- А потом?

- А потом когтями - чик! - провёл пальцем по горлу командир Гомбожаб под одобрительный гомон приспешников.

После его отъезда в зимнем санатории Дубки сделалось непривычно тихо, тоскливо. Избывая пустоту, ватага забилась в изолятор к Лузге играть в лото и пить чифир, умение творить который сохранил Сириус. Жёлудь ходил в лес охотиться на зайцев, без добычи не возвращался, дичи было много. Часто на него из-за деревьев смотрел лесник. Леснику было неприятно, что в его угодьях охотится чужинец, но чужаку было дозволено промышлять самим командиром, и лесник всякий раз опускал оружие. А Щавель возвратился в VIP-коттедж, да продолжил занятия.

Переместились в светлицу, на простор, к печке, где было много удобств и огня. Сидели в креслах, дули горячую воду с вареньем и медами, креплёную духмяным самогоном, спорили о главном. Темы пошли свирепые. Курс 'Мировых ребят Йеля' покатился под финишный откос.

- Надо создать 'Башкирский народный фронт' и 'Татарский народный фронт', - предложил Херст Шкулёв.

- Фронт? - Доброхотов не считал себя военным.

- Откуда мы бойцов напризываем, да ещё на территории противника? - удивился Щавель.

- У нас будет гражданская армия. По поводу действующей армии ты, - палец эксперта указал на политического лидера, - будешь всем рассказывать, что она такая не нужна. Не в таком количестве, денег на неё много тратят, хотя могли бы раздать их старикам и детям. Да и вообще хорошие люди не должны служить.

- Вот как? А кто будет Родину защищать?

- Такие всегда найдутся, - ответил Херст Шкулёв. - Отребья, годного на простой ратный труд, всегда много, а умненьких, воспитанных в почтенных семьях и достойно обученных ребят мало, их нужно беречь. Если не к кому апеллировать, апеллируй к детям. Говори бабам, что их детки принесут больше пользы на высокой спокойной должности в роскоши и комфорте, чем на границе или в полевых условиях, в грязи, ожидая, когда их разменяют в первые пять минут боя. Так им и говори. Только в городе агитируй. В деревне за это побьют.

- Менты повяжут, - предупредил Доброслав.

- Не повяжут, если будешь обращаться к материнским чувствам. Баба, она не мозгом чует.

- Ну, это понятно... - потупился Доброхотов.

- Агитируй за спасение института семьи в условиях надвигающейся военной катастрофы. Больше говори про справедливость. И про катастрофу. Про всё вместе. Пугай и унижай, но говори, будто открываешь людям глаза. Быдло всегда внизу. Кто наглей, тот им командует. Те, кто поумнее, сидят в штабе. Ушлые остаются на гражданке, богатеют, активно плодясь в условиях дефицита мужчин. Какой судьбы бабы хотят своим чадам? Их дети самые лучшие, так пусть не слушают правительственные речи для быдла. Власть всегда врёт. Чтобы отребье не чувствовало себя кинутым, ему воздают чествования и требуют пойти на тяжёлую, полную лишений жизнь, возможные увечья и смерть. За навязанный общественный договор не особо желающий того молодой человек расплатится жизнью или, в лучшем случае, будущим. За пригоршню слов и во избежание общественного порицания заплатить придётся реальную цену, и притом значительную.

Засопел, завозился на верхнем этаже невольно слушающий разговоры Надхуллин. Батыр ходил всё время насупленный, как будто что-то решал для себя и не мог утвердиться во мнении. Щавель бы его сплавил, но Гомбожаб оставил привычную пару, вероятно, решив, что бойцов по пустякам не меняют.

- Ты слушай его, - сказал он Доброславу.

'Мудрая мысль, - подумал Доброхотов. - Спорная, но - да, мудрая и дальновидная. Пожалуй, соглашусь'.

- Когда смутьяны устроят... - начал он.

- Стоп, - сказал Херст Шкулёв. - Если хочешь успеха, забудь это слово. Даже когда вокруг никого, мы будем говорить не 'смутьяны', а 'сторонники перемен', чтобы не ошибиться, когда вокруг будут наши сторонники с активной гражданской позицией. Иначе ты инициативных лидеров демотивируешь.

- Добро! - оценил Щавель и, непроизвольно поморщившись, признался: - Меня сейчас вывернет от твоих московских речей.

- Раньше могло, да не вывернуло, а теперь ты в теме.

- И я погрузился глубоко, но дна до сих пор не видно, - признал Доброхотов. - И есть ли оно?

- Дна нет! Это я тебе говорю как человек, прошедший демократию, Большой Пиндец и зиндан с джигурдой.

- А что же есть?

- Есть движуха. Больше тебе, как многовекторному лидеру общественных мнений, ничего не надо для полного счастья.

- И как я народные фронты организую? Что я людям скажу?

- Скажи, что они давно и хорошо всё уже знают. Всегда знали. По праву рождения. Пусть прислушаются к зову сердца. Они должны осознать свою национальную идентичность. Найти, увидеть и почувствовать - чисто интуитивно, гномики сами себе объяснят, если оставить им предмет на эмоциональном уровне без конкретных деталей. Они должны услышать голос своего рода. Башкиры - башкирский, этот голос должен призвать их отделиться от татар, а татар - от башкир, ведь их различия очевидны каждому мыслящему и тонко чувствующему человеку, несмотря на внешнее сходство. Только в деревне про это говори, в городе живут все вместе и за такие речи пролетарии тебя побьют. А сельские татары и башкиры национально сознательные. Они не только с удовольствием разобщатся, но потом даже могут временно объединиться для того, чтобы отделиться от урысов, которые хитростью заставили правительство тратить деньги на железную дорогу, чтобы понаехать из нищей, голодной Руси. Выгнать русских за Волгу - вот что должно двигать сознательными гражданами. Выгнать и сжечь все мосты.

- Как ты выгонишь русских из Челябинска?

- Никак. Нацпатриоты туда как сунутся, так сразу кровью и умоются. Нам нужно остановить строительство железной дороги, - напомнил Щавель. - Если она будет крепко связана с ненавистью к русским, башкиры её своими руками разберут, чтобы защитить родное отечество. Из чувства патриотизма. Понимаешь?

- Понимаю, - согласился пидер.


Глава Тридцать Девятая,

в которой начинается исход, а Херст Шкулёв под воздействием магии являет своё естество.


Ночью, стараясь не привлекать внимания, во дворе повесился Надхуллин.

Труп застенчивого батыра обнаружил на рассвете Подхуллин и заорал. Он вопил, как раскочегаренный паровоз. От этого страшного, невообразимого звука все вылетели из постелей, и способные держать оружие схватились за оружие, а неспособные держать оружие забились под кровати.

Надхуллин повесился в сушилке для рыбы. Коротким брючным ремнём шея была примотана вплотную к перекладине. Толстый чурбак откатился к плахе для колки дров, столь мощно оттолкнулся от него батыр. Намерение свести счёты с жизнью было самым отчаянным.

- Спать! - Бэлла милосердно отправила отдыхать несчастного Подхуллина, когда стало ясно, что батыр не скажет ничего путного. - Ну, кони бипедальные, довели парня до ручки?

С большим животом, коричневыми кругами под глазами она выглядела ещё жутче, хотя, казалось, раньше было хуже некуда, и скалилась хищной материнской улыбкой - входила в новую роль.

- Их довести - раз плюнуть, снежинки они, поколение фраеров, - проскрипел Сириус. - Привыкли на всём готовом - повидло замешано, сало засолено. Самим только чифир подварить.

Жёлудь подумал о людях, которым ради ломтя сала не приходилось бегать по лесу за крысокабаном и выпаривать морскую воду. Потом вспомнил великомуромских повес, проспект Льва Толстого в выходной день, 'Жанжак', и перестал удивляться. Ведь сила жизненного опыта проявляется в росте своём покражею первозданного умения воспринимать впервые встреченное как нечто поразительное.

- Поэтому, сынок, и нет интеллигенции в Проклятой Руси, - бросил Щавель и побрёл к дому лечащего врача.

Санаторный лепила установил наступление смерти, произошедшей, по всем признакам, от удушья. Из Больших Тарханов прискакал дознаватель с конвоем, опросил и пришёл к заключению, что было совершено самоповешение.

Труп завернули в саван, запас которых держали на складе санатория для невыздоровевших, и до захода солнца похоронили на ундоровском кладбище, чтобы с наступлением ночи в опустевшую оболочку самоубийцы не заселилась какая-нибудь злая сущность, коих много витает над пустошами Проклятой Руси.

Утром следующего дня Доброслав нашёл внизу на столе калаш с подсумком. Подхуллин выложил их на видное место, тихо вывел коня и исчез.

- Думает, если дезертировал без оружия, его не будут искать, - молвил Щавель.

О самовольном оставлении службы известили штаб. Из Больших Тарханов приехал командир Гомбожаб, обеспокоенный состоянием важных гостей, у которых пошло ЧП за ЧП.

- Рассказывай, зачем моих бойцов истребляешь? Что с тобою чёрная магия делает?

Командиры сидели в осиротевшей светлице. Гомбожаб миролюбиво и с любопытством разглядывал Щавеля, будто силясь прозреть в нём изменения, сотворяемые Нерушимым Обетом.

Тихвинский боярин пожал плечами с деланным безразличием, не видя за собой вины, и посетовал:

- Твои батыры сами себе указ. Никакой воинской дисциплины. Как ты их натаскиваешь, ума не приложу. Взять тот же Ульяновск. Где понимание задачи? Где здравая сознательность? Бойцы должны уметь отличать штаб от кухни. Когда им говорят, что они должны стремиться к штабу противника, они должны атаковать охраняемый штаб, а не захватывать кухню 'по ошибке'. Дескать, обознались... ведь они так похожи! Нечего потом удивляться, что один вешается в сушилке, а другой уходит в побег. Хорошо ещё, без стрельбы обошлось.

- Ульяновск... - покивал Гомбожаб.

- Подхуллин к мамкиным пирожкам побежал. Ищи его у родителей.

- Так... уже.

Татуировки на щекастом лице ожили, когда Гомбожаб ухмыльнулся. Отправить поисковую команду в семью сапожника был первым его приказом, который он отдал, узнав о самовольной отлучке.

- А у тебя с этим как? - Гомбожаб мотнул головой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж VIP-коттеджа, где сидели запертые по спальням Доброхотов и Херст Шкулёв.

- Да всё, наверное, - признал Щавель.

Потрясения последних дней поставили точку на обучении. Сделалось понятно, что знаний достаточно. Нужно преобразовывать теорию в практику, а то Знание накопилось в таком объёме, что перешло из количества в качество и принялась реализовывать себя в месте сгущения по своему усмотрению.

- Забирай политического технолога и давай засылать в Орду политического лидера.

К сумеркам из VIP-коттеджа вышел Гомбожаб, ведя на цепи Шкулёва, нёсшего на спине перемётную суму с гнуснохитрыми пожитками. Позади него брёл Доброслав Доброхотов, а политтехнолог напоследок втирал:

- Не надо быть правильным, надо быть лучшим.

- Правительство будет давать опровержение через газеты и радио, - осмотрительно возражал профсоюзный юрист.

- Создай систему загадотрядов, - нашёлся Херст Шкулёв, которому опыта было не занимать. - Загадотряды на местах будут загаживать любое начинание противника, любую его инициативу. Там, где оппонент сам подставится по оплошности или лишённый выбора, кроме как из двух зол, там загадотряд будет его поддерживать, демонстрируя народу, что действует на благо народа и заодно с правительством. В принципе, любое твоё действие должно быть подано как забота об улучшении жизни граждан Северной Центральной Азии.

Ведя на поводу коней, подошли Когти Смерти. С ними Жёлудь и Бэлла, которым было неудобно пройти мимо и не проститься с властелином этих мест. Ведьма было обряжена в свободное платье и кацавейку на заячьем меху. Встав на полное довольствие, она принарядилась, хотя и не приукрасилась.

- Повертаешься, срань Господня?

У неё было припасено немало добрых слов. Херст Шкулёв догадался и проигнорировал, чтобы не дразнить беременную ведьму. Вместо этого он обратился к Жёлудю, задев Бэллу рикошетом:

- Поражаюсь вашему выбору, молодой человек, и завидую крепости ваших нервов.

Пока до лесного парня доходило, политтехнолог интеллигентно добил:

- С другой стороны, на какие только жертвы не пойдёшь, чтобы породить Антихриста.

Жёлудь не понял его намёков, насупился и надменно ответил:

- Я работаю над улучшением генофонда! Руси нужны герои, а повсюду лоно рожает дураков.

- У вас там на Руси совсем как у муравьёв размножение? - язвительно поинтересовался Херст Шкулёв. - Типа, имеется хтоническое мега-лоно, которое всех рожает, и оно одно во всему виной? Не-е-ет! Рожают ваши бабы. Вы их себе в жёны берёте, вы вместе с ними детей воспитываете. Всё сами. Непригодные дети появляются только у непригодных родителей.

- Фу, дрянь!

Бэлла поперхнулась, скривилась, изо рта её плеснула короткая, но мощная струя. Херст Шкулёв даже не моргнул, когда рвота прилетела ему в лицо. Политическая борьба закалила его до полной нечувствительности.

- Гадость какая... - выдавила Бэлла.

Жёлудь заботливо подхватил её под руку.

- Ну, ты свинья, - спокойно сказал Херст Шкулёв.

- На себя посмотри.

Обтекающий политтехнолог был похож на кандидата в президенты после дебатов с противником. Когти Смерти воротили носы.

Ведьма достала волшебный карандаш и коснулась им испачканного платья.

- Экскуро.

Очищающее заклинание убрало нечистоты с её одежды.

- Сейчас. Не стоит волноваться, - истерично заверила Бэлла и направила концентратор магической энергии на Шкулёва. - Экскуро.

Упали перемётные сумы. Упала цепь с ошейником. Отсутствие раба в нём сразу почувствовал Гомбожаб. Реакция чародея была как молния. Чтобы не стоять под прицелом, он исчез и сразу возник в другом месте.

- Хап!

Карандаш вырвался из пальцев Беллатрисы и оказался в руке колдуна.

Это случилось за секунду. От скорости колдуна зарябило в глазах, и все застыли, чтобы не встрять в поединок магов.

- Ты что творишь, ведьма?!

- Грязь убрала, - после паузы и очень осторожно пояснила Бэлла.

Она неподвижно стояла, держа руки по швам, глядя в землю и почти не дыша. Мастерство выживания в Проклятой Руси было главным её достоинством.

- Убрала, - сказал Гомбожаб.

Он помолчал. Посмотрел на лежащую цепь с пустым ошейником. Обдумал ситуацию и кивнул своим невысказанным мыслям, смиряясь и прощая.

И тогда всем стало ясно, из какой субстанции состоял Херст Шкулёв.


Глава Сороковая,

в которой Альберт Калужский возвращается на Святую Русь с поручением и за наградой, но предварительно одаряет Щавеля допиндецовым зельем пендосов.


- Как там Лузга?

Целитель вздохнул.

- Всё мутирует и мутирует. Не знаю, что с ним делать. Остановить нет никакой возможности.

Щавель принял это как должное. Никто из ходивших со сталкером на свалку пришельцев не остался прежним. Порча свалкеров пала на них, и только лишь Альберт Калужский избежал наказания, поскольку не желал странного и не стяжал отбросов рептилоидов.

Мирный, ухоженный, опрятный, ведающий нравы земель и племён, их населяющих, знатный целитель был идеальным курьером, способным доставить секретный отчёт за тридевять земель. Щавель закончил важное дело к середине марта, когда лазутчики из Орды стали доносить об успехах народного радетеля Доброхотова, выкупленного на собранные донаты из урысского плена. Профсоюзный деятель замутил активную движуху и преуспевал на волне солидарности обиженных трудящихся города и села. На него можно было положиться - продуманная формулировка Нерушимого Обета в своей простоте оказалась надёжна и действенна как топор. Учение 'Мировых ребят Йеля' разъедало вокруг Доброслава общественную мораль, как кислотный дождь после выброса с медно-серного комбината выжигает живую природу. Дивергенты, диссиденты, подписанты, репатрианты, ксенопатриоты и капризные идиоты тянулись к нему, как прокажённые ко Спасителю, а он не мог отказаться. Тем не менее, Щавель чувствовал, что должен произвести доразведку на территории Орды, проконтролировать движ и отослать светлейшему сверхсекретный доклад из логова раненного зверя. Отправляя Альберта Калужского в Новгород, старый лучник закрывал одну дверь, чтобы открыть другую.

Они шли по дороге, ведущей из санатория Дубки в большой мир. Лепила вёл на поводу свою коняшку, которая безболезненно претерпела все тяготы Пустошей, откормилась за зиму на казённых овсах и приобрела гладкие, лоснящиеся бока. Теперь она готова была нести всадника хоть на край света, в саму Ингерманландию, а то и при необходимости поделиться с ним вкусным, нажористым мясом.

Лес расступился. Показались крайние избы Ундор. Спутники остановились.

- Свидимся, - уверенно сказал Щавель. - Пропуск есть, деньги на дорогу есть, верхом ты быстро доберёшься.

- Мне бы твою уверенность, - пробормотал Альберт Калужский. - Пожелай лучше удачи. Знаешь, - пустился странствующий лекарь в воспоминания. - Вот, бывает иногда идёшь по жаре из Зажопинска в Глухие Ебеня, денег нет, пить хочется до смерти, но вдруг найдёшь под ногами грош, купишь в трактире бражки и поверишь в удачу.

Улыбка тронула губы старого лучника.

- Тогда удачи тебе. Ты, главное, в Новгороде осторожней с греками.

- Ой, - поморщился Альберт. - Хоть с греком, да не с абреком! Знал бы ты, как мне надоели дикие земли!

Целитель очертил напротив сердца святой обережный круг.

- Насчёт диких земель, - напомнил Щавель. - Придёшь за наградой в Тихвин и, если захочешь там осесть, скажи моему сыну Корню, он там за старшего. В грамотке я ему отписал на этот случай. Он найдёт тебе дом, будешь у меня людей пользовать.

- Подумаю, - заверил Альберт Калужский и полез в сидор, притороченный к седлу.

Он долго рылся. Вытащил с самого дна холщовый мешочек, распустил устье, извлёк бутылочку, запечатанную пробкой с сургучом. Бутылёк был полон белого порошка.

- Возьми, это радфем, - протянул он сосуд. - Пригодится для подрывной работы. Его перед Большим Пиндецом пендосы подсыпали в водопровод для умножения раздора среди вражеского населения. Под Москвой в том году захоронку нашли, он оттуда.

- И что он делает? - заинтересовался Щавель.

- Баб делает истеричными стервами, мужиков - инфантильными лесбиянами. Сам только не трогай голыми руками, не нюхай радикальный феминизм и воду ниже по течению не пей.

Щавель завязал мешочек и осторожно убрал за пазуху.

- Даже странно, что они при таком развитии зельеварения проиграли, - подумал вслух.

У Альберта Калужского готов был ответ.

- Есть хитрая наука, есть чистая наука. Это как физика и метафизика, - знатный целитель мыслил не оригинально, а рационально, это давало ему большой плюс к скиллам лечения. - Понятно, что у них без волшебства ничего не выходило. На чистой науке далеко не уедешь. Нужна духовность! Тогда будет благодать как на Святой Руси.

- Так победим! - сказал Щавель. - Кто-то должен.

- И тебе удачи, воин, - знатный целитель забрался в седло, тронул поводья.

- Удачи. Свидимся, - отправил гонца к светлейшему князю тихвинский боярин.

Альберт Калужский лёгкой рысью исчез за домами, а Щавель смотрел ему вслед, пригревая на груди подарок доброго доктора.


Глава Сорок Первая,

в которой все поступают согласно велению долга, а лодочник поднимает со дна 'Летучий голландец' и перевозит особую группу на ту сторону, где люди и жизнь.


- Не соврал Гомбожаб... У нас будет Антихрист, - в огромных глазах Бэллатрисы плескался ужас. - Мне сегодня приснилось, будто Христос уговаривает сделать аборт, чтобы не допустить пришествия Своего Врага.

- Это всего лишь сон, - Жёлудь насупился. - Даже если бы тебе не пригрезилось, это Его враг, не наш. Проблемы Иисуса не должны нас парить. Где Он и где мы? Мы - в Проклятой Руси, у нас всё в шоколаде...

Он видел, что Бэлла напугана по-настоящему. Явление Бога производит неизгладимое впечатление. Однако молодому лучнику не нравилось, что к его бабе подкатывает с непристойными предложениями мужик, пусть даже во сне, пусть даже Он - высшее существо.

- Иисус обещал порекомендовать мне хорошего доктора! - взмолилась Бэлла.

- Полгода уже, седьмой месяц в разгаре, - скрипнул зубами Жёлудь. - Ты же сама говорила, что дьяволёнок изнутри копытцами пинает.

Из глаз ведьмы брызнули слёзы. Противоречивые страхи раздирали её. Страх перед доктором и страх перед Богом, порождённые единственной в жизни любовью - любовью к себе.

- А если Он каждую ночь являться будет? - костлявые руки прижались к плоской груди. - Я не вынесу!

- Да растерзай его Аллах! - буркнул Жёлудь, чей пантеон обогатили Когти Смерти. - Это всего лишь образ в сновидении, юнговский архетип, запечатлённая в изображении эмоция...

В школе на уроках Жёлудь не записывал, но внимательно слушал и запоминал. Он мог ещё многое рассказать, но беременная баба не готова была внимать премудростям психологии.

- Не покидай меня! - Бэлла бросилась ему на грудь. - Не оставляй, когда мне так тяжко...

Жёлудь постоял некоторое время, терпя и вздыхая, потом решительно высвободился.

- Сто раз уже говорили. У меня служба. Я обязан выполнять свой долг...

- А передо мной? Мне ты ничего не должен?

- Как ты не понимаешь? Это другое.

- Вот и давай, проваливай, ты, родившийся внутрь рептилоидной ксеногоги свалкер! - пронзительно визжала Бэлла и остановиться уже не могла. - Уходи! Уходи, я тебя ненавижу! Выметайся с глаз долой. Убирайся прочь!

Жёлудь выкатился на крыльцо. Щёки пылали. Крики слышали все Ундоры, невыносимо стыдно было перед соседями. Парень совершенно не представлял, как мог бы здесь жить. Пустоши, псоглавцы, инопланетяне, басурмане, вместо русских какие-то урыски, это были совсем не те русские, к которым лесной парень привык в Ингерманландии, кругом жесть и нищета, а заправляет в гадской преисподней злой колдун, который сотворил с отцом что-то невыразимое. Посмотрев на ведьму через волшебные очки, Гомбожаб подтвердил, что через пару месяцев она породит Антихриста на погибель уцелевшим христианам. Жёлудь не поверил, как не верил здесь больше никому, но Бэллу он бросал с облегчением.

- Не ссы, парень, я воспитаю, - сипло заверил Чёрный. - Сын правильным пацаном вырастет. Ты, главное, нас не забывай в плане лавэ, и всё будет ништяк.

Гомбожаб переселил брата с сестрой в Ундоры, предоставив навек пустующую избу с садом и огородом. Догадываясь, что работать они не будут, Гомбожаб обременил селян обязаловкой прокормления нахлебников, а колдуны, может быть, помогут крестьянам взамест по способностям. Если захотят, конечно.

- Как ты теперь без маны? - спросил его Жёлудь.

- Как волк матёрый, у которого зубы выбиты. Сил в достатке, а кусать нечем. Чифир могу сотворить, спать отправить, но... - Сириус махнул рукой.

- Не забуду, - пообещал Жёлудь. - Я не отступлюсь.

Он возвратился в санаторий, где мутные личности больше не болтались под ногами Когтей Смерти, а вскоре должны были перестать ошиваться и личности достойные. Командир Гомбожаб прибыл с конвоем, чтобы проводить друга в опасный путь.

Из Ульяновска привезли заказанную одежду фабричной выделки, какую носят в Орде на смычке города и села. Лузге достался тёплый коричневый свитер верблюжьей шерсти, портки из чёрной парусины, штиблеты и брезентовый дождевик. Жёлудю доставили красную рубаху в клетку, стёганую бурую куртку на вате и зелёные штаны с карманами возле колен. Берцы парень решил оставить как подходящие к наряду. Щавель получил белую дублёнку, неброский тёмно-серый пиджак и брюки, пару сорочек в тон и короткие яловые сапоги, в которые можно было заправлять штанины по деревенской моде, а в городе прятать голенища под брюками, как все продвинутые басурмане. Светлая овчинная шапка-пирожок придала настолько залихватский вид, будто Щавель приехал не из Ингерманландии, а из мишарского села и зовут его Шавали. Старый лучник коротко подстриг бороду и волосы, отчего сделался похожим на невозмутимого кулака, держащего в узде председателя, санитарного врача и участкового, да выпивающим в бане с главой района.

- Что же, решил ехать?

- Долг зовёт, - только и сказал Щавель.

- Ты круче меня. Я за Родину жизнь отдам, но ты душу отдал, причём, ещё при жизни.

- Светлейший приказал, я выполняю.

- Всегда был героем, - признал давний друг. - А я вот на этом берегу отсиделся.

- Ты хоть батыра поймал? - деликатно сменил тему Щавель.

- Батыр шустрый, на месте не сидит. Заехал домой, переоделся в гражданку и ускакал. Видели его на переправе. Подхуллин на ту сторону в бега подался.

- А найти и казнить предателя? Он неспроста на вражескую сторону дёрнул.

- Я смотрел сверху, но не высмотрел. В это время Подхуллин мог находиться под крышей.

- Или смотрел не туда.

- На той стороне я не всесилен.

- Плохо, - сказал Щавель. - Это очень плохо. Нас будут искать по его наводке.

- Вот поэтому на паром вам и нельзя, - вернулся к делу Гомбожаб. - У пограничников есть ваши словесные портреты и фотография Лузги из лагерного личного дела. Чёрт бы с ним. Лузга давно на себя не похож, но тебя с сыном опознают как пить дать. У них и без Подхуллина описания вашей внешности подробные и точные.

- Кто-то донёс.

Щавель не любил лазутчиков, но в то же время признавал за ними большую силу, влекущую и пользу, и вред.

- Разведка работает. Есть ориентировки на доктора твоего и на Сириуса, а на сестру его нет.

- Знать, в Мардатове сработали, - вычислил Щавель. - Мы там засветились на суде.

- В качестве кого? - Гомбожаб не переставал удивляться прыткости друга.

- Потерпевшие по делу, - успокоил Щавель. - Мы там банду тхагов разогнали, которые портянками людей во сне душат.

- Не можете без приключений.

- Они сами напали.

- Молодцы, чё. Ваши морды с тех пор во всех ориентировках. В лапы ментов теперь лучше не попадайтесь, задержат до выяснения личности и выяснят. Двигайте уж дальше без героизма. Как ни крути, в Орде - орднунг, там полицаи и технофашизм, как говорил незабвенный раб ка-пэ-сэ-сэ. Больше не ярчите. Забрасывать вас будем на 'Летучем голландце'.

- На избушке твоей?

- Избушка пока не самоходная. Мокша в дупле спит, ширму не откроет. Я маскировку-то снять могу, но сам потом на место не поставлю. Да и двигательных свечей не собрался наделать, для них редкие ингридиенты нужны. Не до них сейчас. Поплывёте на ту сторону с местным Хароном.

- Аа, это который обратно не перевозит? - вспомнил Щавель наставления шамана Мотвила.

- Точно, не перевозит, - подтвердил Гомбожаб. - Это такой антихарон. Возит только туда, где жизнь кипит.

- А здесь?

- А тут жизнь горит, - засмеялся Гомбожаб и добавил: - Адским пламенем.

- Кто он, этот Харон?

- Манагер. Оочень прошаренный. Раньше его знал весь мир, но после Большого Пиндеца расклады сменились. Он - единственная нечисть, способная преодолеть текущую воду.


***

Санаторий Дубки покинули затемно, чтобы верхами проделать немалый путь до Щучьих гор и через волшебный лес выйти к сужению Волги, где обосновался прóклятый манагер. День был в разгаре, когда печальные, облетевшие деревья расступились и впереди показались речные просторы. По причине мягкой зимы Волга вскрылась в начале марта и, свободная ото льда, катила голубовато-стальную массу вправо, к далёкому синему морю.

- Всё, - сказал Гомбожаб. - Дальше без меня.

Они подъехали к обрыву Зольного мыса, и наместник светлейшего князя в Проклятой Руси остановил кобылу Тамань.

Троица спешилась.

- Не прощаемся, - сказал Щавель.

- Свидимся, - заверил Гомбожаб. - Буду за вами приглядывать. Я твою росомаховую жилетку в зал славы поместил - почую, если с тобой что-нибудь случится. Не останешься без моего внимания.

И колдун указал на высокое весеннее небо, с которого меж облаков проглядывало солнце.

- Будем держать связь через нарочных, - Щавель отвязал от седла фанерный, обтянутый шкурой пожилого дерматина и для прочности обитый уголками из нержавейки, чемодан, в котором теперь хранил вещи, и сделался окончательно похож на собравшегося в город зажиточного басурманина.

- Да уж. Ставь меня в известность, как у вас что, - накануне Гомбожаб передал другу пароли и явки, на которых у надёжных людей можно было сотворить весьма сомнительные вещи.

- Тукта, паровоз, - Щавель улыбнулся.

- Давай там, берге тормозалер. Удачи вам всем!

Начали спускаться. Лузга едва не сорвался, побежал, успевая выбрасывать ноги, за ним сыпалась земля и обильные матюги. Ружейный мастер слетел с обрыва и оказался неподалёку от сидящего на валуне мужичка, в рубище и босого. Он угрюмо пялился на воду, устало ссутулившись, и совершенно не чувствовал сырого ветра.

- Ты самый главный по движению? - Лузга остановился возле него, поправил кожаную котомку и сунул руки в карманы.

Мужичонка вздохнул и поднялся. Был он мелкий, с большими залысинами, прикрытыми скудным начёсом, и близко посаженными глазами.

- Гарантирую, - сдержанным тоном заверил он.

Подошли остальные.

- Нам нужен перевозчик, - Щавель обратил внимание, что никакого баркаса или иного плавсредства нет. Возможно, убыло в рейс, но в Проклятой Руси ни в чём нельзя было быть уверенным.

- Я перевозчик.

- А где лодка твоя?

- Она утонула.

Лаконичности плешивого перевозчика с начёсом позавидовал бы сам Капитан Очевидность.

- Как же ты перевезёшь нас на ту сторону? - холодно спросил Щавель.

Мужичок оживился.

- Поборете меня, перевезу, - с азартом, но вежливо известил он. - Не сумеете забороть, плывите сами.

Спутники переглянулись. Таких странных работников встречать ещё не доводилось, однако Проклятая Русь полна чудес. Мужичок явно не нуждался в хлебе насущном, но заметно скучал по состязаниям.

- Боритесь каждый по очереди, - весело добавил перевозчик. - Если хоть один победит, переправлю всех.

Щавель перевёл взгляд на сына. Жёлудь в ответ угрюмо зыркнул. Он был уверен, что отец не ради славы с собою взял, а для прохождения испытаний. И сейчас опять надо будет чем-то пожертвовать. Совсем немножко и чем-то безвредным.

- Кто готов бороться?

С каждой минутой сомнения нуждающихся перевозчик становился сильней.

- Давай ты, сынок.

Жёлудь мрачно снял вещевой мешок. Отцепил от пояса ножны с арзамасской зубочисткой, вместе с курткой кинул на сидор. Ни слова не говоря, направился к противнику. Мужичок поставил пятки вместе, опустил руки по швам и коротко поклонился, как делают только китайцы, да и то в редких случаях. Жёлудь пробил пяткой в лоб, но перевозчик ловко отступил, разорвав дистанцию. Жёлудь ринулся навстречу, чтобы кулаком на длинном выпаде с левой достать в зубы. Мужичок поднырнул под удар, схватил за рукав, крутнулся на месте, закинув руку Жёлудя на плечо, поддал задом и бросил парня через спину. Молодой лучник шмякнулся как куль и остался лежать.

'Хорош!' - думал он, вставать не хотелось.

Не то, чтобы плюхнулся больно, просто не хотелось.

Со всей очевидностью бой был продут вчистую.

Мужичок же вежливо поклонился ему и повернулся к потенциальным противникам.

- Следующий!

'Сейчас Лузга откажется', - сообразил командир и не стал позориться, отдавая невыполнимый приказ.

- Кто-то должен, - молвил он, поставил чемодан к вещмешку и, не потрудившись снять нож, шагнул на поединок. Со всем почтением кивнул в ответ на поклон мужичка.

Противники обозначили сближение, разошлись и медленно закружились, приглядываясь к супостату. 'Опытный, гад', - подумал Щавель и в этот момент перевозчик прыгнул к нему. Щавель встретил его прямым в челюсть, но мужичок пригнулся, сунул руку ему промеж ног, другой подхватил бьющую руку, поднял боярина, развернул в воздухе и метнул наземь. Щавель грохнулся на обе лопатки.

- Иппон! - прозвучало сверху.

Щавель, кряхтя, сел. Они с сыном неловко поднялись, потирая ушибленные места.

Мужичок сладенько улыбнулся Лузге.

- Прошу, - ласково сказал он, указывая на песок возле себя.

Лузга не смог включить заднюю передачу.

Он вышел на бой.


***

Перевозчик скрывал, что забороть его можно приёмами бесконтактного боя, однако бывший белорецкий зэк знал всякие подлости, о которых со скуки трут промеж собой арестанты. Когда Лузга приоткрыл чемодан Щавеля, вытянул уголок папки и, многозначительно кивая, показал мужичку, противника качнуло. Он втянул голову в плечи, глаза его съехались к переносице. Если бы перед ним оказался письменный стол, он бы залез под стол и заныл - всем это стало ясно со всей очевидностью.

- Будь по-вашему, - пролепетал он.

Ухмыляясь столь мерзко, что прежнего Лузгу было практически не узнать, гуль закрыл чемодан и поднялся с корточек.

- Вези меня, извозчик, - прохрипел он. - Не филонь, чёрт!

- Слово есть слово, дело есть дело, - мужичок подошёл к кромке воды, воздел длань и воззвал на собачьем языке: - 'Seaway Eagle'!

'Фарватерный Орёл', - понял Щавель.

Заклятье призывания или обращение к неведомому богу возымело действие. Поверхность Волги у берега закипела бурунами, словно из пучины что-то мощное выталкивало что-то значительное. Медленно, но верно всплыл облепленный илом длинный чёлн с нелепо обрубленным, словно когда-то оторванным носом, наспех заделанным кривыми руками. Посудина всплывала из глубин, пока борта не поднялись целиком. Сырые доски поросли осклизлой тиной, однако на дне не осталось воды.

- Прошу на борт.

Жёлудь взвалил на плечи сидор. Вещмешок был тяжёлый. В нём лежали деньги. Много денег. Другая часть суммы, выделенной Гомбожабом на поддержку освободительной борьбы, находилась в чемодане Щавеля. Лузге не доверили ничего.

- Изгвоздаемся же, - парень брезгливо осматривался, не решаясь присесть на скамью. Жалко было новеньких портков. Он кинул вещмешок на дно лодки и опустился возле кормы.

Щавель прошёл на нос и сел на чемодан. Лузга плюхнулся на скамью посередине. Дождевик надёжно защищал задницу от сырости, да и оттереть грязь не составляло труда. Впрочем, гуль остался верен себе прежнему и на свой внешний вид откровенно плевал.

Когда пассажиры разместились, мужичок заскочил в лодку, взял потемневшее от гнили деревянное весло и легко оттолкнулся от берега. Чёлн скользнул по воде, как не должен был при своих размерах и массе. Им двигала неведомая сила, и силу эту перевозчик использовал со знанием дела. Стоя на корме, он принялся невозмутимо орудовать веслом, подгребая и в конце движения подтабанивая, отчего нос судна как устремился к противоположному берегу, так и не отклонялся от курса. Впрочем, лесных жителей греблей на челне было не удивить. Да и сам перевозчик, вероятно, происходил родом из Ингерманландии.

Проклятая Русь отдалялась. Тихий плеск весла, негромкое журчание воды вдоль борта - вот и всё, что долетало до ушей четвёрки, оказавшейся в междумирье. Чёлн плыл, слегка покачиваясь, пока не оказался посередине Волги.

- Умеешь грести? - мило улыбнулся перевозчик.

- А как же, - с достоинством ответил Жёлудь.

- Возьми-ка, смени меня, - перевозчик как бы невзначай, но настойчиво сунул ему весло.

- Стой! - гавкнул Лузга.

Жёлудь замер.

- Пускай медведь работает.

Лузга успел остановить парня, почти схватившего рукоять. Перевозчик скорчил козью морду и нехотя вернулся к работе. Сев обратно на вещевой мешок, Жёлудь глядел на гуля снизу-вверх.

- Что не так с веслом?

- Если возьмёшь весло, навеки останешься на борту. Станешь частью корабля, рабом перевозчика, навечно. Он, гад, преемника себе ищет, - гуль сощурился, сплюнул за борт. - Медведь ему преемник.

- Я тут и так пашу, как краб на галёрах, - заныл мужичок. - Бессрочно. Макароны по-флотски уже забыл как выглядят. Сколько можно? Хоть бы кто сменил. Всё, довольно! Я устал, я ухожу.

- Куда ты с подводной лодки денешься? - процедил Лузга и снова плюнул в Волгу. - Давай, греби, мозг не ими.

Мужичок энергично грёб, быстро, решительно, сжав зубы. Они плыли, плыли и плыли. Наконец, берег Северной Центральной Азии начал заметно приближаться. Стали видны крыши Старой Майны за деревьями. Длинный, пологий спуск к воде зарос ивняком, но в том месте, куда правил лодочник, оказался вытоптан проход. Перевозчик своё дело знал на отлично.

Заскрежетали под днищем камешки. Нос лодки ткнулся в берег. Путники сошли на землю Орды. Из кустов выбежали чернявые ребятишки.

- Нелегалы-нелегалы, - стали дразниться они.

Щавель никак не отреагировал на детишек. Ну, играли поблизости, привыкли, наверное, к незаконным рейсам. Реакция перевозчика была стремительной. Он вскочил со скамьи, выпрыгнул на берег, схватил татарчонка и поцеловал его в животик! Татарчонок взвизгнул. Перевозчик запрыгнул обратно в лодку. Градом полетели камни, но он взялся за весло и был таков.

Пока шли к дороге, татарчонок, которого облобызал перевозчик, заметно заскучал, потом сгорбился и стал подволакивать ноги.

- Чего это он?

- Обнулил его гарант... Наверное, сдохнет скоро, - предположил Лузга.

- Мы не платим за перевоз, но кто-то должен платить, - рассудил Щавель. - Всегда кто-то должен.

'Меня ещё никогда не бросал гарант', - подумал Жёлудь.

От мрачных мыслей его отвлекали сосны, растущие вдоль береговой линии, куда не доходила река в вешнее половодье. Когда поднялись наверх и выбрались через перелесок к деревне, молодой лучник воспрял духом. Запах сырой земли, талого снега, мокрой хвои вернул в знакомый от рождения мир, и Жёлудь понял, как по нему соскучился. Он заметил, что старается дышать полной грудью, да и отец зашагал веселей.

Старая Майна раскинулась на мысу, омываемом за спиною Волгой, а по левую руку - Старомайнским заливом, образованным рекою Майной, проточившей в мягком пойменном берегу уютный эстуарий с островами, камышами и кущами, в котором рыбари устроили причалы, лодочные сараи и прочие строенья служб промыслового хозяйства, а увенчивал его обрамлённый с трёх сторон улицами Пролетарской, Революционной и Советской построенный на отшибе клеевой завод, куда со всей округи, даже из Ульяновска, свозили варить рыбью шелуху. По случаю внесезонья заводик простаивал и почти не благоухал.

Жёлудь и Щавель выучили карты наизусть, чтобы не тащить с собой секретные документы. По памяти они могли ориентироваться на местности, где никогда не бывали. Новую карту планировалось купить на вокзале, она помогла бы в дальнейшем и при том не являлась бы палевом.

- Нам туда, - Щавель забрал вправо. - Пойдём по улице Дзержинского.

- По Карла Маркса ближе, - возразил Жёлудь.

- Не нужно нам отсвечивать, сынок, - сказал старый лучник. - Обойдём окраиной, а в центр залезем, когда будет совсем недалеко. Не хватало ещё на проверку документов нарваться.

Гомбожаб снабдил их бумагами, удостоверяющими личность в качестве жителей Ульяновска на территории Проклятой Руси. Обычное дело в этом краю, но если стража заглянет в багаж... Короткоствол работы мастера Стечкина Щавель носил под пиджаком за спиною и отчаянно не хотел пускать его в ход. Стрельба на людях означала провал.

Длинные прямые улицы пересекались под прямым углом. Сразу понятно - застраивалось по единому плану до Большого Пиндеца и уцелело во время оного. На избах лежал налёт скромного, но прочного достатка. Повсюду во дворах виднелись сети, мерёжи, стояли навесы с рядами горизонтальных хлыстов для развешивания рыбы. Сушилок в Старой Майне хватило, чтобы вздёрнуться батальону Надхуллиных.

Провожаемые косыми взглядами из-за заборов, свернули на Ульяновскую, оттуда на Волжскую, а с неё на улицу Крупской. Впереди завиднелся парк за центральной площадью. На площади - деревянное изваяние бородатого мужчины с тиарой в форме рыбьей головы и чешуйчатым плащом с плавниками, выкрашенное кузбасслаком.

- Нам сюда, - указал Щавель. - В храм Дагона.

В храм.

Деревня оказалась селом!


Глава Сорок Вторая,

в которой троица натурализуется, адаптируется и чешет на вокзал.


В просторном бревенчатом храме было тихо и пахло вяленой рыбой. Как паутина свисали с потолка старые посеревшие сети с берестяными поплавками и глиняными грузилами. Стены по верху были украшены чучелами значительных рыб, добытых прихожанами. Шкура и чешуя, покрытые клеем, блестели в прозрачной броне. Под ними расписные доски демонстрировали героические сцены из истории рыбного лова, чуть более чем полностью отвечающие на ветхозаветный вопрос: 'Можешь ли ты удою вытащить левиафана и верёвкою схватить за язык его?' Другие же иконы знакомили с таинством вод. Жёлудь, в отличие от остальных учившийся в эльфийской школе, даже распознал некоторые композиции и понял, каким классическим сюжетам они посвящены. Праздновали День народного единства в омрачнённом Инсмуте, втыкал деревянную ногу в дыхало Моби Дика безумный капитан Ахав, вздымал топор каторжник Негоро над компасом китобойной шхуны 'Пилигрим', был даже бой кашалота с кракеном. Ну, и эпическая баталия 'Старик и море', куда же без неё. Всюду в качестве орнамента тентакли, красные морские звёзды и водоросли.

Ближе к алтарю в чёрных дубовых рамах за стеклом красовались реликвии - четырёхвековой давности плакаты 'Не ходи по рыбе' и 'Остерегайся удара зюзьгой!', беззвучно осмеянные Лузгой.

Сельский храм Дагона на Средней Волге прельщал своей наивностью.

При полном отсутствии служек появление чужаков не осталось незамеченным. К ним вышел долговязый старик с маленьким круглым лицом, водянистыми голубыми глазами навыкате и жидкими зеленоватыми власами. Ноги-ходули и длиннющие руки с крупными кистями при коротком туловище придавали ему какой-то рыбий вид. Жрец был одет в рыбацкий камуфляж с латунными блёснами на груди, где военные носят награды. На ремне висел шкерочный нож номер семь в чехле из пятнистой щучьей кожи.

- Чего зоявились-то? - пробулькал он утробным гласом, сильно налегая на 'О'. - Дело пытаете или от дело лытаете?

- Дело наше вилами по воде писано, - как можно разборчивее ответил Щавель. - Зашли поклониться Водяному царю.

Старец и не ждал иного. Троица была нездешняя - гниющий мертвец, человек с безжизненными глазами и полуэльф. Сразу понятно, что прибыли с Той Стороны. Он спросил пароль и получил верный отзыв.

- Следуйте за мной, - он зашагал вглубь храма, стрельнув глазами на вход: нет ли кого из паствы? не возникнет ли вопросов у мирян на сельском сходе? А то предъявят претензии, да отправят раков кормить.

За пришлецами не следили.

В дальней комнате была обустроена храмовая контора. Стояли шкафы с архивом, на письменном столе за чернильным прибором ждала регистрации актов гражданского состояния книга учёта: кто в Старой Майне народился, кто помер, кто бракосочетался и кто засвидетельствовал добровольное согласие влезть в ярмо, кто навек убыл из села и куда, а кто прибыл на постоянное место жительства и откуда. На другом краю стола покоилась печатная машинка. Три окна за спиной давали много света. Между шкафами имелась дверь, чтобы посетители ломились в контору напрямик.

Жрец уселся на деревянный трон, придвинул машинку.

- До кокого пункта нозначения следовать будем?

- В Белорецк, - Щавель раскрыл чемодан, достал папку. - Бумага нужна?

- Довай свою, если не жалко, - охотно согласился жрец, отчаянно окая. - У нас бумаго в постоянном дефиците, ибо росходуем немало. И документы довайте.

Щавель протянул ему пачку толщиной с палец. Писчей бумагой он запасся впрок, зная, что она пригодится.

- Хороша, - отметил жрец, заправляя листок в машинку. - Почом покупали?

- В Ульяновске по случаю в лавку заглянул, - Щавель положил на стол три книжицы загранпаспортов подданных князя новгородского. - В том году было. Не помню уж почём.

Жрец поднял каретку, набил заглавными буквами шапку 'УДОСТОВЕРЕНИЕ КОМАНДИРОВАННЫХ'.

- Если ты будешь на каждый вопрос отвечать 'не помню', да 'в тому году было', мусора за жабры-то поймают рано или поздно. По мелочи попалитесь, - он воздел перст и назидательно пробулькал: - По мелочи!

А потом как забарабанил по клавиатуре! Каретка ползала туда-сюда, звякал звоночек, жрец отгонял её взад за рычаг, трещала зубчатка, полз вверх лист. Минут за пять матёрый старец накатал препроводиловку, сдвинул машинку, вынул лист, умакнул перо в чернильницу, расписался, выдвинул верхний ящик стола, достал печать, дыхнул на неё и заклеймил бумагу. Теперь она была призвана служить новым хозяевам верой и правдой, и не могла от миссии отказаться.

- Эвона, - жрец протянул документ с приложенными поверх загранпаспортами. - От лица поселковой одминистрации направляетесь вы как вольнонаёмные специалисты с клейзавода имени Ленина в Белорецк для зокупки оборудования. Чешую ноне варить не сезон, но оснастку менять - самое время.

Щавель внимательно изучил командировочное удостоверение.

- К нему бы ещё бумаги с завода, - промолвил он. - Предписание, поручительства и что ещё нужно...

- Это не ко мне. Я за носеление в ответе, а зовод стоит, директор запил, буголтерия в отпуске. Оно тебе и не нужно это вот всё. Мусора не спросят. Им командировочное удостоверение в морду сунул, и достаточно.

Щавель раздал паспорта, уложил удостоверение в папку и убрал её в чемодан.

- Тебе как лучше, вольфрамовыми рублями или русским золотом? - он достал из кармана мошну.

- Золотом возьму, - сжалился жрец. - Ордынскою монетою вам повсюду сподручнее плотить будет. Портмоне купи, в городе с мошною не ходят. И ножи попрячьте, что вы яко чухонцы?


***

Ускользнув из храма Дагона через служебный выход, задворками вышли на улицу Калинина. Скучная, с заборами, заросшими со дворов калиной, она вывела новгородских лазутчиков к улице Строителей, за которой село заканчивалось. По одну сторону стояли избы, по другую сосны.

'Здесь зелено, там черно', - вспомнил Жёлудь голые ветки облетевшего леса на Щучьих горах. Теперь он уверенно отделял 'там' от 'здесь' и 'туда' душою не стремился.

Жрец посоветовал искать у трактира, кто готов будет взять попутчиков. И действительно, на выезде из села возле длинной, крытой тёсом избы на площадке возле поленницы стояла чудо-машина БелАЗ.

Это был совсем не тот паровой экипаж, на каком Щавель рассекал в Великом Муроме. В Железной Орде машины предназначались не для увеселения подгулявших купцов и дворян, а для работы в народном хозяйстве и поэтому выглядели суровее.

Кабина тупомордого грузовика Белорецкого автозавода торчала впереди колёс, деля их пополам задней стойкой. За ней над передним мостом размещалось отделение с паросиловой установкой слева и водяным баком справа, а замыкал конструкцию котельный агрегат и дровяной бункер поверх него. Машина была под парами, из трубы шёл дым. Мелкий молодой басурманин стоял в кузове и совал в бункер ровно напиленные полуметровые чурки. Над распахнутым люком дрожал воздух. Окончив заправку, шофёр захлопнул крышку и пружинисто спрыгнул через борт.

Прямо к ногам поджидающей троицы.

- Здорово, земляк, - сказал Лузга. - До станции подвезёшь?

- До станц? Бряндино? Не-а, - замотал головой шофёр. - Я в Ясашное Помряскино еду. Могу подкинть.

До Помряскино было почти тридцать вёрст, день пешего пути, убрать который было бы уже весьма неплохо. Однако железнодорожная станция лежала значительно дальше. Планируя маршрут, Щавель исходил из соображения, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. За себя и Жёлудя он не волновался, однако Лузга был не ходок. Ему пятнадцать километров осилить за подвиг. При том, что на следующий день он едва сможет шевелить ногами. Ехать надо было однозначно, и поэтому Щавель сказал:

- Довези до Бряндино, друг. Не бесплатно.

- Нет. Мне не по пути.

- Мы заплатим сколько надо. Деньги есть.

Шлёпнув себя ладонями по бёдрам, татарин тряхнул башкой и тонким голосом провизжал:

- Ээ, я что говорю? В Ясашное Помряскино еду! Там буду спать, есть и спать. А вы идит в Урайкино, там спать, там машин поймаш.

'Какие странные басурмане', - Щавель решил не наглеть с первых шагов на вражеской земле и кротко произнёс:

- Будем признательны.

- Садись в кабин.

Посмотрев на гуля без всякой приязни, водитель спросил:

- Тебя как звать-то?

- Гвоздём, - ржавым голосом ответил Лузга.

- Тогда полезай в кузов, - белозубо улыбнулся татарин, скрывая отвращение и страх. - В кабин два мест.

- Я тоже в кузове поеду, - быстро сказал Жёлудь и помог гулю перелезть через борт.

Длинный кузов БелАЗа был засыпан кирпичной крошкой. Впереди размещалась загородка для дров. Жёлудь сел на сидор, прислонился к доскам и счёл, что удобно устроился. Лузга кинул котомку под голову, завернулся в дождевик и сразу лёг, обхватив себя и засунув руки под мышки.

- Как на лесоповал везут, суки, - просипел он.

В кабине Щавель поставил чемодан между собой и водительским местом, чтобы не мешать орудовать рычагами. Шофёр скрипнул дверью, запрыгнул, бросил жопу на седушку, хлопнул дверью, не закрыл, хлопнул ещё раз, выругался, хлопнул в третий.

- Абанамат! - поделился он с пассажиром.

- Ещё как, - кивнул Щавель.

Шофёр опустил рычаг стояночного тормоза, включил отсечку реверса, сдал назад, переключил парораспределительный механизм на движение вперёд и выехал со стоянки.

- Снова здорово, - прохрипел Лузга и сплюнул за борт.

Паровой грузовик ехал, тихо посвистывая и нещадно трясясь. Дома Старой Майны скрылись за деревьями. Потянулась разъезженная мартовская грязь. Объезжая залитые водой ямы, белазик круто кренился и тогда казалось, что машина вот-вот перевернётся. Жёлудь давно слетел с вещмешка и елозил от борта к борту, хватаясь руками за пол. Не помогало. Он падал на кирпичную крошку и на Лузгу, который перекатывался как матерящееся бревно. Потом кое-как устроились, дорога пошла чуть в гору, стала посуше и поровней.

- Ещё, сука, перевозчик по нашу душу, мать его за ногу, чтоб им всем пусто было...

- Слушай, чем ты перевозчика одолел? - Жёлудя давно подмывало спросить, но случая не было, а сейчас Лузга сам напомнил. - Что-то я не видел, как ты с ним боролся.

Гуль засмеялся скрипучим, дребезжащим смехом, как надколотое полено.

- Показал ему расстрельную папку.

- Какая она расстрельная? - парень замешкался и на кочке крепко приложился плечом, закряхтел, ухватился за борт и восстановил равновесие. - Батя в ней чистую бумагу возит.

- Это ты знаешь, а он не вкуривает такие вещи. Его в своё время так зашугали досье с компроматом все кому не лень, от купцов до рептилоидов, что теперь он любой папки боится. Достаточно уголок показать, и он мигом делается покладистым и смирным.

- Кто он?

- Да был до Большого Пиндеца такой... Царей свергал, королей назначал. Короче, правил миром.

- Ты же говорил, его купцы компроматом пугали?

- Купцы могут.

- А как же цари?

- А что цари? Куда они против купцов попрут? До Большого Пиндеца такого не было.

- Ничего не понимаю, - сказал Жёлудь.

- А тогда люди утратили всякие понятия и вообще перестали видеть берега. Оттого и Пиндец случился.

Парень смекнул, что его ловко загоняют в непонятное, и отстал. Ему было холодно и неуютно. Без ножа под рукой Жёлудь чувствовал себя голым. Арзамасская зубочистка лежала в вещмешке. Вроде, недалеко, а сразу не ухватишь. Впервые молодой лучник был вообще без оружия. Лук он оставил у Бэллы, обещав вернуться, и даже сам верил в то, что на обратном пути заглянет посмотреть на сына. Лесной парень был окончательно лишён жизненных ориентиров. Он покинул Русь. Даже имя в странной книжице ему приписывалось такое, что стыдно было произнести. Жёлудь не допускал мысли, что его кто-нибудь так обзовёт.

Нет!

Парень замотал головой, тщась вытрясти поганое загранпаспортное погоняло из черепной коробки. Имя билось о стенки, мешало думать и не давало жить.

'Енжектор'.

- Басурмане проклятые! - сквозь зубы простонал Жёлудь.


***

Сосновый лес кончился. За окном возник знакомый пейзаж. Равнина до горизонта. В тех местах, где водоносный слой выходит ближе к поверхности, рощица, зелёные полосы озимых, стога и деревеньки, да вьётся к ним тёмной лентой дорога. В остальном - рыжеватый голяк пожухлых степных трав. Солнце светило сквозь тучи, будто по обязанности. Как будто холодные порывы ветра тушили святой огонь. Восточные Пустоши вступили в свои права.

Шофёр вывернул в степь и погнал вдоль дороги. Пока вешние воды не сойдут, колеи останутся непроезжими.

'То же с Великим Трактом, - думал Щавель. - Будь на Руси железная дорога, приток товаров стал бы неограниченным, а мы что взамен? Вмиг сыскалась бы орава охочих пидарасов продать Родину за китайский ковёр и светящиеся дощечки для хипстеров. Нет, заразе на Руси не бывать!'

Шофёр оказался неразговорчив. Он стеснялся, и боялся, и жалел, что согласился, но не мог отказать людям, нуждающимся в сохранении времени быстротекущей жизни, невеликих сил и стоптанных ног. Степь уступила место перелеску по левую руку и полям по правую. Начиналась окультуренная земля. Шофёр завёз их в деревню и только когда возник его дом, он сказал:

- Приехали, - и махнул рукой.

Шпионы князя новгородского вытряхнулись из кузова, кряхтя и скрипя шарнирами. Лузга подвернул ногу. Он побрёл, ковыляя и ругаясь.

'Три версты. Добредёт ли? - косился на него Щавель, да и самому приходилось не легко - чемодан оттягивал руку. - Категорически, в Орде нужен транспорт'.

Пропустил вперёд Лузгу, который начал сильно хромать и отставать. Измазанный кирпичной крошкой, он выглядел настоящим печником. Жёлудь был не лучше и мог сойти за подмастерье. 'Вот и готовое объяснение стражникам, - подумал Щавель. - Мастер по кладке заводских печей, помощник и я - бригадир'.

Трахнутые живительной радиацией, гули не умирали. Самые мирные из них накапливали опыт и считались в народе великими мастерами. Гуль-заводской печник должен был цениться на вес золота.

Чтобы не попалиться по мелочи, Щавель ознакомил спутников с их новой легендой.

- Печник? Я ж по ихнему, по-печному, балакать не умею, - тряхнул головой Лузга. - Знаю пару слов: кладка, вытяжка, кирпич, да труба. Меня любой деревенский мужик расколет.

- А ты с ними про работу не три. Переводи разговор на другую тему.

- Ну, ты придумал! У самого калган не варит, так загрузил с больного на здорового. Вот, Жёлудь, скажи что-нибудь про печное дело.

- Я считаю, что скверно заводить речь о том, чего не знаешь, - с досадой высказался парень. - И вообще, я теперь по документам совсем не Жёлудь, а Енжектор. Басурманином ты меня, батя, сделал!

- Харэ моросить не по-сезону, - оборвал его Лузга. - Косяк в твоей ксиве - ошибка паспортистки. Ты в зеркало посмотрись, какой ты басурманин. У басурман глаза узкие и морда смуглявая, а ты по-любому русак, за версту видно. Не меньжуйся. Будем с тобой теперь как глиномес и помогальник.

И гуль захохотал - сипло, стонуще, продолжительно долго и невыносимо гадко.

Они уже прошли почти всё Ясашное Помряскино, как из последнего двора, чьи ворота были давно отворены, показалась лошадиная морда, хомут, оглобли и мужик с телегою. Путники поравнялись с ним и увидели во дворе наваленную кучу колотых дров, которые привёз мужик, бабу с пацанёнком, собирающих поленницу, и хозяина, ховающего кошелёк в карман портков.

- Нужен буду, обращайся, - говорил мужик.

- И тебе не хворать, - напутствовал его хозяин, затворяя воротину.

Мужик оглянулся на путников. Щавель кивнул, устанавливая контакт. Мужик замедлил шаг.

- Здоров, мил человек, - обратился к нему тихвинский боярин. - Ты в Урайкино?

- Туда.

- Подкинь нас. Не бесплатно.

- Сколько дашь?

- Сколько надо?

- Три рубля.

- Мы - командировочные из Старой Майны, - решил Щавель опробовать легенду и приучить к ней подельников. - Печь на клееваренном заводе кладём. Едем в Белорецк за котлом. Деньгами не богаты. Рубль.

- Штошь с вами делать? Садитесь, - вздохнул мужик.

После БелАЗа раем показалась тележенька! Не швыряет как щепку злая сила. Покачиваешься себе предсказуемо из стороны в сторону, да перемещаешься в пространстве с человеческой скоростью. 'Так всегда бы и ездил на телеге', - подумал Жёлудь. Даже Лузга не ложился обречённо, а сел, свесив ноги, и вертел головой. Он быстро оклемался и сказал:

- А давайте на кишку чё кинем?

Баба Нюта испекла на дорогу пирог с налимьей печёнкой. Щавель разломил на четыре части, угостили возчика. Мужик жрал, причмокивая, а потом вздохнул сладострастно:

- Хорошо на Волге жить! У нас в Красной такие не водятся.

- А у вас что?

- Не жируем, по правде сказать. В том году с Пустошей вообще журавки набегали. Оголодали в чистом поле, драть их тентакли. И вот за что такая мазафака? Хорошо, погранцы оперативно прибыли, всё зачистили, слава президенту, но урожаю кирдык, понятное дело. А в позапрошлый год на крапиву мор напал. А без крапивы не рубашек, ни супов, ни каш. Ни семян на посев. Куда без крапивы-то?

- Крапиву сеете? - обомлев от уровня жизни в Железной Орде, осторожно поинтересовался Щавель.

- Крапива, да конопля - вот продукт, который мы должны сдавать государству. У нас же план!

- План, - крякнул Лузга.

- Крутись как хочешь, - поддакнул возчик, дожёвывая пирог. - Мне ещё ничо так, дрова вожу. Брательник мой слесарем в депуху подался и сеструха с ним. А я на хозяйстве, батька по старшинству передал.

- Дрова всю жизнь? - спросил Щавель.

- Да, почему только дрова? Всё хозяйство. Хотя пускай лучше дрова, чем железка. Там жесть, на железке-то. Там вообще люди пропадают ни за чих собачий. Брат вон чё рассказывает про машинистов. В работе локомотивной бригады самое страшное - это утрата бдительности на тех паровозах, что с механическим углеподатчиком, когда в тендере винт вертится и в топку уголь засыпает, а помощнику машиниста нужно только в самом начале котёл раскочегарить и воду нагреть, дальше пар за него работает. И вот, сидят в будке машинист и помощник машиниста, мух на стекле давят и друг другу спать не дают, да не всегда помогает. Слаб человек... И вот, пилят они по степному маршруту. Впереди рельсы-рельсы, шпалы-шпалы и опоры с телефонным проводом. Есть участки, на которых ты десятки килóметров дуешь по прямой, с однообразным пейзажем за окном. А потом десятки превращаются в сотни... А потом ты уже не замечаешь, как встал на автопилот и твой поезд в другом измерении. Все пассажиры спят, и разбудить вас некому. Так возникают поезда-призраки, работающие не от котла, а от воли сросшегося с локомотивом машиниста. Так и пропадают люди. Вернуть их можно, если в поезд-призрак запрыгнуть и разбудить, да только где такие герои... - возчик вздохнул горько-горько. - Пару раз за сто лет удавалось. Правда, и счастья никому с того не было. Возвращаются пассажиры домой, а их дети постарели и внуки выросли, никто их не узнаёт и все боятся. Гиблое дело - в кабине машиниста заснуть.

'Нам только такой напасти на Святой Руси не хватало, - подумал Щавель. - Уж лучше война'.

Телега катила новой дороге - свежие колеи, пробитые в стороне от затопленных прежних шириной с небольшую речку. За ними стоял полноценный лес-кормилец. Березняк на опушке, дальше качаются сосновые кроны, торчат ёлки, где-то вдали воют волки; в такой только по грибы, да по ягоды лишних детишек сплавлять. Лошадёнка зашагала бойчее. Мужик поводьев не брал уже давно, развернувшись к попутчикам и меля всякое, но тут взбодрился и, действительно, почти сразу показались дома.

- Успели к вечерней молитве, схвати, Господи, люди твоя! - возрадовался он. - Вот оно наше Русское Урайкино, а вам на тот конец, в Татарское Урайкино. Пройдёте, увидите площадь, оттуда автобус ходит до Бряндино, прямо на станцию.

- Во сколько? - быстро спросил Лузга.

- Да хрен его знает, я ими не пользуюсь, - мужичок мотнул головой куда-то вдоль дороги. - На станции расписание есть. Автобусов много, у нас деревня не из последних-то!

Распрощавшись с отчизнолюбивым и набожным мужичком у его ворот, двинулись через Урайкино, осматриваясь. Чем дальше от берега Волги, тем меньше населённые пункты Орды напоминали посёлки Руси, пусть даже Проклятой. Избы стояли сложенные из бруса, было много из калиброванного кругляка. Встречались и дома кирпичные. Повсюду свидетельства машинного участия в жизни человека. На татарском конце стояла басурманская церковь с полумесяцем на маковке. Рядом торчала длинная узкая колокольня, которую иноверцы никогда не возводят по-человечески в самой церкви, а обязательно ставят на отшибе, как часового у склада.

Троица шла по главной улице и не чувстовала подспудной тревоги. На них поглядывали с быстро угасающим любопытством, не как на вражеских лазутчиков, а как смотрели бы в городе на человека прохожего. Село Урайкино было крупным и проезжим.

Впереди показалось пустое пространство, на котором стояли диковинные машины - пресловутая вокзальная площадь, как грянул божеславный час. С колокольни пронзительно заорал голосистый дьякон на непонятном наречии. В ответ с русского края затрезвонили колокола, призывая правоверных на молитву. Потянулся люд.

- Что за беспокойная деревня? - подивился Щавель. - Не сидится им дома, не работается на своих местах.

- Откуда ты знаешь, где у них рабочие места? - сощурился Лузга. - Может, храмы их самые рабочие места и есть? Может, их боги дают взамен такие ништяки, которых не добудешь никаким иным образом?

- А говорили, что в Железной Орде религия в загоне.

- В городах так и есть, там материализм и за ништяки вкалывать надо, а на деревне свои порядки. Тут благодать халявная, - осклабился Лузга.

- Если какой-то товар вам предлагается бесплатно, значит, товаром оказываетесь вы, - пробурчал Жёлудь.

- Ты что такое, сынок, читал в санатории? - с отеческой заботой поинтересовался Щавель, знакомый с разнообразием книг в директорской библиотеке.

Беспокойство оказалось не напрасным, когда он услышал ответ:

- 'Ересь манагерствующих'!


Глава Сорок Третья,

в которой президент Северной Центральной Азии зрит нехорошее, а Щавель, Жёлудь и Лузга вкладывают денежные средства в железнодорожный ход.


В столице Северной Центральной Азии музей изобразительных искусств соседствовал с краеведческим музеем и триста лет стяжал ценности вечные. Картинную галерею, в которой сменялись бы шедевры современных мастеров, возвели под напором хлынувших из Москвы галеристов. Строили быстро и экономно, получилось богемно и небрежно. Москвичам очень понравилось, что втайне огорчило президента Бакирова.

Под гром барабанов, труб дудящих и кимвалов звякающих президент перерезал красную ленточку, преграждавшую вход в запретную зону, сунул длинные блестящие ножницы в потёртую набедренную кобуру и впустил в галерею тусовочку.

Толпа обтекла подиум в центре, временно занимающий место экспоната современной скульптуры. На помост для краткой приветственной речи взошёл директор галереи - казанский искусствовед Влодзимеж Выходек-Качмарек-Казановский, как все галеристы, беженец из Москвы.

- Я в полнейшем восхищении, дорогие друзья! От всей души приветствую собравшихся, первых шагнувших через порог убежища творческой интеллигенции. Наш центр искусства - надёжное пристанище художников, что заставляет желать всего наилучшего в самом ближайшем будущем. Художник - чувствилище своей страны. Он извещает общество, выщемляя из каши житейских происшествий, человеческих взаимоотношений наичаще повторяющееся из наиболее общезначимого. Настоящий художник безо всякого прощения овеществляет в произведениях характернейшие событийные черты, вмещает в жанр и изображает предощущения, пускай подчас нарочито, однако же эксплицитно в своей элитарности.

- Переведите, не понимаю по-польски, - негромко сказал президент, секретарю-референту.

- Это московский, - шепнул секретарь. - Я сам не понимаю.

- В завершение, хочу поблагодарить президента Северной Центральной Азии товарища Бакирова, без чьей политической воли и финансовой поддержки наша галерея не состоялась бы. А теперь всех прошу к нашему шабашу!

От подиума до дальней стены через центр галереи тянулись составленные в линию столы, по аналогии с многосоставной шведской семьёй названные 'шведским столом'. На них стояли холодные закуски и бутылки с лёгкими напитками. Начальник охраны принёс президенту специально проверенного белого сухого вина в бокале, как у всех. Стараясь не выделяться, президент Бакиров фланировал по галерее, кивком приветствуя здоровающихся из-за плеч телохранителей, только кобура с хромированными ножницами била по ноге. На подиум взошёл вокально-инструментальный ансамбль молодого, но раннего исполнителя гламурных песен, стилизованных под блатные шлягеры. Ансамбль заиграл. Исполнитель Чувак в портках с мотнёй до колен принялся выламываться, выговаривая речитативом беспонтовую словесную эквилибристику. Его никто не слушал. Говорили о своём. Президент тоже постарался не слушать, но не получалось.


В десять лет воровал на рынке,

Продал там отцовские ботинки.

Курил махорку,

Жарил голубей.

Пил пиво 'Ёрш',

Ел хлеб из отрубей.

Так я становился сильней.


Движимый скорее вежливостью, чем эстетическими пристрастиями, он остановился напротив большого красочного триптиха 'Подпасок с огурцом', 'Парубок с помидором' и 'Пайсано с пейотлем'. Каждая картина обладала отдельным цветовым решением и композицией, но вместе они дополняли друг друга, образуя четвёртое произведение. На первом полотне подпасок в жёлтой замшевой куртке и с белой шляпой шёл мимо склона с пасущимися овечками к палатке с пастухом. Большой зелёный огурец с тщательно выписанными пупырышками в его обтянутой тонкой кожаной перчаткой руке смотрелся особенно порочно на фоне Горбатой горы. На соседнем полотне загорелый парубок держал обеими руками огромный красный помидор и так вперился в него горящим взглядом, что пронзительное сопереживание человеку, страстно желающему русского борща, пробуждало чувство голода. Третья картина являла собой сочетание ярких пёстрых пятен - должно быть, пайсано пейотля уже вкусил.

'Это они выдумали чупакабру', - решил президент и двинулся было дальше, но оглянулся и с отвращением понял, отчего парубок с таким вожделением взирает на огромный помидор с выпуклыми краями и ложбинкой посередине.

'Одни чупакабру выдумали, другие в неё поверили, - угрюмо подумал Бакиров и отвернулся. - Они постепенно подбираются и добираются до заветной цели'.

Погрузившись во мрачные мысли, он медленно шёл вдоль полотен, не все из которых представляли собой потаённые желания гламурных творцов. Встречались живописные картины из истории Белой Руси. Космонавты в чёрных скафандрах лупцевали дубинками вертлявых склизких голубых чертей. 'Угощение строптивых' было написано на табличке.

О строптивых сейчас и задумался хан Беркем. Что-то ненастное стало твориться в его государстве. Вскоре после набега диких кочевников на железную дорогу (а иными категориями президент Бакиров не мыслил) замутилась непонятная движуха в народе. Сначала с того берега прибежала чернорабочая шваль, в том числе - репрессированные мутанты и осужденные уголовники. Потом депутат принялся голосить о возвращении какого-то юриста, якобы взятого в плен. Заявление депутата имело основание, какого-то юрисконсульта действительно задержали на Той Стороне, однако дипломатические переговоры натолкнулись на стену молчания. Никто из людей, решающих вопросы, о Доброславе Доброхотове не знал и не мог объяснить, почему его удерживают, сколько стоит выкуп и жив ли он вообще. Инициативный народный избранник собрал деньги, Доброхотов вернулся и на волне славы принялся ездить по стране и учить людей жизни. Он нёс околесицу, но она странным образом отчётливо влияла на людей. Доброхотов умел найти подход к сердцу каждого. Нечаянная беда обернулась для него шансом заявить о себе, и ушлый выходец из Владимирского университета счастливую возможность не упустил.

Помимо этого творились подвижки в социуме. Пока неясные (к величайшему огорчению президента) и некому было объяснить - сводки Генерального штаба испортились. Разведывательная информация должна быть достоверной, полной, актуальной. Иначе от неё пользы нет. Глубинные течения, о которых так много в последнее время говорили эксперты, представились хану Беркему в виде струй в водах Реки. Струи были могучими и стремительными. Они меняли направление по объективным и не полностью выясненным причинам. Сейчас, неожиданно, просто, естественно и сильно, как свойственно было сбившемуся в косяки простонародью, глубинные струи слились для какой-то новой цели, смысл которой предстояло вскрыть МВД. Заметно было, что эти глубинные течения сумели быстро произвести сильную работу и теперь оказались близки к её проявлению. Подводных струй внутренними органами было выявлено несколько: башкирская самоидентификация, татарское самосознание, пролетарская сознательность, крестьянское самолюбие и солидарность трудящихся города и села. Каждая струя текла наособицу, но в одном направлении, будто кто-то указал им путь в своих интересах. Можно было предположить наличие других струй, ещё не выявленных компетентными органами. Кто мутил воду, сибиряки или китайцы?

Президенту Бакирову остро не хватало генерал-полковника Худякова.


***


В паровом автобусе было так тепло и уютно, что лазутчики продрали глаза уже в Бряндино. За окошками сумеречного мира проплывали дворы с широкими проулками. Там из-под снега торчали почерневшие колья репейника и серые прутья крапивы. По мере приближения к станции посёлок уплотнялся. Дворы встали впритык, потянулись двухэтажные бараки, магазины, склады и всяческие общественные заведения. Автобус сделал круг по площадке и остановился перед вокзалом. Водитель дал пар в свисток, чтобы разбудить даже мёртвых. То был сигнал для открытия дверей. Пассажиры похватали корзины, тюки, толкаясь и бранясь, полезли наружу.

Троица не спешила сняться с доски задней скамейки. Лесные люди присматривались к опытному в таких местах Лузге. Когда выпустили весь народ, гуль крякнул и поднялся.

- Похряли, - с осознанием собственной важности, Лузга неторопливо поднялся, спрыгнул с подножки автобуса и вальяжно пошкандыбал к вокзалу, как бы значимо и высокомерно, а где-то даже и с понтом.

- Присматривай за ним, чтобы не попал в плен, - негромко сказал Щавель.

Жёлудя отцов наказ не удивил. Ожидал чего-то подобного.

В гулком здании вокзала топотали по половицам каблуки и подковки, гомонили бабы, формируя локтями и грудями иерархическую колбаску очереди, на деле доказывая, что масса рулит.

'Чистый курятник', - подумал Жёлудь.

Лузга присоседился и быстро достиг с конца очереди окошка кассы, используя наглость стаи колымских пидарасов. Доказав, что он в курятнике петух, ружейный мастер выскочил, сжимая в кулаке три билета.

- Сидячие, - прохрипел он. - Третьим класом поедем, чтоб не отсвечивать.

Каждый взял себе по одному билету и припрятал на дно внутреннего кармана, дабы не потерять, и все трое выкатились из курятника, чтобы самым безболезненным способом убить время.

На территории противника Щавель не чувствовал себя в безопасности и предпочёл отсидеться в темноте, да ещё в таком месте, где на них никто бы не обратил внимания. Расположенный напротив вокзала кинотеатр 'Экспресс' был как раз таким местом и, вдобавок, мог позабавить движущимися картинками - представление для выходцев из Ингерманландии невиданное. До отхода поезда он мог развлечь отъезжающих лентами 'Не могу сказать "прощай"' и 'Уходя - уходи'. За ними шёл 'Поезд-беглец' и 'Полуночный экспресс', которые заметно сильней привлекли внимание Жёлудя, но узреть их было не суждено, если только не собирались пропустить свой поезд и задержаться в Бряндино ещё на день. Жёлудь сделал зарубку на память позырить их при первом удобном случае, ведь в самом Белорецке наверняка имеется кинотеатр, да, может, и не один! Очереди в кассу почти не было, Щавель ради тренировки сам купил билеты, а потом строгая баба у входа оторвала бумажкам край.

Поражаясь чужеземным порядкам, тихвинский боярин перешагнул порог сарая с дощатым полом, на котором были расставлены скамьи. Следя за Лузгой, уселись лицом к белому полотнищу, растянутому на стене. Подгребали другие пассажиры. Медленно, но верно настал урочный час. Баба закрыла дверь, в зале погас свет, а потом из будки за спиной вырвался луч, что-то застрекотало, из ящиков на стенах полилась музыка и началось представление...

Когда мутный кошмар наконец-то закончился, лесной парень с отцом долго стояли возле крыльца под электрической лампочкой в жестяной тарелке, вдыхая сырой холодный воздух, чтобы освежить несчастную голову. Оба не слишком понимали, зачем они сделали то, что они сделали. Лузга молча курил.

'Хотя бы пересидели', - утешал себя Щавель.

- Как тебе? - неуверенно спросил Жёлудь.

- Ничего, - смиренно молвил отец. - То есть никак. Про дураков, про их отношения. Квёлая у них до Пиндеца была жизнь. Ни уму, ни сердцу.

- Книга лучше фильма, - сказал Жёлудь.

Щавель только кашлянул.

'Неужели ломается проклятие птеродактилей? - старый лучник был поражён до глубины души. - Или его можно как-то изжить? Например, сломать упорным трудом...'

- Ты больше читай, сынок, - сказал он, но Жёлудь с эльфийской надменностью отворотился к Лузге.

- Это все фильмы такие?

Гуль с сочувствием рассмеялся.

- Не фартануло. Посмотреть бы тебе шведские фильмы... Инстерны называются. Типа как вестерн, только про Ингерманландию: на конях скачут, стреляют, прыгают. 'За мошонку далеров' или 'Три звонких далера', а ещё есть 'Лишний далер не помешает' - они бы тебе зашли.

Вместе с такими же страдальцами, угодившими под раздачу культуры, они прошли через притихший в сонном отупении зал ожидания к дощатому помосту перед рельсами, на котором терпеливо стояли менее склонные к окормлению волшебной силой искусства пассажиры. Почти все они толпились на дальнем краю платформы, куда и повлёк спутников Лузга.

- Шестнадцатый вагон, - бормотал он, глядя на билет и отворачиваясь от милиционера в шинели и фуражке, оцепенело таращившегося на мыски сапог. - Хвостовой.

Перрон освещали лампочки под круглыми тарелками, как возле кинотеатра. Света хватало. Тем интереснее было вглядываться в ночную тьму, где желтел огненный глаз, слегка раскачивался и, казалось, приближался.

- Скоро прибудет, - молвил Щавель.

- Долго нам ехать? - только сейчас Жёлудь улучил момент узнать об этом и не проявить слабости.

- Этот не быстро идёт, со всеми остановками, - сообщил Лузга. - На одних колхозники выходят, на других садятся. Им от деревни к деревне надо доехать. Зато самый дешёвый. Вся скотобаза им пользуется. И мы за быдляк прокатим.

- А всё же, сколько?

- Примерно двадцать шесть часов, чтобы утром в столицу приехать и сразу делами заняться. На билете указано время отправки и прибытия. Глянь, да прикинь уд к носу.

Парень густо покраснел: а ну как подумают, что он разучился читать?

Под навесом перрона разнёсся глухой шелест вроде того, что был в кинотеатре, а потом женский голос из-под крыши предупредил:

- Прибывает поезд Ульяновск-Белорецк. Просим граждан отойти от края платформы. Прибывает поезд Ульяновск-Белорецк. Просим граждан отойти от края платформы.

'Как в кино', - подумал Жёлудь и осторожно спросил у Лузги:

- Слушай, а почему она дважды всё повторяет?

- Так положено, - пожал плечами гуль. - Так положено, - и пожал плечами ещё раз, как бы закрепляя сказанное.

- Ну, блин... - удивился Жёлудь. - Ну, блин...

'Втягивается в обстановку, - подумал Щавель. - Втягивается...' И прикусил извилинами мысль, обрубая магию поганого места.

Огненный глаз приближался. До ушей Жёлудя долетел протяжный вой, словно легендарный Саурон из ветхой эльфийской книжки при новом возрождении обрёл не только прежний вид, но и голос. А теперь ещё летел к ним навстречу! Много дивного повидал лесной парень на Пустошах - и выброс, и прачку, даже муравьедку в действии, однако чудеса Железной Орды выглядели не хуже, и только дополняли лукошко впечатлений. Будет о чём рассказать братьям и сестрице Ёлочке.

Вспомнив о Ёлочке, Жёлудь подумал, что в Великом Муроме имеется учёный раб - его имущество, которое пишет книжки и зарабатывает хозяину деньги, а хозяин - он! Раньше у Жёлудя не было рабов. Слуги - были, но не его собственность. Теперь же есть, и учёный раб - превосходный почин. Подумал, и на сердце сделалось теплей. Потом Жёлудь вспомнил, что и рабом, и дивным путешествием он обязан отцу. Подумал, и настроение испортилось. Мысли сразу перескочили на Бэллу и её блатного братца. Они остались на той стороне. Осознал, и на душе стало легче - теперь-то он был на другой стороне, которую прежде считал Той, а сейчас она стала Этой, а другая сторона Волги сделалась Той - чуждой и нехорошей.

Самые разные чувства обуревали Жёлудя.

Глаз Саурона приближался, приближался, а потом разделился на три огня - головной прожектор и буферные фонари, отчего утратил загадочность, но сделался жутким, потому что изо тьмы под станционное освещение выехал паровоз.

Жёлудь шарахнулся к перилам платформы - прочь от грохота машины, пыхтенья, жара и пара. Зелёный локомотив с тендером показался лесному парню огнедышащим железным драконом, в которого хорошо было бы пустить чёрную стрелу, да кинуться наутёк. Жёлудь даже наметил, куда лучше бить - в квадратный глаз на массивной башке за длинным круглым носом зверя. Эльфийская интуиция подсказала верно. Человеческое же в нём не смекнуло, что там располагается окно кабины машиниста. И хотя Жёлудь видел паровозы на картинках, настоящая встреча в ночи с живым чудовищем ничем не напоминала книжную мудрость.

- Сынок, сынок, - подёргал его за рукав отец. - Лука нет, опомнись.

Дракон уполз, таща за собой длинный хвост вагонов, не таких страшных, а похожих на небольшие бараки со множеством тусклых окошек. Жёлудь очухался и перестал судорожно цапать себя за пустые места, где на войне висели колчан и налуч.

Поезд зашипел, остановился, загрохотал-залязгал железом. Щавель наклонился, взял чемодан.

- Доставай билет, - прохрипел гуль. - Погнали в цивилизацию!


Глава Сорок Четвёртая,

в которой Жёлудь посещает вагонный храм, встречает в притворе посредника Судьбы, обозревает Его Величество паровоз и обретает железнодорожные ништяки.


Жёлудь открыл глаза. Было уже светло, - утро. На соседней полке лежал отцовский чемодан и чужой тюк из грязного тряпья. Качало, стучало, - поезд ехал. Парень свесил голову и увидел на нижней полке напротив толстую старуху с плоским дублёным рылом. Бабка строго и осуждающе посмотрела. Заметив её движение, высунулся Щавель.

- Проснулся?

Накануне, опасливо зайдя в вагон, Жёлудь последовал за Лузгой и, слушаясь человека бывалого, забрался на верхнюю полку. 'Вагон пустой, дрыхни, пока не занято, - посоветовал беглый белорецкий зэк. - Придут - слезешь'. Жёлудь положил под голову драгоценный вещмешок, повертелся на скрипучей полке и под гнётом впечатлений насыщенного дня провалился в сон.

- Слезай, позавтракаем.

Жёлудь соскочил с полки, как с коня, придерживаясь одной рукой. Грохнули по полу каблуки. Молодой лучник рассчитал правильно, никого не задел, приземлился, поджав колени, и горделиво выпрямился.

- Шайтанама, - вскричала бабка.

- Пол проломишь, - сказал Щавель.

- Двумя граблями хватайся за обе полки, потом ноги опускай, потом пакши разжимай, - сварливо объяснил Лузга. - Первый раз - не косяк, но потом, смотри, опчество может предъявить претензии.

Зашуганный Жёлудь схватил набитый деньгами сидор, Щавель подвинулся. Парень сел рядом, поставил вещмешок под ноги, замер. Трое не толстых мужчин свободно умещались на нижней полке, специально расчерченной на сидячие места с набитыми через трафарет номерами.

Татарская бабка ничего больше не говорила, только неодобрительно зырила.

- Уборная вот там, - указал отец.

Лузга заворочался, закашлялся, прочищая глотку.

- Ты, эта... - гуль без капюшона выглядел преотвратно, Жёлудь его словно новыми глазами увидел и подумал, что старухе сильно не повезло с попутчиками. - В форточку не хезай. Дырка в полу есть, вот туда и давай. Если забьётся, возьмёшь в углу лом и продолбишь затычку. Смотри, в шпалы не воткни, а то поезд с рельсов сойдёт.

- Тьху, язык без костей, - пробурчала бабка и добавила по-басурмански какие-то совсем заветные слова, но Лузга понял.

Провожаемый сиплым хихиканьем гуля, Жёлудь побрёл по узкому коридору, мельком поглядывая по сторонам.

- В начале вагона, перед тамбуром, - долетело напутствие Щавеля.

В бараке на колёсах складно пахло портянками и подмышками, перегаром и яйцами, варёными в труселях. Он был разделён дощатыми перегородками на открытые отсеки. В каждом были полки, верхние и нижние. Верхние пустовали, на нижних сидели или лежали, подстелив зипуны и полушубки. Вдоль другой стены тянулись нары в два яруса, почти не занятые. Всё было крашено в светло-серый цвет. Закопчённые окошки пропускали достаточно света, чтобы можно было обходиться без фонаря. Какая-никакая, а - экономия. Посмотрев на деревянный потолок, Жёлудь увидел ряд маленьких электрических лампочек, сейчас не горевших.

Коридор сузился. Продольные нары были отделены пространством с окном от высокой железной печки, посередине которой находился кран, под ним - чугунная воронка с отводом в стену. Напротив печки располагался закрытый отсек с дверью, в котором, вероятно, обитал железнодорожный смотрящий. Ему вчера показывали билеты. Жёлудь протиснулся мимо его конуры и обнаружил приоткрытую дверь с буквами 'МЖ'.

'Что-то на железнодорожном', - подумал лесной парень и толкнул дверь.

Так он нашёл заветное место.

Вагонная уборная выглядела скромнее нужника, что ставят эльфы на своих шести сотках. Из обстановки имелся крючок для верхней одежды, жестяная раковина и пустой рукомойник. Лома в углу Жёлудь не обнаружил, наверное, давно успели уронить на рельсы, зато дыра была роскошная, хоть головой ныряй. В ней мелькали шпалы и камешки. Она была пропилена на совесть, такая не забьётся. Под окошком был прибит поручень, чтобы цепляться, когда сидишь орлом. И хотя поручень давно потемнел, потому что всякий старался в него попасть, задумку конструктора Жёлудь оценил по достоинству. Он подумал, какие среди басурман встречаются заботливые и предусмотрительные.

Держать равновесие, ни на что не опираясь, было сложно, но Жёлудь устоял. Он полил по железнодорожной традиции поручень, чтобы воздать должное вагонному Хранителю, и дальше лил аккуратно в дырку, отойдя от неё подальше и стараясь поглядывать в окно. Смотреть на шпалы было откровенно страшно.

За мутным стеклом уносились кусты и деревья, словно перед глазами продёргивали неимоверной длины вышитую занавеску. От мельтешения затошнило, и Жёлудь предпочёл разглядывать уборную. Стены возле толчка были расписаны коричневыми знаками. Преобладали тире и запятые - за неимением сена колхозники подтирались пальцем. Чем ближе к толчку, тем знаки становились неразборчивее, на расстоянии вытянутой руки сливаясь в сплошное пятно.

Добротное было место - вагонный сортир. Насиженное, намоленное. Впитывая первые впечатления от знакомства с цивилизацией, Жёлудь привыкал к Орде.

Из любопытства он выглянул в тамбур, а то проскочил ночью и не заметил. В тамбуре было свежо, грохотали колёса. Попахивало мочой и скисшими в ней окурками. Стены оказались густо исчирканы коричневатыми полосками, но это были другие полоски. Вагон был покрашен такой шероховатой краской, что пассажиры охотно чиркали об неё спички, когда хотели закурить. Ещё на стенах виднелись пятна от затушенных окурков, процарапанные гвоздиком откровения: "Ни ты, ни я не знаем ни хуя", "Когда ты один - ты виновен" и всякие прочие бодрящие мудрости. Должно быть, для призыва изобилия на вагон и всю железную дорогу участливые пассажиры украсили тамбур разнообразными изображениями, - как мужских и женских копулятивных органов, так и фрагментов процесса копуляции.

'Добросердечный народ в Орде живёт', - вынужден был признать молодой лучник.

Дверь тамбура открылась, шум состава ворвался на полную мощь. В тамбур сначала просунулась набитая клетчатая сумка, за ней пролез мордатый басурманин в короткой куртке. Захлопнул дверь, поставил сумку, пыхтя и отдуваясь.

- Ножами интересуетесь, молодой человек?

Востроглазый татарин зрил в корень. Жёлудь по совету жреца Дагона спрятал арзамасскую зубочистку в вещевом мешке и без ножа чувствовал себя неуверенно. Ни хлеба отрезать, ни нитку подрезать, ни искру на трут высечь - без ножа как без рук.

- Интересуюсь.

- Могу предложить превосходные китайские ножики, - басурманин раскрыл сумку, порылся и достал три плоские картонные коробочки, на которых были нарисованы рукоятки.

'А где же клинки?' - подумал Жёлудь, но торговец проворно вытряс из коробок товар, кинул их в сумку, а из рукояток ловко выдвинул вбок светлые блестящие клинки, аппетитно щёлкающие при раскрытии.

- Китайские... - зачарованно выговорил Жёлудь. Таких у него ещё не было.

- Китай делает отличные складни, - принялся убеждать торговец, как будто его что-то смутило. - Фирменные! 'Викинг Нордвей'. Нате, посмотрите.

Жёлудь взял пучок ножей, заценил лезвия, заточенные словно по линейке, на полированные клинки без единой царапины, повернул - режущие кромки не блестели ни единой точкой.

- Неплохо, - сказал он.

- А вы говорите 'китайский', - в голосе звучала укоризна. - Легендарная кастрюльная сталь! Легко точится. Китайцы металлолом в Норвегии собирают и тащат к себе на переплавку по Северному пути. Ещё викинги с такими ножами в походы ходили и государственность на Руси основали. Без китайцев они вряд ли бы справились.

- Я ж не спорю, - принялся в свою очередь оправдываться парень. - По-нашему, 'складной', значит - 'китайский'.

- По-иному не бывает! - бодро заявил успокоившийся продавец. - Знаменитый бренд 'Викинг' приплыл в Китай из Норвегии ещё до Большого Пиндеца. С тех пор лучшие ножеделы Поднебесной соревнуются, кто лучше справит настоящий нордический нож - 'Викинг Нордвей' или 'Викинг Хуавей'. Берите все, потом сравните.

- Спасибо, мне одного достаточно, - Жёлудь показал торговцу самый длинный, с кинжальным клинком, заточенным до половины обуха.

- Тоже люблю полуторную заточку! - поощрил басурманин, укладывая невостребованный товар.

- Сколько стоит?

- Пятнадцать рублей.

Жёлудь затормозил, прикидывая, сколько у него при себе.

- Для вас - двенадцать с половиной, - быстро добавил торговец, испугавшись, что клиент уплывёт.

- Ага, - Жёлудь достал из кармана полновесные вольфрамовые рубли, отсчитал мелочь и пересыпал в широкую как лопата ладонь басурманина.

Попытался закрыть нож, но клинок стоял крепко.

- Вот на эту планочку нажимаете, - показал торговец. - Она вбок отходит. А открывать удобней, когда на плавник пальцем давите.

У основания клинка имелись два выступа, действительно похожие на плавнички. Торговец деликатно взял нож, сложил и несколько раз раскрыл, демонстрируя, как это можно делать большим или указательным пальцем на разные лады.

'По-разбойничьи! Надо запомнить', - восхитился парень.

У ножа была плоская металлическая рукоять с дырочками. Сложив, Жёлудь прикинул, что длиной 'Викинг' оказался с половину локтя. Для куртки был великоват, однако в кармане портков уместился целиком, и незаметно было, что там имеется весомый аргумент.

'С таким и Русь завоевать можно', - обрадовался молодой лучник.

Он вернулся к своим совершенно преображённым.

- Не провалился? - удивился Лузга.

- Мы уж думали - ты на добро изошёл, - сказал Щавель, но Жёлудя подколки не задевали, он уселся рядом с отцом и улыбнулся. - Ты чего такой весёлый?

- Потом расскажу.

- Акбаш, - донеслось из прохода. - Станция Акбаш, подъезжаем. Стоянка двадцать минут, - Акбаш, - голос приближался. - Станция Акбаш, подъезжаем, - мимо прошёл смотрящий в синем кителе и фуражке, оповещая всех желающих держать уши открытыми о сюрпризах, которые им готовит железная дорога. - Стоянка двадцать минут.

Лузга оживился.

- Пойдём покурим. На станции буфет есть!

- Сходи, сынок, - предложил Щавель, который не жаждал лишний раз показываться на глаза станционным ментам. - А я за вещами пригляжу.

- Давай ты, я только что ходил.

- Иди, на мир посмотришь, а я лучше здесь. Кто-то должен.

За окном отбежали назад крайние избы акбашских выселков. Старуха закряхтела, покрутила кожаным рылом, опёрлась обеими руками о скамью, с трудом поднялась и потянулась к тюку на верхней полке.

- Давайте, бабушка, я вам помогу, - у Жёлудя было такое хорошее настроение, что он вскочил и потянул на себя багаж.

Тюк оказался неожиданно тяжёлым. Жёлудь напрягся и, не показывая усилий, аккуратно опустил поклажу на пол.

'Как она его утащит?' - подумал он.

Однако же бабка подкинула тюк как пёрышко одной рукой и потопала на выход. Засобиравшиеся было пассажиры расступались перед ней.

- Давайте, бабушка, чего вы тащите? - проявил воспитанность молодой лучник.

- Не кидайся чужое нести, малай, у тебя своего навалом, - не оглядываясь, ответила старуха, но Жёлудю показалось, будто они разговаривают лицом к лицу и бабка нависает над ним.

Дивясь и следуя за ней в кильватере, Жёлудь зашёл в тамбур, куда вскоре вернулся железнодорожник с блестящей странной железкой в руке. Это был диковинный кастет Т-образной формы, которым было сподручно тыкать под рёбра. 'А если в глаз?' - испугался парень. Он не знал, что могло заставить вооружиться железнодорожника, но на всякий случай сжал в кармане тёплую рукоятку китайско-викинговского ножа.

Поезд сбавлял ход. Дома теперь шли сплошняком. Наконец, состав задёргался, затормозил и встал. Громко заговорили динамики, оповещая народ о прибытии поезда. Смотрящий за вагоном сунул жало кастета в дырку под ручкой, крутнул и раскрыл дверь.

'У них тут все предметы двойного назначения?' - поражаясь басурманскому коварству, Жёлудь сошёл на платформу вслед за бабкой, стараясь не поворачиваться спиной к железнодорожнику. Акбашский вокзал выглядел внушительней бряндинского. Народ на перроне тоже был поприличнее. Три здоровенных татарина в меховых сапогах, полушубках и ушанках с кожаным верхом курили напротив вагона и пересмеивались, поглядывая по сторонам. Завидев бабку, мигом смолкли, кинули папироски наземь, придавили носками сапог, улыбки сдёрнулись с лиц. Деловито направились навстречу, и самый старший, выдвинувшийся вперёд, почтительно сказал:

- Здравствуйте, аби. Как доехали? Разрешите, возьмём ваш багаж. Рамиль!

- Не части, малай, - осадила старуха сразу всех, включая рванувшего на подхват самого молодого, видать, того самого Рамиля.

'Не кидайся чужое нести', - мысленно укорил его Жёлудь. Словно услышав его, старуха развернулась и, не выпуская тюка, строго молвила:

- Не думай чужой мысль, улым, пока понимать, как свой, не начнёшь, а то увидят и спросят, как с понимающего.

'Кто увидит-то?' - Жёлудь прикусил язык, потому что встречающие старуху татаровья начали поглядывать на него с хищным, живым интересом, но бабка ловко разрулила ситуацию, смягчившимся тоном сказав:

- Прощай, улым, - повернулась к почётному комитету по встрече и приказала: - Айда.

После чего мужики расступились, как только что расступались пассажиры в вагоне, бабка прошла сквозь них, басурмане сомкнулись за нею, кинув напоследок взгляд на нездешнего парня, от любопытствующего у старшего до враждебного у самого молодого, и двинулись вслед за аби, легко несущей одной рукой непонятно чем набитый увесистый тюк.

- В натуре, куда ты лезешь? - проскрипел Лузга. - Не суйся к нерусским. Здесь всё чужое. Поддержки никто не кинет, если что. Помалкивай и делай, как я скажу.

Жёлудь и сам уже сообразил, что права и бабка, и Лузга, а доверчивость в Орде явно лишняя, однако просто так согласиться, безусловно признав своё поражение, не мог и буркнул в ответ:

- И чё ты предлагаешь?

- Уд в очо и на прогулку, - мотнул головой гуль в сторону вокзала. - Идём в буфет.

Они пошли мимо встречного народа, а Жёлудь, который всё не мог уняться, спросил:

- Чем тебе бабка-то не понравилась?

- Она ж допиндецовая. Этой твари лет триста. А то и четыреста, - прикинув, рассудил Лузга. - Она чёрт знает когда до Этого Всего родилась. И ведьма, по вывеске видно.

- Ты же говорил, здесь магии нет?

- Я такого не говорил, - открестился Лузга. - Тебе наплёл кто-то левый. Всё есть, но в городах за этим пасут и карают строго, а на деревню положили с прибором. Особенно, на Пустоши.

- А здесь Пустоши? - спросил Жёлудь.

- Недавно кончились. Но на колхозников всё равно всем покласть, они для государства безвредные.

Буфет пристроился у края вокзала, и Жёлудь увидал, что творится за вокзальными пределами. Там три татарина и бабка садились в странную и пафосную машину на огромных колёсах. Машина была не грузовой, сплошная кабина, даже непонятно, где у неё котёл и бункер для дров. Жёлудь замедлил шаг, чтобы получше рассмотреть удивительную технику.

- Ты чего? - обернулся Лузга.

- Да вон.

- Джип-то?

Машина выпустила из-под задницы клуб синеватого дыма и безо всякого прогрева котла двинулась с места, описала полукруг и уехала. Жёлудь осознал, что не успел заметить, как в него залезла бабка со своими провожатыми. Взгляд соскользнул куда-то, чему не подобрать определения, и вернулся в окружающий мир только тогда, когда старая ведьма позволила, перед тем успев спрятаться, чтобы никто не зафиксировал её отъезда.

- Бензиновая тачила, - с уважухой заметил Лузга. - Авторитетные люди.

Вокзальный буфет был подсвечен сонными лампочками, тускло поблескивала нержавейка застеклённых полок, на которых стояли тарелки с едой и бутылками. На жестяном столе с краю располагался поднос, уставленный перевёрнутыми прозрачными стаканами, рядом - ведёрки с ложками и вилками. За полками ходила кучерявая тётка в засаленном белом халате и душегрейке поверх. Играла электрическая музыка:


В клубе для мужчин танцуют белый танец.

Крутит гузкой мальчик - сталкер-попаданец,

Сладкий пионер, аж с двойным сиропом,

Вечером за всё он ответит попом...


'Какое гнилое место', - подумал Жёлудь и решил в вокзальные буфеты больше не заходить.

- Снаружи подожду, - бросил он и выскочил, тогда как Лузга, нутряно заурчав, побрёл, шатаясь, к стойке и в предвкушении вытянул руки.

Жёлудь не пожалел, что ушёл, потому что увидел паровоз. Из-за старой ведьмы он не обратил на него внимания, но сейчас локомотив стоял в начале платформы и первым бросился в глаза. При свете дня паровоз не казался железным чудищем. Он был творением инженерного ума, рук рабочих-металлистов и воплощал собой суть Железной Орды. Огромные, в рост человека колёса высоко поднимали относительно тонкий котёл, придавая локомотиву изящный облик гончей собаки. На картинках Жёлудь видел паровозы массивными, спокойными машинами, которые тянут бочки и платформы, гружёные всякими ништяками. По сравнению с ними, гоночный пассажирский состав должен был казаться практически пустым. Приоткрыв рот, лесной парень разглядывал магистральный паровоз во все глаза и подошёл к краю платформы, чтобы посмотреть на него спереди.

Люди, построившие машину, постарались её украсить. Наверное, это были немногословные и суровые люди, потому что украшение оказалось простым, но неотразимо веским, как удар молотком по лицу. Цилиндр дымовой коробки спереди заканчивался круглой дверцей с огромными гайками и массивными петлями. К ней была прикреплена литая выпуклая звезда, выкрашенная в алый цвет с белой каёмочкой. К центру звезды был приделан штампованный круг с затейливым рельефом, раскрашенным ещё более прихотливо. Синие буквы СЦА сверху, под ними маленькая красная звёздочка, посередине её - голубая полусфера, а на ней серебристые серп и молот. Полусферу обитаемого мира окружали золотистые снопы с крупными колосьями, увитые красными лентами. Над перекрестьем соломы вставало оранжевое солнце с лучами - один в один с татуировки 'Север'. Поддерживали снопы скрещённые молот и штангенциркуль - эмблема железнодорожного хода.

Внизу локомотива, как передние зубы чухонской девушки, торчала решётка путеочистителя. Буфера тоже были как у чухонки - некрупные.

- Сушка.

Жёлудь вздрогнул и обернулся. Наваждение спало. Лузга вернулся из буфета и тоже разглядывал паровоз.

- Серия 'эс-у', универсальный, - он говорил задумчиво и немного печально. - Делают по старым чертежам, найденным на руинах древнего мира.

- А сами?

- А зачем, если всё хорошее люди давно придумали? Так и подъедают за мастерами великой эпохи...

Лузга вздохнул и потопал в хвост состава. Карманы дождевика оттопыривались и тяжело болтались на ходу. 'У него там бутылки', - подумал Жёлудь и не ошибся. Когда они пришли в свою загородку, Лузга выставил две поллитры с этикеткой 'Хлебное вино', украшенное паровозными колосьями и восходящим солнцем.

- 'Государственная марка', - прочёл беглый белорецкий зэк и опять с тоской вздохнул. - Сколько лет не пробовал...

- Соскучился? - холодно осведомился Щавель, который всё это время сидел и с безразличным видом глядел в окно.

- Есть мальца, - Лузга подцепил грязным толстым когтем язычок фольги и рывком раскупорил. - Будешь?

- Не откажусь.

За окном громкоговоритель объявил отправление. Паровоз дал три гудка. Вагон дёрнулся, лязгнули буфера, поплыл взад вокзал.

Щавель деликатно отхлебнул и протянул Жёлудю.

- Будешь?

- Нет.

- Ну, и правильно.

Бутылка вернулась к Лузге, который сунул горлышко в пасть и задрал голову. Кадык ходил вверх-вниз на небритой шее, гуль гулко глотал, пока не выжрал половину.

- Ностальжи... - просипел он и шумно занюхал рукавом дождевика.

С хвоста состава заголосил торгаш (Жёлудь научился отличать их от людей), но вместо торговца скобяными товарами явился разносчик товаров полиграфических.

- Кроссворды, сканворды, свежие газеты, интересные книги в дорогу, календари садовода и огородника, лунные календари, да благословит их Аллах! - донеслось из прохода.

'Вот откуда засранцы бумагу берут', - смекнул Жёлудь.

- Новинка! Пров Густой про железную дорогу! Феминистический технотриллер графа-сочинителя! - голосил разносчик, держа напоказ торгуемую книжку.

Женщина в борцовском трико бросала наездника на лошади под колёса мчащегося поезда. 'Анна Карелина' - было написано на обложке.

- Почём? - быстро спросил Жёлудь, который видел графа Густого в мардатовском суде и был настроен к его продукции с положительным пристрастием.

Цена была конская, но и устоять невозможно.

Парень впихнул монеты в потную ладонь разносчика культуры, раскрыл покупку, впился взглядом в строки.

'Все патриархальные семьи похожи друг на друга, каждая прогрессивная семья несчастлива по-своему.

Мясо, мёд, назём и пчёлы - всё смешалось в доме корнета Оболенского. Жена узнала, что муж состоит в связи с флейтистом Бокситогорского филармонического оркестра, а муж узнал, что флейтист посещает психотерапевтические сеансы доктора Лектора. Разведясь с мужем, Анна вернула девичью фамилию и от великоскорбной жизни переехала в Москву, чтобы там разобраться в своей гендерной идентичности'.

Парень утонул с головой.


Глава Сорок Пятая,

в которой поезд задерживается на станции Кабаково.


Поезд пришёл в Кабаково ночью. Пассажиры выгрузились из вагонов и уместились в сыром бревенчатом здании вокзала. Самые шустрые наняли подводы, покидали манатки и умелись прочь. Остальные засели дожидаться утренней развозки, угнездив узлы и баулы на блатных местах - скоро должен был блевануть пассажирами поезд из Мангышлака.

Сеял дождь. На востоке, за чёрной горной грядой, развиднелось.

Из Орды неотвратимо надвигался рассвет.

Щавель недвижно стоял на мокрой платформе, сунув руки в карманы дублёнки. Медленно, долго смотрел в тёмные поля за железной дорогой. Сзади, из станционного посёлка, гуляющего посередь ночи, доносились петушиные крики и неразборчивая брань. Петухов снова били.

'Везде одно и то же, - мысли текли весомо, как толстая струя мёда. - Куда ни кинь железку, там сразу наступает угар и бычий праздник. Сто раз прав светлейший. Допускать эту погань на Русь ни за что нельзя'.

С идиотской целенаправленностью голодного мертвеца Лузга ушёл за водкой в кабак и пропал. "Не к добру", - подумал Щавель.

Чем дальше в Орду, тем плотнее забивался поезд, и количество сказывалось на качестве. Гладкие беспечные крестьянские ряхи сменялись на осунувшиеся костистые лица работяг, и на хари тех, кто трудился на земле ближе к Уралу, всё равно легла печать индустриализации. Щавель не пожалел, что залил глаза - поддатым было легче сойти за своего. Все попутчики везли с собой выпивку и время от времени прикладывались. Лузга убрал в одно жало полтора пузыря, задремал, пробудился, когда проводник объявлял часовую стоянку в Кабаково, и ринулся за добавкой так уверенно, будто часто бывал здесь раньше или обрёл с заведением телепатическую связь, потому что кабак находился не при вокзале, а за ним на площади.

Щавель не беспокоился. Здесь можно было постоять в очереди без риска отстать от поезда. Пропускали товарняки, ждали встречный экспресс из Мангышлака и уступали дорогу скорому Самара-Белорецк. Словом, времени - завались, и глупо было бы потратить его без пользы. Относительно пользы Щавель мало-помалу начинал сомневаться, однако Нерушимый Обет не закрывал дорогу, и это означало, что сомнения - напрасны.

Заработали, как называл их Лузга, матюгальники. В ночной пустоте разнеслось:

- Ко второй платформе прибывает скорый поезд Мангышлак-Белорецк...

Не нашлось желающих его встретить. Никто не вышел на него сесть. Зачем экспрессу останавливаться на стрёмном полустаночке, было совершенно непонятно, разве что пропустить встречный состав, для чего и предназначался разъезд Кабаково. Попадать в толкучку озабоченных странников, которые наверняка выйдут покурить и размять ноги, представилось Щавелю настолько гнусной перспективой, что он оглянулся на свой поезд, но тесный и душный вагон показался хуже тюрьмы. Пьяный Лузга сравнивал его с транзитной хатой и находил, что в камере было лучше. Этим он даже вызвал уважение попутчика - смурного мужика, с которым завязался диспут о сравнительных достоинствах путешествия по железной дороге в столыпинском вагоне и в пульмановском с боковым затвором, знатоками которых являлись оба сидельца. Потом мужик сошёл в Кандрах, а Лузга продолжал бормотать, как будто попутчик оставил после себя призрак.

Нет! Искать укрытия в темнице на колёсах тихвинскому боярину претило категорически.

Щавель поозирался. Во тьме полей горел совиный глаз мангышлакского экспресса, но он был пока не опасен. Щавель спрыгнул, перебежал пути, ухватился за край платформы, подкинул тело и даже в толстом полушубке легко взобрался на перрон. Так делали многие пассажиры. Чтобы облечься в шкуру их повадок, дабы когда-нибудь по чужеродным ухваткам не выцепил из толпы блюститель правопорядка, Щавель с первого дня в Орде старался вести себя как все.

Оскальзываясь на гнилой лестнице, он сошёл в слякоть вокзальной площади.

Исконное Кабаково дремало вдали за полями, чтобы в урочный час восстать ото сна по велению агронома и взяться за весеннюю пахоту. Возле железной дороги, как берёзовый гриб к стволу больного дерева, прирос паразит пристанционного посёлка, полный преступного паскудства пьяных пролетариев, к которому как гвоздь к магниту, потянулся на автопилоте Лузга.

И Щавель следовал за ним.

Здесь чувствовалась близость сердца Орды. Мертвым бело-голубым огнём светились уличные фонари. Каждый набран из мелких диодов, будто некромант-урбанист ради экономии наковырял рыбьих глаз и заколдовал их. По другую сторону площади стоял одноэтажный дом из крашеного бруса. Сразу понятно - в таком не живут, в таком тусуются. Окна ярко освещены электричеством, громко играет электрическая музыка.

Едва Щавель перешагнул порог, в нос ударил смрад перегара и табачного дыма, в уши - адская музыка и бесовская песня с демоническим прихахатыванием.


Зачем ты это сделала?

А-ха-ха, ха-ха, ха-ха!

Надела платье белое.

А-ха-ха, ха-ха, ха-ха!

Кольцо на руку нежную.

А-ха-ха, ха-ха, ха-ха!

На голову фату.

У-у, у-у!


А, может, ты забыла?

А-ха-ха, ха-ха, ха-ха!

Что ты мне говорила.

А-ха-ха, ха-ха, ха-ха!

Как ты мне говорила.

А-ха-ха, ха-ха, ха-ха!

'Да я тебя люблю'.

У-у, у-у!


Басурманский кабак представлял собой странное заведение. Посреди зала стоял большой стол с бортиками, крытый зелёным сукном. На сукне раскиданы костяные шары и тонкие палки, а скамей возле стола нет, с такого, как говорится, хлеб не есть. Нормальные столы с табуретками размещались у стен, по правую руку - буфет. Несмотря на позднюю ночь, в круглосуточном шалмане было совсем не безлюдно, хотя и совершенно бесчеловечно. Там рычали и грызлись, словно цепные псы. Щавель поначалу даже решил, что Лузга гавкает сам на себя, до того похоже выходило. Он стоял возле стойки, а рядом с ним двое местных, да кабатчик за раздачей. Остальные питухи сидели за столиками с круханами в обнимку и зыркали зенками на заваруху.

- Давай без 'давай', - осаживал синий от наколок буфетчик.

- Всё равно давай, у меня поезд уходит.

- Давай-давай у параши хреном подавился, погонять ещё будешь.

- Не блатуй, отважный, - поддерживал буфетчика бритый наголо басурманин в засаленной чёрной дублёнке.

- Откуда взялся такой? - цедил рыхлый рыжий молодец в трениках и кожаной куртке. - Какой масти?

- Масти? Узнаешь, гад. Я тебе нарежу на бирку! - Лузга двинулся так, что рыжий шарахнулся.

- Пику достал? - взвизгнул он. - Ответишь. На ягель пойдёшь, падла, на севера!

- Я т-те... - пьяный басурманин, который был упорот не меньше Лузги, подвалил вразвалочку, он чувствовал за собой природную силу и не сомневался в себе: - Я те щас так голову поверну, что ты жопу свою увидишь.

- Стоять! - Щавель ринулся к ним, предчувствуя неминуемое.

- Поздно, соколик, прокомпостировали, - Лузга проворно отступил и вытер нож о портки.

Басурманин перевёл взгляд на пузо, ничего не увидел на чёрной овечьей шкуре и поднял на Щавеля бараньи глаза.

- Ты что сказать хотел, уважаемый?

- Всё, мы уходим, - Щавель заслонил собой Лузгу и его нож, который оружейный мастер не собирался прятать.

- Зря, - сказал Лузга, и Щавель понял, что действительно зря - попытка сбежать подействовала на быков как красная тряпка.

В посёлке Кабаково давать слабину было нельзя. Здесь не рефлексировали, здесь реагировали. Закон был прост - если фраер сдал назад, догони и добей.

- Погодь, погодь, - загомонил контингент.

Заскрипели, задвигались табуретки. Вставали все.

Видя, что с басурманином ничего не произошло, рыжий подскочил и попытался цапнуть Щавеля за плечо, но жёсткий боковой удар справа с треском сломал ему нос. Башка рыжего мотнулась, брызнула юшка, переносицу прорезала алая полоса, из неё блеснула белая кость.

'Хорошо попал, - подумал боярин. - Кожа тонкая. Мордва'.

Рыжий устоял на ногах, но на мгновенье ослеп. Старый лучник сунул руку за пазуху. Снятый с пояса нож мастера Хольмберга по счастью хранился во внутреннем кармане пиджака. И когда рыжий, тряхнув головой и окатив Щавеля кровью, вернул равновесие, рука боярина сжимала тёплую кость пригревшихся накладок и упиралась в тёплую же гарду красной меди.

Тыц! - короткий тычок остриём в скуловую кость отправил рыжего на жопу. В голове у него словно граната взорвалась, так было ослепительно больно. Он плюхнулся и заорал во всю дыхалку от двух дичайших мучений - вдобавок к пострадавшей башке крестец словно током пронзило, и потом начало ломить, тянуть. Он вопил как потерпевший, словно дьявол вытягивал из него жилы заживо. От его неистового воя даже басурманин отступил, а подорвавшиеся было питухи дали в тормоза.

- Чё, всё? - рявкнул Лузга, заглушая музыку. - Попили пидоры сиропа?!

Слаженно отступили к порогу, не поворачиваясь к противнику спиной. Рыжий перестал кричать, завалился на бок и завыл, держась руками за лицо и корчась как грешник на сковородке. Контингент начал оттаивать. Распрямились, ожили, кто-то вытянул заточку, кто-то схватил за горлышко бутылку, щёлкнул фиксатор складного ножа.

И в этот момент буфетчик выключил музыку.

Тишина оглушила. Только мычал рыжий, у которого унималась боль. Басурманин перевёл взгляд с кореша на дерзких пассажиров и побрёл к ним на свинцовых ногах. Пошатнулся, упал.

Всё замерло, даже рыжий перестал стонать.

Оцепенение взлетело на кризисный пик и должно было сорваться.

Щавель и Лузга стояли уже у самых дверей, когда кто-то с ожесточением отпустил:

- Наших бьют!

И шалманский кодлан ринулся в атаку.

'Не стрелять! - подумал Щавель. - Ни в коем разе!'.

АПС был заткнут за ремень сзади, но пустить его в ход было гарантированным провалом. Виновников поножовщины будут искать и со временем забудут. Любителя применять короткоствол выроют из-под земли, даже если рылом землю копать придётся всему оперативному составу. Эту особенность Железной Орды Щавель много встречал в отчётах.

Прижавшись спиной к двери, Лузга и Щавель приняли первый удар плечом к плечу. Резались от живота к животу, совали клинки куда придётся. Они чувствовали ожоги боли и слышали хлопки, когда тупой нож протыкал плотную одежду. Подойти к ним больше, чем втроём, в свалке не было возможности, да и той лишали грамотные действия засиженного арестанта. Лузга как клещ вцепился в самого мелкого, отгородился им как щитом и принялся тыкать ножом в нужные части тела. Мелкий только повизгивал и не сопротивлялся, Лузга покрякивал, и никто не хотел умирать. Когда первая волна откатилась назад, Щавель спиной открыл дверь и попятился наружу. Лузга не промешкал, писанул поперёк щеки самого борзого и распахал так, что мясо повисло, вывернувшись красной стороной наружу. Смельчак лапнул за рожу и от испуга заорал, сразу и на всю жизнь пожалев о своей отваге. Вместо него под нож сунулся молодец с бутылкой и замахнулся, но Лузга выскочил из кабака спиной вперёд, прикрыв локтём голову и чуть-чуть пригнувшись.

- Следующая остановка 'Мясной вокзал', - предупредил он.

Отступив от входа, Щавель ждал и дождался. Рванувшегося за ними дохляка старый лучник приколотил ножом в шею, затащил на крыльцо и захлопнул ногою дверь.

- Злая собака - волку обед! - выдохнул он, стряхивая с клинка жертву.

Дверь тут же распахнулась, мимо лица пролетела бутылка, следом выпрыгнул рослый малый, споткнулся о тощего, да и подзастрял на свою беду.

- Всё, приехали, - прохрипел ему в лицо Лузга и провернул нож в брюшине. - Конечная станция.

Они сбежали по ступенькам и потрусили в проулок, не к вокзалу, а прочь, вдоль железной дороги, чтобы сбить с толку преследователей. За ними однако никто не гнался. В шалмане гомонили, возились, затаскивали раненых, но не высовывались.

Отойдя как следует в темноту, Щавель и Лузга остановились. Расстегнулись, стали ощупывать себя, боясь обнаружить дырку. Больно не было, было муторно и тошно. Щавель обнаружил слева распоротый пиджак и рубашку, была кровь, пальцы цеплялись за края кожи.

- Вдоль ребра прошло, - сказал он. - А ты?

- В руку ткнули. Заживёт.

Носить по городской моде носовой платок оказалось полезно. Щавель засунул его под рубаху, прижал к ране, стянул полы пиджака и приложил локоть. Скоро присохнет, не отдерёшь. Если сидеть неподвижно, никто ничего не заметит.

Лузга, шипя, заматывал левую пакшу тряпкой.

- На дальней станции сойду. Крови по ло-окоть, - в голосе звучала ирония.

- 'По локоть' - это слабо сказано, - смиренно прокомментировал Щавель.

Было не особенно больно, алкоголь ещё действовал. Перевязавшись, осмотрелись и прислушались. Посёлок станции Кабаково затих. Тогда перебежали пути и, сделав изрядный крюк, вышли к своей платформе. Поезд ждал. В вагонах было темно.

Ментов на перроне не наблюдалось.


Глава Сорок Шестая,

в которой шпионы претерпевают различные мытарства, а Жёлдь отбивается от рук.


- По ходу поезда надо что-то решать, - негромко сказал Лузга.

Они стояли в тамбуре. Пользуясь тем, что попутчики спят, обсуждали ситуацию практически не таясь. Показались на глаза Жёлудю и, когда поезд тронулся, незаметно ускользнули в самый конец вагона.

- В таком виде нам в столице выходить нельзя, - решил Щавель. - Заберут прямо на вокзале.

- Предлагаю сейчас сдриснуть. Скоро будет большая станция Карламан. Там соскочим, там найдём автобус какой-нибудь до Белорецка. Или попутку поймаем.

Щавель прикинул в голове карту. Названий всех населённых пунктов не помнил, но представлял, где сейчас находятся. План Лузги был лучшим из возможных. Если убраться на следующей остановке, есть шанс, что на вокзале не будет встречать комитет по торжественному приёму и не уведёт под белы рученьки в автозак. Насчёт этого Лузга тоже просветил. Они много говорили после посадки в поезд.

- Ладно. Нам сняться - секундное дело. Чемодан Жёлудь понесёт, - Щавель рассуждал вслух, ставя в известность подельника, дабы у того не возникло расхождений в планах. - Проводника в известность ставить не будем. Спокойно поднимемся и без суеты выйдем.

- Ништяк. Сработает, - кивнул гуль. - Проводник и не поведётся, понту нет, мы ему ничего не должны.

Так и поступили. Вернулись на места. Жёлудь был настороже, заприметив мутный движняк старших, и не удивился, когда отец предупредил, что сейчас надо сходить и тащить на себе весь багаж. Молодой лучник понял - началась война: тайная, невидимая, но война. И действовал он как на войне - подчиняясь приказам и не рассуждая.

- Карламан, - загундосил проводник. - Станция Карламан, подъезжаем. Стоянка пять минут. Карламан . Станция Карламан, подъезжаем. Стоянка пять минут.

Соседи продирали глаза и сопели. Под их присмотром молча, слаженно встали. Жёлудь навьючил на спину вещмешок, взял чемодан и проследовал в тамбур. Лузга и Щавель за ним. Придерживая левым локтем платок на боку, командир расстегнул пиджак, сунул руку за спину и перевёл флажок предохранителя АПС в положение стрельбы одиночными. Если на платформе ждут менты, он должен открыть огонь первым.

Поезд зашипел всеми своими пневматическими тормозами, мягко задёргался и остановился.

Проводник открыл дверь и сошёл на перрон. Следом выпрыгнул Жёлудь. Скованно выбрался, засунув пораненную левую руку в карман дождевика, а правой держась за котомку, Лузга. Щавель выглядывал из тамбура поверх голов, но на пустом вокзале поезд ждал десяток пассажиров, да сходило десятка полтора.

Рассветало. Тьму сменил серый сумрак и дождь перестал моросить. В расхристанном полушубке и пиджаке, Щавель вышел, изобразив вид бригадирский и купеческий, как бы желая только одного - продолжить гулянку. Он словил на себе ощупывающий взгляд проводника, но посмотрел сквозь него и надменно отворотился.

Они спустились с платформы, перешли пути и оказались на пустой площади.

- Где автобусы твои?

- Хрен знает, я не местный, - гуль вертел головой, зацепил взглядом Щавеля и поводил сверху вниз. - Ух, ты!

Жёлудь мрачно кивнул.

- Что такое? - предчувствуя засаду, поинтересовался Щавель.

- Видок у тебя, будто кошки драли. Давай-ка уматывать куда подальше.

От площади уходила вбок короткая улица Привокзальная, застроенная унылыми пакгаузами. Отбежали к ним, выбрали место среди увядших сорняков и весенней слякоти, Щавель снял полушубок и впечатлился. Белая, изрезанная, с пучками вылезшей овчины, забрызганная кровью рыжего баклана дублёнка могла не вызывать подозрений, будь она засаленная и старая, но она была новая, и свежестью своею истово подчёркивала антиобщественные наклонности владельца.

- Палево, - тянул Лузга, наклоняя голову, чтобы полюбоваться ущербом. - А хорошо ты рыжему в торец дал, у него ажно вывеска пополам треснула.

Скинув дублёнку на руки Жёлудю, Щавель осмотрел-ощупал одежду. Пиджак оказался прорезан в нескольких местах, даже рукава, но несильно - толстая овчина погасила ножевые удары. В Лузгу тоже попали несколько раз, но до тела не достали, пропороли свитер, дождевик и сумку.

- Я котомкой яйца прикрывал, - объяснил засиженный спутник, запустив руку вовнутрь и показывая пальцы сквозь дырки. - Вон сколько прилетело. В пах кололи, ублюдки.

- Лузга, ты как самовар без ручки - нести горячо, а бросить жалко, - с лёгкой укоризной вздохнул Щавель.

Гуль сипло, скабрезно рассмеялся. С полным презрением к боли размотал пораненную руку. Нож проткнул её насквозь, но крупных сосудов не задел. Рана уже не кровоточила.

Щавель задрал рубашку, огладил присохший платок и решил не трогать.

Достав из сидора чистые портянки, Жёлудь перевязал отца, разорвал другую на полосы и занялся Лузгой. Сноровисто обвязал предплечье, чтобы не давило и рука не казалась тяжёлой дынькой, а смотрелась под дождевиком как живая. Парень услышал, как скрипнуло ржавое железо и за спиной объявилось шевеление.

- Ходют тут, ходют всякие, - раздалось сзади. - Ходют и ходют.

Жёлудь обернулся и увидел старика в долгополой собачьей шубе и кроличьей ушанке. Сторож раскрыл дверь в складских воротах и выполз проведать, кто тут разговаривает. В руках сторожа было двуствольное ружьё, курки которого он деловито взводил.

Клац, клац.

- Ходют и ходют, - монотонно повторял старик, ему надоело ночное одиночество. - И вы тоже, граждане, интересуетесь товарами широкого потребления? Интересуетесь ведь? И верно. Запасов на нашем складу хранится немеряно.

Он приближался, переставляя ноги как ожившая статуя. Глаза у старика были выцветшие и совершенно пустые. Он давно выжил из ума и не отдавал отчёта ни своим действиям, ни возможным роковым последствиям.

- Ходют и ходют.

Наставленные стволы показались Жёлудю размером с вагонное очко, только в них не мелькали шпалы, а зияло чёрное небытие.

- Бах, бах, - улыбнулся старик.

'Почему железнодорожники всё повторяют?' - подумал Жёлудь и тут же сообразил, что именно такой может быть его последняя мысль.

Старик остановился и прицелился.

- Ну, здравствуй, - сказал Щавель, - ресурс.


***

На складе нашёлся железный стол, на котором были слесарные тиски и подручные инструменты, в том числе, ножовка по металлу.

- Теперь у меня есть обрез! Ха. Ха. Ха, - сказал Лузга, отчекрыжив приклад и стволы.

Пошарив в каморке сторожа, он в больших сапогах нашёл ещё два патрона и спрятал приобретение в сумку.

В изголовье лежанки хранилась приткнутая к стене бутылка, в которой оставалось немного водки. Лузга засадил её рывком из горла и бросил в угол.

- Ништяк, - севшим голосом сказал он. - А пожрать ничего нету?

Возле тёплой железной печки Щавель застёгивал собачью шубу, пошевеливая плечами, чтобы одежда села ровней. Сторож был невеликой комплекции, так что обнова пришлась Щавелю аккурат по длине и малость обжимала поверх пиджака.

Лузга разрыл тумбочку, но ничего не нашёл. Пнул её ногой, выругался, харкнул.

- Батя, ты уверен, что его можно поить? - Жёлудь впервые так открыто выражал сомнение в действиях отца.

- Он только благодаря водке на ногах держится.

- Не дойдёт ведь.

- Да пусть идёт.

- Куда идёт? Смотри, какая рана на руке!

- Пока свежая, можно. Потом воспалится, загниёт, тогда будет нельзя.

Жёлудь не нашёлся, что сказать, и тогда Щавель добавил:

- Нам сегодня надо быть в Белорецке. Без вариантов. Больше Лузга не сдюжит. Лучше там его положим в койку, чем он тут в чистом поле загнётся.

- А ты как? - запоздало сообразил парень.

- Мне тоже не мешало бы отлежаться.

Они не стали интересоваться товарами народного потребления, чей широкий ассортимент был великодушно разболтан безумным сторожем, а поспешили убраться со склада. Закутанный в почти не ношенную, слегка запачканную и чуть порванную дублёнку старик лежал в закутке, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Жёлудь не усердствовал, предоставив сторожу возможность освободиться от пут, если у него возникнет такое желание. Старик не сделал ему ничего плохого, он даже не успел спустить курки, когда между ними и бойками упала ладонь молодого лучника.

Задворками выбрались на большую дорогу. По логике и по карте, сворачивать надо было направо. Где-то там был восток и конечный пункт странствий. Туда и пошли. Вдоль дороги стояли дома с голыми яблонями в палисадниках, они терялись вдали, на домах висели таблички.

- Батя, - спросил Жёлудь, который нёс набитый деньгами сидор и такой же чемодан, однако с интересом оглядывался и подмечал всякое. - Почему в Карламанах улица Карла Маркса самая большая? Здесь маньяки Карла Маркса собрались?

- Не знаю, сынок, - вздохнул Щавель.

- Или марксисты-сектанты сбежали ещё до Большого Пиндеца, чтобы сберечь чистоту своей веры?

- Может, и так, - говорил Щавель, чтобы скрасить ему дорогу, теперь на крепкого парня была вся надежда. - А, может, сектанты измельчали в глуши до карликов-маньяков, деградировали и выродились. Здесь всё может быть, сам на Пустошах видел. Что же касается времён допиндецовых... Тут чуть южнее стоит город Соль-Илецк. Он весь принадлежит Бандуриной, это её законная земля. Она там всё до Большого Пиндеца купила и солёные озёра обустроила под черноморский курорт, Альберт Калужский рассказывал. Так что ты зря краденый у неё хабар сюда понёс. Бандурина может узнать.

- Она же в Москве.

- Всё равно, мир слухами полнится. С огнём играешь, сынок.

Они шли, шли и шли. Лузга начал отставать и спотыкаться.

- Возьми его под руку, - приказал Щавель, который тоже чувствовал себя неважно, но держался.

Жёлудь переложил чемодан, зацепил обессилевшего гуля на буксир и повлёк, крепко сжав зубы.

Дома кончились. Справа за деревьями показалась насыпь. Потом дорога отклонилась в сторону и злая железка скрылась с глаз долой. Без неё на душе стало легче. Они прошли ещё немного и встали на перекрёстке.

- Стоп, - выдохнул Лузга. - Стоп машина.

Впереди лежали поля и совсем уже неширокая дорога. Её пересекал куда более проезжий путь. Справа за лесопосадкой виднелась насыпь, а слева вдалеке стояли избы. По какой дороге идти в Белорецк, было совершенно неясно.

- Ждём попутку, - прохрипел Лузга.

- А если не по пути? - усомнился Жёлудь.

- Нам любая по пути, - отдуваясь, вяло засмеялся гуль. - Теперь всё равно, куда ехать, лишь бы отсюда. Заодно - узнаем, где Белорецк.

- А ты не знаешь?

- Я в этом колхозе никогда не был. Ты карту свою посмотри.

Карту! Карты остались на Той Стороне, а новую так и не купил на вокзале. Вместо этого пялился на паровоз, как баран на новые ворота. И отец не напомнил, хотя мог бы!

Жёлудь застыдился и разозлился, и сказал:

- Свинья ищет, где лужа, а ты, Лузга, где хуже. Сейчас бы ехали на поезде, скоро уже в Белорецке были.

Гуль только усмехнулся, а Щавель сказал:

- Не всяк злодей, кто часом лих. Не гляди комом, гляди россыпью.

- Да он сатане в дядьки годится! - возмутился Жёлудь, который хотел сидеть в тёплом вагоне на сухой и чистой деревянной скамье, а не тащиться с багажом по распутице и, вдобавок, тянуть на себе виновника этих бед, который ещё и издевается. - Ты посмотри, на что он стал похож!

И действительно, обработанный радиацией Лузга с лысой пятнистой головой и немигающими глазами без ресниц на безбровом лице выглядел настоящей аццкой сотоной, поднявшейся на поверхность из пекла ядерного огня. Как любой гуль, впрочем.

Длинномордая грузовая машина проехала мимо них, обдав бензиновым выхлопом. Через несколько минут из-за поворота выехала другая такая же. Путники замахали руками. Грузовик сбавил скорость и затормозил.

Стекло на дверце опустилось. Щавель вышел вперёд.

- В сторону Белорецка возьмёшь? За деньги.

- Ээ... урыс? Нет, - машина тронулась и уехала.

Щавель холодно промолчал.

- Чего это он? - удивился Жёлудь. - Русские не нравятся?

- Чиканутый какой-то, - растерянно ответил Лузга. - Впервые сталкиваюсь. Здесь к русским нормально относятся.

'Относились', - подумал Щавель.

- В натуре, здесь колхоз га-алимый, - протянул Лузга. - Тут живут несчастные люди-дикари.

Но было заметно, что белорецкий арестант сильно обескуражен. Третья машина в сторону ближней деревни тоже промчалась мимо.

- Что-то они здесь какие-то неприветливые, - насторожился Жёлудь.

- Или нас много, - гадал Лузга. - В кабину не посадить, а в кузов не хотят.

'Или методы Херста Шкулёва подействовали', - Щавель не собирался делиться с соратниками тайной, о которой лучше никому не знать. Курс 'Мировых ребят Йеля' оставил пакостные воспоминания. Макаться в его нечистоты, рассказывая, почему граждане в Орде становятся другими, с чьей помощью и по чьему приказу, было совершенно противоестественно рассудку государственного мужа.

Прошло ещё время, прежде чем послышалось ворчание двигателя и по карламанской дороге из-за деревьев вывернул автобус. Он пёр не быстро, исполненный важностью общественно-полезной работы. Когда с перекрёстка ему замахали путники, остановился и раскрыл дверь.

'Инзер' прочёл Щавель на табличке, заткнутой внизу лобового стекла. Название было знакомым. Не близь Белорецка, но по пути к нему.

- В Инзер, - уверенно сказал он, поднявшись по ступенькам к водителю и доставая деньги. - За троих.

Автобус был полупустой. Жёлудь незаметно подсадил Лузгу, чтобы гуль мог взобраться в салон. Сам с вещмешком и чемоданом двинулся замыкающим. Щавель пропустил стрёмного спутника к окошку на предпоследнем сиденьи, чтобы Лузга не отсвечивал, а прикрывшись капюшоном, сидел отвернувшись, и чинно устроился рядом, подобрав полы собачьей шубы. Жёлудь выбрал место на заднем сиденье возле бабы. Поставил чемодан в проход, кинул под ноги сидор и почувствовал надёжное удобство басурманского транспорта, дарующий иллюзию безопасности. Автобус был куда лучше телеги! Правда, вонял и рычал, но ведь имелись в Орде и куда более совершенные - паровые, которые отапливались душистыми дровами и тихо посвистывали.

'Надо бы у нас в Ингерманландии такие завести, - подумал он. - А то и по всей Руси запустить. Ездили бы по своим делам, кому куда надо, и быстро'.

В деревне остановились у площадки с навесом. Один человек вышел, двое вошли, автобус тронулся и покатил через леса и поля. Жёлудь раскачивался на колдобинах, бездумно смотрел в окно мимо курносой бабы. В поезде он выспался, потому вместо сна впал в подобие транса и наблюдал проплывающими пейзажами вражеской территории. В автобусе было интереснее, чем на поезде. Вдоль железной дороги зачем-то высаживали деревья, наверное, чтобы лазутчики не могли видеть им не положенное. Вдоль просёлка заграждения отсутствовали. Вероятно, власти считали, что лазутчикам тут не место.

Проехали через широкую, не меньше Мсты, реку со светлой водой. Замелькали частые перекладины розовых перил, сливаясь в полупрозрачную ленту, подкрашивающую воду в телесный цвет. Жёлудь не сразу понял, а, когда сообразил, сильно удивился. Перила были железными! Весь мост был железный.

'Это ж сколько денег угрохано!' - оторопел парень. В такой глуши и такое чудо? Невероятно! Чего же тогда ждать в столице Железной Орды?

У деревни Ирныкши баба сошла. Жёлудь сместился на её место и прилип к окну.

Это была совсем не русская земля. Без конца тянулись редкие, светлые лиственные леса, голые по весне и оттого тем более прозрачные. Вдали за ними тянулись невысокие ровные балыки гор - пейзаж для ингерманландца диковинный. Было преизрядно возделанных полей. Кое-где зеленела озимь, на других был осенью собран урожай и земля явно ждала своего пахаря. 'Сколько народу такой громадой занимается?' - удивлялся Жёлудь, но потом в мыслях запряжённую в плуг лошадку сменял паровой локомобиль, представляемый весьма абстрактно, и молодой лучник приводил картину мира в приемлемое для развития дум равновесие. Жизнь вокруг сильно отличалась от картинок в учебнике и обещала вскорости дополниться новыми образами.

Как бальзам на израненную душу являлась привычная картинка - голое поле, а на нём белеют кости. Черепа с рогами, костяки с рёбрами, разрозненный ассортимент. Отдельные мосталыги растащили по лугу хищники и там обглодали. Полегло целое стадо. 'Под выброс попали', - решил Жёлудь и подумал, какая экологическая обстановка царит в самом Белорецке и насколько озабочено правительство охраной окружающей среды - голос эльфийской крови нашёптывал своё. Жёлудь почти физически чувствовал, как расстаётся с дремучестью. Он впитывал и рефлексировал, синтезировал и осознавал. Всё ему было здесь интересно.


***

- Инзеровский вокзал, ветер северный, - Лузга скалился с видом победителя, угодившего в водоворот судьбы и вышедшего сухим из воды.

Они стояли перед щитом 'Их разыскивает милиция' и смотрели на ябедные бумажки со своими портретами, натуральными именами, правдивыми описаниями внешности и лживыми наветами. Радовался только Лузга, которого прописали Сергеем Басаргиным, старым шпионским именем, и дополнили снимком времён белорецкой отсидки. Опознать его сейчас было решительно невозможно. Щавеля и Жёлудя коварные басурмане обвинили в совершении ряда особо тяжких преступлений и облик на словах обсказали в общем-то верно, однако рисунки, сделанные криворуким живописцем со слов косноязычного сикофанта и оттиснутые на бумаге грязным типографским штампом, едва ли позволяли догадаться, что на изображении человек, а не резной идол. Даты рождения тоже были перевраны во всех отношениях. Жёлудю добавили к возрасту пять лет, Щавелю снизили на десять.

- Особых примет нет, - ликовал гуль, отпуская по ходу чтения ориентировок скабрезные замечания. - Ну, работнички... В натуре, без труда нет добра.

- С такими ищейками бояться нечего, но всё равно неприятно, - Жёлудю сделалось оскорбительно, что его обозвали преступником. Он не чувствовал за собой никакой вины перед гражданами Северной Центральной Азии. Он никому не причинил зла, не бранился и даже не плюнул на пол! И вот его обзывают вот так-то - за что?

- Не расслабляйся, - молвил Щавель, - Враг не дурак. В пригороде сойдём, не доезжая до главного автовокзала. В центре нас таких красивых точно повяжут.

- Мы просочимся, - уверенно и кротко, в тон отцу, промолвил Жёлудь. - Как вода сквозь пальцы. Затеряемся будто палые листья в осеннем лесу.

То была речь умудрённого Знанием неофита. Только что купленная карта Белорецка торчала у него из кармана. Парень то и дело задевал её рукавом, чтобы удостовериться в наличии, в закрытии своего гештальта и гешефта лотошной тётки, да лишний раз обнадёжиться. Это была разноцветная, чрезвычайно подробная карта с указанием улиц, номеров домов, гостиниц, ресторанов, театров и прочих культовых сооружений. Зелёными и синими линиями были расчерчены маршруты автобусов и трамваев с указанием номеров. Словом, находка для шпиона! И стоила копейки, что привело в замешательство молодого лучника - нет ли тогда в карте какого подвоха? Лесной парень терзался сомнениями, но артефакт всеведения держал под рукой, чтобы преисполняться его чудесным могуществом.

Они сели в автобус прежним порядком. Лузгу сбагрили к окну, подальше от чужих глаз. Чемодан с деньгами запихнули под ноги. Щавель сел у прохода подметать сор полой собачьей шубы, а Жёлудь примостился сзади, втиснув под скамью драгоценный сидор и просунув сапог в лямку, чтоб не спёрли.

Басурманский транспорт заревел, завонял и покатил прочь из Инзера. Жёлудь прилип носом к стеклу. Чем дальше они углублялись в земли Орды, тем меньше пейзажи соответствовали его представлениям о Центральной Азии. Он думал, что в Орде повсюду пустоши и степь, как в Проклятой Руси. Оказалось, что земля эта благодатна и радует взор подобно родным местам. Дорога шла между невысоких каменных гор с пологими склонами, покрытыми весёленькими бодрыми соснами. Такие он видел на северном берегу Ладожского озера, когда ходил с отцом и братьями на большую охоту. Тогда настреляли много шюцкоровцев, савакотов, эвремейсов и прочих диких зверей, кои повадились досаждать мирному населению Ингерманландии. В том походе питались только их парным мясом, да картошкой из погребов, а обнаруженную домашнюю скотину взяли в плен и угнали в Тихвин своим ходом вдоль восточного берега Ладоги. Дворец Культуры в Лахденпохье сожгли, а пианино, найденное при нём, посекли топорами и протазанами. Чтобы не было соблазна! Чтобы всё правильно было. Так сказал отец, а боярину Щавелю все доверяли безмерно, ибо на каждом шагу он доказывал делом, что лучше прочих знает (и при том наперёд), как надобно.

Но это было когда-то и там. Тут оказалось совсем не там, несмотря на похожую местность. Здесь всё было иначе, инаковость диктовала ситуация. С немощными спутниками, ввергнутыми под его заботу и попечение Жёлудь чувствовал себя как бы наособицу. Они были чужаками, но ему здесь нравилось. Лесной парень входил во вкус и прозревал за собой великую силу, в перспективе развивающуюся в великую власть.


Глава Сорок Седьмая,

в которой Щавель, Жёлудь и Лузга прибывают в Белорецк и фиксируют капиталы, а лесной парень открывает для себя много нового.


По Белорецку сновали маленькие басурманские поезда из двух вагонов и без паровоза. Всюду татаровья норовили провести железную дорогу, инстинктивно и едва ли осознавая пользу, которая неотступно следует за ней, как птицы вьют гнёзда, а пчёлы лепят соты - настойчиво и бездумно. Маленькими поездами двигала неведомая сила. Они не ревели, не пыхтели, в них не было мотора. Словно подчиняясь местночтимому богу Росатому, они везли народ, много народа! Все куда-то спешили. Лица у тёток осунувшиеся, у мужиков - костистые, с желваками на скулах и ни у кого не упитанные. Руки в карманы, взгляд в землю, явно не на праздник идут. Воздух в городе грязный, гарь висит, выхлопом пахнет, выбросом и ещё много чем незнакомым и неприятным. Повсюду высятся кучи чёрного снега и заметно холоднее, чем на Волге.

Тут Лузга проявил себя в качестве, ради которого его сюда везли. Услышал адрес, глянул в карту, сразу назвал номера трамваев. На этот садимся, едем досюда, тут пересадка, потом дворами, и вот - нужный дом. Глядя на его палец с треснутым жёлтым ногтем, Жёлудь сразу запутался в улицах и маршрутах. Это было очень предусмотрительно - взять провожатого. Город был большой, а вышли они на окраине, автобус делал остановку возле трамвайного кольца у завода. Сделалось ясно, что без толкового проводника в столице делать нечего. В мегаполисе мало не заплутать, надо ещё и порядки знать, в горожанах разбираться, чтобы не накосячить и не попасть в беду.

- Наш трамвай - десятый номер, - выкаркал на последнем издыхании из себя Лузга. - В час пик. Заходи - не бойся, выходи - не плачь.

И повёл от остановки автобуса к пустырю с одиноким домиком возле штабеля шпал, окружённым рельсами, на которых отдыхали трамваи. Звеня звоночком, из города прикатил ещё десятый номер, выпустил стайку пассажиров и растрезвонился. На сигнал из домика вышли бабы в оранжевых жилетках, выволокли с задней площадки тело, видать, кто-то помер. Тянули-тянули мертвеца, потом встали, передохнули и дальше потянули. По муравьиному упорству заметно было, что тягать мертвецов бабам не в новинку.

- Ламца-дримца, гоп-ца-ца, - Лузга указал на толпу впереди. - Нам туда.

Работяги, вываливающие из проходной, скапливались у начала кольцевой дороги, овеваемые тёплым ветром дыма с труб завода, путевой звездою им служила жёлтая тарелка светофора. В основном, это были мужики в коротких пальто или куртках, как у Жёлудя. Почти все носили вязаные шапки синих, зелёных и чёрных тонов. Некоторые работяги были в кепках из толстой шерстяной ткани в клетку, либо меховых - по кольцам на шкуре короткошёрстного зверя лесной парень опознал нерпу, и удивился - откуда в предгорьях можно нерпов добыть? Потом догадался - завезли. Может, из самого Китая везли, а, может, с Дальнего Востока. Если есть железная дорога, почему бы кепок не доставить?

- Я щас сдохну, - прохрипел Лузга.

- Нет, - обнадёжил Щавель. - Нынче не сдохнешь. Пошли.

- Надо выпить, - твёрдым и безнадёжным тоном постановил Лузга.

- Нету. И взять негде.

- Капец...

- Шанс сдохнуть у тебя уже был, - с кроткой укоризной напомнил Щавель. - Ты его упустил, - он сунул чемодан Жёлудю и крепко подхватил гуля под локоть. - Иди и не стони.

Кое-как они добрели до трамвайной остановки. Работяги смотрели на них с жалостью и пониманием. Когда подошёл трамвай, но не тот десятый номер, на площадке которого случилось нехорошее, а другой, свежий, с отстоя, пролетарии расступились, проявляя классовую солидарность, и позволили затащить в вагон доходягу с лицом, попорченным радиацией. Щавель привычно втолкнул Лузгу к окну и сел рядом. Жёлудь поставил чемодан к сиденью и навис над ним, держась за трубу, протянутую вдоль вагона. Двери гармошкою заслонились с обеих сторон без человеческой помощи, будто по волшебству, трамвай зазвонил и покатил, набирая ход.

Парень озирался, присматриваясь к жителям Белорецка, которых сподобился увидеть сразу в большом скоплении. Они не производили впечатления сказочных богатырей. Не покривив душой, можно было сказать, что представляли они мелкую породу. На Пустошах мужики выглядели заметно здоровей. Был в драповом пальто даже циклоп, только от рождения заморенный, всего на полголовы выше самого высокого пассажира. Мутный голубой глаз пялился в упор, но было понятно, что никаких мыслей в голове у циклопа после смены не водится. Губы вяло шевелились, произнося бесконечную литанию. Жёлудь напряг слух и сумел разобрать: 'Провалитесь вы все к чёрту в пекло, паразиты ненасытные'.

- Проездные предъявляем, оплачиваем проезд, товарищи, - баба в оранжевой жилетке и кожаной сумкой на ремне двигалась по проходу, принимая от работяг монеты или же кивая, когда её показывали какие-то карточки. - Все обилетились? У вас что?

- Дай ей девять копеек, - выдавил Лузга, повернув к Жёлудю жуткую рожу свою.

Парень торопливо нашарил в кармане рубль, протянул бабе.

- За троих, - спокойно сказал Щавель.

Баба отсчитала Жёлудю сдачу, оторвала от рулона полоску бумаги с зелёными прямоугольничками и двинулась дальше, обилечивая граждан направо и налево. С каждой остановкой делать это становилось всё сложней. Вагон наполнялся пролетариями, стремящимися из большого и чистого завода в маленькую душную кухню, к тарелке с борщом, тёщиным пирогам, сопливым двоечникам и супружней пилораме. Жёлудь поначалу с интересом разглядывал попутчиков, но потом обратил внимание на руки, держащиеся за поручень, и с ужасом отметил, что целых - нет. Чем старше был заводчанин, тем меньше у него оставалось пальцев. Даже у молодых первые фаланги были подпилены или отрезаны. У кого торчали обрубки ногтей, у кого палец заканчивался култышкой.

'Почему они позволяют так с собой обходиться и не бегут? - Жёлудь содрогнулся от сострадания к непонятной кротости работяг. - У нас так рабов не наказывают, а эти ведь - вольные! Клейм - нет. Или они под шапкой? А почему ездят без конвоя? А если вольные, что их держит? Как их воспитывают? Чему их учат в школе? Мало я Лузгу расспрашивал... А если мне придётся пойти на завод? Нет, - уж лучше снова к вехобитам в зиндан! И это - свободная страна? Если их так карают за нерадивость, то что же басурмане с рабами делают?'

Мысли в голове вертелись самые внезапные. Парень сам не заметил, как уставился в окно, отвернувшись от изнанки Железной Орды. Ему полегчало. Пейзажи были лучше людей.

Город поначалу казался похожим на Великий Муром. Те же двух-трёх этажные бараки из кирпича или оштукатуренные домики. Но вскоре трамвай выехал из пригорода в цивильный район, и глазам предстала картина, будто из ленты про допиндецовую жизнь, виденной накануне в кинотеатре 'Экспресс'. Потянулись длинные дома, кажущиеся плоскими из-за их большой высоты. Девять этажей, двенадцать, а то и выше! В каждом жило людей, как в приличном селе. Трамвай ехал и ехал, а дома всё не кончались и не кончались.

'Жилые массивы, - вспомнил Жёлудь учебник истории. - И ещё - микрорайоны. Здесь всё, как было везде три века назад. И я буду здесь жить!'

Он смотрел во все глаза и не мог оторваться. Он не представлял, что такие города где-то есть. Слухи, которые долетали в Ингерманландию, были просто словами, сотрясением воздуха. Даже картинки не давали почувствовать настоящую силу жизни, какую даёт большой город в непосредственном его восприятии.

Трамвай переполнялся. Жёлудя сдавливали с боков, поддавали штиблетами по чемодану и сидору. Чья-то ловкая рука, залезла в карман штанов, наткнулась на рукоятку ножа и шустро вылезла. Жёлудь жмакнул её, будто комара ловил, стиснул, хрустнули кости, карманник взвыл.

- Пусти, больно!

Молодой лучник обернулся и ниже плеча увидел сморщенное детское личико с чёрной щетиной. Зрелище, достойное всего виденного тут прежде.

- Пусти, я милицию вызову!

- Хана тебе, - Жёлудь старался говорить как Лузга, и у него получилось.

- Пусти, гад!

- Вора поймали, - загомонили бабы. - Карманника! Держи вора!

Столь категоричен был женский глас, что Жёлудь сдавил пальцы со всей мочи, сминая кисть. Жулик завизжал, приседая от боли.

- Ой, дяденька, отпусти. Пошто малолетку обижаешь?

Лесной парень брезгливо смотрел на него и понимал, что карманнику лет сорок. Даже если он - не допиндецовая мразь, то всё равно - давно не мальчик и старше как минимум вдвое.

- Пусти пацана, - хмуро буркнул пожилой работяга. - Задрали ныть.

Жёлудь надменно обратил на него взор. Работяга угрюмо принял вызов и в упор уставился в глаза. Рожа его медленно наливалась кровью. Ярость медленно поднималась из глубины усталого нутра, но силы на скандал и драку у него ещё оставались, чтобы выплеснуться ударом кулака.

- Брось его, он тебя не достоин, - бесцветным голосом сказал Щавель.

Жёлудь послушно разжал захват и отвернулся.

Карманник напоследок пискнул и ввинтился в толпу. Жёлудь смотрел в окно, упрямо не поворачиваясь, но Лузга зашевелился, и они со Щавелем стали подыматься. Жёлудь подхватил сидор и чемодан, развернулся и полез к дверям. Старый пролетарий мрачно смотрел на них и злобно отпустил:

- А ты, смелый. Думаш, две жизни запасных?

- Мы - люди душевные, несём добро миру, - вместо сына объяснил ему Щавель ровным тоном. - Чего нам бояться...

Встретив стылый взгляд старого лучника, мужичонка потух и больше ни о чём не спрашивал.

Они протиснулись и на остановке сошли.

- Ваши не пляшут - вашим помирать, нашим поминать, - докончил тихвинский боярин, когда они оказались без злобных ушей вокруг. - Дави их, гадов, сынок, неси добро басурманам.

- Вот - наш, сороковой, идёт, - прохрипел Лузга. - Лезем.

Транспорт в час пик ходил как заведённый.

'Заходи - не бойся, выходи - не плачь', - вспомнил Жёлудь и решил, что, снявши голову, по волосам не плачут.

Доехали без эксцессов. Сороковой пересёк город и высадил почти на окраине, где издавна селились специалисты с Тракторозаводского района Челябинска, которые помогали строить, налаживать и эксплуатировать Белорецкий танковый завод, чьи могучие трубы виднелись из-за крыш панельных девятиэтажек. Всё здесь было покрыто сажей. Вместо скворечников на деревьях висели собачьи будки, и вообще район выделялся брутальностью. Встречались исключительно одной породы лобастые мужики. В смёрзшихся до каменного состояния песочницах играли дети - возили чугунные танчики, лепили куличики из снега и шлака чугунными ведёрками, долбили лёд заточенными лопатками из бронестали, стреляли из арбалетов в рыцарский доспех. И хотя детей было много, вместо писклявых голосов доносился басовитый гомон и рассудительный мат. Молодые мамы с колясками на гусеницах покуривали козьи ножки и трепались о своём, знать о каковом совершенно не хотелось. На скамеечках попивали водку из горла сентиментальные пенсионеры, об их ноги тёрлись саблезубые кошки.

Пока шли через дворы, Жёлудь вертел головой и дивился.

- Фига себе тут ласточки матёрые!

- Это не ласточки, - просипел Лузга. - Это челябинские мухи. Их ненароком завозят командированные в багаже. Они морозоустойчивые и летают зимой, когда птицы уходят на север.

- На юг же, - возразил лесной парень.

- Здешние птицы столь суровы, что зимой откочёвывают через Урал за Полярный круг, некоторые виды - пешком!

Парень не осмелился возразить.

Двор был наполнен разнобойным позвякиванием. Жёлудь не сразу обнаружил источник звука, но, когда обнаружил, был сильно удивлён. На лоджиях мотались по ветру прицепленные к верёвкам обрезки жести. Что за странные утехи?

- Здесь бельё не стирают, - пояснил Лузга. - Майки и грязный трусняк выжигают в муфельной печи, нагар сдирают карчёткой. Могут на войлочном кругу полирнуть, если трусы женские. Зато ни триппера, ни мандавошек. Прокаливают, да проветривают. Добро пожаловать в Челябинский район! Не чувствуй себя как дома.


***

- В тесноте, да, как говорится, старость - не радость, и молодость - гадость! - хлопотал хозяин, запуская шпионов в конспиративную квартиру.

Доверенного человека звали Гордеем. И хотя он обитал возле танкового завода, внешностью и повадками отличался от районного гегемона. Гордей происходил из владимирской интеллигенции, получившей жилплощадь в Белорецке, работал директором парикмахерской и был противником существующей власти.

Херст Шкулёв утверждал, что в любом государстве каждый двадцатый будет помогать врагам за идею, без денег и агитации. Щавель взял эту цифру за минимум, отнеся её к вольным людям. Для общей численности населения он находил процент значительно бóльшим, по опыту считая, что сколько рабов - столько врагов. Если же пустить в ход пропаганду и подкуп, количество изменников Родины возрастёт до совершенно радостных величин. Пособников врага, ситуативно и под влиянием чувств желающих предать своё правительство, единомоментно может оказаться выше предела, с которым правоохранительный аппарат сможет справиться. Государство рухнет. Потомки уцелевших в бойне и сумятице будут идеализировать и превозносить павшего вождя, но потом будет поздно.

Когда Гордей увидел деньги, осторожность у него совершенно исчезла и к азарту от причастности к политической борьбе добавилась готовность услужить чем угодно.

- Нам нужен доктор, - сказал Щавель, когда они затащили по лестнице и уложили на кровать обессилевшего Лузгу. - Есть у тебя лепила, который будет держать язык за зубами?

- Есть. Вместе в школе учились, - уверенно заявил Гордей и, увидев рану, запричитал: - Ножом ткнули! Вот же шпана ссыкотная, без пики ни шагу... Нет, чтобы как настоящие мужчины на кулаках в честном бою разобраться. Всё исподтишка заточкой пырнуть норовят, - и тут же быстро спросил: - Это где вас так?

- Неудачно в буфет сходили, - Щавель сбросил шубу и показал драный пиджак, вызвав новый шквал соболезнований.

- Ножи носят только трусы! - категорично закончил Гордей.

Новгородцы уставились на него с живым интересом.

- А чем картошку резать? - первым спросил Жёлудь, не явив выдержки отца. - Мясо тоже зубами рвать?

- Нож должен быть на кухне у бабы, а настоящему мужчине нож ни к чему, - постановил директор парикмахерской и удалился по важным делам.

- Хорошо граждан в столице обрабатывают, - молвил Щавель, заперев за ним дверь. - Таких удобно в рабство брать, и рабы из них получаются смирные, неопасные.

С дороги завалились без задних ног. Щавель с Лузгой - на постели, Жёлудь - рядом на коврике, накрывшись шубой старого сторожа. От шубы смердело псиной уже по всей квартире, но выбросить её рука не поднималась, ведь для этого надо было выйти во двор и донести её до помойки. Шляться по улице было небезопасно - в темноте у встречных пацанов к молодому незнакомцу могли возникнуть вопросы, а на Челябинском районе наверняка быстро переходили от вопросов к ответам. Напрягаться больше не хотелось. В квартире было удивительно спокойно. Треволнения муторного пути улетучились, от этого стало прямо-таки рубить в сон. Все дела, включая еду, можно было отложить на завтра. Жёлудь положил под голову сидор, накрыл тощей подушкой, кинутой отцом, закрыл глаза и провалился...


***

- Не оставляй добро в вазе, тяни за цепочку, - сварливо учил Лузга, сам едва помещаясь в тесной пролетарской уборной. - Вот бачок с водой, он - предмет простой, он сам собой наполнится. Воду таскать в него не надо. В Белорецке вода от насосов по трубам льётся. От того не иссякает в кране, и зимой делает в доме тепло, потому что центральное отопление!

С кранами Жёлудь быстро освоился, хватило одного раза показать, теперь и до туалетной воды черёд дошёл. Всё было в точности как в эльфийских книгах, а как сам примешься делать, так совсем иначе.

Продираясь через практику и покрывая себя позором, лесной парень стремился к истине.

В квартире долго никто не жил, еды в ней не нашлось ни крошки. Расколов найденным на кухне молотком прибережённую аккурат на такой случай мозговую кость, Жёлудь умастил Хранителя, испросил его о помощи и поддержке в столь деликатной и скользкой затее, да стал снаряжаться в дорогу.

Щавель в это время раскладывал извлечённые из сидора и чемодана капиталы. Когда собирались, сортировали для удобной транспортировки. Теперь же настала пора разметать по мастям, да пересчитать. Золото - для подкупа, вольфрам - для мелких трат в пути, основная денежная масса - в бумаге. Пухлые пачки засаленных, замятых купюр занимали основное пространство чемодана, и сейчас Щавель взлохматил одну, перерезал клинком мастера Хольмберга из Экильстуны шпагатик и вытянул на полпальца зелёненьких бумажек.

- Держи. Расплачивайся ими. Все сразу не свети, вытягивай из кармана по одной, - проинструктировал он.

Жёлудь рассмотрел трёшки и не нашёл их равноценными трём вольфрамовым рублям, не говоря уж о серебре или злате. А уж сколько можно было на три рубля меди наменять! Расскажи про такое в Тихвине, вот бы смеху-то было.

Парень был учён Дорогою, а потому безропотно сунул ордынские деньги во внутренний карман куртки, застегнулся и потопал на выход.

- Кошёлку возьми, - крикнул Лузга.

- В смысле?

Лузга застал врасплох и парень аж оглянулся, но в квартире точно никакой бабы не было.

Да и зачем её брать с собой в магазин, чтобы подсказывала?

- В чём хавчик понесёшь? На вот, авоську, - гуль протянул верёвочный комок, добытый где-то на кухне. Встряхнул, развернул. Комок превратился в сетку с ручками, в которую можно было вместить немало всякого.

Удивляясь обычаям басурман, лесной парень шагнул за порог и потопал вниз по лестнице.

Утро во дворе оказалось ничем не лучше вечера. Выйдя из дома, Жёлудь кожей осязал опасность. Всё здесь было не так, не правильно. Он увидел быстро идущую навстречу женщину, окружённую стаей собак. Женщина им что-то доказывала, жестикулируя для убедительности. Чувство тревоги висело в воздухе. Даже птичьи будки на деревьях не источали покоя запустения. Когда Жёлудь проходил мимо, дерево закачалось, потому что в будке кто-то заворочался. Из дыры на Жёлудя уставились два круглых немигающих глаза с чайное блюдце каждое. Неизвестно, что за тварь там гнездилась, но была она не слишком суровá, чтобы откочевать за Полярный круг, а, может, просто оказалась слишком старая, спившаяся и злая, и её не принимал коллектив. Или стая. Или опчество. Или что там водилось у птиц Челябинского района?

Жёлудь зырил по сторонам и вбирал это в себя, но не смог бы выразить, прикажи ему кто обладающий властью над ним.

Помог Хранитель. В глаза сама бросилась доходчивая вывеска 'ПРОДУКТЫ'. Жёлудь распахнул стеклянную дверь из тяжёлого желтоватого триплекса и вошёл в магазин. Там было светло и разнообразно пахло. У двери натекла лужа, судя по размерам, кошачья. В ней плавала голубая пластмассовая расчёска. Швабра с тряпкой стояла рядом и до лужи пока не добралась.

Дворовая бакалейная лавка радовала глаз свежей зеленью, слитками коровьего масла, головами сыров и пышными пирогами. Контрастируя с ними, на стеллажах громоздились убойного вида кирпичи чёрного хлеба и железные банки консервов. Отдельную полку занимали бутылки: чёрные - с чернилами, коричневые - с самогоном на шишках и надписью 'Вискарь', зелёные - с самогоном на сосновых побегах и этикеткой 'Джинн', прозрачные - со вкусной, полезной водкой. Рядом стояли пачки с куревом.

За прилавком стояла баба в белом халате и белой шапочке, из-под которой выбивались жёлтые кудри. Лицо у лавочницы было милое, поросячье, с рыльцем и светлыми усиками.

- Вы что-то хотели, молодой человек? - спросила она, словно отгоняла настырную муху.

- Добрый день, - тоже не стал любезничать Жёлудь и только потом сообразил, что торговка могла с ним заигрывать.

Тут действительно без кошёлки не справишься!

Вспоминая, что ему назаказывали, он разглядывал толстые колбасы, непохожие на колбасу. На срезе они розовели однородной массой. Что в них содержалось? Возможно, мясной продукт. 'Останкинская', - разбирал Жёлудь рукописные буквы на бумажке с ценой. Это были очень диковинные останки - мясо земных животных выглядело иначе.

- 'Докторская' есть?

- Нету, - бросила продавщица. - 'Аспирантская' есть. Сами смотрите.

Жёлудь взял килограмм 'Кандидатской' с мелким жиром - хоть что-то знакомое. Взял кирпич 'Саманного' хлеба, масла, водки, 'Майданного' печенья, чёрного чаю, тушёнки, сгущёнки, не забыв про курево для Лузги:

- И курева дайте...

Он замер, потому что не разбирался в предмете.

- Какое? - не дождалась продавщица. - Ну? 'Беломор', 'Волга', 'Кама', 'Прима'?

- 'Прима', - выпалил парень, пока не забыл, как все остальные названия.

- Пачку, две?

- Дайте две!

С водкой вышло девятнадцать тридцать.

- Тридцать копеек найдётся?

- Есть, - он досыпал на прилавок кучку тёмной мелочи.

- На дороге что ль набрал? - брезгливо скривилась лавочница.

- Подбирал, старался, - кивнул Жёлудь.

С каменным лицом он вышел из магазина и поторопился домой, крепко сжимая зубы.

Дверь в квартиру оказалась не заперта. Лузга сидел на кухне перед блюдцем, наполненном окурками и пеплом, меж пальцев торчала догоревшая папироса.

'Беломор', - прочёл парень на пустой пачке, мысленно помянул добрым словом свинолавочницу и стал выкладывать из сетки провизию.

Лузга пристально наблюдал за тем, что он принёс, но даже на водку никак не реагировал. Толстая перебинтованная рука лежала на столе, лысая башка пестрела пятнами с резкой каймой, как у рептилоида. Превращение в гуля с каждым днём всё больше усугублялось.

- Положи в холодильник, - сказал ружейный мастер, когда дело дошло до масла и сыров.

- В холодильник?

- Сюда.

Жёлудь раскрыл белый шкаф, сунул руку - там тепло.

- Есть здесь поблизости речка или пруд какой?

- Зачем тебе?

- Льда наколоть. Без льда холодильник ничего не охладит.

- Охладит! - зареготал Лузга. - Мы его в розетку включим.

- В розетку? Наряду с пестиком и тычинками? - оружейный мастер всё больше веселил лесного парня, для которого ботаника была не нудным школьным предметом вроде математики, а насущным знанием, то и дело пригождавшимся в жизни.

- В электрическую розетку.

- Что-то ты излишне уповаешь на электричество, - по мнению Жёлудя, оно было способно искры давать ввиду своей огненной сути. Жёлудь любил смотреть на грозу и повидал даже пяток шаровых молний. Он точно узнал, что электричество производит тепло, а никак не холод. - Не собьёшь ты меня с панталыку. Думаешь, ты один такой умный выискался?

- Как знаешь, - Лузгу перегнулся, сунул руку за холодильник, пошарил и чем-то щёлкнул там, отчего шкаф вздрогнул и заурчал.

Жёлудь пожал плечами. Его было не удивить подобным чудом. Могут басурмане изготовить рычащий шкаф. Они вообще много чего умеют по своему усмотрению, да толку?

- А чего ты вермишели не купил? - Лузга рассматривал припасы. - Или риса какого-нибудь?

- Забыл, - парню было стыдно признать, как смутила его гнусная лавочница.

- Тебе надо список продуктов давать, тут все так делают.

- В другой раз.

Жёлудь понял, что не любит этот район. Ему не нравится бакалейная лавка, ему не нравятся обитатели двора, человеческие и всякие иные, и вообще: щекотливое чувство страха больше не покидает его даже в квартире.

- Ну, хоть чаю купил, щас чифирку подварим!

Между разделочным столом и посудным шкафом стояла эмалированная тумба с дверцей посередине и четырьмя железными блинами сверху. Лузга налил воды в чайник, поставил на круг, повернул рукоятку на тумбе. Над рукояткой зажглась крошечная лампочка.

В уборную прошёл Щавель. Полилась вода. Когда умывшийся и посвежевший тихвинский боярин вошёл в кухню, чайник закипел. Жёлудь стоял, опустив зад на подоконник и угрюмо смотрел на чародейскую тумбу.

Всё здесь было не по-человечески, с подвывертом и будто только и ждало, чтобы напасть. И хотя Лузга вроде бы говорил правду или просто делал, и у него получались невозможные вещи, лесной парень упорно подозревал, что его настырно пытаются обмануть. В чём-то самом главном, но он пока затруднялся сказать, в чём.

Басурманский белый шкаф рычал и трясся. Когда Жёлудь открыл дверь, внутри верхнего отделения на металлической полке был иней. Холодильник морозил! Но как, ведь электричество - суть тепло? Это была какая-то басурманская магия, она вступала в противоречие с фундаментальными законами природы и объяснить её с точки зрения здравого смысла не представлялось возможным.

С этим вопросом он обратился к Лузге. Лузга хотел спросить, дурак он или придуривается, но вовремя смекнул и промолчал. Жёлудь по простоте своей никогда не придуривался.

Лазутчики молча стали жрать.

'И молодость - гадость', - вспоминал парень слова Гордея.

Сумеречно начался первый день в столице Железной Орды.


Глава Сорок Восьмая,

в которой резидент встречается с агентом влияния.


'Три платных врага - лепила, шлюха и слуга', - Щавель опасался незнакомых докторов на вражеской территории. А ну как залепит рану, возьмёт деньги и побежит доносить из чувства гражданского долга? С точки зрения патриота Орды, будет абсолютно прав. Однако врач, которого привёл Гордей, осмотрел колото-резаные без удивления, оставил таблетки и больше не возвращался.

Тяжко сидеть в четырёх стенах и ждать ареста, но надо было восстановить здоровье. Жёлудь за две недели освоился на районе, завёл знакомство с продавщицей, разведал обстановку, подходы и отходы, купил новые тряпки. Щавель в шевиотовом костюме и синем плаще сделался похож на мелкого руководителя. Лузга в серой куртке и серой вязаной шапке обрёл вид пожилого слесаря - ещё не на пенсии, но от местных алкашей не отличишь; среди дворовых колдырей встречались рожи куда страшнее. Сам Жёлудь привык у бакалейной лавки пить пиво с пацанами. Теперь его знали как подмастерья кладчика промышленных печей из Ульяновска, который приехал за оборудованием и снял хату с другими командированными. Мужики видели их вместе со Щавелем. Жёлудь называл его просто - 'командир'.

Лесной парень удивительно легко вписался в городскую обстановку. Он был крестьянского вида, не боязлив, не жаден, таскал в кармане папиросы и спички, не грузил пацанов интеллектом и, как подозревал Щавель, начинал покуривать сам!

Если о новосельцах и донесли участковому, интереса они не возбудили. Нормальному гражданину в голову придти не могло, что он видит перед собой не заштатного администратора, а боярина, каннибала, убийцу птеродактилей и арахнид, победителя паровоза и многоженца. Заурядный гражданин таких мыслей просто не допускал. Страх угодить в психушку отметал их на дальних подступах из ноосферы к мозгу.

На встречу с народным депутатом от Ульяновского избирательного округа Щавель отправился в полном здравии, как подобает резиденту из центра власти, чтобы оказывать давление на подконтрольного агента влияния. Для подкупа продажного чиновника посланник светлейшего князя прихватил мешочек с золотыми монетами. Они впечатляли больше пачки резаной бумаги с узорами, которая в Железной Орде ценилась наравне с серебром, золотом и вольфрамом, что для нормального человека было поразительно и непонятно. Пачки казначейских билетов он взял тоже, чтобы финансировать протестную борьбу в зарослях народной ботвы.

Встреча была устроена через третьих лиц, связь с которыми поддерживал директор парикмахерской. Против ожиданий Щавеля, контакт произошёл в людном месте. Ресторан 'Ништяк' на углу улиц Кирова и Братской располагался на границе Заматинского района и Смелого, в самом что ни на есть фешенебельном центре Белорецка.

Вдоль роскошного бульвара Воинов-Победителей тянулись кварталы богатых кооперативных девятиэтажек с квартирами улучшенной планировки, в которых селились администраторы культурных учреждений, овощебаз, магазинов, бензозаправок и устраивали квартиры своим родственникам. Под стать публике обустроили заведение - эстрада, колонны, уральский камень, на стенах - мозаика, на столах - чистые скатерти, у столов - услужливая прислуга. Дополнительным преимуществом служила отдалённость от Дворца Советов, по каковой причине народные избранники не смогли облюбовать 'Ништяк' для приватных бесед, которые затруднительно вести в дворцовой столовой. В то же время, до ресторана можно было добраться за обеденный перерыв, не вызывая подозрений. Встреча с вражеским резидентом была слишком щекотливой затеей для переноса её на вечер, когда цербер госбезопасносности начинает приглядывать за ужинами и саунами.

Обеденный перерыв с 14 до 16. Полчаса, чтобы дойти, проверяясь по дороге на тему внезапного выборочного наружного наблюдения. На встречу оставалось чуть более часа. Ровно в 14:30 Гордей ввёл Щавеля в пустой зал и подвёл к дальнему столу, за которым устроился депутат Владимир Яковлевич Кролик.

Щавель давно изжил в себе желание воображать облик незнакомца, с которым предстоит встретиться. Лучше было не разочаровываться в своём воображении, чтобы разочарование это не переносить на безвинного человека, к вящей пагубе создаваемых отношений.

Правило не подвело и на сей раз. Депутат Народного Совета оказался маленьким пожмаканным типчиком, которому становилось грустно, когда он видел себя в зеркале. Такое ничтожество вообразить невозможно - можно только увидеть и пожалеть.

Щавель сразу окрестил его 'депутат ВЯК'.

- Это тот самый товарищ Шавали, - представил Щавеля директор парикмахерской. - А это товарищ Кролик.

- Владимир Яковлевич, - поправил депутат, поднимаясь и протягивая руку.

Поручкались.

- Очень приятно, - продолжил Кролик, но было видно, что ему очень страшно, не возьмёт ли за шкирку кровавая гэбня, хотя и приятно тоже - от предвкушения денег.

Смешение сладостного чувства с опаской стимулировало в депутате финансовые рецепторы, что было заметно по блеску в глазах.

Щавель невозмутимо присел, внутри однако же чувствуя себя каким-то рукопожатным.

- Я вас оставлю? - испросил Гордей.

- Доберусь, - отпустил его Щавель.

У него была карта Белорецка, и он хотел походить по городу своими ногами и посмотреть на улицы своими глазами, чтобы лучше ориентироваться в нём.

Гордей поспешно ретировался, но на его место заступил холуй в чёрных брючках и белой рубашке с галстуком-бабочкой.

- Чего изволите? - испросил он почти тем же тоном.

Кролик потребовал дежурное блюдо, а вот пить совсем отказался, мотивируя тем, что в Совете будут серьёзные дебаты. Когда холуй умёлся на кухню, народный избранник перешёл к делу.

- У нас мало времени, поэтому давайте ближе к телу. Деньги принесли? - тихо и небрежно, как человек, уверенный, что к его речам прислушаются и поймут с полуслова, заговорил он.

Щавель посмотрел вправо, посмотрел влево.

- Я вроде бы один, - ледяным голосом заметил старый лучник. - У тебя со зрением всё нормально?

От стылого взгляда бледно-голубых глаз в голову Владимира Яковлевича пришли неуместные мысли об абажурах и мыловаренном производстве. Он не отдавал себе отчёта о механизме процесса считывания информации с участка ДНК, носящего соответствующую моменту запись родовой памяти, как не замечал синтеза ферментов в организме или выработки гормонов. Со стороны выглядело так, будто Кролик замер и потом кивнул.

- Ну, тогда обращайся ко мне на 'ты'. Не путай базары.

Кролик быстро кивнул три раза.

- Добро, - молвил тихвинский боярин, и от этого слова Кролика попустило. - Если мало времени, говори с толком. Понял?

- Понял, - народный избранник преображался на глазах, до него стало доходить понимание, преобразуясь в самое настоящее Понимание.

Сейчас с него можно было сдирать шкуру заживо, а он бы не вякнул.

- Как там наш засранец? - любезно поинтересовался Щавель.

- О! - воскликнул Кролик, донельзя обрадованный, что можно говорить обиняками и не бояться непонимания. - Засранец прекрасен. Оправдывает все наши надежды.

Вернувшийся в полной славе своей Доброхотов принялся ковать железо, пока горячо. Он умел общаться с народом, а Херст Шкулёв открыл ему секреты управления толпой.

Лидер встретился с энтузиастами на пресс-конференции, а после на фуршете поговорил с активистами и, отделив козлищ от агнцев, на другой день повстречался с обеими фракциями козлищ по очереди. Результатом стала регистрация независимых объединений 'Татарский народный фронт' и 'Башкирский народный фронт'. Затем, без промедления, Доброслав отправился в агитационный тур по городам Северной Центральной Азии на собранные в фонд его спасения деньги. В каждом более-менее крупном населённом пункте он проводил собрания профессиональных союзов железнодорожников, либо встречи с сельским населением, убеждая всякую категорию на свой лад. Он умел находить ключ к сердцу каждого, будь то машинист или пахарь. Окучив грядки и набрав популярность среди ботвы, Доброслав вернулся в столицу, где снял половину этажа в конторском доме и превратил его в офис с менеджерами под названием 'Избирательный штаб'.

- Невероятно шустрый, - признал народный избранник.

- Не шустрый, а эффективный, - герой никогда не соглашался.

- Пожалуй, что в самом деле эффективный... - избранник пожевал губами. - Как его раньше не замечали?

- Прежде был тёмен, а сейчас проявил себя как Яркая Личность, вот и заметили, - рассудил Щавель.

Кролик скорбно посмотрел на него, соображая, что кроется за тривиальным ответом - варварская дремучесть или второе дно? Абы какого человека координировать протестную борьбу не пришлют. Депутат был искушён в политических баталиях и живо вообразил несколько подтекстов, о которых Щавель помыслить не мог. Владимир Яковлевич воздержался от комментария. Собеседник был как-то связан с внезапно нахлынувшим потоком странных, пугающих мыслей, пережить который ещё раз не хотелось.

- Доброхотов собирается выдвинуть свою кандидатуру в Народный Совет от Троицкого избирательного округа, - вместо этого развил он тему. - Там нашёл свой электорат - пещера Пугачёва, река Уй и всякое такое. Железнодорожных профсоюзов мало, зато много сочувствия к человеку, вырученному из плена разбойников. Он на это сильно давил, благодаря за пожертвования, и горячей искренностью словес вызывая новые взносы.

- Способный, - кивнул старый лучник, повидавший в жизни много добра.

Он не заметил, как депутат подвёл его к благотворительности. Рука сама скользнула из-под скатерти на обшивку свободного стула. Тихо звякнули монеты.

Кролику пришлось придвинуться, чтобы дотянуться, не перекашиваясь.

- Очень, весьма перспективный, - золото беззвучно исчезло в умелых руках депутата.

- Ты до сих пор ведёшь сбор средств в кубышку поддержки Доброхотова или передал управление финансами ему?

- Теперь он сам этим занимается, - вздохнул депутат. - Убедил передать. Он такой убедительный.

- Тем более, что ты сейчас свидетелем по делу о хищении государственного имущества проходишь и в любой день можешь стать обвиняемым.

Кролик опять вздохнул. Он вёл слишком беспорядочную деловую жизнь.

- Разберутся - оправдают. Возвели на меня поклёп, гады завистливые, - с апломбом, присущим только низкорослым людям, заявил Кролик. - Оговорили, а мне теперь перед людьми краснеть приходится.

- Воровать тебя тоже государство заставило? - спросил Щавель.

- Оно, проклятое! С одной стороны, тянуло как магнитом дурным примером выдающихся граждан, с другой - подталкивало призраком голодной смерти. Как простому человеку устоять перед Системой?

- А говоришь, напраслину возводят...

- И возводят! Я тоже много чего про них знаю.

- Рассказывай.

Как всякий маленький человек, депутат Кролик не любил, когда однопартийцы задирают нос, и спешил им подгадить.

- Провались оно, это заседание. Никто не видел, как я сюда пришёл. Заказывай водки. Поговорим.

- Ты заказывай, я плачу.

Словно мёд пролился в уши народного избранника.


***

Щавель вернулся в темноте и слегка пошатываясь.

Лузга встретил его в прихожей с обрезом в руках.

- Коньячок пили? - принюхался гуль.

- Жёлудь где?

- Во дворе, гужбанит с пацанами, - отведя стволы на кровать, оружейный мастер аккуратно опустил курки и бросил волыну. - Как прошло?

- На редкость, - Щавель повесил на плечики плащ и стал разуваться. - Теперь понял, зачем меня светлейший князь в Орду посылал. Пока сам не поговоришь - не поймёшь, какие дела бывают и как они делаются. Истинно говорю тебе: лучше один раз услышать, чем сто раз отчёт прочитать.

Он надел тапочки и прошёл в комнату, мягко ступая по ковру.

- А как сам этот, - спросил Лузга, следуя за ним, - ушлый перец?

- Гомбожаб на ветер деньги не бросает, - Щавель не стал скрывать белорецких дел от специально захваченного с собою эксперта, могущего помочь содержательной подсказкою.

- Эк, змей! - крякнул Лузга, дослушав. - Такой на ладони воду вскипятит - не ошпарится.

Щавель выволок из-под кровати чемодан, отщёлкнул замки, откинул крышку и присел возле него на корточки.

- Кстати, про воду, - сказал он, копаясь в багаже. - Помнишь, ты давеча нам рассказывал, почему вода из крана течёт?

Проточная горячая вода, которую не нужно разогревать, а достаточно повернуть вентиль и она никогда не кончится, была признана Жёлудем главным достижением цивилизации, превыше поездов и трамваев, а на третьем месте стояла синяя изолента. Даже холодильник не удостоился пьедестала почёта. Фундаментальные заслуги электричества в этом во всём, за которые надо воздать хвалу Росатому, лесной парень отказался принимать по каким-то странным школьным предрассудкам. Зато про водоснабжение выслушал с огромным интересом, и Щавель вместе с ним. Оружейный мастер много чего знал об устройстве Железной Орды, называемом Инфраструктурою. От скуки он старался как мог раскрыть ея тайны, но не всё поддавалось разъяснению. Например, принципы деления атомного ядра, осколки которого ранят тело человека не хуже расколовшегося чугунного ядра, но при этом вырабатывают электричество. Как молния, только управляемая вручную. В оконцовке из него получается синяя изолента, ездит трамвай, течёт горячая вода, морозит холодильник и становится светло дома и на улице. Росатому здесь поклонялись как на Руси Отцу Небесному. Он был подателем благ. Но даже Щавель не понимал, зачем нужно дробление ядер, когда электричество добывается вращением медного провода вокруг железного лома или запихиванием цинковой и медной пластин в банку со щёлочью. По мнению старого лучника, Росатому творили слишком заковыристые ритуалы, в этом явно крылся подвох. Лузга не был посвящён в таинства культа и не мог пояснить, зачем нужны такие сложности.

Глубже лежал основополагающий вопрос басурманского мироустройства: зачем вообще нужен Росатый?

Щавель точно знал, что в допиндецовые времена электричество получали от Отца Небесного напрямую, но пока хранил своё знание в секрете от спутников, дабы не смутить их.

Неужели адский огонь, ледяная мгла и погибель народов стали результатом битвы богов, в которой часть земли удалось отвоевать Росатому?

Доказательством служила построенная после Большого Пиндеца Челябинская атомная электростанция. Лузга о ней мало что знал, но всё указывало на дом бога, огромный и чистый, где специально обученные жрецы в белых одеждах исполняют службы вокруг алтарей, источающих электричество и живительную радиацию. От АЭС питаются все заводы и Инфраструктуры - кто-то вроде Хранителей городов, у каждого города своя Инфраструктура, присущая ему одному.

Именно в жилы Инфраструктуры Белорецка и задумал резидент Святой Руси влить неопасный для мужчин древний яд.


Глава Сорок Девятая,

в которой Лузга пригождается по-полной, а город получает невиданное.


Среди зимы, в морозный мрак,

Засланец диких банд,

Переходил границу враг -

Шпион и диверсант.


Он полз ужом на животе,

Хватал лис за хвосты.

И остро пахнущей мочой

Он орошал кусты.


Враг шёл, не спал, не пил, не ел.

Забрёл в дремучий лес.

И с той поры,

И с той поры,

И с той поры исчез.


Это было закономерным итогом на границе Ингерманландии, шведы там пропадали целыми взводами, но сейчас Щавель обернулся и долго смотрел на Лузгу, прежде чем спросить:

- Ты и в самом деле трезв?

- Сегодня что-то не хочется, - осклабился тот.

- Не похоже на тебя.

- Меняюсь с годами.

Лузга заметно поменялся в Белорецке - и внешне, как гуль, и внутренне - возвращаясь в первобытное состояние. Доселе он никогда стихов не читал, а если что и говорил в рифму, так только арестантские прибаутки.

- Здесь пионеры такое учат. На уроке основ безопасности жизни. Это мы - засланцы диких банд Когтей Смерти, шпионы и диверсанты, - пояснил Лузга и докончил:


Но если где-нибудь его

Случится встретить вам,

Тогда скорей,

Тогда скорей

Стучите мусорам.


Когда Щавель рассказал оружейному мастеру о планах на вечер, тот не отказался, но разразился стихотворением в самом язвительном тоне. Это было не в его духе. Обычно Лузга молча шёл и делал или ругался и делал, но сейчас пространно выражал скрытое несогласие.

- Ты что, боишься?

- Грех это, - севшим голосом объяснил Лузга.

- Не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасёшься, как говорили прошареные христиане, - терпеливо начал уговаривать Щавель, но Лузга упёрся.

- Вот и будешь каяться на промке Белорецкого металлургического комбината. За такую выходку впаяют пятерик, а если докажут злой умысел, то и десяточку, и это ещё по-божески.

- Не докажут, - молвил Щавель. - Мы не будем брать оружие, мы даже ножей с собой не возьмём. Купим водки. Если схватят, скажем, что загуляли и потерялись в незнакомом городе. Документы у нас надёжные. Сам же говорил, за появление в нетрезвом виде, максимум, оштрафуют или решим на месте.

Лузга скептически покивал:

- Ты за проволокой будешь. На территории охраняемого объекта. Туда ещё пролезть надо, просто так не зайдёшь, типа отлить. Когда залез - налицо проникновение и сразу вся беда прицепом. Если тебя вообще с этим добром на кармане примут, тогда - туши свет, сливай масло, начинай считать с десятки. Или часовой пристрелит.

Щавель дослушал и вздохнул.

- Я один полезу, - утешительно проговорил он. - Мне так будет легче и проникнуть, и скрыться. Ты меня снаружи подождёшь. Спрячешься и будешь водку пить, пока я не вернусь или пока тебя не поймают. Зато будет железная отмазка. Чего ты боишься?

- Я промки боюсь, - признался Лузга. - Белорецкая зона - самое крупное в обитаемом мире исправительно-трудовое учреждение.

- А Джезказгана не боишься?

- Я ж не колдун, меня-то за что? Джезказгана не боюсь. Да и не был я там, в Джезказгане, чтобы бояться. Вот Сириус Чёрный, он всего боится - и Джезказгана, и Белорецка. Он бы с нами сюда не пошёл. А я вот согласился, на свою голову...

За тяжкий грех Лузга почитал не отравление городского водопровода радфемом, а попадание в места лишения свободы на долгий срок.

Уговаривать его было бесполезно.

Щавель положил в ящик стола пистолет мастера Стечкина и нож мастера Хольмберга, а бутылочку с белым порошком - во внутренний карман пиджака, встал со стула и приказал:

- Собирайся. Ночного усиления постов ждать не будем.

Тридцать седьмой трамвай высадил их на окраине Ломовского района и припустил к мосту через Белую. Щавель и Лузга остались в чистом поле. Вдали, за рекой, светились огни девятиэтажек. Впереди тянулся земляной вал, по верху которого стояли столбы с колючей проволокой и редкими тусклыми фонарями. Пронзительный ветер выдувал душу и раскачивал на проволоке таблички 'Стой! Граница поста' и 'Проход запрещён'.

Ветер переменился. Щавель поморщился.

- Учуял? - заржал Лузга.

- Давай, показывай, где тут что, - не повёлся Щавель.

- Я здесь давно был, - в который раз оговорился Лузга. - Сюда с зоны только петушню на работы вывозят, глину месить. Нас месяц выводили арматуру резать. Они там чего-то всё строили, строили, а чего строили - хрен поймёшь. Одно слово, басурмане. Ты запоминай вот так: слева видишь зарево - это понижающая подстанция, рядом с ней караул сидит. Ты туда не ходи, тебе туда не нужно. Ступай направо и вглубь, там насосная станция, большое кирпичное здание без окон и без труб. За ней поля орошения и пруды размножения. Объяснять не буду, когда увидишь - сам поймёшь. На поля выливается городская канализация, добро расплывается по земле, вода естественным образом стекает в первый из каскада прудов. Там фекальная жижа расслаивается, ил идёт на дно, воду сверху откачивают в другой пруд. В пруду почище образуется свой осадок. Из него откачивают в третий пруд. Там вода уже почти нормальная. Оттуда её прокачивают через фильтры в очистную станцию - это белое плоское здание из бетонных панелей с вентиляционными трубами на крыше. Там в бассейн хлорку сыплют, чтобы злоедучих инфузорий и вредных гнидогадоидов убить. Перемешивают весь рассол, фильтруют ещё раз и закачивают нам в кран.

Щавель зарёкся пить из крана сырую воду. Не жаждал больше и кипячёной, а склонялся к пиву или, на крайний случай, решил крепко обеззараживать воду водкою.

- Да понял я, - выдавил новгородский шпион и диверсант. - Говори точней, куда сыпать радфем.

- Лучше всего - в бассейн очистной станции, но он сейчас заперт на замок, рабочий день кончился. Реально подобраться только к третьему пруду. Не дойдёшь до него, сыпь во второй. В первый не надо - там фекалии ядрёные. Сожрут твой радфем и не поморщатся. Да и твари в нём плодятся такие, что... - гуля передёрнуло. - Ты к пруду не подходи, открути крышку и кидай издаля.

- А если не растворится? - Щавель засомневался. - Мне не нужно, чтобы оно постепенно вымывалось. Мне нужно всё и сразу.

- Высыпай в третий пруд, - вздохнул оружейный мастер. - Только над водой не наклоняйся и другой рукой за что-нибудь придерживайся.

Щавель достал из кармана мерзавчик, скрутил крышку, прополоскал рот для запаха и убрал бутылку в карман. Вкупе с последствиями депутатского застолья разить из пасти должно было убедительно.

- Вон за остановкой дерево с кустами, - кивнул он. - Прижукнись там, не отсвечивай. Если менты потащат, ори как пьяный.

Лузга достал из котомки целый литр, отхлебнул без удовольствия, выдохнул сипло:

- Береги себя.

- Я вернусь, - пообещал старый лучник и двинулся, набирая ход, к периметру водоочистного комплекса.

Он взбежал на вал, дёрнул вверх нитки заграждения, пропустив колючку между пальцами, лёг животом на нижнюю проволоку и прокатился на другую сторону, разрывая плащ. Он извозился в мокрой земле и стал похож на настоящего пьяницу, которому море по колено. Если его задержат внутри охраняемой территории, Щавель собирался изобразить алкогольное беспамятство. Попробуй докажи, что самоходное тело, движущееся на автопилоте, понимает, где находится и почему оно тут оказалось.

Он преодолел вторую линию заграждения и сбежал вниз, в зловонную тьму. К его облегчению, на огромном пространстве фонари горели только возле зданий. Никаких прожекторов, караульных вышек и патрулей с фонарями видно не было. Лузга не знал, какая здесь охрана, сам он видел только зоновский конвой. Поговаривали о часовых, но они, как полагал Щавель, могли находиться в самой освещённой части комплекса, охраняя важные объекты вроде той же очистной станции.

Старый лучник пошёл в указанном направлении, ботинки увязали в раскисшей глине. По крайней мере, боярин хотел думать, что это глина. Подсветка на здании показывала, что стены сложены из кирпича, и Щавель надеялся, что это насосная станция. Вообще-то, сооружений на территории комплекса было много - басурмане понастроили, - немудрено и запутаться. Главным ориентиром Щавель установил водоёмы, но он видел длинную цепочку огней - фонарей подсветки вдоль крыши, и прикидывал, что таким большим объектом может быть только крытый бассейн.

Щавель почти не видел своих ног, а, значит, его фигуру тоже никто не мог заметить. Он плёлся, чувствуя во внутренним кармане близость к сердцу радфема. В голове роились несвоевременные мысли: 'Часовой обязан зорко следить и чутко сторожить вверенный ему пост, соколиным взглядом озирать окрестности, неусыпно бдить в любое время суток, с пеной у рта скакать навстречу врагу, оглашая окрестности диким рёвом, и до последнего вздоха смело действовать штыком или прикладом'. Обязанности часового, которые выборочно спрашивал у заступающих в караул, командир знал наизусть, и теперь они сами отвечали ему, выбрав для мести беспомощное состояние ума.

Он шёл и шёл. Остановился, вытащил мерзавчик, глотнул водки и побрёл с новыми силами дальше.

Зловонное поле оставляло много места для ухода в тень. Фонари периметра досюда не добивали, объектовое освещение было направлено на стены. Образовывался широкий чёрный простор, и по этому коридору Щавель шёл к цели.

Приземистое белое здание медленно вырастало из темноты, настолько оно было велико и необъятно. Щавель забрал влево, чтобы обойти его, не показываясь на свет и выйти к прудам. Он уже видел вход в очистную станцию и невысокую насыпь поодаль, ограждавшую водоём от затекания жижи с полей, когда из пустынного пространства раздался вой отчаяния. Щавель замер, прислушался. Се был глас человеческий! Акцент только был совершенно нездешний. Присмотрелся к площадке перед зданием и различил постовой гриб, возле которого шлялся караульный чёрт. Над полями аэрации разносился его тоскливый пронзительный крик:


Прощай, кишлякь! Прощай, ауль!

Сегодня первий карауль.

Мой автомать висить на мнэ.

Кинжяль тижёлий на ремнэ.


Брожу кругами как баран,

А в темноте сидить шайтан.

Иду по пост, ускорив шаг.

Савсем замёрз я как ишак...


Слушая, как мучается воин, Щавель проникался уверенностью, что с такими бойцами они войну выиграют. У Железной Орды. Если басурмане двинут армию призывников из Средней Азии, она не дойдёт даже до Мардатова.

Когти Смерти съедят её в степи.

Щавель ждал, следя за силуэтом. Вот, он скрылся за строением, но его было слышно. Часовой с тоски всё пел и пел, а безнадёжная печаль его всё не иссякала и не иссякала.


Стояль парнишка карауль.

И мрак вокруг него стояль.

И руку палажив на стволь,

Письмо любимай он читаль...


Потом часовой действительно ускорил шаг, потому что песня его начала затихать, удаляясь. Судя по репертуару из дембельского блокнота, более содержательного, чем дембельский альбом, и насмешке, с которой он голосил, боец был не первого года, всосавший службу и знающий своё место в огромном негостеприимном мире, куда завёз его со сборного пункта покупатель.

Щавель двинулся к насыпи, осторожно вытаскивая на каждом шагу ботинки, которые засасывало выше ранта. Слякоть предательски почавкивала. Предчувствуя, как будет скользко на склоне, старый лучник оттолкнулся, резко и зло, чтобы набрать скорость и взобраться на вершину, но подошва стремительно улетела назад и боярин рухнул плашмя в результат орошения.

Сочный запах лежалого сыра и азотистых удобрений ударил ему в нос. Копошась в субстрате, как первобытная амфибия, посланник светлейшего князя не с первого раза сумел оттолкнуться от склизкой поверхности и встать на ноги. Утирая лицо, побежал к насыпи, полез, запнулся, упал, пожалел, что нет ножа, которым можно было бы зацепиться за грунт, пополз на четвереньках и вскарабкался наверх. Внизу чернела яма. Ночная вода, на которую не падало ни лучика тёплого лампового света, была тиха и безвидна. Больше не думая об одежде, Щавель сунул руку за пазуху, достал из внутреннего кармана пиджака бутылочку с радфемом, открутил крышку и высыпал зелье во тьму. Секунду поколебался и швырнул туда же посудину. Плеснуло, булькнуло. Вода в самом деле была. Значит, ведьминский порошок не пропал даром.

'Видел бы меня кто из людей, - сокрушённо подумал Щавель. - Ночью сижу на корточках на каком-то хтоническом пригорке, измазанный по ноздри в добре, и высыпаю яд в помойную яму. Никаких слов не хватило бы объяснить почтенному опчеству всю важность и ответственность ситуации, разве что Лучезавру. Но ведь кто-то должен делать такую работу. Выбор пал на меня. Ох, светлейший князь! Будешь должен'.


Глава Пятидесятая,

в которой Белорецк сотрясает бабий бунт, президент анализирует сводки, а Щавель встречается с Доброславом.


Президенту Северной Центральной Азии прибавилось забот. В конце апреля ни с того, ни с сего вспыхнул бабий бунт. Недовольство женщин дало себя знать с середины месяца и буквально за две недели достигло максимального градуса. Дамы осатанели. Сводки МВД сигнализировали о росте домашнего насилия. Оказывается, в государстве зрел нарыв. Общество загнило, столица налилась гноем, но прорвало в неожиданном месте. Врачи объясняли вспышку истерии сезонным обострением - холодная пасмурная весна отложила активность неустойчивых личностей до наступления солнечных дней, но неизбежное случилось. В 2335 году всё происходило криво. Даже семейное рукоприкладство сместилось на мужиков. Жёны били мужей, тёщи - зятьёв, сёстры - братьев, а дочери поносили отцов на чём свет стоит, мужчины молча сносили побои и унижение. Нашлись даже такие, кто оправдывал разбушевавшихся женщин, пресмыкаясь и подлизываясь к тиранкам. И немало их нашлось почему-то, кроме Челябинского района.

К ним приклеилось новое слово - лесбияны.


***

Жёлудь пришёл домой с подбитым глазом.

- Из-за бабы поцапались, - он ухмыльнулся совсем по-здешнему. - Ох, и раздолье тут на девок!

Щавелю казалось, будто говорит Михан или кто-то купцов. Перед ним стоял незнакомый человек в облике сына, да и то на него с каждым днём всё менее похожий.

- Чем тебе тихвинские девки не нравились? - поинтересовался Щавель.

До похода сын был молчаливым, застенчивым и заметно более тупым. В отрыве от отечества Жёлудь изрядно преобразился.

- Это же наши, тихвинские, девки, - парень удивился, что отец не понимает таких простых вещей. - Дома так нельзя. Там порядки. А здесь и постанова другая, и жить мы в Белорецке не собираемся. Весь двор знает, что мы гастролёры.

'Весь двор, - ошарашенно подумал Щавель. - Знает!'

Он привык здороваться с соседями и однажды беседовал с участковым. Мент проверил крестьянские паспорта и, увидев на штампе регистрации заречный Ульяновск, махнул рукой. С дикарей Проклятой Руси спроса не было.

- Какие гастролёры? Гастарбайтеры, - выглянул из кухни Лузга.

- Гастролёры, - настоял Жёлудь и вынул руку из кармана, блеснул шестидюймовый клинок и со смачным щелчком встал на фиксатор. - Я - художник не местный, попишу и уеду.

- В натуре, - кивнул Лузга.

'Надо переезжать', - утвердился во мнении Щавель.

Светлый государственный праздник 1 мая в Белорецке отмечали массовым шествием под флагами и салютом. Щавель встречал его описания в отчётах, но представить не мог, с каким размахом и радостью готовится народ. Жёлудь подолгу пропадал во дворах и возвращался пахнущим краской и столярным клеем.

- Пацаны заагитировали пойти в колонне танкозавода. Давай с нами, батя!

При этих словах Лузга встрепенулся.

- Похряли, старый! - с азартом предложил он. - Помаршируем на демонстрации. Может, дадут транспарант подержать.

Щавель заколебался. Влиться в народное гулянье значило перезнакомиться со всеми поближе, чего новгородский лазутчик откровенно опасался. С другой стороны, стало интересно, что за праздник такой - Международный День солидарности трудящихся, сколько народов он объединяет, какие они, эти народы, есть ли среди них китайцы? Поучаствовать, увидеть своими глазами, не вызывая подозрений, чтобы потом изложить в докладе Лучезавру, было крайне заманчиво, и Щавель не устоял. Ведь если затея пришлась по душе осторожному беглому зэку, то и человеку, в Белорецке новому, опасаться не след.

- Оружие не берём, - напомнил Щавель и поймал себя на мысли, что говорит практически как Гордей.

- Нож надо захватить, - рассудительно заметил Лузга. - Бутылку открыть, хлебушек порезать, грудинку, печёнку. У всех аргументы будут, и нам не заподло.

- Не заподло? - глянул на сына Щавель.

Жёлудь закивал.

- Только рады будут, если найдётся чем консерву открыть, - заверил он. - Наши...

'Наши', - поразился Щавель.

- ...с танкового ножей не носят, у них молотки и плоскогубцы в заположняках. Меня постоянно просят что-нибудь отрезать, подрезать, подтесать.

Щавель видел, как старые алкаши режут колбасу крышкой от консервной банки, и смирился с непостижимыми глубинами человеческой глупости.

- Как они наряжаются на праздник? - спросил старый лучник, которому после вылазки на поля аэрации пришлось поменять костюм и он усмотрел удобный повод заиметь новую шкуру.

- Рассупонивай мошну! - Лузге до сего момента было совершенно плевать, во что он одет, а тут стал сам не свой в предвкушении праздника. - Идём в магазин, я тебе подберу козырный клифт, и себе возьму всяких лантухов. И, эта, бороду сбрей, работяги так не ходят.

Щавель ни разу в жизни не выбривал лицо начисто. Бывало, коротко подстригал, но надобности расставаться с усами и бородой не возникало в принципе. Однако же сейчас лазутчик принял предложение замаскироваться как разумное и для его положения естественное.

'Человек меняет кожу', - прочёл он название книги, лежащей на кухонном столе.


***

1 мая пришлось на пятницу, к вящей радости рабочего люда, получающего три честных выходных без отработки в следующую субботу.

Утро выдалось ясное и прохладное, дул сильный ветер, по небу летели облака. И хотя с ранья было свежевато, чувствовалось, что днём погода разгуляется и обойдётся без дождика.

Колонна танкового завода собиралась у проходной. Там и сям алели свёрнутые флаги и транспаранты. Пока ещё кучковались по группам. Щавель выцепил глазами сына, возвышавшегося над пролетариями, и направился к нему. Жёлудь умёлся пораньше, чтобы притащить из подвала агитационный материал, и теперь крутился в своей среде - среди пацанов в куртейках и пацанок в мешковатых штанах. Бессемейные бабы с завода мало чем отличались от мужиков. Та же щетина, у некоторых - усики, разве что волосы крашеные.

Когда Щавель с Лузгой подошли, их встретили как земляков.

- Вот и печники, - приветствовали алкаши.

- Теперь все в сборе.

- Командир явился.

- Можно выступать.

Щавель в чёрном бушлате танкиста и чёрной меховой кепке из синтетического китайского зверя, как у половины работяг, ничем не выделялся из толпы, разве что по лицу заметно - привык командовать. Как положено начальнику, держал дистанцию, а мужики понимали и принимали как должное.

Встали ждать приказа строиться. Полувоенный порядок демонстрации, о котором подробно рассказывали Жёлудь и Лузга, был воспринят старым лучником с большим почтением. Если не регулировать народную массу, любое праздничное шествие забьёт улицы и, в лучшем случае, захлебнётся само в себе, а, в худшем, возникнет давка и потопчут слабых.

Лузга достал пачку 'Красного Мальборо', угостил алкашей. Выбравшись в магазин самостоятельно, он курил теперь только самые дорогие, с фильтром, из лучшего табака Ромодановского махоркосовхоза. Специально отрощенным ногтём мизинца выдернул ватку, вставил сигаретину в костяной мундштук, которым обзавёлся в мелочной лавке, чиркнул зажигалкой из пулемётной гильзы.

По рукам пошёл мерзавчик.

- Давай с нами, командир, - звали Щавеля. - Ешь - потей, работай - мёрзни, на ходу немножко спи.

Судя по однообразию прибауток, все были, как Лузга, сиженные.

- Год другой, добро всё то же, - глубокомысленно молвил Щавель и приложился к бутыльку.

Его туманное изречение нашло отклик в пропитых сердцах мужиков, отвечая каким-то их представлениям о жизни. Заговорили о политике, о повышении цен, о том, куда катится мир.

- Гар-гар-гар... колонна... кар-кар-кар... движ... ар-ар! - разнёсся над головами усиленный магией электричества голос.

- Затрубили, архангелы, - проворчал Лузга.

- О! Вроде повели, - воспряли работяги. - Скоро и нас... Давай, закурим напоследок.

И хотя к власти относились с недоверием, на государственный праздник вышли со всей охотой, потому что жизнь развлечениями не баловала.

Организованное народное гулянье обещало взлететь на площади Победы, самой большой в Белорецке, где администрация оборудовала правительственные трибуны и помосты с концертными бригадами, музыкальные площадки и точки продажи веселящих напитков. Вечером - салют. То же самое должно было повториться 9 мая на День Победы.

Народ любил майские праздники. Главное, чтобы дождя не было.

Дизельный грузовик с фанерной башней артиллерийской самоходной установки в кузове и зелёной трубой ствола над крышей заревел, испустил чёрное облако, как подобает настоящей САУ, и медленно покатил по бульвару Воинов-Победителей. Над ним реяли на тросах наполненные водородом автомобильные камеры. Из кузова загремел марш с китайского гаджета через могучие колонки. Разворачивая стяги и лозунги, потопали следом рабочие танкозавода. Колонна вытягивалась из толпы, как тянется из расплава стекло на конце трубы умелого стеклодува, чтобы из массы превратиться в вещь.

Главная площадь располагалась в стороне от административного центра допиндецовой застройки и могла вместить всех гуляющих.

Кооперативные дома по обеим сторонам длиннющего бульвара были украшены алыми лентами и флагами. Под балконами завскладов и администраторов висели транспаранты 'Были бы руки - работу дадут!', 'Как ты к труду, так и труд к тебе!', 'Рукам работа - душе праздник!'

- Дурака работа любит, а дурак работе рад, - огрызались пролетарии, читаючи послания руководства. - Делай, что заставят, и жри, что поставят.

Они знали толк в пахоте и прожили трудовую жизнь, многие - почти до конца. Тем не менее, настроение у всех было приподнятое, зубоскалить привыкли, подчиняться указам начальства - тоже. Шли на праздник как в бой. Руки в карманы, кепку на брови, в зубах цигарка, на щеках - седая щетина, за пазухой - молоток.

Когда Щавель начал узнавать дома, виденные на встрече с депутатом Кроликом, колонна замедлила ход и остановилась. До ресторана 'Ништяк' на углу Кирова и Братской надо было пересечь квартал. Щавель с удовольствием отмечал, что уверенно ориентируется в Белорецке.

Привыкший наблюдать, он рассматривал фасады, деревья на бульваре, знаки на столбах. По небу плыли облака. Самое крупное и густое, с синевой понизу, напоминало человеческую голову. Борода, губы, нос, лоб, даже глаза. Облако как будто смотрело, что делается в городе.

Щавель узнал Гомбожаба!

'Вот как ты, значит, присматриваешь', - Щавель толкнул в бок ханурика и указал на небо:

- Видал когда-нибудь такое?

Замерший в тупом оцепенении заводчанин с бурым, опухшим лицом, очнулся и поднял башку.

- Тучку-то? - переспросил он. - Знамо дело, небесная странница. Летит, ветром гонимая, куда воздушный поток укажет.

- На мужика похожа, не?

- А чё? - вяло пожал плечами ханурик. - Турбулентность и не такие финты закручивает с атмосферным конденсатом. Пар бытия, как и все мы, впрочем...

Не добившись конкретики от философствующего пролетария, Щавель ткнул локтём Лузгу. Узри, мол, и помни. Лузга задрал голову. На пятнистой роже гуля возникла радостная гримаса.

- А-а, мы такое видали. На турбазе, с этими самыми... свалкерами. Думали, аномалия, оказалось - явление.

Щавель плюнул и перестал расспрашивать. Убедился, что ему не кажется, и ладно. Если Гомбожаб действительно присматривает, он может понять, когда случится неладное и, возможно, придёт на помощь.

Хотя надеяться следует исключительно на свои силы.

Динамики на фанерной САУ замолкли. Теперь было слышно музыку на площади и невнятные речёвки, эхом перебивающие себя. Стояли, ждали, но заскучать не успели, когда по команде, не слышной в средних рядах, голова колонны пришла в движение, потянула за собой хвост и вывалила на оперативный простор.

Площадь Победы была заложена после Большого Пиндеца, после того, как Белорецк застроили заводами, и он утвердился в статусе столицы Северной Центральной Азии. Город рос по единому архитектурному плану, что позволило сразу и мудро наметить расположение его главных органов. Поле для торжественных шествий было велико и расчищено от памятников в центре. Монументальные группы победителям великих войн разместили за бордюром с левой стороны, чтобы не препятствовали проходу людей и техники. По правую руку высилась правительственная трибуна и главная эстрада. Концертные площадки помельче расставили по периметру.

Оставляя пролетариям свободу выбора в жёстко утверждённых рамках, администрация давала возможность шнырять по продолу и не мешать друг дружке, как на родной и привычной зоне.

На площади стало слышно, что говорит диктор. Торжественный, чёткий голос разносился по пространству и вливался в благодарно подставленные уши:

- Мимо трибун проходит колонна! Ордена Трудового Красного Знамени! Танкового завода! Во главе колонны! движется макет! самоходной артиллерийской ста! пятидесяти! двух! миллиметровой установки! Президент! Бакиров! приветствует трудовой коллектив! Танкового! Завода!

Щавель во все глаза высматривал хана Беркема, каким представлял по картинам и плакатам, но президент по случаю гражданского праздника был одет не в мундир с орденами и портупеей, а оказался в чёрном костюме с галстуком. Он оказался высоким и широкоплечим, с усами, в шляпе.

'Вот ты какой!' - сказал себе Щавель и сделал в уме зарубку, чтобы в следующий раз не промахнуться.

Трибуны кончились. На эстраде духовой оркестр заиграл новый марш. Диктор объявил о прохождении колонны завода Сеток и Настилов, чем-то награждённого и вроде бы трижды проклятого, но в этой части площади разобрать уже не удалось. Щавель и не старался. Глянув наверх, он увидел новое облако в форме бородатой головы. Чуть-чуть другое, но вполне узнаваемое. Это значило, что Гомбожаб знает о демонстрации, следит за ней и, возможно, способен оказать какое-нибудь влияние на народные массы.

Заводчане остановились. Послышались базары: 'Всё', 'Шабаш', 'Гуляй, братва!' Стали разбредаться перекурить и хлебнуть из шкалика, чтобы со свежими силами побродить и перетереть с обитателями других районов, может, даже и роднёй, если встретится.

Тут играла совершенно другая музыка. Влекомый водоворотом или, как сказал бы тормознутый философ, людской турбулентностью, Щавель оказался возле парового длиннобазного грузовика. В кузове стояли усилитель, микрофон, колонки, да кривлялись с песенкой три школьницы. На импровизированной сцене был укреплён щит с эмблемой партии Профсоюзов и агитационными надписями 'За социальную справедливость!', 'За достойную жизнь!', 'Правительство национальных интересов - будущее страны!'. Возле кабины стоял басурманин с электрическим рупором и задорно предлагал подпевать и поплясать: 'Погреться, кто замёрз'.

- Надо запустить такие машинки везде, - негромко промолвил Щавель прибившемуся к нему Лузге.

- Оно общности додаёт, - кивнул ружейный мастер.

- Оно общность доедает, - поправил Щавель. - Добавим ещё таких полезных машинок по городам и весям. Это добрая находка.

Он попробовал высмотреть сына, но не высмотрел. Людская волна вынесла их с Лузгой к бордюру, возле которого стояла крытая тележка с котлами, из-под крышек валил пар и разило наповал столь духмяно, что рука сама вытянула кошелёк.

- Абсент конопляный, хмельные меды, взвар клюквенный, молоко бешеной коровки, - прочёл Щавель ценники и проконсультировался у осведомлённого спутника: - Чего берём?

- Мне - от бешеной коровки, а себе можешь хоть клюквы взять, хоть елду на меду, - осклабился Лузга. - Оно всё нажористое.

Дородная бабень с выдубленной ветрами и солнцем мордой щедро плеснула в картонные стаканы по пол-литра молока и взвара, причём, молоко действительно выглядело белёсой мутной и густой жижей. Неизвестно, чего в нём было намешано, но Лузга столь нетерпеливо принюхался и глотнул, что стало понятно - зелье конкретное!

Обжигаясь, Щавель осторожно выпил. Взвар отдавал клюквой, которую будто вычерпали из цистерны со спиртом, раздавили и сварили, щедро засыпав сахаром.

Ловко орудуя одной рукой, Лузга кинул в пасть 'Красный Мальборо', прикурил, спрятал зажигалку-крестраж и, затянувшись, гулко допил молоко бешеной коровки. Кинул стаканчик под ноги, как это делали все на площади, затянулся ещё глубже, выдул дым и блаженно просипел:

- Гля, ништяк...

- Можем повторить, - сказал Щавель.

Жёлудь праздновал Первомай с молодёжью. Над толпой плыл ароматный дымок. Курили папиросы 'Весёлые' совхоза 'Красный коноплевод', за которыми накануне отстояли очередь в кооперативных магазинах Башторга, благо, выкинули дефицит перед праздником. Жёлудь нюхал дымок и улыбался всё шире.

Сцена, на которой только что отрубила забористый трэш рок-группа завода 'Металлист', приняла на себя невыносимый гнёт барда.

- Каждый Первомай по всему Уралу гремят старые песни Егора Летова, - звонко объявила моложавая ведущая. - Бессмертные строки Поэта не оставляют после себя равнодушных. Не оставляют никого. Звезда московской эстрады, певец-игрец Истома Нагой напомнит нам, почём фунт лиха...

Жёлудь отвернулся, потому что рядом разыгрывалось представление куда кучерявее. Скандалили две фемки.

- Ты чё, сестра? - выкрикнула та тощая, которая покрасила зелёнкой волосы в зелёный цвет.

- А ты, сестра? - толкнула её в грудь та мясистая, которая покрасила волосы синькой в синий цвет.

Это выглядело настолько завлекательнее драки клоунов в театре-шапито, что отвлекло немало молодых рабочих. Ведь поединок лесбиянок демонстрировался бесплатно!

Скандал разгорался. В него втягивалось всё больше баб, странным образом оборзевших до неистовства за последние недели. Многие пришли с мужьями, но застенчивые подкаблучники помалкивали, пока им слова не давали, и горячо поддерживали, когда их вопящую половинку уличали в невежестве или обмане. Все они были трезвыми, но выглядели, как будто упоролись чем-то совершенно запретным. Оживление в толпе распространялось, подогреваемое песней.

Фемки вцепились в волосы. Полетели синие и зелёные клочья. Стало совсем весело.

Посмеиваясь, Жёлудь отошёл к помосту, на котором кривлялся московский певец ртом Истома Нагой. Звенела гитара, из колонок гремела бессмертная песнь:


...Каши кровавой медовая сласть.

В мутный колодезь да вниз, да головой.


И тут лесной парень сообразил, чего не хватает собравшимся на площади людям. Для полноты ощущения Праздника, несмотря на дефицитные напитки и курево, пролетариям не доставало куража.

И молодой лучник ощутил в себе силы его доставить.

Чтобы люди запомнили праздник.

Чтобы сделать мир лучше.

- Глянь-ка, твой! - толкнул в бок Лузга.

Щавель обернулся и увидел помост с гитарастом, а рядом - Жёлудя. Парень только что взобрался и, определённо, шёл в атаку. Истома Нагой из артистического самолюбия истово играл и пел, до последнего делая вид, будто ничего не происходит.


Вспыхнули раны рассветным лучом.

Гордое племя, на битву вставай.

Мы призываем крестом и мечом...


Тут Жёлудь выхватил у него ото рта микрофон и огласил символ веры на привычном с детства чистом Изначальном языке:

- Ph'nglui mglw'nafh Cthulhu R'lyeh wgah'nagl fhtagn!

И случилось чудовищное.


***

Столь массового впадания в ярость берсерка Щавель никогда ещё не видел. Укуренные пролетарии дали дрозда, а их феминизированные самки отчебучили на всю катушку.

Он схватил Лузгу под локоть и ломанулся к краю площади, чтобы не потоптала взбесившаяся толпа. Нож здесь был бесполезен. Здесь даже бы АПС не помог. Предоставив Жёлудю погрязнуть в заваренной им же самим кровавой каше, новгородские лазутчики спасали свою шкуру.

В нахлынувшем весёлом безумии Жёлудь не растерялся. Бард как бешеный заколотил по струнам, рванув новую песню Егора Летова, и физической опасности не представлял. Зато на помост полезли накалённые энтузиасты, видящие теперь всех и вся в красном свете. И свет этот был не праздничный, а кровавый.

Когда на него ринулся сутулый циклоп в телогрейке и шапке-пирожок, китайский нож был раскрыт и ждал подкормки. Уворачиваясь от смертоносных кулаков, Жёлудь быстро ударил трижды - в пузо, в глаз и в гузно раз (чисто на всякий случай). Циклоп упал, трубно голося и молотя ногами по настилу. Он закрыл ладонями лицо, а доски вокруг всё шире делались красными.

Оставаясь на сцене, чтобы неизвестно зачем стеречь барда, и почему-то испытывая к нему приязнь, Жёлудь сбил ударом каблука вниз, в толпу, нескольких малохольных, а более ретивого, заскочившего с другого бока, ткнул остриём в нос и проткнул удивительно глубоко, отчего пролетарий мигом выключился.

Он отбил ещё пару слабых атак на сцене. Туда мало кто лез. Услышавшие зов Ктулху были заняты собой. У помоста кипела толпа. Взлетали кулаки и молотки, залетали с боков зубодробительные плоскогубцы, мелькали гирьки на верёвочке, да сновали туда-сюда отвёртки.

С высоты Жёлудь видел, как трусливо опустела правительственная трибуна. Когда охрана увела первых лиц, от трибуны потянулась живая чёрная струя. То был отряд полиции особого назначения, что-то вроде Новгородского ОМОН, только Белорецкий. И хотя основную работу по поддержанию порядка делала милиция, стоящая на страже народа, карательные функции выполняла полиция, защищавшая интересы государства.

Белорецкие ратники были в чёрных пластмассовых латах, в касках с прозрачным забралом и с прозрачными же щитами. Вооружены они были чёрными палками, по слухам - с налитой внутри ртутью. Удар - и гражданин ложится без памяти. Есть за что платить Китаю сталепрокатом и медью.

ОПОН рассёк дерущихся словно вылитые в ведро воды чернила. Не встречая сопротивления, резал на всё более мелкие куски, оставляя за собой бесчувственные тела. Даже те, кто сумел усидеть после удара щитом или ногой, не проявлял желания драться и потом с трудом вспоминал, что с ним было.

Беспорядки закончились вмиг.

- Брось нож! - шепнул Истома Нагой и потянул по задней лесенке к бордюру.

Они сошли и затаились за постаментом героям войны. ОПОН сюда не заглядывал, а уходил всё дальше к центру площади, где было больше народу и пахло кровью. Когда полицейские скрылись, бард и лазутчик осторожно выбрались из укрытия.

Истома Нагой со знанием дела поозирался.

- Хочешь уцелеть - спроси меня: 'Как?'

- Как? - простодушно спросил лесной парень.

- Беги откуда пришёл.

Они дёрнули в разные стороны. Дороги у барда с молодым лучником были разные. Жёлудь понёсся как на крыльях, перескакивая через тела павших и ловко огибая сидящих. Он не забывал смотреть вниз, чтобы не преткнуться и не уподобиться жертвам охранителей. Так он увидел созданный собственноручно агитматериал. Ещё утром он вынес его из подвала, а теперь растоптанный подмётками кумачовый транспарант был надорван снизу, палочка с ножками на букве 'Д' отвалилась.

'Мир! Труп! Май!' - прочёл Жёлудь.


Глава Пятьдесят Первая,

в которой к Белорецку подкрадывается пушистый полярный лис, у арестантов возникают вопросы к Лузге, после чего тот встаёт на лыжи.


- Обстановка в городе тревожная, - министр Внутренних дел генерал-полковник Тагиров старался скрывать обеспокоенность. - Возле пятого отделения милиции собралась толпа, требуют отпустить задержанных. Мы принимаем меры. Запускаем сотрудников в штатском, которые предлагают разграбить ближайший винный магазин, он стоит не запертым, и пойти употреблять спиртные напитки на берег. К людям выходил начальник отделения, уговаривал разойтись. Обещал отпустить всех после составления протоколов. Гарантировал срок до утра. Не помогает. Толпа не расходится. Активное участие принимают женщины, возбуждая недовольство. В целом, ситуация очень необычная.

- Если попытаются вломиться? У вас там оружие, - напомнил президент.

- Вход в отделение укреплён железной дверью, на окнах двойные железные решётки. Пусть ломают. Какое-то время они выдержат. Мы будем стараться избегать применение насилия, чтобы не допустить жертв среди гражданского населения и эскалации конфликта.

- А если вызвать пожарных с брандспойтами? - предложил министр Здравоохранения.

- Будут жертвы, - министр Внутренних дел поморщился. - У пожарных водомётов слишком высокий напор струи. Человека сбивает с ног, возможны переломы. Может и шею сломать, прецеденты были.

- Применяйте отряд особого назначения, я санкционирую, - сказал Бакиров.

- Есть предложение отпустить задержанных, и толпа сразу разойдётся по домам, - мягко сказал министр Торговли.

Генерал-полковник Тагиров засопел.

- Толпа пойдёт к другим отделам, вдохновлённая успехом. Лучше их держать всех в одном месте. Мы попробуем освободить задержанных более хитро, имитируя инициативу населения. Возможно, это успокоит толпу. Заодно потянем время до подхода армии.

- Войска едут. Так ведь? - спросил Бакиров министра Обороны.

- Так точно. Время прибытия... - генерал-лейтенант посмотрел на часы. - Через тридцать пять минут колонна БМП будет на въезде в город с Тирлянского шоссе.

Почему-то в зале совещаний поплохело всем.

- Но это... уличные бои... - пробормотал министр Тяжёлой промышленности, лучше всех знакомый и со свойствами бронетехники, и с морально-волевыми особенностями рабочих, изготавливающих её.

- Без крайней необходимости мы не введём в город войска, - успокоил его президент. - Что с подвозом Первой конной бригады?

- Грузятся, - министр Транспорта кинул взгляд на настенные часы. - Время прибытия на станцию Белорецк-Грузовая - десять часов.

Охрана президентского дворца, в котором проходило экстренное совещание правительства, была усилена курсантами училища Погранвойск. На защиту других важных столичных объектов распределили курсантов МВД, Высшего командного училища Сухопутных войск и слушателей академии Связи и высших курсов Тыла и Транспорта, но для столицы их оказалось ничтожно мало.

Белорецк был промышленным мегаполисом. Военных обучали по всей стране, где это было делать целесообразнее. Столице, от самого её начала, никто не угрожал. Она и возникла там, куда не смогла дотянуться Глобальная Мировая война. Естественным положением вещей для всех и всегда был факт, что сердце Северной Центральной Азии находится вне досягаемости любого врага.

Кроме внутреннего.

Один раз в Белорецк заехал Емельян Пугачёв с горсткой конных подручных. Это было пятьсот пятьдесят лет назад. Но и тогда никто не нарушил мир.

Город отродясь не видел бунта и не был готов к насилию.

- ОПОН применять только в случае, если толпа предпримет попытку захвата здания, - распорядился президент. - Пока граждане не враги народной милиции, полиция тоже не враг народа.


***

Пятый околоток был стар, как само время. Лузга знал этот обезьянник по отсидке двадцатилетней давности, когда его задержали по подозрению в убийстве и привезли на первичный допрос. Потом было гестапо в убойном отделе и следственный изолятор, но свою первую камеру новгородский лазутчик запомнил навсегда.

'Решётки те же, стены покрашены, - мысли ворочались в голове, как опарыши в банке рыболова, тупые и обречённые, не знающие о скором крючке, но подозревающие что-то нехорошее. - Встрял. Не сорвёшься. Края'.

Его уже водили к дознавателю, сняли отпечатки пальцев, записали установочные данные, позадавали хитрые вопросы. Мусорские прихватки Лузга на болту вертел, научился их выпасать во время первой засылки и отточил навык на зоне. Документы тоже были в порядке - ульяновский паспорт и бумага клееваренного завода были несокрушимы в своей деревенской простоте. Не опасался он и опознания по старой фотографии. Лучевая болезнь и возраст полностью изменили внешность. Но когда придёт ответ по дактилоскопической карте...

Обезьянник был полон задержанных. Сидели на скамейках, стояли, держась за решётку, сидели на корточках, кому не хватило места. Негромкий гул голосов и кашель образовали привычный фон невольничьего каземата. Пролетарии были из разных районов и с разных предприятий. Они перемешались в сутолоке и оказались одновременно не в том месте. Когда менты начали хватать кого попало, Лузга очутился в самой прожарке и обнаружил, что Щавель исчез.

- Басаргин? Сергей?

Его осторожно тронули за рукав. Лузга вскинул голову и прищурился. Узкоглазый ханурик неопределённого возраста, без бороды и усов, из тех безропотных, кого по-быстрому упаковали в автозак, искательно всматривался в лицо, пытаясь отыскать подтверждение. Но что он мог узнать в гуле, с которого слезла вся прежняя шкура, а сменённая кожа выглядела абсолютно по-мутантски?

'Только расслабишь булки, как сразу найдётся желающий присунуть', - разозлился от испуга беглый арестант. Сам он не припоминал в мужичке решительно никого из встреченных когда-либо по жизни или по зоне.

- Путаешь, земляк, - примирительным тоном отозвался Лузга. - Какой я Басаргин? Ты обознался.

- Да? - с разочарованием протянул мужичок, но не отступился. - А как похож. Осанка, повадки...

'Сука, - подумал Лузга. - Что же тебе надо?'

- Я тебя не знаю, - с неприязнью отшил он. - Ты кто?

- Китаев, - как о чём-то само собой разумеющемся ответил тот. - Меня все знают, и я всех знаю. Я - Китаев!

- Ван Саныч, - заговорили мужики. - Ну что ты до человека докопался? Ты как клещ вцепишься и всю душу высосешь.

- Я - Китаев! - ответствовал им Ван Саныч. - Меня все знают, и я всех знаю. Это Басаргин. Мы вместе сидели, в разных отрядах только. Он меня не помнит, а я его помню.

- Что ты сказки рассказываешь! Где я с тобой сидел? - не выдержал Лузга нападок камерной нечисти.

- Здеся, на и-тэ-ка-один!

- Ты путаешь. В натуре, путаешь. Я про Единичку только слышал. И зовут меня не Басаргин. Я из Ульяновска, с той стороны.

- А там где чалился? - выгнанный в дверь, мелкий бес лез в окно.

- А ты для кого интересуешься? - гавкнул Лузга. - Для кума своего? Ты - легавый, что ли, с вопросами своими? Легаш, да?

- Отвали от человека, Ван Саныч, - загомонило опчество, унимая конфликт. - Ты посмотри на него, он реально радиоактивный.

- Да он с нашего двора, - подал голос из дальнего угла смутно знакомый работяга. - Он печной мастер из Ульяновска, отвечаю.

Этим он задел за живое Ван Саныча, который действительно не ошибался и регулярно являл свою сверхспособность для наивного азиатского самоутверждения.

- Я - Китаев! Я всех знаю, и его знаю! Мы вместе чалились!

- Я тебя впервые вижу, полуходя-полупокер.

- Берусь доказать!

- Чем обоснуешь?... - ощерился Лузга, собирая пальцы в кулак. - ...своё доказательство?

Глухой удар в стену под его ногами оборвал гнилые базары. Послышалось торопливое царапанье, за которым последовали удары потише. Опчество замерло. Сидевшие на корточках стали заглядывать под лавку.

- Походу, кабур роют.

- Куда, в мусарню?

С характерным чавканьем выехал из стены кирпич.

- В натуре, кабур!

- Пацаны, прикройте решку.

Задержанные столпились возле решётки, чтобы ментам из дежурной части не было видно происходящее в обезьяннике.

Место возле Лузги опустело, а сам он тоже сел на корточки и увидел бьющий из-под лавки свет. В дыре осторожно и ловко шуровала фомка. Руки сноровисто расшатывали кирпичи, которые плохо держались на старом цементе, и вынимали их один за другим.

Вскоре дыра расширилась до таких размеров, что в неё мог пролезть человек.

- Братва! - просипели снаружи. - Мотаем! Сваливайте, пока менты не прочухали.

Его призыв не нашёл поддержки у опчества. Работяги ждали, когда их отпустят. Если не через три часа, то на утро точно. Они были готовы провести ночь в камере и потом разойтись по домам, к семьям и стакану. Все данные работяг были переписаны, да они и не скрывали по привычке к правилам игры, по которым, в самом худшем случае, грозил трёхрублёвый штраф, либо и вовсе без него обойдётся. Такое часто случалось. Дело об административном правонарушении не возбуждали, а просто срубали палку для милицейской статистики. Мужики давали жить ментам, менты давали жить мужикам, все были сыты и все были целы. Но вот побег из-под стражи означал переход на расклады уголовного кодекса. Взять и поднять с пола статью фраеров в обезьяннике не нашлось.

- Благодарим, братан, - с весёлой иронией полетело на волю. - Мы тут перекантуемся.

- Да вы чё, пацаны? Там у входа толпа громить собирается. Вас пожгут с ментами вместе. Они там бешеные. Век воли не видать!

Работяги засомневались. Переглядывались, кумекали, крутили бошками.

- Мы поглядим тут, - ответствовали в кабур. - Ещё раз, от души, братан!

- Да ну на хрен, я лезу, - решился Лузга, которому не хотелось сгореть за выполнение приказа светлейшего князя.

Китаев пришёл в восторг.

- Вот ты и проявился! - возликовал ходя. - Ты побегушник. Ты с Единички в побег ушёл.

Но Лузга был уже душой за стенами 5 отделения милиции и пренебрежительно отпустил, не оглядываясь:

- До всего тебе дело есть, активист косорылый. Такие как ты - лычку на рукав и к куму на доклад. А я пошёл.

- Вставай на лыжи, - сердито спровадил Китаев. - Я тебе на воле предъявлю за обоснуй.

- Тоже мне оперчасть, - выцедил Лузга, но уже без злобы, а просто для порядку, встал на карачки и полез под лавку.

Чтобы протиснуться в пролом, пришлось лечь на пол, сунуть руки вперёд и поползти, отталкиваясь носками ботинок от пола. Снаружи его крепко схватили и сильно потащили. Кабур оказался узковат даже для тощего Лузги.

'Надо было куртку снять!' - пожалел гуль, но было поздно. Уши зажало предплечьями, ткань зацепилась за кирпичи, но продёрнулась. Сокамерники подхватили ноги и толкнули, как бревно. Лузга выпрямил их и свёл вместе для прочности. Выдохнул и поджал живот. Снаружи рванули, брюхо проехалось по чему-то ребристому.

Лузга как пробка выскочил на волю.

Дневной свет ослепил его. Пыхтя и сдувая с лица пыль, встал на карачки. Ему помогли подняться. Вокруг был вольный воздух, впереди тихий двор, за спиной - задняя стена мусарни, по бокам какие-то люди.

Проморгавшись, Лузга оробел. Из всех спасителей только один выглядел пенсионером с высушенным лицом арестанта, он-то и звал на волю. Остальные были ухоженные, коротко стриженные крепыши в спортивных костюмах.

'Ой, ряхи не ментовские... - у Лузги подогнулись колени. - Это ж конторские!'

Его взяли под руки и повели.

- Куда вы меня тянете, вепри гнойные? - придурковато заблеял он, из последних сил не показывая, что выпас контору.


Глава Пятьдесят Вторая,

в которой призыв к гражданскому неповиновению раздаётся из каждого арифмометра.


- Объявляй всеобщую забастовку, - приказал Щавель. - В знак протеста против зверства полиции, растоптавшей людям праздник.

- Хороший повод, - кивнул Доброслав.

Они сидели в кафе на набережной, куда Щавель выдернул его, как только улизнул с площади Победы. Достаточно было подойти к застеклённой железной будке, снять с ящика эбонитовую трубку на шнуре, опустить в щель ящика специальную монетку номиналом 2 копейки и покрутить пальцем кружок с дырочками. Басурманские инженеры разумели тайную науку - через бесов по медным проводкам слова передавать. Щавель сразу понял, как можно применить ордынское изобретение - против самой же Орды, для связи с агентами и для координации протестного движения. Не понял только, зачем власть имущие выпустили в мир столь опасное техническое средство? Неужели, почитают народ за быдло, которое не смекнёт, как использовать телефон во вред государству? Или что-то знали, но не считались с этим?

Отбросив сомнения, Щавель немедленно применил деньги Орды к техсредству Орды во вред Орде.

Канал связи был особенным. Для самых важных случаев. В другом разе Щавель задействовал бы Гордея, а тот передал через связного кому надо, и так постепенно дошло бы до Доброслава из уст в уста - надёжно, но потребовало бы времени. Сейчас однако же ситуация сложилась горячее некуда. Щавель назвал трубке место и время, бес донёс его слова в чьи-то уши, и Доброслав пришёл.

- Мы можем задействовать профсоюзы работников железнодорожного транспорта и объединённый профсоюз экономистов, - твёрдо сказал Доброхотов, чуть опустив голову и устремив горящий взгляд куда-то за реку Белую. - Они подчинятся, а на их примере мы покажем нашу силу и будем распространять призыв дальше.

- У побитых на площади есть родня, - рассудительно молвил новгородский резидент. - Надо организовать ейный плачь. Пусть до всех донесётся и разожгёт лютую злобу и жажду мщения даже в сердцах непричастных, которые об этом впервые услышали.

- Постараемся, - медленно и уверенно проговорил Доброхотов. - Средства есть.

- Пусть дойдёт до села, - бесцветным голосом распорядился Щавель. - В каком состоянии народные фронты?

- Учу самых сознательных татар ненавидеть башкир, а башкир ненавидеть татар. У себя на местах они уже сами своих земляков учат. Настропаляют также против русских. Открывают им глаза на гнёт завоевателей, я им написал методичку по определению признаков великорусского шовинизма, - хмыкнул Доброслав. - Годится для любого человека. Можно хоть муллу за язык поймать.

- Добро, - кивнул Щавель.

Заряд эмоций, полученный на площади, не иссяк. Командир вспомнил работу ОПОН, от дубинок которого сумел увернуться, и приказал:

- Добавь в агитку, что в полицию набраны одни русские.


***

Спортсмены взяли Лузгу под руки и отвели от участка, чтобы никто из собравшихся возле входа не заметил.

- Уматывай, - приказали ему. - Вон туда. Давай резче.

Его отпустили и подтолкнули в спину, а сами вернулись к разобранной стене, где уже стоял на четвереньках блатной и выманивал следующего.

'Чудеса, - подумал Лузга. - Повязали менты, вытащили через кабур особисты. А теперь отпускают на все четыре стороны. Надо бы провериться, пустят ли хвост, - он потрусил через сквер на улицу Свободы, чтобы оттуда выйти дворами на Социалистическую, добежать до Пролетарской и там исчезнуть. - Чудеса, да и только. Сплошняком чудеса'.


***

На дальние пути станции Белорецк-Грузовая прибыли три воинских эшелона. Поезда были составлены из 60 вагонов, в каждом - по 8 лошадей или 40 человек личного состава. Таким образом, в эшелоне помещался эскадрон на 128 сабель с имуществом и боеприпасами.

Когда у президента обсуждали доставку Первой конной бригады, говорили общими словами, не разбираясь, кто и в каком количестве направлен. Первая бригада была огромна. В состав соединения входили: Западный драгунский полк, Первый и Второй кавалерийские полки и Отдельный конно-горно-глубоководный гранатомётно-миномётно-пулемётный дивизион, способный выполнить задачу по прорыву обороны легковооружённого противника в любой местности.

Вторая конная бригада, более многочисленная и мощная, охраняла границу с Сибирской Вольготой. Третья стояла на юге. Они были далеко, и когда срочно потребовалось доставить в столицу подкрепление, из состава Первой конной, без ослабления её, направили три эскадрона драгунского полка, привыкшего решать самый широкий спектр боевых задач.

В драгунском полку числилось много сверхсрочников, из личных соображений оставшихся убивать батыров и урысок. Рождённые и обученные вдали от столицы, никогда не бывавшие в ней, они привыкли зачищать местность от мутантов и Когтей Смерти, выжигать заразу из подземных дыр, стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы и не сдаваться в плен, где будут обесчещены, растерзаны и съедены заживо. К неведомому пока врагу, покусившемуся на целостность государственного строя, бойцы привычно не ведали жалости.

Когда эшелоны встали, из командирского вагона на балласт выпрыгнул крепко сбитый офицер с длинным туловищем и короткими ногами колесом. Звякнули шпоры. Стукнул сабельный башмак. Качнулся аксельбант с медным командирским свистком вместо писарского карандаша. Страшно блеснули чёрные, без зрачков, глаза. Анодированные эполеты с тремя звёздочками прямо-таки сияли.

Офицер достал из кармана галифе табакерку из ушей циклопа. Одно ухо было накрыто другим, как раковина, оба были скреплены петлями из крошечных детских косточек. Раскрыл, запустил в ноздрю понюшку табаку, оглушительно рявкнул. Сопля сбила крысу и отлетела под паровоз.

Это был командир первого эскадрона, старший лейтенант Агээс.


***

- Я думал, до утра придётся ждать, - Щавель встал со скамеечки, и они с Лузгой зашли в дом.

- Я убежал, - выдохнул Лузга, неизвестно зачем озираясь на лестнице.

- Убежал?

- В натуре. Меня не нагнали. Нас бы до утра продержали, но пацаны со двора кабур пробили, я и вылез. Да ты чё? - сощурился Лузга, когда Щавель ничего не стал отвечать, а достал ключ и отворил дверь. - Не веришь?

- Уже всё равно, - в квартире Жёлудь сидел на собранных чемоданах. - Мы съезжаем.

- С прожарки? - засмеялся гуль.

- Мы во дворе примелькались, Жёлудя начали бить, да и участковый нами интересуется. После сегодняшнего замеса оставаться здесь больше нельзя.

- Мне пальцы в ментовке откатали, - признался Лузга.

- Что это значит?

- А то. Пробьют по картотеке, и вот он - я, весь до копейки: имя, срок, побег. Все данные из архива поднимут. Вот и сдёрнул с кичи, пока снова на зону не заехал.

Щавель утвердился во мнении, что так жить нельзя.

- Бери котомку, - молвил он. - У тебя всё собрано.

Автозаводской район находился на другом конце города и разительно отличался от Челябинского. Он не был суров, а был няшен. Типовая застройка только усиливала впечатление.

Мужичка, к которому, не ставя в известность Гордея, мог обратиться Щавель, звали Кузьма Кузьмин. Он работал в бухгалтерии на должности 1С и являл собой тип подкаблучника, которых много развелось в Белорецке после попадания в водопровод живительного радфема.

Ради прибытка в семью Кузьма охотно заселил на пустующие метры мутную троицу, о которой было известно только, что они против власти. Это была трёхкомнатная коммунальная квартира, площадями которой снабжал бессемейных работников автомобильный завод. В одной комнате жил татарин Муртаза из административно-хозяйственной части, другая принадлежала Кузьме, который ныне ютился с семьёй у тёщи, а третья временно пустовала.

- Занимайте обе, - поколебавшись, разрешил Кузьма. - Волкову год досиживать. Ну, если Муртаза не против. Ты как, Муртаза?

- Селитесь, - пробасил пузатый и бородатый Муртаза и, подмигнув, добавил: - Тугрики пополам. Магарыч сейчас ставим, да.

Он был настоящий кулак.

- Годится, - сказал Щавель.

- Муртаза, неси инструмент! - обрадовался Кузьма.

Он имел внешность, изрядно ухоженную женой и понурую, но тут для него из-за туч выглянуло солнышко. Ненадолго, ведь до ночи - в семью, но водка и мужики были сейчас, а жена с тёщей позже.

Поковырявшись проволочиной в замке, Муртаза провернул сувальдный замок, и дверь в запасную комнату открылась.

Лузга с пониманием осклабился, кинул Жёлудю:

- Дуй в лабаз.


***

Президент Северной Центральной Азии выражал серьёзную озабоченность. В столице творилось что-то нехорошее, причины которого оставались невыясненными. Едва утихли первомайские волнения, и в понедельник рабочие вернулись к станкам, как в женской ИТК-2 вспыхнул беспричинный бунт. Восстали коблы и даже ковырялки. Зона оказалась охвачена коллективной истерией, которую министр Здравоохранения, не стесняясь, назвал бешенством матки. Во вторник воры ИТК-1 подняли бучу в солидарность с кошёлками и подначили мужиков жечь матрасы и точить пики из арматуры. Администрация покинула Единичку, которую оцепили войска, чтобы не дать прорваться через запретку. Периметр зоны был велик, сил оказалось задействовано неожиданно много.

- Словно что-то в воздухе витает, - поделился на совещании министр Внутренних дел.

- Я чувствую это в воде, - неуверенно сказал министр Здравоохранения.

Президент Бакиров слушал их, глядя в стол. Он шумно вздохнул и поднял взгляд. Перед глазами оказался министр Культуры.

- А вы что думаете? - терпеть ёрзающего культуртрегера не хватало сил.

Тот подавился и откашлялся, лихорадочно соображая.

- Есть мнение, - начал он, осторожно подбирая слова. - Старики говорят...

- Продолжайте, - сквозь зубы сказал президент Бакиров.

- Ходили слухи, что Зулейха открывала глаза, - промямлил министр. - А теперь она открыла хлеборезку.


***

В заводских дворах и в цехах, в конторах и в курилках, в транспорте и в очередях поползло нервирующее слово: 'Стачка'.

Тайные глашатаи распространяли призыв бастовать против ментовского беспредела. Поводов накопилось более чем достаточно. Всем запомнился первомайский дубинал, а теперь бунтовали мужские и женские зоны, на которых у горожан отбывали срок родственники. 'Поддержим сестёр и пацанов!' - убеждали активистки с крашеными волосами.

Казалось, даже в самой задрипанной бухгалтерии доносится из арифмометров страстный призыв. Работяги кивали промеж собой, покуривали в кулак и приглушёнными голосами обсуждали постанову. Говорили больше для скрашивания досуга. Всем было ясно с самого начала, что перетирать незачем - стачке быть!

Напрасно метались по городу легавые, грели уши стукачи и носили оттиснутые на гектографе листовки своим операм козлиные барабанщики. Нечто громадное надвигалось на бритые головы и ощутимо крепчало. Бабы стервенели всё больше, хотя, казалось бы, куда уж больше, а мужики скрипели зубами и готовились к худшему.

Протестное движение организовывалось как бы само собой.

Подпольный стачком действовал!

Муртаза отнёсся к забастовке скептически.

- Паршивая овца всё стадо портит, протестная же - трикрат, - было заметно, что об овцах он многое знает и обоснованно сторонится их.

- Так ты идёшь или нет? - прищурился Лузга.

Они стояли на кухне, где привыкли собираться естественным образом. Лузга торчал, сунув руки в карманы. Муртаза присел на подоконник. Щавель замер возле кухонного стола, а Жёлудь облокотился на холодильник, к которому питал неприкрытую симпатию. Посередине было пустое пространство, и туда устремились взоры мужчин. Казалось, они изучают что-то прочное - с грустной задумчивостью и лёгким недоумением.

- А ты как думал? - пробасил Муртаза. - Все идут, и я иду. Что я, рыжий? Все выйдем на стачку. Пусть шишки утрутся. Некоторые думают, будто они что-то должны государству. Они сильно ошибаются. Другие думают, будто они ничего не должны государству. Они ошибаются ещё сильнее. Государство возьмёт само, сколько и чего ему нужно, не спрашивая разрешения стада, чьё предназначение - растить мясо и шерсть. Теперь опчество решило поворотить ихний ход. И правильно! Хорош быть баранами.

'Будете овцами', - подумал Щавель.

Дату всеобщей забастовки назначили на пятницу 8 мая, чтобы в субботу мирно праздновать День Победы и законно отдыхать до вторника, не вызывая нареканий начальства. В это время подпольный стачком должен был договориться с правительством об уступках, весь перечень которых не оглашался.

- Батя, а чего они хотят добиться остановкой работы? - интересовался Жёлудь. - Чтобы менты извинились или чтобы бунты на зоне как-то сами собой утихли? Или чего?

- Да какая разница, - бесцветным голосом обронил Щавель. - Главное чтобы тема сбора была интересна большинству населения. А, собрав, можно втирать толпе любую идею. Стадо ведь не для выполнения требований сгуртовывают, а для ведения пропаганды, которая гарантированно дойдёт в одночасье до всех баранов и овец. Чувство сопричастности у ботвы только добавит движухе общности.

К проходной автозавода решили не ходить, а отправились туда, где их вообще не знали - к Белорецкому металлургическому. Жёлудя оставили дома, чтобы не отчебучил опять чего-нибудь крышесносного. В стране, где магию отрицали на государственном уровне, барьеры материализма падали особенно легко.

Единая стачка оказалась значительно шире, чем забастовка работников железнодорожного транспорта и объединённого профсоюза экономистов, о которой говорил в кафе Доброслав. А посколько она была не государственным праздником, но акцией протеста, на неё стянулись все добравшиеся до Белорецка московские беженцы. Их лисьи мордочки то и дело мелькали среди людей, отсвечивая Личной Яркостью. Носители добра вышли бороться за свободу и восстановление социальной справедливости, чуя поживу. За участие в акции была обещана награда. Многие из прогрессивных москвичей уже находились на должностях при штабе партии Профсоюзов, агитируя за сплочение, открытость и, что удавалось им эффективнее всего, за сбор пожертвований на избирательную кампанию.

Имелись и местные активисты. Щавель намётанным глазом бывалого вояки примечал крепко сбитых парней в одинаковых чёрных кепках - 'мясо', как называл участников прямого действия Херст Шкулёв. На фоне 'ботвы', поднятой для массовки, бойцы выделялись пружинистой подвижностью, происходящей от избытка сил и специальной физической подготовки. Доброхотов их где-то разыскал и мобилизовал. Курс 'Мировых парней Йеля' пошёл на пользу.

И вообще, забастовки по городу оказались организованными единообразно и слаженно. Возле каждой проходной толклись рабочие и служащие, к ним подтягивались опоздавшие. Народу было меньше, чем на Первомай, но тоже прилично. У башни городской АТС людей было пожиже, но, как и везде, стоял грузовик с динамиками и заводилой, вещающим близкие профессии речуги. На борту висел фанерный плакат профсоюза телефонистов с лозунгом:


Товарищ!

Чтоб дать начальству больше жару,

Клади на них витую пару!


'Даже телефоны не работают? - подумал Щавель. - Ух, мастак!'

Больше всего народу собралось у проходной N1 Белорецкого металлургического комбината. Там с грузовика отжигал сам Доброслав Доброхотов. Лазутчики протиснулись поближе.

Пидер, держа микрофон в умело отставленной руке, чтобы звук чётко ложился на мембрану, ходил по кузову, волоча провод и не наступая на него, и вещал, обращаясь сразу ко всем, но при этом казалось, что отдельно к каждому. Херст Шкулёв такому не учил.

- Здесь мерилом работы считают усталость! - орал Доброслав.

- Эх, мерило ты мерило из Нижнего Тагила... - посмеивались работяги, передавая из рук в руки бутылочку.

- Мы голыми руками жар загребаем, чтобы они у очага кости грели, - продолжал Доброхотов нести в массы всякую ерунду, и действовала она лучше грузящей серьёзной речуги: ботва грела уши, расслаблялась и... втягивалась.

Он был одет в ладно пошитый серый костюм и белую рубашку без галстука. Вроде бы директор, а вроде - парень свой. У новоявленного политического лидера в Белорецке нашлись свои преподаватели. Щавель задумался о неизбежно стоящих за спиной преподавателя руководителях и решил встретиться с Доброславом, как только уляжется протестный гон. Возможно, - завтра. Лучше всего, - завтра - пока власти будут заняты проведением мероприятий по отмечанию Дня Победы и отвлекутся от затихшей стачки.

Лазутчики стояли и смотрели на кирпичный забор, стены заводской конторы и высокие бурые трубы. Доброслава слушали вполуха. Больше проникались атмосферой места и общими впечатлениями. Глянув на Лузгу, Щавель обнаружил, что тот стоит с кислой рожей, будто ведро клюквы съел.

- Что кривишься-то? - бесстрастным тоном поинтересовался он. - Места знакомые? Иль вспомнил чё?

- Да чтоб оно всё провалилось в тартарары с зоной, промкой и всеми цехами, - от чистого сердца пожелал Лузга.

Щавель с пониманием покивал.

- Где зона-то твоя?

- Там, далеко. С той стороны завода, - мотнул подбородком Лузга. - Подальше от города. Отсюда не видно.

- Пойдём, прогуляемся, - предложил Щавель.

Выбрались из толпы и побрели, никуда не торопясь.

- Ты сам не свой, - заметил гуль. - Тебя Жёлудь беспокоит, что ли?

- Иногда в нём что-то такое проскальзывает, но что - понять не могу, - задумчиво ответил Щавель.

Они не отошли далеко, когда сзади послышалось:

- Басаргин? Сергей?

Лузга сразу поник, сгорбился. Лазутчики обернулись и увидели спешащего к ним китаёзу, чья внешность была размыта метисацией с аборигенами Урала.

- Знакомый твой? - еле слышно молвил Щавель.

- Да не мой. Чёрт какой-то. В околотке встретились, - с досадой обронил Лузга. - Утверждает, что сидели вместе. Я его не помню.

Ходя спешил к ним, перебирая короткими кривыми ножками.

- Даже в таком виде узнал?

- Спроси у него... - упавшим голосом сказал гуль.

Ван Саныч меж тем приблизился и накинулся на Лузгу:

- Вот и встретились на воле, как я и обещал. Будешь отвечать за обоснуй.

- Обоснуй претензии, - оскалился Лузга.

- Обоснуй за обоснуй!

- Сам обоснуй.

- Я - Китаев! Меня все знают, и я всех знаю, - ходя не включал дурака, он был таким по жизни.

- Драки ищешь? - не стерпел Лузга.

- А ты? - выпятил грудь Китаев. - Давай драться! Только чтобы без ножей, а то вы, шпана, это любите.

- Нет у меня ножа, - гавкнул Лузга. - Отмели в мусарне.

- Ну, тогда пошли на шламоотстойник. Будем меситься на плотине, как в 'Мортал Комбат'!

Щавель наблюдал и не вмешивался в разборки белорецких сидельцев, здраво рассудив, что носители местного менталитета сами должны разобраться по своим, чуждым ему понятиям. Придя к согласию, двинулись к шламоотстойнику, в котором собиралась и отстаивалась от промышленной грязи техническая вода Белорецкого металлургического комбината.

- Ты куда меня ведёшь, шапка каракулева? Я имать тебя веду, тюбетейка тюлева, - глумился для храбрости Лузга, которому было явно не весело, а Китаев, наоборот, не боялся идти в компании двух чужаков. Должно быть, знал секретное китайское кунг-фу.

Они вышли к зеркалу бурой воды, окаймлённому ядовитой прозеленью мутировавшей травки. От берега к берегу тянулась бетонная плотина, отделяющая пруд с нечистотами от реки Белой. Вдалеке бугрились невысокие, поросшие лесом горы.

Было тихо, безлюдно.

- Сейчас будет схватка двух йокодзун! - заявил Китаев.

- Давай, скидавай свой гнидник протухший, оябун ты краснопородистый, - гавкнул Лузга, снимая куртку.

Ван Саныч только хихикнул и сбросил свою куртень. Он отшвырнул её подальше от воды, легко попрыгал, обнаруживая совсем не старческую подвижность, и помотал от плеча к плечу башкой, разминая шею. Всё это весьма не понравилось Щавелю, который был уверен в Лузге - тот не протянет и половины минуты.

Поединщики отошли к плотине. Узкая, поросшая скользким мхом стена, должна была стать последним пристанищем кого-нибудь. Проигравший слетал либо в пруд технических стоков, по ядовитости превышающих поля орошения водоочистного комплекса, либо падал в Белую, а это было высоко. Как бы то, оно, ни было, последствие схватки принималось обеими сторонами без возражений и без всякой жалости по отношению к себе.

Зашипев, Ван Саныч зачем-то присел, а Лузга нелепо отпрыгнул.

'Как же он тяжело двигается', - подумал Щавель.

Китаев издал протяжный горловой вопль, переместил тяжесть на впереди стоящую ногу и издал пронзительный крик, похожий на крик чайки, поводя при этом руками по очень сложной траектории. Лузга насупился, поджал подбородок к груди и подвёл крепко сжатые кулаки к лицу. Он шумно выдохнул через нос. Отступил и встал на плотину. Китаев последовал за ним. Он снова зашипел. Лузга откашлялся и звучно сплюнул харчу в бездну реки Белой.

Щавель подошёл поближе.

Навизжавшись, Китаев ринулся в бой, и на плотине закипела схватка!

Ван Саныч применил приём "Обезьяна крадёт еду", против которого Лузга использовал контрприём "Пацаны наказывают крысу", сам того не зная. Ходя отступил. Лузга тоже отшагнул ещё дальше на плотину, увеличивая дистанцию.

Издав ор насилуемой в зоопарке мартышки, ходя медленно двинулся в атаку низким приставным шагом. Он ступил на бетон и пошёл по узкой перемычке, глядя в глаза противника, но не вниз.

Лузга поёрзал подмёткой, сшибая мох. Клок осклизлой подушки полетел в отстойник и растворился там с тихим шипением, выпустив шлейку мелких пузырей.

Стоя на краю плотины, Китаев изобразил руками извивы контратакующих змей, потом охнул, наклонился и полетел вниз, обгоняя капли текущей из него крови. С плеском ушёл в реку и вынырнул только после удара о дно, оставляя за собой на воде клубящееся тёмное облако.

- Хороший нож, - Щавель вытер клинок работы мастера Понтуса Хольмберга из Экильстуны. - Сноса ему нет.

Лузга осторожно сошёл с плотины.

- Вижу, помнят тебя в городе, - холодно промолвил Щавель. - Узнают арестанты.

- Чуть не навернулся, - переводя дух, гуль подобрал куртку, надел, достал пачку сигарет, коробок, чиркнул спичкой.

- Где твой крестраж? - на всякий случай уточнил Щавель.

- Зажигалка-то? Зажигалку менты отшмонали, - признаться в лоховстве для Лузги было смерти подобно, но пришлось. - Валяется в мусарне вместе с моим ножом и ксивой.

- Добро, - отпустил Щавель. - Возвращайся.

Он деловито вытащил из-за спины АПС, снял с предохранителя и выстрелил Лузге в лоб.


Глава Пятьдесят Третья,

в которой из Подхуллина здорового человека образуется Подхуллин Шрёдингера, а на всякого молодца находится бешеная овца.


Жёлудь, которого не взяли на стачку, чтобы не натворил лишнего, со скуки рылся в комнате, узнавая о скромном бухгалтере разные разности.

До женитьбы Кузьмин был увлечённым человеком. В шкафу нашлось много старых научно-популярных журналов - 'Еда и патроны', 'Охота и рыбалка', 'Вершки и корешки', а также 'Грибы и шишки', полистав который Жёлудь решил всё-таки не читать во избежание получения вредного экспириенса. На дне шкафа завалялось решето Эратосфена, пыльное и никому не нужное, как все прочие фетиши молодости Кузьмы.

Щавель ворвался в квартиру как ледяной шквал.

- Собирайся, - приказал он. - Ты едешь на Ту Сторону.

Это был именно приказ. Жёлудь беспрекословно выдернул из угла сидор.

- Что случилось? - спросил он, проверяя, на месте ли Хранитель.

- Ты передашь Гомбожабу на словах, чтобы готовил свечи.

Жёлудь затянул устье, кинул лямку на плечо.

- А где Лузга?

- Я его застрелил, - холодно сказал Щавель.

Парень больше ничего не спрашивал и быстро обувался.

- Идёшь на вокзал, покупаешь билет до Ульяновска. Там переправляешься на пароме в наш Ульяновск. Оттуда сразу в Ставку, - инструктировал Щавель. - Если поездов не будет из-за стачки, отправляйся на автобусную станцию. Если автобусы бастуют, ловишь попутку и едешь на перекладных. Всё понял?

- Да.

Жёлудь застегнул куртку, повесил за плечи вещмешок.

Щавель раскрыл чемодан, достал толстую пачку денег и мешочек с золотыми монетами.

- Не свети богатство на людях, - предупредил он. - Будь осторожен.

Отец и сын стояли напротив друг друга. Наступила пора расставания.

- Удачи, - пожелал старый лучник.

Жёлудь молчал, казалось, он всё время мучается сомнениями.

- В чём дело, сынок?

И тогда у молодого лучника вырвалось:

- У шведов пароходы, у басурман паровозы и электричество, почему же у нас ничего нет?

Это было последнее, что он хотел спросить, и не решался.

- У нас есть духовность. Мы, русские, сильны духовностью.

- Разве нельзя паровозы с духовностью совместить?

- Ты сам видел, сколько пакости вокруг железной дороги. Зачем нам такую дрянь у себя разводить? - пояснил, немного смягчившись, Щавель. Он не знал, увидит ли сына ещё раз. - На лошадках надо ездить, тогда будут только мужички с кистенями, которых дружинники ловят и вешают безо всякого напряжения. А с поездами такое переселение народов, что за всеми не уследишь. Вот и гастролируют лихие люди, упиваясь своей безнаказанностью.

Когда заговорили о ерунде, разлучаться сделалось не так горько.

- Ну, я пойду? - как бы сам желая покинуть квартиру, испросил Жёлудь.

- Валяй, - разрешил отец, не прощаясь.

После ухода Жёлудя Щавель стал ждать.

И дождался.

Грубый, пронзительный, бесконечно длинный треск электрического звонка вытягивал нервы нить за нитью с пугающей быстротой, опустошая.

Это был не Муртаза. У Муртазы имелся ключ.

Это был не Жёлудь, сын позвонил бы деликатнее.

Впервые за двадцать лет, минувших с убийства Царевны-Птеродактиль, Щавелю сделалось жутко.

Это был не страх превосходящего по силам противника. Не опаска подвоха. Не испуг от внезапного появления врага. То были рассудочные состояния, объяснимые и привычные. Но сейчас пришло то, чего не чувствовалось до беспамятства долго.

Щавель не мог объяснить себе, почему не может встать и прекратить выматывающий нервы звонок.

И когда он понял, что звонок, выпивает его до забвения, обнаружил себя посреди комнаты идущим к дверям.

Он понял, что звонок стих.

Щавель вышел в прихожую, зацепил стальные рожки и вытянул из гнезда пальцы замка.

Он больше ничего не чувствовал. Совсем ничего.

Щавель открыл дверь.

За порогом стоял Подхуллин.

На беглом батыре красовалась чёрная кепка 'мяса'. Он был чисто выбрит, одет в серую куртку и серые спортивные штаны. На ногах - кожаные бутсы.

- Охренеть ты друг, - гавкнул он.

- Я решил, что хуже тебе уже не будет, - рассудительно сказал Щавель, впуская Подхуллина в дом.

- Гад ты, старый. В натуре, не ждал от тебя такой подляны, - сказал пришлец, и Щавель уверился, что Лузга вернулся.

Камень упал с души. Тягостная неизвестность кончилась, и результат оказался достойным.

Или хотя бы приемлемым.

- А ты быстро, - сказал Щавель.

- А чего там кукурузу охранять? - сын сапожника повесил куртку на крючок, кинул кепку на вешалку и так характерно провёл ладонью по башке, что стало ясно - это мог быть только Лузга.

- Ты голоден?

- Новое тело с утра накормили до отвала. В бараке у них столовая организована для таких быков, - поделился Лузга добытыми сведениями. - Живут в общаге. Спортзал, тренировки, политинформация. Дохрена набрали по сёлам. Давай лучше жахнем, у нас оставалось. Я по дороге всадил стакан, так ни в одном глазу. Вот что значит молодой организм!

В комнате Щавель разлил водку по стаканам.

- С днём рождения, - сказал он.

Чокнулись.

Новорожденный маханул враз, будто воду пил. Выглотал без остановки, дёргая кадыком. Потом выдохнул и мягко пристукнул донышком по скатерти.

- Вот так теперь пью, - доложил он, дерзко глядя в глаза.

От сына сапожника принимать такое было бы оскорбительно, но это ведь был не Подхуллин - Щавель постарался вместить в себя понимание свершившегося факта.

- Повезло тебе, - Щавель бесстрастно налил ещё.

Сели, выпили. Тело малость повело. Подхуллин осклабился расслабленной ухмылкой пьяного Лузги и вздохнул.

- Я ещё в прошлый раз боялся, что меня за шпионаж расстреляют, - признался он. - Как знал, в натуре. Потому и поднял мокрую статью, чтобы судили как за уголовку по пьяному делу. Она - не политика, за убийство только срок дадут. С зоны ты убежишь, а из могилы не получится, - Лузга ощерился как волк, ровными белыми зубами, и добавил: - Зря я снова на шпионаж подписался. Расстреляли меня всё-таки.

Щавель выслушал откровения расстрелянного шпиона с каменным лицом.

- Видок у тебя...

- Уж какой папа с мамой сделали.

- Живи с ним теперь.

- Ну... Вариантов-то нет.

Лузга достал бензиновую зажигалку. Большим пальцем резко крутанул колёсико, осыпав искрами едва торчащий фитиль.

- Теперь это просто зажигалка, - сказал он с заметным сожалением.

- Где ты её взял?

- Подхуллин стибрил в дежурной части как бы промежду прочим. А он, - заметил Лузга, - ушлый.

Странно было видеть двоих человек в одном теле. Щавель наблюдал за ним с холодным интересом готового к применению оружия воина и поинтересовался, чтобы сменить тему:

- И каково это - побывать в бензиновой зажигалке?

Подхуллина передёрнуло характерным движением плеч Лузги.

- Я теперь понимаю высказывание: 'Вечность пахнет нефтью', - ответил он и больше ничего не захотел добавить.


***

- В Иркутске на парад Победы сгоняют всю самую новую технику и самых статных военных, - сказал председатель Комитета государственной безопасности Латыпов.

- Гвардейцев, десантников, гвардейцев-десантников, - добавил министр Культуры.

Только сейчас президент Северной Центральной Азии ощутил необходимость присутствия в столице скопления войск. По традиции, в Белорецке 9 мая на площади двигалась колонна граждан с портретами своих родственников, павших в боях за Отчизну. Бряцать оружием, как в Сибирской Вольготе, считалось зазорным - войнами были сыты и хотелось о них забыть. 9 мая был днём памяти павших, днём скорби и гордости за подвиги близких.

Президент подумал, что надо менять традицию.

- Будем брать пример с наших соседей, - сказал он. - Следует перенимать хорошие, годные обычаи. Товарищ Кизяков, подготовьте проект парада с участием бронетехники и колонн мотопехоты на День Независимости России. Двадцать четыре часа вам на всё про всё. Согласуете с министром Обороны, и дадите объявление в средствах массовой информации о торжественном параде во всех деталях. Для подготовки личного состава и репетиций парада подвезём войска. Это будет оправдано и не вызовет возмущения в народе.

- Будет исполнено, товарищ президент, - чуть приподнявшись, министр Культуры кивнул и опустился на мягкий стул.

- Заодно, усилим патрули. Что слышно о забастовщиках?

- Забастовка прекращена, - доложил генерал-полковник Тагиров. - Рабочие разошлись по домам и готовятся к празднику.

- Как настроения?

- Предпраздничные настроения, товарищ президент. Люди хотят отдыхать.

Бакиров откинулся в президентском кресле во главе стола совещаний. Жить стало легче и даже веселее. Он подумал немного и дополнил:

- Товарищ Кизяков, подчеркните в центральной печати особую весомость Дня Независимости России. Отметьте, что когда Россия наконец-то обрела независимость и отделилась от нас, народ Северной Центральной Азии сбросил с плеч тяжкий груз.

- Но вы строительством трансконтинентальной железнодорожной магистрали намеревались объединить земли? - засомневался министр Культуры. - Вы в новогоднем обращении по радио и в газетах сделали на этом акцент.

- Когда объединим, будем праздновать День Единой России, товарищ Кизяков, а пока празднуйте актуальный праздник и не выступайте.

За сладкими зефирками на совещании пришлось принять горькую пилюлю в тиши кабинета. Лекарство было неприятным, но давала надежду на исцеление.

Председатель КГБ принёс тонкую кожаную папку с застёжками, которая лежала сейчас на лотке с документами, раскрытая и выпотрошенная. Её следовало запросить раньше, но текущие дела заслонили перспективу, и Бакиров упустил время. Теперь хлеборезка Апокалипсиса, о которой давеча напомнил министр Культуры, грозила раскрыться в полную ширь.

Президент Северной Центральной Азии тасовал в раздумье листы с машинописью по свободной поверхности стола. Внутренний политический противник, с чьим весом приходилось считаться, зашевелился и стал представлять опасность.

Бакиров тревожился не за себя - за страну, потому что угроза была всеобщей.

Что он знал о противной стороне? Всё, что было положено по должности. Чем он никогда не интересовался, отнеся тайное знание к многочисленным мифам государственного архива наряду с другими впечатляющими секретами, о которых можно было писать книги и зачитываться ими на досуге, но на что тратить время реальный политик не мог - хватало забот насущных.

Как многое плохое, это случилось после Большого Пиндеца. Когда не успел осесть радиоактивный пепел, отбившаяся от стада овца набрела на пикник у обочины. Там пировали желающие странного, услышавшие зов Ктулху. Они не помнили себя и упивались свободой совести. Высокий уровень радиации подействовал на слабый овечий мозг и вызвал потерю страха у скотины. Овца с любопытством вошла на кровавое пиршество, увидела свежесодранную человеческую кожу, решила в жизни всё попробовать, завернулась в неё и превратилась в Зулейху. После этого она обрела известность, славу и награды, так что даже овечьего разума хватило не сбрасывать шкуру и беречь новый имидж. В этом достижении она превзошла многих прошаренных манагеров и по качеству сравнялась с выдающимися из них. Больше ей не требовалось ничего бренного. Партия Зулейхи 'Овечество - вся Россия' не раз играла роковую роль на постпиндецовой политической сцене и наводила ужас на всех исламских христиан.

Древнее зло, о котором так много писали в истлевших уютненьких журналах, возродилось!

Но кто пробудил хтоническую хрень? Кто заставил её продрать глаза именно сейчас?

'Почему это случилось именно сейчас?' - президент Бакиров замер.

Рука, двигавшая листки, застыла.

Сегодня проявил силу выкупленный из плена профсоюзный лидер Доброслав Доброхотов.

Вчера по неизвестной причине вспыхнула массовая драка на главной площади.

Месяц назад началась эпидемия женской истерии, породившая радикальное общественное движение.

Осенью генерал-полковник Худяков докладывал, что в столицу движется особая группа военспецов под командованием Щавеля Тихвинского, близкого друга князя Лучезавра и эксперта по государственным переворотам.

Всё было предсказано давным-давно, только он без напоминаний запамятовал.

Президенту Бакирову остро не хватало советов Геннадия Максимовича. Заместитель начальника Генерального штаба много знал о психологии западного противника и методах ведения войны феодальными формациями, находящимися на нижней ступени технического развития. Это было системное знание, только носитель его исчез. Конечно, для государства незаменимых специалистов нет, но есть специалисты просто хорошие, а есть уникальные. Худяков принадлежал к уникальным.

А потом он отправил генерал-полковника на разведку в Проклятую Русь, и Геннадий Максимович пропал без вести.

Бакиров остро чувствовал вину.

Пальцы скользнули по бумаге и сжимались в кулак, пока из-под впившихся в ладонь ногтей на досье Зулейхи не полилась кровь.

Но и потом президент Северной Центральной Азии неподвижно сидел, тихо рыча.

Он увидел связь между эксцессами.

'Найти особую группу!' - он снял трубку аппарата спецсвязи и набрал короткий номер министра Внутренних дел.


Глава Пятьдесят Четвёртая,

в которой начало крутого замеса обращается в кровавое месилово, а Зулейха встаёт с колен.


- Уехали на клееваренный завод, - объяснил Щавель отсутствие своих спутников. - Стачка стачкой, а печь нам сварили. Теперь надо кладку готовить.

Он похлопал по плечу Подхуллина, который стоял на кухне, сунув руки в брюки дерзко и с вызовом.

- Это земляк мой. Из Ульяновска приехал.

- Ээ! Гастарбайтеры, - прорычал Муртаза.

- Типа того, - не стал спорить Щавель и увёл разговор: - Как побастовали-то?

- Якши, - с насмешкой оценил мероприятие завхоз. - Потоптались у ворот, послушали юлярок, сняли с ухов лапшу, да закусили ею арак.

- Завтра на шествие пойдёшь?

- Нет, - обречённо сказал Муртаза и махнул мохнатой рукой. - Нет у меня никого. Один я.

Утро 9 мая выдалось пасмурным, но без дождя. Дул сильный ветер. Синоптики обещали, что днём распогодится.

Муртаза включил репродуктор радиоточки. Из чёрной бумажной тарелки донеслось поздравление Президента:

- Культурно ветхие народы Запада вливают яд идеологического разложения в здоровое тело народа Северной Центральной Азии. Но тленное влияние иностранных агентов не окажет заметного воздействия на умы наших граждан. Закатные принципы несовместимы с нравственной парадигмой людей созидательного труда, людей великой культуры и высокой сознательности - нас с вами, дорогие товарищи! Наш активный, деятельный, энергичный Восток, как показали великие годы магистрального строительства, завоёвывает и вскоре совершенно преобразует косный, пассивный Запад, который из последних сил цепляется за трухлявые установки феодального мира и рабовладельческой экономики. Урал является природной границей между Европой и Азией. Мы - уральцы, остаёмся на страже цивилизации, стойко и мужественно охраняем её от вторжения полчища дикарей Запада, этих полуживотных, мутантов и людоедов, с ненасытными и жадными глазами. Мы - жители фронтира, завоевали право называться народом-победителем. Так показала история. С нами храбрость и справедливость! С Днём Победы, товарищи! Ура!

- Урааа... Э! - вяло произнёс похмельный Муртаза и отхлебнул остывшего чая.

Резидент Великого Новгорода попил кипячёной воды и на голодный желудок отправился в кабак на встречу со своим агентом.

Договорились потолковать в другом, менее пафосном и приметном заведении, во дворе углового дома по Комсомольской улице и Карла Маркса. Путь не близкий, но зато и конспиративную квартиру не спалишь, и провериться всегда можно. Щавель завернул в 23-й микрорайон, осмотрелся. Пивная 'Комсомольцы на Марсе' располагалась выходом на детский сад 'Улыбка', во всяком случае, так было написано на вывесках - не ошибёшься. Он зашёл в большой светлый зал, пустующий по случаю уличный гуляний. Кабак должен был наполниться позже, когда пролетарии вернутся с марша или очухаются с бодуна и завалятся продолжить гулянку.

Агент влияния сидел за столом с тремя кружками пива, одна из которых уже была пустой. Выглядел Доброслав не ахти как хорошо. Печать усталости легла на его чело, ссутулила плечи. Он рвал жилы на улице, натирал мозоли на языке, ломал глаза за письменным столом, не отдыхал и приобретал всё более зловещий вид. На нём был заношенный пиджак и мятая рубашка без галстука, как у плюнувшего на свой внешний вид мелкого конторского служащего. Щавель в чёрном танковом бушлате был практически неотличим от местного контингента. Он заказал кружку баварского, тарелку ржаных и стопарь перцовой, подсел к Доброславу и завёл неспешный разговор.

Новости были разные. Бунт кончился. Государственных рабов вывели из зоны комфорта в рабочую зону. 'На промку', - как сказал бы Лузга. Обошлось без применения силы. По слухам, дошедшим от двоюродной сестры соседки подруги жены начальника медицинской части, заключённым в чай добавили бром.

В общежитиях коридорно-барачного типа, куда поселили беженцев, вызревает недовольство. Москвичи подстрекают строителей магистрали, изгнанных из Проклятой Руси, пойти в городскую администрацию с коллективным требованием немедленного улучшения жилищных условий.

'Ловкач! Москвичей в оборот взял', - порадовался лазутчик за своего выкормыша.

- А красиво вчера качнули, больше половины предприятий на предупредительную стачку вывели, - на лице Доброслава проступило отталкивающее клеймо добродетели и радетеля за народное счастье. - Прямо как по учебнику.

- Есть такие учебники? - заинтересовался Щавель.

- Конечно, есть. Во владимирском Политехническом университете историю профсоюзного движения по ним изучают.

Удивительно и неприятно было слышать, что во владениях князя Лучезавра, в Святой Руси легально и открыто учат молодых людей опасной подрывной работе. С другой стороны, а чего ждать от центра по производству интеллигенции? Щавель подумал, что мало почистил Владимир от тайных врагов.

- Качнули, и всё?

- Прекратили стачку только непрофильные профсоюзы. На железной дороге продолжается бесплатная забастовка, - улыбнулся юрист.

- В смысле, 'бесплатная'?

- Поезда ходят, с пассажиров плату не берут.

Пожелание удачи Жёлудю имело вес!

Рука сама подняла стопку.

- Ну, за образование!

Доброслав удивился, но охотно выпил, испытывая тёплые чувства к своей альма-матер.

- Что дальше думаешь делать?

- Развивать забастовку в саботаж на производстве, - рассудительно ответил продуманный деятель.

- А иные волнения в городе?

- Нужен повод. Без повода гномиков на улицу не выгонишь.

- Можно без повода. Смута вселяет уверенность в плохих людей, а то и окрыляет их. Скудных умом легко настропалить на ровном месте, тем более, что буча уже началась. Тебе надо активизировать молодёжь.

- Сейчас? Нет, мы, конечно, попробуем растолкать, но мало кто выйдет - у них на носу экзамены, - засомневался Доброслав.

- Зачем им теперь экзамены и куда-то поступать?

Нерушимый Обет не оставил Доброхотову возможности найти контраргумент.

- Пусть лучше сдают деньги в кассу протестной взаимопомощи. Расскажи детям про товарищество и срочную надобность поддержать нуждающихся в их посильном вкладе в благородное дело. Отроки и отроковицы доверчивы и легко управляемы, в отличие от практичных баб и поживших мужиков.

- Понял. Воззовём к совести подростков. Пусть несут в ломбард мамины цацки, - кивнул Доброслав. - С протестной овцы хоть шерсти клок.

- Это не твоя страна, - утешил агента влияния резидент. - Какое тебе дело до басурманских детишек и до будущего Орды? Печься надо о своей родине - Святой Руси, с которой Орда долго и жестоко воюет.

Ядрёная перцовка наложилась на поздравительную речь президента и породила во Щавеле государственную мысль:

- Превратим войну феодально-капиталистическую в войну националистическую, войну гражданскую. Это поможет загнать в бутылку джинна басурманской агрессии, чтобы там занять его увлекательным делом самоистребления. Так победим!

До принятия Нерушимого Обета Доброхотов стал бы уточнять и расспрашивать, но сейчас он подумал и решил, что это хорошо.

Они сидели и смотрели на стенную роспись пивной. Комсомольцы сажали на Марсе яблони, которые были сразу в цвету. Углубляли каналы, орошали пустыни, поднимали марсианскую целину и воздвигали красный флаг на вершине горы Олимп. Обряженные в одежду рабсилы - синюю куртку с широкими рукавами и жёлтой полосой на спине, синие же широкие портки из крепкой ткани - комсомольцы-добровольцы своим примером показывали, что дисциплина и труд всё перетрут.

- У меня сегодня вечером ещё одна встреча. По поводу большой политики, - мечтательно сказал Доброслав, но не стал распространяться.

Щавель допил и поднялся.

- Не уходите, - попросил Доброхотов.

В низости своей он был невероятно одинок.


***

Инициативная группа образовалась сама - из москвичей, от скуки и общей неустроенности быта. В общагах, куда селили беженцев, псоглавцы соседствовали с хипстерами, а неотёсанные шпалоукладчики плевали на законы коливинга, курили на кухне и использовали по прямому назначению забытые в уборной самоучители по развитию личностного роста. Только всплеск стихийного феминизма и последовавшего за ним куколдизма показался хипстерам струёй утренней свежести в затхлом царстве мужланского шовинизма и арестантских обычаев, на которых зижделось североазиатское традиционное общество.

Пока люди, у которых в Белорецке были корни, ходили на парад и в гости к родне, население бараков томилось без праздника. Тут-то и возникла ослепительная идея устроить флеш-моб. К шествиям и массовым собраниям начали привыкать, и затеять новое казалось продолжением старого, вчерашнего. С незамутнённым энтузиазмом москвичи принялись шнырять и рассказывать, как хорошо будет всем незаметно собраться у горадминистрации, да потребовать улучшения жилищных условий. И приличной работы - мести улицы и чистить канавы многим беженцам надоело.

Их призыв нашёл дружный отклик среди обиженных судьбой. Беглецы из Проклятой Руси, которым хотелось быть не хуже других граждан, встали и пошли брать своё. Как им почудилось - законное.

В ход пошёл агитационный материал со стачки. Когда на площадь Ленина стянулись мобы, они развернули бумажные ленты на палках с надписями суриком: 'Мы не рабы - рабы немы', 'Вместе мы - Сила', плакаты с кулаком в круге и странный транспарант 'Аллаху - Акбар!' Смысл последнего лозунга никто из москвичей не понимал. Никто не мог вспомнить, кто его предложил, и даже, кто написал. Когда рисовали, возникало много креативных идей, да и личности в барак заходили все сплошь яркие - не отличишь одну от другой и никого не упомнишь. Однако, речёвка обрела отклик. Когда какой-то парень в чёрной кепке подпрыгнул с поднятым кулаком и заорал, а с другой стороны флеш-моба заголосил другой парень, все тоже начали скандировать: 'Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!', пока не принялись самопроизвольно подпрыгивать, от чего выкрики сделались только бодрей.

С высоты кабинета главы городской администрации флеш-моб выглядел растёкшейся по столу кофейной гущей.

- Кто это там орёт? - глава администрации стоял у панорамного окна, окружённый администрацией, и старался не показывать страха.

- Москвичи подняли беженцев, - доложил представитель КГБ.

- Что им нужно?

- Они требуют улучшения жилищных условий.

- Разве у них нет крыши над головой?

- Город им предоставил общежития, которые даже не заселены полностью, - поторопился доложить глава жилищно-коммунального хозяйства.

- Отчего же они орут?

- Москвичи же, - сказал кто-то.

Покрутив в голове несколько доступных вариантов, глава городской администрации решил попробовать свежий. Экзотический, чего Белорецк до сих пор не видел, а беглецы с Пустошей распробовали и научились реагировать.

- Вызывайте конницу, - распорядился он. - Пусть напугают как следует. Некого тут жалеть.

Первый эскадрон, по случаю праздника находящийся в боевой готовности, получил телефонный приказ от главы города, снялся и вышел на позицию. Выслали пешую разведку. Тройка пограничников в гражданской одежде покрутилась возле флеш-моба и вернулась с докладом.

Командир эскадрона старший лейтенант Агээс повидал на Пустошах всякое и ничему не удивлялся.

- Уже орут 'Аллах акбар'? - складки на прожаренном лице растянулись в хищную гримасу. - Штурмовать готовятся?

- Похоже на то, - кивнул старший тройки. - Экстремисты накручивают себя. Скачут - разминаются, скандируют для гипервентилляции, чтобы нагрузку дольше держать и голова при этом не думала. Наверное, скоро двинут.

Старший лейтенант Агээс отпустил разведку, развернулся к личному составу, поднялся на стременах и гаркнул:

- Мэр сказал: 'Не жалеть'! Руби экстремистов, ибо они не ведают, что творят. Покажем псам кузькину мать! Шашки подвысь! Мочи козлов!

В его руке первой сверкнула отточенная сталь, а за нею заполосовали воздух воздетые к небу белые полосы. Старший лейтенант Агээс повернул коня к площади Ленина.

- Эскадрон! За мной! В атаку! Марш!

Первая конная бригада Пограничных войск приступила к работе.


***

Когда Щавель вернулся на конспиративную квартиру, из своей комнаты вышел сильно обеспокоенный Муртаза.

- Твой этот... молодой, он психический, да? - Муртаза покрутил около виска пальцем.

- Есть немного, - признал Щавель, который ожидал от Лузги любой эксцентричной выходки. - Так-то парень хороший. Что он начудил?

- Сам с собой разговаривает весь день, как два разных человека, - сосед вытаращил глаза. - А ещё подстригся как чёрт и покрасился зелёнкой! Он пожар не устроит?

С бесстрастным лицом Щавель толкнул дверь в комнату Лузги, вошёл и закрыл за собою.

Теперь у него не было сомнений, что вернулся оружейный мастер. Человек, сидящий на диване, был уже мало похож на Подхуллина. Над выбритой с боков головой торчал панковский ирокез гнусно-зелёного колера. Даже ладони, которыми он разглаживал гребень, сделались салатного цвета.

- Здорово, старый, - человек поднял голову, и Щавель узнал характерный прищур Лузги. - Как прошло?

- Чего людей пугаешь? Не расслабляйся, мы не в Кремле. Окружающие могут неправильно понять. С кем ты тут беседуешь?

- Да вот, братка встретил, - осклабился Лузга. - В башке нашёлся. Отчего бы не потрещать со скуки, верно?

- Верно, - ответил хорошо узнаваемым голосом Подхуллин.

И Щавель начал жалеть, что связался с Тёмными ритуалами.


***

Улица задрожала, асфальт проминался под ударами кованых копыт. Дома проносились мимо и, казалось, город сам бежит навстречу.

Когда эскадрон вырвался на площадь и разлился в лаву, воздух сотрясло дружное, жуткое как смерть: 'Мочиии!'

Со скрежетом били о плиты подковы, высекая искры из бетона. Гром и гиканье ошеломили протестующих. Только самые шустрые беженцы, кто всегда мало думал головным мозгом, а больше спинным, повинуясь инстинкту самосохранения, пустились наутёк.

Не сдерживая коней, пограничники налетели на толпу, сбивая и топча, рубя и полосуя остриём, до чего могли дотянуться, они не оставляли целых. Сто двадцать восемь сабель мигом превратили митинг в фарш. По боковым улицам за убежавшими не гнались, а окружили площадь и секли ботву.

Работали как на Пустошах. Да и контингент был практически весь оттуда.

И тут Агээсу не повезло.

С диким, отчаянным воем псоглавец схватился за повод и прыгнул из-под левой руки. Ржавый нож из кованой рессоры глубоко вошёл в бок командира эскадрона. Старший лейтенант повернул голову и встретил горящий ненавистью взгляд жёлтых глаз. Ненависть сменилась радостью узнавания. Ещё более злобной.

- Встррре... - прорычал псоглавец, ухватился за ухо коня, отчего тот закрутился и стал падать, а сам тянулся оскаленной пастью к горлу пограничника.

Ёкнул, получив локтём в сплетение.

Конь повалился, давя мутанта.

Острыми, заточенными напильником зубами, Агээс впился псоглавцу в нос.


Глава Пятьдесят Пятая,

в которой проснувшаяся царевна встречает своего рыцаря, Щавель становится дедушкой Антихриста, а президент теряет опору.


На старом полустаночке в ожидании Годо пацаны заспорили, кто боится Вирджинии Вульф. Никто не хотел показаться ссыклом. В окно Жёлудь наблюдал развитие драки, которая не кончалась даже после отхода поезда, когда Годо вышел, а только усилилась, потому что он выхватил затрещину и дал сдачи.

Вечерний паром отходил из Ульяновска в Ульяновск с таким промежутком, чтобы даже самая мешкотная баба могла дотащить с поезда поклажу на своём горбу.

Жёлудь с вещмешком шёл практически налегке и успел застать прибытие парома с Той Стороны.

Здесь обрывался Великий Тракт, чтобы продолжиться в другом царстве и, в некотором роде, государстве. Караван телег на сорок под стражей верховых басурман в чёрной форме, которые были, как знал теперь Жёлудь, сотрудниками вневедомственной охраны, ждал погрузки.

Паром Великого Тракта виден был издалека. Сперва он был заметен по чёрному дыму, потом на воде разрасталось нечто угловатое, но только вблизи можно было заценить титанический размах судостроительного проекта.

Квадратный помост, способный вместить пять рядов по двенадцать возов с конями, лежал на палубах двух самоходных барж. Каждая баржа была оснащена паровой машиной, крутящей здоровенное колесо на внешнем борту. Плицы из почерневших дубовых плах колотили по воде, толкая мега-проект и приводя к течению таким образом, что паром пересекал Волгу как по ниточке. Между носами барж под помостом висела рубка - застеклённая железная рама, обшитая досками, в которой за штурвалом стоял паромщик в речной тельняшке, с трубкой в зубах. Капитанская фуражка была надвинута на брови, из-под козырька сверкали голубым пламенем дикие глазищи. Рыжая борода кучерявилась.

Паром надвинулся на пологий берег и вознёсся над пристанью. Сбавил ход. Колёса остановились, а потом закрутились в обратную сторону, гася инерцию. Тупые носы барж мягко уткнулись в кранцы причала. Матросы с пристани бросились заводить на палубу сходни. На берег полетели концы. Паром зачалили о вбитые в дно брёвна. Жёлудь ошалело смотрел на нежданное чудо света и совершенно бесплатный аттракцион. Хтоническая суть Древней Руси сливалась в нём с басурманским умением, порождая торжество человека над Природой.

Возчики пропустили пеших пассажиров, чтобы не мешались под колёсами. Первой сошла с парома кряжистая баба с круглым холёным лицом и не по-восточному раскосыми глазами. Она была простоволосой и коротко стриженной, что по местным меркам казалось неприличным вдвойне. Сразу видно - не здешняя. Наряд московского фасона только подчёркивал, что баба старается одеваться, выглядеть и вести себя не ради красоты, а для собственного удобства.

Никого не стесняясь и никого не толкая, но ведя себя так, чтобы уступить ей дорогу явилось для всех непреложным фактом, она выдвинулась из толпы и естественным образом явила лидерскую суть.

Жёлудь прирос к земле.

Он узнал Даздраперму Бандурину!

Самый эффективный из прошаренных манагеров узнала его и направилась к нему, будто специально приехала сюда для встречи с ним.

- О, мой освободитель! - с насмешкой сказала Даздраперма Бандурина, подойдя вплотную. - Что ты принёс вернуть мне из моего имущества?

Жёлудь снял с руки часы.

- Ходят, - сказал он.

Бандурина надела первую из похищенных в усыпальнице вещей, а Жёлудь, сбросив с плеч сидор, доставал из него и протягивал по очереди всё остальное, что не успел поделить с Филиппом и Миханом. Даздраперма Бандурина благожелательно кивала, узнавая и беря в руки свои пожитки. Последней была чёрная дамская сумочка. Жёлудь вручил её и выпрямился, готовясь к наказанию. Бандурина же только улыбнулась краешками губ. Она раскрыла сумочку и достала кошелёк. Жёлудь замер. В сумочке не было кошелька. Там вообще ничего не было, он сам её опустошил и перетряхнул не раз. Даздраперма Бандурина раскрыла кошелёк и вытащила новенькую ордынскую трёшку.

'Вот откуда у них всё берётся! - Жёлудь начал прозревать секрет успеха прошаренных манагеров, стоило только понаблюдать за одним из них. - Или это берётся потому что они такие прошаренные?'

- Маленький дурацкий крадун, - беззлобно сказала она с милостивым равнодушием высшего существа к смертному и пошла по своим делам в сторону вокзала.

Жёлудь сел на паром.

В Ундоры он успел к рождению своего первенца.


***

Это случилось ВНЕЗАПНО. В полночь по московскому времени в небе загорелась красная точка, - то вспыхнула сверхновая с необычным спектральным смещением. На Святой Земле в древнем городе Мегиддо заплакал старик Бугенгаген, ибо все его записи и свитки оказались теперь ненужными, отчего не понятно стало, как дальше делать гешефт. В Японии содрогнулась земля и разрушила Золотой храм. На просторах Нового Света деградировавшие сектанты обратили измождённые лица к небу и запели свои спиричуэлсы. Везде прокисло молоко. В далёком Р'Лайхе Ктулху выбрался из своего дома и всплыл на поверхность Тихого океана, чтобы посмотреть на красную звезду. Зулейха встала с колен и расправила плечи. В кабинете президента Северной Центральной Азии под столом погас глаз Кябира, и Бакиров обнаружил на месте верного пса испортившийся системный блок.

А в Ундорах всё благополучно разрешилось.

- Поздравляю, у вас дьяволёнок, - принявший роды санаторный врач вручил Беллатрисе красного сморщенного младенца с копытцами, хвостиком и бугорками на голове - рожки ещё не прорезались.

- Это Антихрист, - Бэлла, измученная родами, прижала к себе малыша, тот хрипло ругался, выпуская дым изо рта, и пытался цапнуть мамку беззубыми дёснами.

- Имя уже придумали? - спросил добрый доктор.

- Много имён...

- Я пойду телефонирую командиру Гомбожабу, - врач должен был докладывать о любых необычных мутациях, которыми богаты Пустоши. - Сёстры за вами присмотрят.

Жёлудь с Сириусом переминались с ноги на ногу возле дверей. Когда повитуха, бабка-нянька, акушерка и медицинская сестра встали по углам постели роженицы и затянули мрачный гимн, переглянулись.

- Надо выпить, - пробормотал Жёлудь, чувствуя, как становится другим человеком.

- Пойдём отметим, - кивнул Чёрный и желчно добавил: - Отец!


***

На похороны павших от сабель палачей явилось больше, чем на стачку. По сути, это и была общая забастовка. Беженцев, искавших приют в цивилизованном государстве и нашедших жестокую смерть, было жаль всех, даже страхолюдных псоглавцев. Их оказалось особенно жальче - обделённые природой, на поверку они оказались безобидными, и в Белорецке никому зла не причинили.

Доброслав развил бурную деятельность - ведь беженцы работали на строительстве Западной Магистрали, и профсоюзы не могли остаться в стороне. Подтянули не только линейных рабочих, но и союз сцепщиков, и паровозников, и осмотрщиков, и конторщиков. Свой вклад людьми внесли такие могучие организации как 'Центропаровоз' и 'Контрвагон'. Они также провели рекламу и агитацию за сбор пожертвований для помощи семьям погибших. И хотя о родственниках беглых москвичей, псоглавцев и заключённых сведения были весьма туманными, обеспечить их средставами взялась Небарыжная Пролетарская Организация 'Добро', в фонд которой перечислялись народные пожертвования. Доброхотов зарегистрировал НПО совсем не для этой цели, но сейчас шаг казался провидческим - только подставляй карман. Шаг оказался вдвойне эффективным. Вложившись в благотворительность, многие стали ощущать сопричастность. Сопричастность породила ответственность. Чувство ответственности придала решимости выйти и действовать. 'Вовлечённость!' - как мог бы воскликнуть Херст Шкулёв.

Однако не всё шло гладко. На кладбище все были как неживые. Пролетарии привычно помалкивали - просто пришли поскорбеть, потому проявляли пассивность перед проплаченными пропагандонами, подталкивающими пробуждение протестного процесса. Спикеров под рукой оказалась буквально пара голов. Остальные работали в поле, агитируя сельское население за возрождение национального самосознания и скидывание оков векового рабства. Остались те, кто не сбежал и кого не зарубили - на площади под раздачу попали очень годные смутьяны. Уцелевшие оказались во всех смыслах подонками, как со дна пивной бочки - никакого куража, одна головная боль.

Рыжий конопатый перебежчик из Сибирской Вольготы стоял на насыпи братской могилы и глухим голосом задвигал внемлющей массе:

- Когда кукушка кукует от самых корней, она говорит от народа. Так у нас говорят. И мы, товарищи, должны прислушаться к её голосу. Потому что набатом отдаётся в сердцах её ленивое 'ку-ку', отмеряя жизни нашей дату...

'Какой дурак, - подумал Доброхотов, осматривая мрачнеющую толпу. - Сейчас ботва взбесится, и её недовольство падёт на нас. Надо убирать этого идиота, пока не загадил всю малину'.

Решительно ступая и проваливаясь в рыхлую землю, отчего походка стала корявой, как у старого моряка, протестный лидер встал рядом с рыжим пропагандоном и похлопал по плечу. Оратор умолк, и Доброслав отодвинул его назад.

- Всё правильно сказал, - заговорил он зычно, веско, чтобы никто, даже у кого сохранились остатки критического мышления, не потрудился подумать, а положился на твёрдый голос и решительный вид нового спикера. - Так и надо. Так и есть. А я добавлю. Товарищей наших убили за то, что они хотели жить лучше. Я многих знал. Я работал с ними на Западной Магистрали. Это были простые люди, как мы. Их убили здесь, но их убивают и там, за Волгой! Они не брали в руки оружия. Но наша армия, наши погранвойска без всякой жалости режут женщин и детей в степи, как вырезали в центре города этих несчастных.

Толпа замерла и замолкла. Навострила уши и впитывала. Это было новое звучание протеста, сильное и бодрящее. Доброслав набрал в грудь воздуха и объявил оригинальную повесточку:

- Такая армия нам не нужна! - он перевёл дух, позволяя слушателям усвоить, и выпустил свежую струю: - Нам нужна народная армия! Та, что за народ, а не против народа.

Он видел, что его снимают на китайские гаджеты двое в штатском возле чёрной 'Волги' и двое в гражданском - возле серой 'Камы'.

'КГБ и МВД, - подумал Доброхотов. - Пусть фиксируют для отчётности'.

После важной встречи ему было не страшно. Появилось чувство защищённости, как будто накрыли плотной шкурой. Он поднял взгляд и громко крикнул поверх голов:

- Они ответят за всё! Я вам обещаю, они ответят!

Он зажёг в сердцах огонь.

Как только совместными усилиями была засыпана братская могила и кладбищенским оставили ровнять холм, Доброхотов организовал шествие. Сбил толпу, не давая расслабиться и разойтись по домам и шалманам, и повёл к резиденции президента.

'Осмотрим хоромы', - потешался в себе Доброслав.

Он впервые чувствовал себя вождём. Никогда ещё за ним не шла такая масса.

Она заполонила невеликую площадь у президентского дворца, перед которым уже выстроилась шеренга оцепления из курсантов училища Погранвойск. Сама того не зная, власть играла на руку протестующим.

- Вот она - армия! - возопил Доброхотов, указывая пальцем. - Положить конец государственному террору... Может только... Общий протест! - проорал в распахнутые зенки ближайших товарищей Дорохотов, сжал кулак и вскинул над головой. - Долой такую армию! Долой! Долой! Долой!

От нетерпения он ажно подскочил.

- Долой, долой, долой!

Для работы на улице требовалось много здоровья. Лидер прыгал на месте, потрясая кулаком, и орал, пока не зазвенело в ушах и перед глазами не поплыли радужные круги. Останавливаться было нельзя. В этот миг он всей душой хотел для них только одного. Передние ряды тоже вскинули кулаки и начали скандировать, заражая задних:

- Долой! Долой! Долой-долой-долой!

В приёмной президента не было слышно народной массы, но даже здесь ощущался её накал и вибрации нетерпеливого ожидания.

- Зачем они пришли? - спросил Бакиров.

- Выясняем, товарищ президент, - быстро ответил министр Внутренних дел.

Прервав совещание, члены правительства собрались у единственного большого окна, выходящего наружу, и смотрели, как ведут себя граждане. Сверху они казались сущими гномиками, которые повели себя непривычно. Гномики занимались чем-то им несвойственным. Из-за стёкол донеслось неприятное жужжание. От него делалось тревожно, и министры начали суетливо переглядываться. Вибрация сделалась ощутимей.

От неё повеяло жутью.

Это был голос толпы.

А на периферии массы плебса, не маша, не скача и не скандируя, стояли двое - командир в танковом бушлате и молодой панк в милитари. Они пришли вместе со всеми, но вели себя не как все.

Лузга не сделался безумен в той степени, как опасался Щавель.

Когда перерожденец сходил в рыбацкий магазин и переоделся в камуфляжную куртку, зелёные портки с карманами на коленях и короткие кирзовые сапожки, от внешности прежнего Подхуллина не осталось ничего. Теперь его не могли узнать, встретив на улице. И хотя Щавель помнил об отпечатках пальцев и уникумах вроде Ван Саныча Китаева, труп которого уплыл по течению реки Белой, он расценил эти угрозы как исчезающе малые. Чёрную форменную кепку активиста оставили дома, и обновлённый Лузга отправился сопровождать резидента на митинг памяти и протеста, который с кладбища энергично перетёк к дому хана Орды. И теперь, наблюдая за скакунами, лазутчики обменивались репликами, оценивая балаган протеста.

- Жги, камрад! - посмеивался Лузга. - Или уд пополам, или манда вдребезги.

- Это перформанс 'Коуч-куколд косплеит кал', - незнакомым голосом пояснил его неотлучный напарник.

- В натуре 'перформанс', а не 'инсталляция'? - переспросил вполне узнаваемый Лузга.

- Не разберёшь, как всегда у креаклов, - ответил натаскавшийся в столице Подхуллин.

Две души в одном теле сумели договориться и, чтобы не угнетать друг друга, организовали душевное товарищество. Сын сапожника, влезший в кухню ненасильственного сопротивления, часто оказывался полезен своими подсказками, но со стороны это выглядело как расщепление личности.

'Как дальше жить?' - подумал Щавель.

- Долой! Долой! Долой! - бесновалась перед главным зданием правительства толпа.

- Именно этого мы старались не допустить в Великом Муроме, - негромко сказал Щавель.

- Ага, как дали прямой наводкой из двух орудий, так и полетели клочки по закоулочкам, - зареготал его странный спутник.

Щавель поглядел вправо, поглядел влево. На боковых улицах вдали чернел ОПОН.

- Тебе смешно, а нас сейчас раскатают.

- Смерти боишься? - усмехнулся Лузга.

Тихо отступили, как положено шпионам и диверсантам. Вскоре они были на конспиративной квартире.


***

- Товарищ президент, настоятельно рекомендую вам спуститься в убежище до нейтрализации угрозы, - вежливо и настойчиво предложил начальник охраны.

В подвале дворца размещался бункер, способный выдержать обрушение здания. Оттуда вёл подземный коридор, который разветвлялся на запасный выход, замаскированный под трансформаторную будку на берегу реки Белой, и жилое бомбоубежище, в котором располагался главный штаб Гражданской обороны.

За плечом возник секретарь-референт.

- Спецназ прибыл, - деликатно известил он.

И министры с облегчением вздохнули от того, что сейчас всё закончится, и бежать никуда не надо.

- Разрешите приступать? - воспрял генерал-полковник Тагиров. - Через полчаса площадь будет очищена.

Но из оболочки президента на министра Внутренних дел хмуро, сурово, с осуждением и недоумением глянул технолог плавильного цеха Белорецкого металлургического комбината Бакиров.

- Нет, - сказал он с инженерной прямотой. - Хватит. Мы не будем смывать кровь кровью. Надо быть ближе к народу. Спуститесь на землю. Вот, прямо сейчас, возьмите и спуститесь. По лестнице. Выйдите к людям и поговорите с ними. Узнайте, чего они хотят. Успокойте их. Потом вернитесь и доложите. Продемонстрируйте уровень соответствия занимаемой должности, товарищ генерал-полковник милиции.

Он не должен был так говорить. По крайней мере, в присутствии других министров. И уж точно не надо было намекать на служебное соответствие. Если Тагиров попробует отказаться, его придётся снимать. В условиях острой внутриполитической обстановки менять проверенного работника и ждать, пока его преемник войдёт в силу, значило ещё больше ослабить органы охраны правопорядка, однако и поступить иначе президент Бакиров не мог. Когда под окнами бушует толпа, надо найти крайнего и указать на него пальцем прямо сейчас. Ответственный за кровавый разгон глава городской администрации сидел дома и горевал, а его обязанности временно выполнял заместитель, знающий, что ничего не бывает более постоянным, чем временное. Виновник в резне тоже был назначен - командир эскадрона умирал в госпитале от заражения крови, и военная прокуратура валила на него, как на мёртвого. Но возникла новая беда - стихийный митинг, и кому-то придётся выступить в качестве громоотвода.

На лице министра Внутренних дел появилось странное выражение бараньего упрямства.

- Есть, - отчеканил он, развернулся и, чётко ступая, вышел из приёмной.

Генерал-полковник Тагиров спустился, но не к народу, а на этаж ниже. Глава администрации президента был его почти уже состоявшимся сватом. Там в кабинете министр Внутренних дел снял трубку аппарата правительственной связи и набрал короткий номер начальника ГУВД.

- Тагиров, - категоричным тоном, как всегда с подчинёнными, представился он, и динамик спецсвязи на том конце гаркнул в ухо. - У вас всё готово?

- Так точно, товарищ генерал-полковник! ОПОН блокировал подходы. За ним спецтехника, патрульно-постовая и линейный состав в усиление.

- Начинайте мочить козлов.


Глава Пятьдесят Шестая,

в которой хан Беркем осмысливает и переосмысливает, Доброслав делится планами на политическую перспективу, а подпольщики - на ближайшую ночь.


Эшелон проштрафившегося Первого эскадрона остановился посреди Пустоши.

Пограничники сошли, вывели коней, оседлали и быстрым шагом дошли до холма с купой деревец на вершине у больших диких камней. В этом живописном месте похоронили Агээса. Павший в больнице мучительной смертью, вскрытый, выпотрошенный и зашитый, старший лейтенант заслужил похороны рейдера Пустошей. Сапёрными лопатками и кинжалами вырыли могилу. Уложили труп на спину, в скрещённые на груди руки вложили ребристую рукоять обнажённой шашки. Сверху накрыли попоной, чтобы не бросать на командира землю. В изголовье поставили флягу со спиртом и пару гранат - на всякий случай. Засыпали, завалили камнями. Тоже на всякий случай, чтоб не выбрался. Дали из калашей тройной залп. Конь Агээса заржал и, колыхая гривой, умчался в даль. Согласно завещанию старшего лейтенанта ('Пусть гуляет он по степи, не доставшись врагам'), конь не переходил в качестве войскового имущества кому-то другому, а списывался по отдельному акту и предоставлялся своей судьбе.

Отдав последние почести, Первый эскадрон вернулся к месту дислокации, чтобы рассказывать там о подвигах в столице.


***

'Гномики неисправимы', - подумал Бакиров.

Сочетание силы, ясности и величины осознания заставило его замереть. Взгляд застыл в одной точке, и точкой этой был сидящий на этажерке сувенирный орёл из флуоресцентного пластика с надписью 'Пятигорск'. Орёл этот сидел на горе в не очень миролюбивой позе, и замысел допиндецового скульптора был направлен на создание яркого впечатления у заезжего туриста. Материал, из которого был изготовлен орёл, сиял в темноте призрачно-зелёным, если его подержать на солнце, но сейчас в комнате было не сумрачно, а от орла исходило черенковское свечение. Бакиров смотрел на него, а осознание продолжало разрастаться.

'Гномики - хорошие, - думал он. - Они всегда хорошие, когда им больно или когда им страшно'. За новой ступенью осознания последовала заключительная мысль:

'Гномики исправимы, но только когда их бьют, на то время, пока их бьют'.

- Мочите козлов... - прошептал он.

Бакиров сидел в своей инженерской квартире в административном здании Белорецкого металлургического комбината, и ему было благостно.


***

В Челябинском районе в знак траура по беженцам вместо венков на деревья повесили мотки колючей проволоки.

Щавель назначил встречу на конспиративной квартире Гордея. Долго бродил по дворам и проездам, но слежки за собой не обнаружил. Тогда нырнул в подъезд, поднялся по лестнице и, взявшись за рукоять АПС под бушлатом, отпер дверь.

Политический лидер сидел на кухне и вид имел помятый, но вместе с тем до странности мечтательный, словно с ним произошло нечто восхитительное.

Щавель подумал, что стражи столицы отличались от стражей границы тем, что хоть и числились по понятиям народа врагами народа, не махали шашкой, а брали в плен. Отряд полиции особого назначения прошёлся по недовольным, но никого не убил, а задержанных развезли по околоткам, оформили протоколы и отпустили в течение трёх часов. Власть поддавалась дрессировке.

- А ты, дерзкий, - заметил Щавель, усаживаясь на своё место возле холодильника.

- Я говорил с богиней, - вздохнул Доброслав, и лицо его осветилось изнутри огнём радостного воспоминания. - Она хочет, чтобы я выдвинул свою кандидатуру на президентских выборах от партии 'Овечество - вся Россия'. Мы начинаем готовиться к гонке. Богиня и я...

'Есть такая партия!' - обнаружил Щавель.

- Ты стал членом партии? - спросил он.

- Богиня назначила меня членом партии, - внёс поправку Доброхотов.

Мистические браки заключались в предвыборном штабе.

Щавель некоторое время обмозговывал ситуацию, рассматривая её новым качеством государственного мышления, и увидел он, что это хорошо.

- Почему партия называется 'Овечество - вся Россия', если она находится в Орде? - уточнил он, демонстрируя, что возражений не имеет.

- У нас на Руси этих баранов убивают и едят, - цинично усмехнулся Доброслав. - Ты же сам и давил. А здесь их охраняют, как всех прочих граждан. Северная Центральная Азия - правовое государство.

- Кстати, о гражданах, - раньше Щавель призвал бы народного вождя грабить, жечь и про гусей не забывать, но Нерушимый Обет направил рассудок в стратегическое русло. - Если ты заделался кандидатом в президенты законопослушной страны, веди себя примерно. Никаких больше призывов к насилию, этих всех 'армию долой' и 'мусоров на ножи', а то политические противники выставят тебя атаманом Дикого Поля. Зальют позором по самую маковку, и никакой политической борьбы не получится. Стачки можно устраивать, бунты - нет. Даже если в результате забастовок пострадает больше граждан, это только сплотит электорат вокруг тебя, как лидера неповиновения, и подорвёт расположение народа к действующей власти.

- Понизит рейтинг, да, - послушно кивнул выпускник курсов 'Мировых парней Йеля'.

- Смысл ненасильственной борьбы - в отсутствии поводов для жёстких силовых репрессий, чтобы можно было долго, непрерывно и целенаправленно разлагать своих сторонников, - продолжил Щавель, школа Херста Шкулёва сказывалась и на нём. - Пусть привыкают барагозить, а не работать. Власть в Белорецке человеколюбивая, она не бросает в беде, особенно, если ботва постоянно шумит. Объясни политически сознательным пользу активности, пусть беспрестанно напоминают о себе и требуют, требуют, требуют ништяков. Чтобы умиротворить их, правительство по наивности будет подкармливать бунтарей, а они почувствуют вкус халявы и укрепятся в иждивенчестве своём. Пусть друзьям расскажут и детей научат. Лет за пять вырастет поколение капризных и злобных попрошаек, не способных ни на что, кроме нытья и протеста.

- А кто работать будет? - спросил профсоюзный юрист.

- Деревенские приедут, они презирают столичных жителей, но им нравится самим жить в столице. Коренные горожане будут научены визгливо клянчить, получать подачки и гордиться своей исключительностью. Пусть государство увязнет в слякоти внутренних проблем и не высовывает нос за границу. Пусть выкидывает деньги на бесполезных дармоедов - это ведь ты станешь тратить госбюджет. Начинай воспитывать свой электорат, будущий хан Орды.


***

Пока Щавель отсутствовал по своим тайным делам, в подвале собралась сходка подпольщиков, на которую Муртаза притащил заскучавшего соседа.

Пыльный серый короб с дырами для труб и кабелей в бетонных перегородках был захламлён старой мебелью, которую хозяева пожалели и стащили в дом престарелой утвари, где гарнитуры могли найти компанию себе под стать и нескучно проводить время, поскрипывая в такт. Тем более рада она была послужить ещё людям, которые взяли за правило собираться в подполье для своих нужд, развлекая тем самым мебель.

Расселись кто где. Борцов с режимом набралось десятка два - от молодых бычков до зрелой рабочей скотины, однако же в стадо чистое, без крысиных рожиц интеллигенции. На парня с зелёным гребнем косились, но кривоногий Подхуллин всё равно выглядел свойски, да и к крашенным в последнее время привыкли. Не москвич, и ладно. Откровенно татарское лицо уроженца Ульяновска гарантировало это. К тому же, за него поручился товарищ Муртаза - один из основы.

- Если в открытом противостоянии мы проиграли, надо перейти к акциям возмездия в форме скрытого прямого действия, - зажёг заседание автомаляр-кузовщик с 'БелАЗа', самый политически грамотный и авторитетный в ячейке.

Бунтари призадумались.

- Ментов гасить?

- Вычислять опоновцев?

- Не дело, товарищ Матвей, - заговорило опчество.

- Погодь. Не то, - пробасил автомаляр-кузовщик. - Обойдёмся без крови. Нынче есть другая постанова. Будем жечь материалы и ломать оборудование. Облегчим товарищам забастовку и сорвём производственный план.

Муртаза громко засопел.

- Ты чё, юлярка, наш 'БелАЗик' хочешь попортить?

- Да ты что? - в обратку удивился Матвей. - Разве я тварина конченая? Предлагаю навестить Белорецкий металлургический комбинат. Мы там никогда не были и нас там не знают. Проберёмся ночью в лакокрасочный цех, да на склад горюче-смазочных материалов и зажжом не по-деццки.

Тут сосед Муртазы тряхнул зелёным гребнем.

- Да ты шлёпнись! - его аж передёрнуло. - На Белорецкую промку зэков выводят. Там охрана. Промка вся разгорожена. На складах шлюзы, ночью заперто всё, а днём стоят цирики. Плавильный только в три смены пашет, но туда соваться беспонту. Это фуфло. Давай дальше рюхать.

В подполье стало не то, что тихо, а даже как-то пустынно. Никто не ожидал от зелёного чувака столь продуманных и обоснованных речей. Даже запахло предчувствием смены иерархии. Матвей постарался сделать вид, что пахнет не от него.

- Лады, - мгновенно смекнул он, что надо не спорить, а выдвигать встречное толковое предложение. - Нанесём визит дружбы в Челябинский район. Нас там совсем не любят, поэтому обойдёмся без фанатизма. Никто не геройствует, потому как незачем. Тихо, не ввязываясь, дойдём до танкозавода. Проникнем на склад готовой продукции, да в лако-красочный цех и там с чувством, с тактом, с расстановкой, тщательно и спокойно жгём танки.

- Жгём! - кивнул энергично чувак с ирокезом.

- Один за другим, - Матвею не понравился его энтузиазм и авторитет решил показать, кто в ячейке бугор. - Понятно?

- А мы не грабим банки, как бешеные панки, - вздохнул чувак, пригладил ирокез. - У нас с законом просто лёгкий флирт.

В подполье полегчало. Негромко загудело обсуждение, защёлкали портсигары, загорелись спички.

- Только так, и никак иначе, - продолжил укреплять власть товарищ Матвей. - И хотя за нами стоит партия, революцию придётся делать своими руками. Зулейха не может - у неё лапки.

- У Зулейхи копытца, - буркнул Муртаза.

Такое уточнение ввергло борцунов в ступор. 'Чего это он?' - безмолвно вопрошали их отупевшие лики.

- Я был её мужем, - мрачно пояснил Муртаза.

Повисла краткая тишь, потом кто-то осторожно поинтересовался:

- Мужем Зулейхи?

- Да.

- Но ведь ей... Ты не говорил. Сколько лет? А потом? - разом заговорили подпольщики.

- Потом... - глядя в пол, произнёс Муртаза и вздохнул. - Расстреляли меня.


Глава Пятьдесят Седьмая,

в которой Щавель встречает парочку туристов, решивших осмотреть город, а подпольщики с Лузгой попадают из добра в полымя.


Выйдя из подъезда, Щавель обнаружил на двери загадочный знак, нанесённый суриком, - букву 'А' в круге. Старый лучник был уверен, что, когда он заходил, надписи не было.

И действительно, краска ещё не успела высохнуть. Снизу подтекали жирные капли, и вообще знак выглядел как нарисованный кровью.

Стоял обычный вечер середины недели. Народу во дворе ошивалось не густо. Старые алкаши за столиком били костяшками домино, да пуляли пустыми бутылками прямо в песочницу, чтобы детям было проворнее сдавать в ларёк приёма стеклотары. Мамки ещё не загнали всех отпрысков домой, но уже засели на кухне готовить ужин, либо притащились со смены и опять же отдуплялись возле плиты.

Щавель сразу приметил странную пару, выделяющуюся из массы контингента. Пара направлялась как раз к нему. Невысокий ладный мужчина в одежде великомуромского покроя двигался со стремительной плавностью, как бы перетекая, и если на него смотреть пристально, начинало рябить в глазах. Это был вампир Лестат Стригой, бывший председатель Боевого Комитета Рабочей Партии, знакомый старому лучнику по балу, устроенному князем Пышкиным. 'Но как? - Щавель замер. - Ведь нечисть не может перелететь через текущую воду!'

Спутник Лестата был очень похож на берсерка Рагнара Кошёлкина из племени Белых Волков, только без татуировок, бороды и усов. Одетый в костюм с галстуком и летний плащ, он выглядел командированным с Севера, приехавшим... например, на завод за оборудованием. Почему-то при взгляде на него эта мысль сразу приходила в голову и перерастала в уверенность.

Пара подошла к Щавелю, и Рагнар, улыбнувшись с иронией, как никогда не улыбнулся бы берсерк, сказал:

- Не узнал? Богатым будешь.

- Как ты это делаешь, Гомбожаб? - бесстрастным тоном поинтересовался старый лучник. - Личина чужая, а жаром от камней Силы прёт вполне по-твоему.

- Гламур, - колдун провёл ладонью с головы до пояса, будто паутину смахивал.

Преображение было мгновенным и оттого неприятным, от него возникало чувство, что тебя нагло обманули, а ты запоздало сообразил, как последний лох. Гомбожаб был тот же - с толстыми косами до пояса, по-бурятски жидкими усами и бородой, магическими символами на лице, в длинном кожаном плаще и с мечом на поясе. Он провёл рукой ещё раз и вернулся в образ цивилизованного Рагнара Кошёлкина. Щавель снова ощутил себя дураком.

- Осадочек остаётся, - молвил он.

- Это если гламур показывать. Многие бабы стараются не демонстрировать, а потому живут с мужиками активно и счастливо.

- Как ты меня нашёл?

- Росомашья жилетка указала путь, - просто и непонятно объяснил колдун, и Щавель воздержался от уточнений, чтобы ещё какой осадочек не остался.

Воину о тонкостях магии лучше было ничего не знать.

Так ему больше пользы.

- И я рад вас видеть, почтенный боярин Щавель, - напомнил о себе Лестат Стригой.

Щавель кивнул сам своей головой сверху-вниз один раз в знак приветствия.

- Всё никак не мог сообразить, как лучше поздороваться, ведь у нежити здоровья нет.

- Здоровайтесь как со всеми, это ведь всего лишь условность, - скромно ответил Лестат.

- Что привело вас сюда? - проявил учтивость Щавель.

- Прилетели посмотреть, как дела идут, а то слухи доносятся самые разнообразные, - ответил Гомбожаб. - И просто на Белорецк глянуть, никогда в натуре здесь не был. Только с неба озирал. Кстати, поздравляю, ты стал дедом!

Щавель воспринял новость с ледяным спокойствием.

- Как Жёлудь? - только и спросил он.

- Нормально перенёс роды, хотя присутствие на них и сказалось. Но в лучшую сторону! - поспешил заверить Гомбожаб.

- А Бэлла?

- В порядке. Исключительно живучая тварь.

- А... кто родился?

- Антихрист, - исчерпывающе отпустил Гомбожаб и тут же сменил тему, жалея друга: - Да что мы тут стоим? На нас уже гномики косятся. Пойдём на конспиративную квартиру, а то пидер уходить собирается. Он мне нужен. Потолкуем.

Они вошли в подъезд, захлопнулась дверь с символом 'А', и сумерки начали обращаться в темноту.


***

Он не вышел ни званьем, ни ростом. Не за славу, не за плату, и не думая, на кой хер, он ночами шагал по складу, пробираясь между бочек на свой необычный манер - солидоловый голем.

Не только у человека, у каждого предприятия может быть свой Хранитель. На Белорецком автомобильном заводе ночью по цехам ходила безголовая девушка в спецовке (когда-то неудачно встала под балкой мостового крана), поэтому на 'БелАЗе' воровали редко.

Все об этом знали. И хотя в Северной Центральной Азии государственной религией был материализм и колдовство обзывали суеверием, аномальные явления учитывались в сводках МВД, а граждане на бытовом уровне потихоньку использовали магию - скромненько, без хулиганства, за которое можно было отправиться добывать кристаллы в Самоцветные горы, а за особо тяжкие заклинания - и в Джезказган.

Они проникли на территорию Танкового завода как настоящие ниндзи - через дыру в заборе. Вёл товарищ Роберт, который до женитьбы и переезда трудился на БТЗ разнорабочим и знал здесь всё. Склад ГСМ располагался сразу за забором, у внутренней железнодорожной ветки завода, а уже за ним тянулся огромный корпус механосборочного цеха.

- Вахтёр там, в будке, - указал Роберт куда-то вдаль, где в свете редких фонарей совершенно потерялся пост охраны возле ворот.

- Отсюда не видно.

- Да он шнифты залил, по мнению.

- Ему влом до утра зад со стула поднимать, - высказалось опчество.

- Верняк, будет в кроссворды тупить, - Роберт подвёл товарищей к дверям склада и дёрнул висячий замок. - Есть умельцы?

- Ну-ка, - Лузга поднял кусок проволоки, согнул, поковырял в замке и откинул дужку. - Готовченко!

- А ты, мастер, - заценили мужики.

- Долго ли умеючи? - хмыкнул ружейный мастер княжьего арсенала.

Приоткрыв дверь в железных воротах, подпольщики влились на склад и затворились. Зажужжал фонарик-жучок, прихваченный кем-то запасливым, затеплились скорбными огоньками спички. Лузга чиркнул зажигалкой, фитилёк тут же занялся неярким коптящим пламенем и света практически не дал.

- Вон там краски, вон там смазки, - указывал Роберт. - Вон там должны стоять растворители.

- С чего начнём? - спросил Муртаза.

- Опрокинем бочки с краской, сверху польём растворителем, - со знанием дела высказался автомаляр-кузовщик товарищ Матвей и принялся командовать: - Сёма, встань на шухере. Смотри в щель, чтобы сторож нас не закрыл. Мужики, прошу, без открытого огня! Светим фонарём. А то сгорим нахрен как коперники.

- Галилей же! - возмутились мужики.

- Какой Гале лей? - возмутился Матвей.

- А пыхнул кто?

- Это Джордано Бруно спалился, - встрял какой-то знаток, но его пихнули локтем в бок, бедолага ойкнул и перекосился.

Бухтя, подпольщики брели по складу. Тусклый жёлтый круг 'жучка' перелезал с бочки на бочку, выискивая этикетки. Подошвы по бетонному полу не шаркали, а прилипали и отклеивались с негромким чавканьем. Густо пахло химией. Сразу понятно, что за место, ни с каким другим хранилищем не спутаешь. Шли и прислушивались. Было ссыкотно: вдруг почикают? Что, если сторож придёт? Или он давно заметил проникновение и сейчас к заводу полным ходом едет милиция?

- Во - лак! - сказал кто-то. - Нитроцеллюлозный! Самый ништяк. Можно дальше не ходить.

- Давай его сюды.

- Чем бы пробку зацепить?

- Ножа ни у кого нет?

- Держи отвёртку.

- Рахмат, Саныч!

- Добра не жалко, Муртаза. Ковыряй на здоровье.

Покнув, отлетела железная пробка и покатилась во заляпанному полу с глухим позвякиванием.

- Давай накреняй ею.

- Ложим на бок. Не бросаем, чтоб не облило.

- Взялся.

- Льётся, зараза!

- Не на меня, дятел!

- Давай крени туды.

- Мягше. Мягше!

Увлечённые своим делом саботажники облепили бочку, как муравьи, и бережно положили её на бок. Жужжал 'жучок' в мозолистой руке. Из отверстия в крышке хлестала толстая коричневая струя. Тара была полна-полнёхонька и щедро делилась содержимым с окружающим миром. Обувь у всех была в жиже. Химией несло так, что голова кругом шла.

- Берём соседнюю, - сдавленным голосом распорядился Матвей. - Уже всё равно, тут двести литров растворителя на коллоксилине.

Луч фонарика перелез на соседнюю бочку.

- А тут тоже лак!

- Во зажжём! - обрадовались саботажники.

Чужой завод было не жалко, но попробовал бы кто устроить подобное на их предприятии - задушили бы голыми руками.

Подпольщики сгрудились возле бочки с нитролаком и принялись за своё грязное дело.

Однако не для всех здесь присутствующих Танковый завод был чужим. Когда за спинами взлетел и захлебнулся крик товарища, мужики обернулись, и в дрожащем свете 'жучка' увидели страшное.

Коричневая блестящая масса поглотила товарища Матвея с головой, а он бился в ней, но не мог выбраться наружу.

От испуга мужик позабыл про фонарик. Обрушилась темнота, от которой стало ещё жутче.

- Сёма, свет! Сёма, врубай! - заблажили подпольщики, плюнув на конспирацию.

Сёма пошарил по стенке на уровне глаз и наткнулся на выключатели. Повернул галетную рукоятку, потом другую и третью. Вспыхивали под потолком ряды пыльных ламп.

И подпольщики узрели незабываемое.

Совсем рядом с ними высилась маслянистая коричневая человекообразная масса, словно вставшая на дыбы волна тавота. У неё были человекообразные очертания, намечены голова и руки. Масса колыхалась, потому что внутри её бился человек - товарищ Матвей. Движения становились всё слабее и слабее, пока он задыхался. И вот - затих.

Вязкая поверхность успокоилась.

И тогда солидоловый голем двинулся на саботажников.

Подпольщики разбжались с криками ужаса. Им было всё равно, заметит ли вахтёр и приедет ли милиция. Распахнутая дверь склада свидетельствовала, что стоявший на шухере Сёма подло сдриснул. На месте остались только Лузга и пожилой рабочий, который дёрнул из кармана ветхий бумажник, раскрыл, ткнулся не в то отделение, выхватил трёшницу, обнаружил промах, но не выкинул даже в момент смертельной опасности (три рубля всё-таки!), а сунул обратно и достал нужную бумажку.

- Муфель! - прочёл он на крик заклинание, и расколдованная бумажка обратилась в пепел, сделав своё дело.

Термоудар не сумел поджечь такую массу солидола. Она поглотила тепловой импульс, однако нагрелась и растеклась по полу. Если бы поток жара продлился, солидол мог воспламениться, но этого не произошло. Однако и эта атака принесла пользу. Размягчившись один раз, эта синтетическая смазка больше не загустевает и не может образовать голема.

Труп утонувшего в солидоле товарища Матвея шлёпнулся об пол, как новорожденный взрослый рабочий.

- Стоять! Отбой! - рявкнул Лузга.

Мужики опомнились, оглянулись и увидели, что чудовища больше нет.

- Убрал! - выдохнул кто-то.

- Похоже.

- Чего теперь? - гавкнул Лузга. - Где эта гангрена?

Полетели градом вопросы к проводнику, из которых безобиднее всех был: 'Что это за чёрт?' Опчество призвало Роберта к ответу.

- Он безвредный, - блажил бывший разнорабочий БТЗ.

Лузга выразился настолько смачно, что даже иноземец мог бы понять - в безвредность самодвижущейся массы солидола, которая поглощает и топит в себе живых людей, делая их неживыми, человек не верит.

Струйка расплавленного масла дотекла до бочки с солидолом, связалась с ним и передала в свежую смазку тварную суть. Голем восстал, с громом вышибив жестяную крышку.

Лузга в очередной раз смачно выразился.

- Да ну вас, я пас, - заявил пожилой рабочий и побежал к двери.

В минуту крайней опасности для родного завода его Хранитель тоже не соблюдал конспирации. Грохотала лопающаяся жесть смазочной тары. Солидоловый голем спешил набрать массу и покарать врагов.

Лузга давно бы пустился наутёк, живи он только своим умом, но теперь ружейный мастер вынужден был считаться с батыром, для которого чувство долга стояло перед инстинктом самосохранения.

Повинуясь велению души Подхуллина, рука нашарила в кармане зажигалку, сработанную из гильзы пулемётного патрона.

- Зря я что ли пришёл... - сквозь зубы произнёс человек с зелёным гребнем, зажмурился, пригнулся и чиркнул колесцом.

Вспышка паров растворителя опалила брови. Лузга развернулся и побежал, ударяясь о бочки. Он раскрыл глаза и увидел, что товарищей на складе нет, а в его сторону, сбивая с пути тару катит огромная человекоподобная волна густой смазки.

Лузга вынужден был огибать препятствия, солидоловый голем - нет. И он успел к двери раньше.

Голем встал перед выходом и двинулся на врага. Лузга побежал прочь от него, но не по прямой, а по дуге, огибая очаг возгорания. Пламя бушевало так весело, что Лузга с нетерпением ждал, когда соседние бочки с лаком начнут взрываться. Голем погнался за ним - не быстро, но наперерез. И бочка взорвалась.

Горящий нитролак осыпал огненными брызгами солидолового голема. Коллоксилин прилипал, и было его так много, что солидол занялся и погаснуть сам по себе не мог. Чуя быстротечность существования, горящий голем ринулся сквозь огонь. Полетела, вышибая пробки, тара. Одновременно с ней рванули сразу две нагревшиеся бочки. На Лузгу полетел огненный дождь, но Подхуллин быстро прикрылся курткой. На него попали горящие капли, но новенький камуфляж с неотстиранной огнеупорной пропиткой сразу не загорелся.

Батыр проворно рванул по проходу в виде большой буквы 'П'. И хотя солидоловый Хранитель шёл наперерез, быстроногий погранец успел обежать бочечные ряды и выскочить со склада. Там он содрал занявшийся камуфляж, затоптал огонь, схватил горячий ком и бросился к дыре в заборе.

За его спиной из дверей и вентиляции склада шибануло пламенем. Бочки стали рваться, как петарды, брошенные в костёр. Что-то огромное и пылающее металось внутри склада ГСМ, наращивая массу, но от этого не переставало гореть.

Лузга выскочил с территории Танкового завода, проклиная свою дурь и зарекаясь лезть на любую промку.

Воняя и смердя, как настоящий панк, он обошёл стороной Челябинский район и поспешил на конспиративную квартиру.

В это время к БТЗ ехали пожарные бригады.

Солидоловый голем сгорел. Хранитель был смертной сущностью. Его можно было убить. При определённом стечении обстоятельств, вызывающем всплеск магической силы, мог появиться другой Хранитель, новый.

Как это случилось годы назад на Белорецком металлургическом комбинате.


Глава Пятьдесят Восьмая,

в которой на Белорецк опускается ночь, Зулейха грозит Росатому и начинает кардинально меняться расстановка сил.


Всем известно, в каких механизмах обычно лежит бесплатный сыр. Механизмы власти не исключение.

Резидент шпионской сети и двое туристов, с интересом осматривающих Белорецк, шли к дому. Щавеля не отпускало ощущение тёмного ужаса. Ему случалось видеть, как вампиры нападают на людей, но наблюдать от начала до конца процедуру инициации не доводилось. Побеседовав с Доброславом, Гомбожаб счёл целесообразным даровать пидеру нежизнь вечную, чтобы укрепить его позицию в 'Овечестве - всей России' на многие века. Лестат Стригой с превеликим желанием вурдалака ненасытного сделал своё дело, а согласия партийной марионетки никто не спрашивал. Садясь играть в политические игры, Доброхотов едва ли думал, что сорвёт джек-пот.

'Путь из Йеля в Хель оказался удивительно коротким, - думал Щавель. - Не так ли было до Большого Пиндеца?'

Он шёл в компании, в которой не хотел бы оказаться, и предчувствие Пиндеца нарастало с каждым шагом.

Ночь вокруг казалась живой. Она сочилась изо всех тёмных углов и незримо витала над городом. Щавель никогда такого не чувствовал.

- Думал, что после Херста Шкулёва меня ничем нельзя удивить, но нет... - Гомбожаб помотал головой, продолжая оставаться под впечатлением.

- Много лет назад человеческое во мне не ошиблось, - бесстрастно произнёс Щавель. - Вешал их на своей земле и буду вешать. Такую мразь только на территории противника можно размножать.

- Нежить нежить, - деликатно дополнил вампир Лестат.

- Сейчас мне особенно нравится история со сбором пожертвований на освобождение нашего пидера, - не сбавляя шага, высказался Гомбожаб. - Гномики купили себе упыря, который теперь будет их жрать.

- С любым депутатом так, - молвил Щавель.

- А ты, политграмотный!

- А что это такое за нашими спинами горит? - спросил Лестат Стригой.

Они остановились и развернулись. Сначала долго вглядывались в темноту над крышами, доверяясь тонкому чутью вампира. Постепенно от облаков начал отражаться бушующий внизу огонь, и Щавель сказал:

- Горит танковый завод.

Проспект за домами наполнился воем пожарных сирен.

- Ты что-нибудь знаешь об этом? - поинтересовался Гомбожаб.

- Я не планировал никаких диверсий, и Доброслав о них не упоминал. Похоже, само как-то.

Гомбожаб подумал.

- Пусть одна политическая рука не знает, что творит другая, и действует вразнобой. Так победим.

- Херст Шкулёв называл это политикой управляемого Хаоса, - припомнил Щавель.

- Хаос будет, - заверил Лестат Стригой.

- Если получится - управляемым, - попросил его Гомбожаб. - Наш пидер сделает всё, что Щавель ему скажет. Как мы только что выяснили, Нерушимый Обет действует и после смерти, если человека обратить в нежить. Интересно, кто-нибудь из Людей Знания об этом феномене в курсе? - спросил чародей сам себя и заранее надулся от гордости.

На конспиративной квартире Гордея изрядно задержались. Пока беседовали с пидером, пока инициировали, пока выясняли, во что он превратился, пока инструктировали заново, внося поправки в политический курс с учётом изменённого состояния кандидата в президенты от партии 'Овечество - вся Россия', стрелки часов перевалили за полночь. Наступило время нечистой силы. Перестал ходить общественный транспорт. На конспиративную квартиру к Муртазе добирались, говоря словами Лузги, 'на одиннадцатом номере'. С другой стороны, надо же и город изучить.

Да и себя показать.

Но в Белорецке были и другие туристы. На углу улиц Кирова и Братской, куда Щавель привёл гостей показать ресторан 'Ништяк', им встретился вертлявый москвич в тонких кривых джинсах, бабушкиной кофте и в круглых очках. Тварь из числа беженцев под прикрытием темноты выбралась на охоту, однако по причине врождённой глупости не просекла, с кем имеет дело. Всё решала секунда. Будь Щавель один, он бы не уцелел.

Хипстер вскинул зеркалку, но не успела сверкнуть вспышка крадущего душу кадра, как Гомбожаб, выставив ладонь, кинул мгновенное:

- Питержуть!

Москвича разбросало на части. Руки, отделённые по локтевым и плечевым суставам, ноги - по коленным и тазобедренным. Брызнул ихор. Откатилась голова.

У Щавеля глаза на лоб полезли:

- Кто будет отмывать...

- Экскуро, - провёл ладонью чародей, и очищающее заклинание убрало зелёные пятна.

Зная Гомбожаба, Щавель догадался, что концентратор магической энергии у него искусно вживлён глубоко в руку, чтобы невозможно было потерять, отнять или заметить.

- Зачем так-то? - с укоризною вопросил старый лучник. - У вас же есть не столь брутальное колдунство.

Гомбожаб плавно провёл рукой от головы до пояса, возвращая невербальной магией гламура сбившуюся во время боя зрительную иллюзию чужой внешности. Убедился, что маскировка сработала, и только потом повернулся к спутникам.

- Москвича можно убить только расчленяющим заклинанием. На него не действует Авада Кедавра и другие проклятия, - он одёрнул плащ и странным образом сдвинул ремень, поправляя невидимый меч. - Нет смысла целиться ему в душу. Можно лишь наложить порчу на бренную плоть.

- Москвичи какие-то особенные? - Щавель приготовился опять узнать о мире что-то новое.

- У москвичей нет души.


***

Предвыборный штаб в последние времена функционировал круглосуточно.

- Иероним, зайдите ко мне, - бросил Доброхотов, быстрым шагом просквозив по коридору.

Вскоре в кабинет кандидата в президенты от партии 'Овечество - вся Россия' заглянул креативный дизайнер, из беженцев, с бородой канадского лесоруба.

- Хочешь, чтобы я отсосал? - напрямую спросил он, едва закрыв дверь.

- Нет, - Доброслав улыбнулся, обнажив новенькие острые клыки. - Сосать буду я.


***

Днём у президента Северной Центральной Азии состоялась незапланированная встреча с Даздрапермой Бандуриной. Секретарь затруднялся объяснить, как она записалась на приём и вообще сумела войти во дворец, минуя бюро пропусков и посты охраны, но для прошаренного манагера это были преодолимые преграды. Она и в допиндецовой жизни привыкла встречаться с главами государств.

- Ну, что, товарищ Бакиров, распустили у себя скотный двор? - начальственно спросила она президента, заходя в кабинет и держа руки в карманах дамских брюк. - Ни к чему хорошему это не приведёт. Набалуется овца - хуже козы станет.

В бытности работы на предприятии инженер Бакиров привык к директорским заходам, а, поработав президентом, насмотрелся и вовсе на всякое, так что удивить его было тяжело.

- Здравствуйте, товарищ Бандурина, - вежливо сказал он, встал в присутствии дамы, вышел из-за стола и подал руку. - Присаживайтесь, вот кресло.

'Где охрана?' - думал он.

Даздраперма Бандурина опустилась на мягкое сиденье, аккуратно поддёрнув штанины, и положила на колени чёрную сумочку.

- Если Зулейха войдёт во власть, она предъявит Росатому претензии на его имущество, - явила визитёрша прошаренность манагера, подкупив совсем уж запредельной прямотой своею Бакирова, который тоже не любил ходить вокруг да около.

Делёж народного имущества победителями в народном голосовании был ему знакомым делом. Бакиров сел на своё место за столом и спросил:

- Чего же она хочет?

- Она хочет получить Челябинскую АЭС.

Поразить Бакирова было практически невозможно, но прошаренному манагеру это удалось. Взять под контроль объект, платить за обслуживание которого станет государство, а получать прибыль за поставляемое электричество начнёт специально созданное для этого унитарное предприятие, было коррупционной схемой хана Касима много лет назад, ныне выкорчеванной. Но Зулейха умела ждать. Президент долго сидел и думал об амбициозности лидера партии 'Овечество - вся Россия' и об осведомлённости Даздрапермы Бандуриной, которая, если верить сводке КГБ, только что въехала на территорию СЦА.

Но он знал, кто такая Бандурина, только что убедился, на что она способна, отдавал должное её прямоте и догадывался, что сейчас будет предложена услуга и названа плата.

В том, что прошаренный манагер не лжёт, президент был уверен. Не был уверен только, что она чего-то не договаривает.

- Челябинские дети по этому поводу плакать не станут, а, если нет слезинки ребёнка, то всё позволено, - дипломатично ушёл президент от выражения своего мнения.

Даздраперма Бандурина приняла оставленный ей ход и открыла карты.

- Овца не помнит отца, а сено с ума нейдёт. Если она сядет на атомной станции, нас ждёт Малый Пиндец. Не Большой, но вполне себе полноценный Локальный Пиндец с выбросом радиации с заражением местности на триста лет, как в Чернобыле.

- Это она может, - Бакиров подумал о смелых экспериментах с реактором в целях повышения его эффективности и внутри его что-то дрогнуло.

- Может, значит, обязательно сделает. И сытая овца кричит, и голодная кричит. Когда иначе-то было?

- Чего вы хотите?

- Я хочу вернуть свою собственность в Соль-Илецке.

- Теперь там всё народное, - объяснил Бакиров. - Северная Центральная Азия не является правопреемником Российской Федерации, а, значит, заключённые в ней сделки утратили законную силу.

- Да ладно! - утробным смехом расхохоталась Даздраперма Бандурина. - У вас партийный санаторий на соляных озёрах, который я построила. Это при мне там купался народ, а при вас - только члены.

- А вы пришли за тем, чтобы вернуть санаторий трудящимся? - С весёлой иронией поинтересовался Бакиров.

- Конечно, - легко признала Бандурина. - Пускай народ приезжает, заселяется и платит. Я - старая, бедная женщина, из Москвы изгнанная. Мне на поддержание штанов много не надо, а для государства это обойдётся дешевле потери Челябинской АЭС. Зато смотрите, что я даю вам взамен: полная нейтрализация стремительно набирающего силу политического противника. У вас сейчас рейтинг падает, а у партии Зулейхи растёт. Она подобрала очень популярного в народе функционера, которого выдвинет кандидатом от партии. Представляете, сколько это избирателей? Она только что присоединила к себе практически весь электорат объединённого профсоюза экономистов и все профессиональные союзы работников железнодорожного транспорта. Вы хотите выборы тридцать седьмого года проиграть?

- Я не буду баллотироваться в две тысячи триста тридцать седьмом году, - сказал Бакиров. - Два срока по Конституции отработал, и хватит.

- Это вы сейчас так говорите. Настанет тридцать седьмой год, заговорите по-новому. По многочисленным просьбам трудящихся, о которых трудящиеся узнают из прессы, вы пойдёте на третий срок, как бы из-под палки. Просто страну оставить будет не на кого.

Президент Бакиров не стал спорить с прошаренным манагером, потому что давно не исключал для себя такого развития событий.

- Договорились? - правильно поняла Бандурина.

- Договор.

Они поднялись. Даздраперма Бандурина подала руку.

Это было уверенное пожатие деловой бабы. По-манагерски - бизнесвумен.

Встреча состоялась днём. Сейчас, когда на Танковом заводе огонь перекинулся со склада горюче-смазочных материалов на механосборочный цех, президент был твёрдо уверен, что Зулейха устроит на Челябинской АЭС второй Чернобыль. Остановка ЧАЭС означала остановку Белорецкого металлургического комбината и других производств, а такой катастрофы Бакиров допустить не мог.

Он воспринимал нарушение работы БМК как личную опасность. Не крупный государственный ущерб, а угрозу самой сути своего существования.

Нет! С Белорецким металлургическим комбинатом ничего не должно было случиться.

Этой ночью в правительстве никто не спал. Сейчас перед президентским столом сидели министр Внутренних дел и председатель КГБ, которых Бакиров решительно столкнул лбами.

- То есть вы знали, что в столице орудуют оперативники новгородской разведки Щавель Тихвинский и Сергей Басаргин, и ничего не предприняли?

- Мы установили за ними наблюдение, - отчитывался генерал-полковник Тагиров. - Вычисляли связи, явки, проводили опрос информаторов.

- В результате, у нас оборонное предприятие сгорело? - зло спросил Бакиров. - Вы давно перегнули палку, а теперь она треснула, лопнула и шибанула нас по лбу.

- Факт поджога пока не установлен, - на Тагирова было жалко смотреть. - На месте должны отработать эксперты...

- Почему вы не задержали координаторов протестного движения?

- Они не совершали противоправных деяний. По закону их задерживать было не за что, - отыскав опору в праве, твердо ответил министр Внутренних дел.

Бакиров тяжело и долго смотрел на него.

- У меня создалось впечатление, что вы им потворствуете.

- Это не так, товарищ президент.

- Вы можете быть пока свободны, товарищ министр.

Когда облитый недоверием начальник конкурирующей структуры вышел, глава госбезопасности расправил плечи.

- Как говорил мой исторический коллега из Белой Руси, - сказал ему Бакиров, с момента вступления на путь политической карьеры полюбивший древнюю историю. - Я перетрахивал и буду перетрахивать свой парламент.

Председатель КГБ подхихикнул как младший товарищ старшему.

- Министерств и ведомств это тоже касается.

Председатель КГБ перестал улыбаться.

- Считаю, товарищ президент, что на фоне... гм, аварии на Танковом заводе, следует вплотную заняться оппозиией.

- У нас нет оппозиции. У нас есть враги народа, - в эту ночь цитаты президента Белой Руси сами лезли в голову. - Какие будут предложения?

Путь МВД, как только что было установлено на практике, был путь смерти.

- Может быть, нам устроить тридцать седьмой год, не дожидаясь две тысячи триста тридцать седьмого года? - вкрадчиво испросил председатель КГБ.

- Допустим. Только без участия наших доблестных погранвойск, - сразу оговорился президент. - Они пусть действуют только возле границы. Итак?

- Арестовать Доброслава Доброхотова и руководителей профсоюзов, члены которых присутствовали на похоронах и стихийном митинге. У нас есть материалы видеофиксации, по которым нейросеть установила личность участников. Пусть дают друг на друга показания. Потом всех судить за организацию экстремистского сообщества и попытку свержения государственной власти. Коллективное уголовное дело, срока по определению большие.

- Логично. На кого поработал, то и заработал, - рассудил Беркем. - Потрудился на кампанию ненасильственного сопротивления, получи десяточку с конфискацией.

'До 2337 года далеко, это не будет выглядеть зачисткой политического поля перед выборами', - подумал он.

После встречи с Даздрапермой Бандуриной мысль о третьем сроке возникала у него самопроизвольно, будто прошараннный манагер заронил в душу зерно, а оно дало всходы и укоренилось.

- Считаю также целесообразным провести обыск в штабе партии 'Овечество - вся Россия', - продолжил начальник тайной полиции.

- Прямо сейчас? - проницательно спросил Бакиров.

- По горячим следам. Пока пепел на танкозаводе не остыл.

- Начинайте мочить козлов, - дал санкцию глава государства.

Когда председатель КГБ вышел, президент посмотрел на часы. Скоро должно было наступить утро.


***

Следователь прокуратуры и группа физической защиты Следственного комитета зашли в предвыборный штаб партии 'Овечество - вся Россия'. Дверь за ними закрылась.

Ночь же покрутилась над Белорецком и, видя, как богато ей обламываются жертвы, решила не уходить.


Глава Пятьдесят Девятая,

в которой над Железной Ордой не восходит солнце.


Наутро солнце над Белорецком не взошло.

Остался мрак, кое-как рассеиваемый уличными фонарями. Из освещённой же комнаты тьма за окном казалась совсем враждебной, и никто не верил стрелкам на циферблате, как будто часы спешили. Нехотя потянулись на работу, дрожа от нервного озноба, словно зимой, но сейчас был май и впереди ожидалось лето, в наступлении которого стали возникать сомнения. Всё это напоминало легендарные времена, известные по книгам серии 'Атомный город', фильмам 'Письма мёртвого человека', 'На следующий день' и им подобным. То были знакомые по мифам, издревле славные реалии, больше похожие на фекалии. Когда в атмосферу поднялся радиоактивный пепел, земля и небо стали одинаково черны, только люди скрипом и стоном давали знать хтони, что в этой тьме живут существа, сокрытые мглою, а хтонь принимала сигнал и помнила своё место.

Но сегодня расстановка сил изменилась. И уже людям пришлось задуматься о своём новом месте в непонятном для них мире.

Когда туристы-лазутчики пришли на конспиративную квартиру, Лузга и Муртаза сидели на кухне, а в доме воняло химией и чем-то горелым.

- Вы бы хоть окошко открыли, - сказал Щавель.

- Открыли уж, - заплетающимся языком ответил Муртаза, поднимаясь навстречу гостям. - Вишь, не помогат?

Он был изрядно пьян. На столе стояла огромная подарочная бутылка со смытой этикеткой. В бутыле оставалось на две трети чего-то красного и плавали ягоды. Встал и батыр с зелёным гребнем.

- Подхуллин! - возликовал Гомбожаб. - Вот кого не ждал встретить. Даже не знаю теперь, судить ли тебя за дезертирство?

- Знакомьтесь, - представил его Щавель. - Это Лузга.

Гомбожаб доверял старому другу настолько, что поверил. Он достал волшебные очки и пригляделся.

- А где Лузга?

- Я его застрелил.

- А смысл? - кивнул на носителя Гомбожаб.

- Его начали узнавать. А в милиции есть отпечатки пальцев.

Гомбожаб с пониманием кивнул. Об отпечатках пальцев он знал, потому что сам скреплял договоры с неграмотными людьми.

- Ты-то что за хрен с бугра? - спросил Лузга, который не встречал берсерка Рагнара Кошёлкина из племени Белых Волков.

Гомбожаб оборотился к Щавелю.

- Вот тут я бы и без волшебных очков поверил, что ты душу умеешь пересаживать, - признал он.

- Это не я, - сказал Щавель. - Это Сириус Чёрный сделал.

- Ну, чародеи, - Гомбожаб провёл пред собою шуйцей, снимая налёт гламура.

Муртазой с Лузгой отшатнулись.

- Шайтан!

- Чертила!

- Узнал? - довольно рассмеялся Гомбожаб.

- В портки не наложил, и то за радость, - ответил ружейный мастер. - Никак не привыкну к вашим кудесам. Давайте лучше выпьем. А с вами кто?

- Лестат Стригой, - представился вампир.

Муртаза достал из кухонного пенала три эмалированные кружки, ловко метнул на стол и налил из бутыля.

- Присаживайтсь, - сказал он, брякнувшись на стул. - Звиняйте, за табуретками не пойду. Сами принесёте.

Пары свободных табуреток хватило на всех. Лестат Стригой опустился в углу на корточки и поставил кружку на пол.

- Должен сразу объявиться, - застенчиво предупредил он вопросы. - Я - вампир.

- Убыр? - прорычал Муртаза.

- Нет, европейский вампир.

- Ну, мы с тобою чокаться не будем, - примирил стороны Лузга. - Соси там поодаль.

Щавель осторожно отпил. Это оказалась клюквенная настойка на самогоне, впрочем, довольно мягкая. Вероятно, из запасов Муртазы.

- Чем это воняет? - спросил он.

- А это мы Танковый завод сожгли, - ответил Лузга, запрокинул голову и вытряс в рот ягоды из кружки. Протяжно выдохнул и брякнул дном крухана по столу. - Сами чуть не сгорели. Но, походу, не все выбрались.

- Не все, - мрачно кивнул Муртаза.

На лице Гомбожаба начала расплываться язвительная ухмылочка.

- Зачем? - спросил Щавель. - Кто вам приказал?

- А мы сами. Решением партсобрания, - хладнокровно ответил Лузга. - Имеем право.

- У нас автономная ячейк, - дополнил Муртаза, снова берясь за бутылку.

Было похоже, что они успокаивают нервы после чего-то крайне волнительного.

- Но с какой целью?

- Товарищей поддержать. Облегчить им забастовку.

Щавель почувствовал, что управление протестным движением потеряно. Рабочие союзы понесли, как бешеные кони без узды, однако государственное мышление подсказало, что хаос в данный момент - это хорошо. Если руководство не знает, что будут творить мятежные пролетарии, то и государственная стража не узнает об их планах тем более.

Они сидели и пили, и говорили о будущем.

- В ближайшее время наш пидер подвигнет профсоюз учителей вывести на митинг школьников и студентов, - сообщил княжеский лазутчик, взявший за образец виденное им в городе Новый Майдан, он знал, чем такие мероприятия заканчиваются, ибо сам и заканчивал, но к молодёжи Орды жалости не ведал.

- Деть на митинг не пойдут. У них экзамены, - буркнул Муртаза.

- Зачем им теперь экзамены... - бесстрастным тоном проронил Щавель.

- В инстут поступать.

- Зачем им куда-то поступать?

- Учиц.

- Пускай на баррикадах учатся и поступают по-взрослому, по-мужски. Улица выучит, - заверил Щавель.

- Образование - это будущее, - неуверенно возразил Муртаза. - Без учёб через поколение ботва завянет.

- Чем менее жизнеспособным будет подрастающее поколение, тем меньший потенциал мы оставим нашему противнику.

И тогда все государственные мужи на кухне признали правоту командира Щавеля и решили активизировать агитацию среди протестной поросли.

- Пойду перекушу, - стеснительно известил вампир Лестат и направился в прихожую.

- Что-то ты быстро проголодался, - заметил Гомбожаб.

- Халява манит, - щёлкнул открываемый замок и мягко захлопнулась входная дверь.

Щавель посмотрел в окошко, а потом на свои 'Командирские' часы.

- Сейчас действительно восемь часов утра? - не понял он и посмотрел на кухонные часы.

- Почему-то не рассветает, - признал с беспокойством Гомбожаб.

- Может, часы встали? - спросил оружейный мастер.

- Чего часы? - заворчал Муртаза и воткнул провод в розетку радиоточки.

Он попал точно в срок - из чёрного репродуктора раздались пронзительные писки. Затем бодрый женский голос оповестил:

- Центральное время - восемь часов ноль минут.

После нескольких секунд эфирных шорохов тарелка издала квакающую мелодию. Сигналом долго не стали мучить и сменили на командный голос диктора:

- Начинаем утреннюю гимнастику! Приготовьтесь к выполнению гимнастических упражнений.

- Пилять, - Муртаза зябко передёрнул плечами.

- Страшно? - оскалился Лузга.

- Пилять и сук... - Муртаза быстро выдернул вилку. Он двинул по столу пустую кружку, глянул на чайник, раздумал и поднялся. - Пойду на завод. Надо вовремь на работе появиться, чтоб не заподозрили.

- Успехов в труде, - пожелал ему Лузга.

- Сук ты, - буркнул, покачиваясь, Муртаза.

После его ухода в квартире стало пусто, будто из жилья вынули душу. Трое мужчин сидели на кухне и допивали наливку. Щавель рассказывал о своих достижениях во вражеских землях и перспективах, о которых ещё не успел рассказать.

- Я не собираюсь скидывать хана с трона, - объяснял он. - Действующая власть меня вполне устраивает - она беззубая. Пусть и дальше правит. Но нам надо заварить долговременную смуту, которая будет выжирать людские и денежные ресурсы много-много лет, чтобы о великих стройках больше никто заикнуться не мог. Для этого лучше всего столкнуть баранов рогами. Пусть бодаются. Пусть одни будут заступаться за партию власти, другие выступать против партии власти. Пусть на деревне ненавидят русских, там сильны национальные предрассудки, а без русских промышленность встанет. Надо сделать так, чтобы все поверили в подготовку государственного переворота, а для этого подготовка к государственному перевороту должна быть настоящей. С большими денежными затратами, с жертвами - всё по-взрослому, без дураков. Мы только начали. Дальше Орду ждёт межпартийная гномячья резня.

Гомбожаб выплеснул в рот остатки из своей кружки и шумно выдохнул.

- Хочешь по сучьей методичке гражданскую войну устроить? Смотри, с грязью играть - руки марать, - могучий колдун с мечом и в кожаном плаще поверх доспехов громоздился за столом, но смотрел на старого друга с предупредительным вниманием. - Если хан Беркем узнает о твоём вмешательстве, он может предъявить светлейшему князю претензии с требованием твоей выдачи. Он за это волен даже войну объявить, и будет прав - никто его не осудит. Ты смотри, головой рискуешь.

- Кто-то должен, - сказал Щавель.

- Отсюда я тебя вытащу, - сказал Гомбожаб. - Но дальше твой путь лежит в Великий Новгород, в руки Лучезавра, а он политик и предприниматель.

- Замараемся - кровью смоем, - бесстрастно молвил Щавель, заметив, что во дворе начало светать. - Нам не впервой.

И тогда Гомбожаб улыбнулся.


***

В 2:35 на центральный вокзал Белорецка прибыл экспресс без оповещения. Диспетчер не знал, что сказать, а из вагонов высыпали люди и потащили багаж к выходу в город.

- Откуда? - подбежал к проводнице первого вагона дежурный по вокзалу.

- Из Ульяновска.

- Да вы что за поезд?

- Скорый, тринадцать-бис, - проводница забеспокоилась, она не чувствовала за собой вины. - А что случилось?

'13-бис отменён, - у дежурного захлонуло сердце. - 13-бис пропал пятьдесят лет назад!'

Он стоял и ловил ртом воздух, а пассажиры из поезда-призрака всё шли и шли, торопясь домой в давно снесённые дома, к родным и близким, большинство из которых умерло.


***

Они завалились дрыхнуть - с алкоголя и бессонной ночи, а, когда проснулись, всё качественно изменилось.

За окном стоял новый день. Не просто полдень, а полдень новой эпохи. За окном тускло светило солнышко в прорывах меж низкими серыми тучками, мычал в теле Подхуллина убиенный Лузга, который проснулся, но не мог встать в сортир, да храпел в комнате Муртазы громогласный Гомбожаб.

Они собрались на кухне и хмуро глядели в стол, будто тщась отыскать там причину своих бед. Пахнущий банным мылом, краснощёкий Гомбожаб уже расчесал гриву и заново заплёл косы, вымыл бороду и держался крепко.

Лузга сунул в рот сигаретку, чиркнул зажигалкой, сработанной из пулемётной гильзы, прикурил.

- Вот этой приблудой я и сжёг Танковый завод, - признался он, выпустив дым носом.

Гордясь собою, снова затянулся. 'Красный Мальборо' потрескивал табачинами.

- Монстр ты, - сказал Гомбожаб. - Смотрю на Подхуллина и не вижу Подхуллина. Что ты за тварь? Тебя одной Авада Кедаврой можно убить?

- Пивка бы, - оружейный мастер раскрыл пустой холодильник и тут же закрыл.

Щавель тихо пил из жестяной кружки холодную воду.

- Куда вы есть ходите?

Щавель всегда ел здесь, на кухне, или в центре, но его опередил Лузга.

- Тут во дворах водится рыгаловка. Прямо за углом. Похряли.

Щавель звякнул кружкой о столешницу.

Похряли.

День выдался тёплый, но такой пасмурный, что казалось, будто уже варкалось. Во дворах хливкие шорьки пырялись по наве. Это в Челябинской районе носить ножи было заподло, а на Автозаводском имелась совсем другая постанова.

Город менялся прямо на глазах. На стенах появились непросохшие ещё граффити типа 'Хочешь поднять бабла - твори чёрные дела'. А надпись на заборе, оставленная исстрадавшимся работягой - 'Крови нет, сосите уд', хоть и апеллировала к упырям, взывала к принудительному восстановлению социальной справедливости.

- Ты только вампира привёз? - поинтересовался Щавель.

- Мокшу свою тоже. Должен ведь избушку кто-то стеречь.

- Да, - пробормотал Щавель. - Кто-то должен.

Но говорил он не про страшного старичка Хобмана Локеня, а про людей, оставляющих надписи на стенах. Он недооценил активности электората.

- Ты о ком? - спросил проницательный Гомбожаб.

- Если дать ботве борьбу реальную, то отдачу ты получишь материальную.

- Начинаешь рассуждать как прошаренный манагер! - возликовал Гомбожаб. - Не прошли впустую Тёмные ритуалы.

- Раньше мне такое в голову придти не могло. Сам знаешь, в былые годы я за такие думки вешал.

- Потому что нам Лучезавр приказывал. А теперь ты все его политические ошибки трактуешь как свою волю, чтобы стыдно не было.

- Народ жаль, - сказал Щавель. - Не все быдло, есть и люди. Много их.

Гомбожаб покивал с сомнением на лице и отпустил:

- Ими играют игроки, которые живут по триста с гаком лет и все эти годы строят друг другу козни.

- С ними или против них?

- Ими. Как пешками. И пускают в размен, если комбинация покажется удачной. Без всякой жалости к фигуркам. Игроки три века подряд так делают, потому и живы.

- Чистили мы Внутримкадье чистили, да не зачистили.

- Манагеры не только в Поганой Руси водятся, они везде.

- Много ещё работы предстоит, - мечтательно вздохнул Щавель.

Лузга привёл в 'Столовую номер 14', расположенную в доме номер 88. По пути забежал в лабаз и вынес оттуда шкалик.

- Поправиться, а то хавчик не уляжется, - объяснил он.

Гомбожаб помотал головой.

- Что ты с моим батыром сделал...

- Твой батыр от тебя сбежал, - заметил Щавель и дополнил: - Ко врагу.

- Ладно, делай с ним что хошь, - махнул рукой проигравший командир.

Пустое по случая разгара рабочего дня заведение общественного питания располагало столами со скамьями и салатами в застеклённой витрине. Можно было выбрать между оливье, мимозой и цезарем ту тарелку, какая понравится больше. Сечка, гречка и вермишель парились под крышкой в могучих термосах. К ним прилагались сардельки. Зловещим тотемом высился за спиной продавщицы электрочан с какавом.

Взяли хрючелова и какавы. Сели за дальний стол. Лузга сноровисто содрал пробку из латунной фольги.

- Давай, пока сюда не смотрит! - шепнул он, косясь на бабу.

Высосали шкалик и стали давиться столовской пищей, вспоминая, как едали в санатории бешбармак и пилав - жратву простую и вкусную. Гомбожаб ел с интересом и отвращением. В конце трапезы он отметил, что за чудеса прогресса басурмане расплачиваются лишением радостей жизни.

- Здесь вам не там: яйца утиные, уды соловьиные, - зареготал Лузга, который впервые разделял трапезу с Гомбожабом и считал, что наместник светлейшего князя в Проклятой Руси ест то же, что сам князь новгородский. - Привыкай хавать положняковую сечку.

- Чтобы научиться различать добро и зло, одного раза достаточно, - рассудительно ответствовал Гомбожаб. - В следующий раз найдём нормальный трактир или как это здесь называется?

Упоминание трактира из уст сидящего напротив повелителя Когтей Смерти натолкнуло Щавеля на ресторан 'Ништяк' и перед ним сама собой развернулась цепочка эмоциональных образов - от Владимира Яковлевича Кролика, с которым он там встречался, до Народного Совета, в котором депутат работал, и мгновенно завершилась детальным планом. Перспективным и убедительным.

Так работает Нерушимый Обет.

- Ты чего? - заметил Гомбожаб.

Щавель несколько секунд посидел молча, осознавая и проникаясь.

- Не устроить ли нашему политическому лидеру досрочные выборы при отсутствии сильных конкурентов? - молвил он. - Это даст ему выигрыш во времени и лишит противника козырей.

- Ну-ка, ну-ка!

- Я же видел тебя в деле, - начал Щавель, не стесняясь присутствующего при разговоре государственной важности Лузги. - Полагаю, тебе по силам.

Он говорил долго и подробно. Изложил все плюсы и последствия дела. И плюсов было больше, чем рисков.

Прониклись все. Лузга даже не кашлянул.

- А народ не сплотится вокруг правительства перед лицом угрозы государству? - дослушав, засомневался Гомбожаб.

- Это не внешняя угроза, на Орду никто не наступает. Это внутренние разборки манагеров от власти. Народ будет только рад, что какая-то справедливая сила вырезала зажравшихся дармоедов.

- Взбаламутим политический пруд, - с энтузиазмом заключил Гомбожаб. - В мутной воде рыбку ловить ловчее.

- Лучше маленькая рыбка, чем большой уд! - со знанием дела закивал Лузга.


***

Выйдя из столовой, Щавель отыскал телефонную будку и набрал секретный номер связного.

- Кыштым и сыктым, - назвал он пароль.

- Кисмет, - отзыв означал, что связной готов слушать, а за его спиной не стоит контрразведчик.

- Грант привезли, - сказал Щавель волшебные слова. - Надо встретиться и посоветоваться. Завтра в то же время, в том же месте.

Он повесил трубку, не ведая, кто его услышал и как дойдёт послание до народного избранника по Ульяновскому округу.

Сутки спустя они с Гомбожабом приводили себя в приличный для выхода в люди вид. Щавель побрился и опрыскался одеколоном 'Шипр' из запасов хозяина комнаты. Гомбожаб перед зеркалом в прихожей расчесал бороду, перетянул золотые кольца на косах и провёл пред собою дланью.

- Гламур, - вальяжно произнёс он.

Щавель заценил облик новым взглядом.

- Нет, - сказал он. - Берсерк Рагнар хорош ночью по дворам гулять - никто не ограбит.

Гомбожаб провёл рукой и принял облик Муртазы. Каким его помнил по-пьяни.

- Нет, нет! - возразил Щавель. - Ещё хуже. С такой рожей с депутатом не встречаются. С такой рожей только недоимки с крестьян выбивают.

- Что ты посоветуешь? - сдержанно спросил Гомбожаб.

Щавель перебрал в голове несколько образов, но их либо не знал Гомбожаб, либо это были Когти Смерти, что куда хуже Рагнара Кошёлкина из племени Белых Волков.

- Подожди, - сказал он. - Муртаза какие-то журналы читает, сможешь по ним?

- Вполне.

На холодильнике валялись, засыпанные крошками, старые номера иллюстрированного глянца 'Корован историй'. Щавель пролистнул их и выбрал чёрно-белый портрет какого-то офицера в очках, с лицом задумчивым и слегка мечтательным, аккурат под стать для собеседника депутата Кролика. Такой не вызовет подозрения, если будет беседовать с ним в ресторане о политике.

- Во! Подходит?

- Ну, если ты так считаешь... Гламур!

Иллюзия удалась. Интеллигентские очки и короткие офицерские усы превосходно сочетались с серым плащом и чёрным деловым костюмом, которые извлёк из своей памяти Гомбожаб. Исчезли борода, доспехи и меч. Гомбожаб махнул у лица ладонью, и на голове появилась шляпа, гармонично дополняющая наряд.

- А снимать её в ресторане ты как будешь?

- Действительно.

Гомбожаб махнул рукой ещё раз и шляпа исчезла.

- С непокрытой головой некомплектно как-то, но сойдёт.

Депутат Кролик выскочил на обеденный перерыв и чувствовал себя стеснённым по времени. Щавель издалека приметил его беспокойное ёрзанье. Однако, когда подошли, Владимир Яковлевич уставился на Гомбожаба и замер.

- Добрый день, - Щавель отодвинул стул и уселся. - Знакомьтесь, это наш эксперт по национальной политике.

Владимир Яковлевич таращился на интеллигентного спутника Щавеля, словно не веря своим глазам. Точнее, веря, но как бы стараясь разубедить себя в чём-то. Щавель начал опасаться, а не прозревает ли депутат сквозь иллюзию истинное обличье Гобможаба. Однако ничего не оставалось, кроме как поддерживать светскую беседу и гнуть свою линию, делая вид, будто ничего не происходит.

- Я бы хотел поднять тему русского вопроса, - Гомбожаб должен был знать завербованного им народного избранника, но узы конспирации вынуждали вести себя и говорить так, чтобы и тени подозрения не возникло, кто скрывается под чарами гламура. - Как в регионах обстоит с ростом национального самосознания? Как далеко вы сумели продвинуться в деле самоидентификации башкиров и татар?

Кролик смотрел ему в пасть остановившимися глазами, будто готовясь запрыгнуть по щелчку пальцев. Повисла пауза.

- Ну! - подстегнул Гомбожаб.

- Хорошо обстоит, хорошо, - вздрогнул Кролик как от удара хлыстом. - Мы работаем в этом направлении. Есть потрясающие результаты.

Он барабанил, как весенний заяц по пеньку, но тут сознание вернулось к депутату. Лицо его исказилось мучительной гримасой.

- Ой, - пролепетал Владимир Яковлевич. - Я вынужден посетить уборную. Прошу прощения, я сейчас...

Он суетливо выбрался из-за стола и заторопился по знакомому маршруту.

- Что это с ним? - подивился Гомбожаб, но не нашёл ответа, ибо и друг его пребывал в недоумении.

- Болеет? - предположил Щавель.

- А не сбежит?

- Вряд ли, денег-то я ему не дал.

- Ладно, - Гомбожаб кинул взгляд на стенные часы и поднялся. - Чего тянуть? Я скоро, - и решительно устремился вслед за Кроликом.

Щавель лениво листал меню под присмотром скучающего официанта, когда из ресторанных кулуаров появился бодрый депутат. Пружинистым шагом, свойственным невысокому человеку, находящемуся в отличной физической форме, он подошёл к столу и ловко сел на место Гомбожаба.

- Вот так и палишься, - проронил Щавель.

Гомбожаб сохранил спокойствие. Всё равно по-настоящему его никто не видел.

- Во что у него нашёл, - он махнул красной книжечкой удостоверения депутата. - Пропустят по этой ксиве?

- А что это?

- Манда-т!

- От такого же слышу, - сдержанно ответствовал старый лучник. - А с этим как порешал?

- Спит на толчке. Я ему память стёр на всякий случай.

- Не боишься его в бревно превратить? - Щавелю была чужда магия и, - особенно, - претило использование воздействующих на мозг заклинаний.

- Да я только сегодняшний день почистил, - объяснил Гомбожаб. - Внушил беглое воспоминание, что он пришёл сюда нажраться. В мелочах продумывать фальшивую память времени не было, да оно так даже убедительней.

Вразвалочку подвалил халдей с полотенцем на сгибе левой руки.

- Выбрали? - равнодушно выцедил он через губу, глядя поверх голов. Квитанционная книжка небрежно покачивалась в вялой руке.

- Сейчас наш спутник подойдёт, тогда закажем, - ледяным тоном ответил Щавель. - Мы пока покурим на крыльце.

Халдей отвалил как подвалил. Позже, значит, позже.

- Пойдём навстречу досрочным выборам, - молвил Щавель.

И они вышли.


Глава Шестидесятая,

в которой на заседание Совета народных депутатов является воин Той Стороны, а командир Когтей Смерти убеждается в превосходстве магии над огнестрелом.


До Дворца Советов по незнакомым улицам без провожатого оказалось полчаса ходу.

Гомбожаб постоял у края площади, полюбовался архитектурным ансамблем желудка Железной Орды и направился по бетонным плитам к широченному белому дому с панорамными окнами на фасаде. Однажды увидев Дворец Советов на фотографии, его ни с чем нельзя было спутать.

В вестибюле Гомбожаб немного задержался. Понаблюдал, как проходят через пост охраны слуги народа. Достал удостоверение депутата, раскрыл и на ходу поднёс к стеклу. Молодая милиционерша в белой рубашке с чёрным бантиком, в парадном синем кителе и пилотке всмотрелась, кивнула и вежливо улыбнулась. Другие депутаты, возвращаясь с обеда, шли не задерживаясь, показывая закрытые корочки и даже не всегда доставая их.

- Владимир Яковлевич, ты чего как лох? - дружелюбно подначил рыжий, рыхлый чиновник в коричневой пиджачной тройке с красным галстуком.

- Настроение хорошее, - ответил Гомбожаб как можно беззаботнее.

Образ весёлого и энергичного Кролика поддерживать было легче, чем напуганного и поникшего, каким Владимир Яковлевич был в действительности.

Поддержание чар гламура требовало не столько расхода маны, сколько силы воли. Маг нуждался в постоянной концентрации на образе, который имитировал, а потерять его было легко. Командир Когтей Смерти был слишком прямодушен, чтобы притворяться долго. Бабам же такое удавалось безо всякого труда, должно быть, они и изобрели эти чары. Гомбожаб слышал о допиндецовых ведьмах, которые держали образ десятками лет - нестареющие певицы и теловедущие. Некоторые бабы эксплуатировали гламур без помощи волшебной палочки, не используя вербальных заклинаний и вообще не имея представления о практическом колдовстве. По всем признакам, это было природное женское чародейство, но Гомбожаб подсознательно страшился узнать, что эгрегор гламура и подключение к нему создали мужчины.

По центральной лестнице они поднялись на второй этаж, где располагался Центральный зал. С Владимиром Яковлевичем здоровались, а он отвечал, при этом не называя никого по имени-отчеству.

Когда они вошли в Центральный зал, Гомбожаб инстинктивно задержался, такая перед ним раскинулась яма. Ряды кресел с откидными столешницами уступами спускались к узкой сцене с высокой трибуной, возле которой тянулся монолит стола президиума, украшенный резным гербом и позументами.

'Да их больше сотни', - растерялся Гомбожаб. Он знал, что народных избранников должно быть много, но когда увидел своими глазами и оказался поставлен перед обязанностью сражаться и не упустить никого, поневоле сделался обескуражен.

Пропустив рыжего депутата, Гомбожаб остался наверху, отшагнув от двери, чтобы не мешать, но и не удаляясь от входа. Мимо него тянулись чиновники, мельком заговаривали, а он как мог более естественным образом ответствовал.

В личном общении у неподготовленного чародея гламур мог срабатывать криво. Для всех народных избранников Кролик выглядел таким радостным и при этом не узнавал коллег, с которыми здоровался, что депутаты заподозрили, не упоролся ли на обеде Владимир Яковлевич каким запретным веществом?

Всё на то и указывало, потому что и сел он не на своё место, а почему-то в ряды журналистского пула, пустующие по причине отсутствия скандальной повестки дня. Неужели он хочет показать тем самым, что готов поддержать свободу слова в ущерб депутатским интересам? Кролик явно затеял интригу. Упоротость была её частью. Это произвело брожение в умах депутатов и обещало вызвать пересуды в кулуарах Совета.

Тихий гул охватывал зал заседаний. Пересуды начались. Кролик повёл какую-то игру, и к нему начали присматриваться.

Депутаты дружно встали или хотя бы обозначили отрыв от кресел, когда в зал из-за кулисы вошёл какой-то хрен и занял место за столом возле трибуны.

- Продолжаем, товарищи, - изрёк хрен и демонстративно посмотрел на наручные часы, большие, золотые. - Время. Все в сборе? Так, что у нас там... - он обвёл взглядом ряды и докопался до мятежного коллеги, придвинул поближе микрофон и понудил усиленным голосом: - Владимир Яковлевич, займите своё место. Что вы там притаились, как я не знаю кто...

Впервые за много лет он изрёк истину, сам того, впрочем, не ведая.

Кролик поднялся, хотя с его ростом казалось, что и не вставал.

В зале повисла тишина.

Он стоял и молчал, и это та была минута, когда в порыве против Зла Добро сильнее, чем валюта.

- Ну, что вы нам хотите сказать? - снисходительно, ибо ведал от депутата Кролика лишь очередную извлечённую из кармана фигу, произнёс в микрофон председатель.

И тогда вместо привычной подлянки на весь зал Народного Совета разнеслось громогласное:

- Авада Кедавра!

Сгусток зелёного огня пронёсся над трибунами и впился в грудь председателя Совета народных депутатов.

Бездыханное тело повалилось на стол. Зал ахнул, обернулся и увидел преградившего выход громадного воина в доспехах и чёрном кожаном плаще. Медный круг зерцала прикрывал его чрево, в свете ламп сияла кольчуга из молибден-ванадиевой стали. На неё падала тонкая борода и толстые щупальца заплетённых в косы волос, перетянутых золотыми кольцами. Сразу видно - прибыл с Той Стороны. Может быть, даже из отряда легендарных Когтей Смерти, бесчинства которых расписывали газеты и сборники военных приключений 'Граница'.

Синее от татуировок лицо исказила довольная ухмылка.

- Как же меня задрал этот гламур! - воскликнул великан и выхватил из-под накидки отливающий малиновым длинный меч.

Дверь за его спиной сама собой захлопнулась. Незримо и неслышно её запечатало Запечатывающее Заклинание. Одной лазейкой стало меньше. В зале Совета были другие двери, но Гомбожаб их не видел и даже не подозревал, где они находятся, поэтому не мог закрыть. Надо было действовать как можно активнее, пока депутаты не разбежались.

- Фаер Фрай! - огненная волна шириной метров десять, насколько хватило могущества Гомбожаба, прокатилась по трибунам до самого президиума.

Волшебный огонь по температуре был сравним с пламенем горящих дров и пролетал быстро. Он никого не убил, но опалил волосы и зажёг синтетическую одежду.

- Фаер Фрай!

Вторая волна пролетела по залу, захватывая левый край трибун. Общий вой взлетел до потолка. Обожжённые люди метались, падали, сбивали друг друга. Трещала мебель. Сворачивали столы, рушились в нижние ряды. Депутаты калечились, заползали под кресла, ища укрытия.

- Фаер Фрай! - выкрикнул в третий раз Гомбожаб и замер, тяжело дыша. Заклинание открытия огня отнимало много сил и, несмотря на поддержку магических камней, он устал.

Депутаты ломились вниз, к кулисам, за которым с обеих сторон были двери на первый этаж. Сейчас они разбегутся, лови их потом...

Гомбожаб выбрал место, где избранников скопилось гуще, и сместился туда. Невербальная магия телепортации на близкое расстояние требовала усилия воли, а маны забирала чуть-чуть.

Для него сместился зал. Перед лицом возникла спина в пиджаке, по которой он рубанул мечом. Вспыхнули шерстяные нитки рассечённой одежды. Спину развалило по всей длине до грудных рёбер. Депутат упал, чадя опалённой плотью.

Меч огня с тремя совершенными рубинами в рукояти давал жару.

Гомбожаб замахал клинком направо и налево, шагая за бегущими и оставляя за собой дымящиеся тела. Он развернулся, выхватил из-под плаща 'Грач' и выпустил восемнадцать пуль в убегающих через другой проход. Сунул пистолет в кобуру и ринулся за ближайшими жертвами.

Их спасла депутат Зульфия Равилевна Утяшева, которая застряла среди рядов и не успела спуститься к выходу. Она торопливо вытащила из сумочки бисерный кошелёчек, из кошелёчка достала бумажечку. Не теряя самообладания, как при буйном муже, дрожащими руками поднесла бумажку к лицу и выдохнула заклинание:

- Спать!

Записка разлетелась пеплом в спину воину Той Стороны.

'Разведусь, если выживу', - нечаянно зареклась Утяшева и, как нередко случается у дам, зарок пал обетом на её бурлящее подсознание.

Гомбожаб бревном рухнул на пол.


***

'Что, если он не вернётся?' - думал Щавель.

Резидента новгородской разведки отчего-то обуяла тоска. Давно не было в его душе такой грусти. Странное чувство, будто пришла пора прощаться с кем-то или с чем-то, ты сам не знаешь, с чем, но понимаешь, что время подступило.

Щавель ходил по квартире и не мог найти себе места.

Он был уверен, что всё сделал правильно. Что реализуемый с помощью Нерушимого Обета план катится как по рельсам. Что дело будет сделано.

Но ценой каких жертв?

В смятении, не зная, чем себя занять, Щавель взял с холодильника 'Корован историй'.

Он нашёл статью про офицера, с которого Гомбожаб скопировал образ для встречи с Владимиром Яковлевичем Кроликом. В журнале было много его фотографий - в очках и в форме, без фуражки и с девочкой.

'Генрих Гиммлер с дочерью Гудрун', - прочёл он подпись.


***

Когда в зал ворвались милиционеры с автоматическим огнестрелом 'Кедр' наперевес, террорист не представлял угрозы. Он недвижно лежал лицом вниз и негромко похрапывал. Он продолжил храпеть, даже когда его заковали в наручники и перевернули.

Террориста обыскали и нашли немало оружия. Пистолет 'Грач' в кобуре за спиной. ПСМ в кармане плаща. Кинжал с сапфирами на рукояти, от которого неприятно веяло холодом. Дорогой подарочный складной нож с ложкой, вилкой и булатными клинками, но его всякий мог приобрести в магазине охотничьих товаров. Но, главное - длинный меч с рубинами на рукояти, весь в запёкшейся крови народных избранников, - он валялся поодаль.

Террориста вытащили из задымленного зала в коридор. В доспехах, сам весьма крупный, богатырь казался неподъёмным. От него несло жаром, как от печки, пахло лошадьми и чем-то странным вроде смеси банного мыла с одеколоном 'Шипр'.

Несколько самых мужественных депутатов осмелились приблизиться, чтобы посмотреть на убийцу.

- Всё, - сказала депутат Утяшева. - Отбегался, мразь. Финита...

Крошечные, но магические способности у неё были. Иначе бы ей в голову не пришло использовать магию против своего мужа, искать колдуна, продающего одноразовые артефакты, и покупать у него бумажки с заклинанием сна. Сама того не зная, Зульфия Утяшева произнесла древнюю формулу нейтрализации заклятья, а для отмены собственной магии маны почти не требовалось.

Гомбожаб перестал храпеть.

Он поднял веки, стрельнул глазами вправо-влево и мгновенно сместился. Исчез, и вот - стоит в конце коридора. Рывком выдернул руки из-за спины, только щёлкнуло разорванное звено калёной стали. Бросил взгляд на разорванные наручники, шепнул - расстёгнутые браслеты упали с запястий.

Всё произошло так быстро, что к нему едва успели обернуться, но двое милиционеров вскинули пистолет-пулемёты.

- Хап! Хап!

Заклинание вырвало оружие. 'Кедры' мгновенно очутились у Гомбожаба, никто глазом не успел моргнуть.

Чёрные пистолет-пулемёты покачивались у воина Той Стороны в обеих руках. Воронёные стволы заглядывали прямо в душу.

Депутаты и милиционеры замерли.

И командир Когтей Смерти с обеих рук открыл огонь.

Он никого не убил, только ранил, хотя старался попасть. Стрелять с руки очередями - дело заведомо провальное. 'Кедры' задирало, пули летели в потолок. Гомбожаб пытался бить короткой очередью попеременно, но ничего не получалось.

Тридцать пуль из каждого ствола вылетели фактически 'в молоко'.

Патроны кончились. Гомбожаб моментально разжал пальцы и двинул вперёд ладонь:

- Спать!

Милиционер, выдернувший из кобуры пистолет, провалился в глубокий сон.

Магия была точней огнестрела.

В коридоре лежали почти все, кто раненый, кто затаился. Только депутат Утяшева сохранила присутствие духа и осталась на ногах, а, может, просто перепугалась до полного ступора. Когда грохот стих, она замерла, прислушалась, потом вдруг пронзительно завизжала, развернулась и дёрнула к лестнице, но безнаказанной не удрала.

Гомбожаб выставил ладонь и накинул на беглянку Плат Распутства:

- Адюлтермаксимус!

Удар порчи догнал её в спину. Больше Зульфия Утяшева о муже не радела.

Раздавая всем сёстрам по серьгам: милиционерам - слабые сонные заклинания, а депутатам - калечащие, чародей, ступая как каменный, прошёл чрез лежащих. Он собрал своё оружие, вошёл в зал заседаний и добил тех, кто ещё двигался. Трата сил получилась огромной. Пора было бежать и где-то отдыхать. На что тоже может понадобиться колдовство.

- Что здесь происходит? - чародей развернулся и увидел записного бюрократа из числа взбежавших по карьерной лестнице государственных чиновников. Чиновник выпятил нижнюю губу и возмущался: - Вы кто такой? Кто вас пустил?

Чиновник, похоже, не замечал лежащих в коридоре тел. Вернее, заметил, но для сохранения авторитета вёл себя с таким апломбом, который мог при случае победить смерть. Гомбожаб узнал его по фото из газет, их регулярно доставляли на пароме. Это был спикер Верхней палаты товарищ Моисеенко.

Его тоже надо было вывести из строя.

Гомбожаб вскинул ладонь, на которой под кожей бугрился острый конец концентратора магической энергии. Чародей мог сделать с товарищем Моисеенко что угодно, но уже надо было экономить ману, поэтому губы выплюнули непростительное заклинание, физически безвредное, однако за которое отправляли в Джезказган на срок до пяти лет, в зависимости от причинённого репутационного ущерба:

- Бомбардо!

Лицо спикера Верхней палаты исказилось гадкой судорогой, он истошно завыл:

- Россия не продержится и года! Мы уже построили железную дорогу до Европы. Когда по ней пойдут поезда - Рашка фсё! Это будет самым чёрным днём в её истории. Преступная воровская власть сама убежит... - спикер грохнулся на паркет и забился в падучей, испуская изо рта клочья пены, брюки его на ягодицах прогорели и тлели.

Переступив через поверженного врага, командир Гомбожаб покинул здание Верховного Совета народных депутатов.


Глава Шестьдесят Первая,

в которой раскручивается маховик репрессий, Зулейха говорит: 'Ха-ха-ха!', но Даздраперма Бандурина объясняет, что королев в ряды не строят, а в матриархальном обществе больше одной доминирующей самки не помещается, и всё заканчивается хорошо.


Щёлкнул замок и дверь сама отворилась.

- Муртаза, ты? - позвал Лузга, но не получил ответа.

Щавель снял с предохранителя АПС, который теперь постоянно держал под рукой. Для Муртазы было рано, на 'БелАЗе' рабочий день был с девяти до пяти. Он осторожно выглянул в прихожую и увидел огромную тень.

Гомбожаб сильно устал. Он прошёл в комнату Муртазы и рухнул на постель, которая жалобно взвизгнула пружинами и затрещала. Лазутчики стояли над ним и не знали, что делать.

- Жрать, - приказал Гомбожаб. - Мне нужно мясо!

Лузга метнулся на кухню. На нижней полке холодильника лежала тушёнка из запасов Муртазы. Вскрыл банку, крикнул:

- Погреть?

- Давай так.

Гомбожаб перевернулся и тяжко сел. Достал из кармана складной нож туриста, открыл ложку. Банка опустела мгновенно.

- Ещё мяса!

Лузга сбегал.

- Ещё!

- Дык... Нету больше.

- Дуй в магазин, - Щавель сунул ему толстую пачку денег. - Бери с запасом.

- Я быро! - ружейный мастер перенимал из лексикона покорённой души Подхуллина местные словечки. - Чай, курить?

- Чай, - вздохнул Гомбожаб. - И масла сливочного. И сахар.

Когда Лузга умёлся, Щавель деликатно спросил:

- Ты цел?

- Цел, - ответил Гомбожаб, упёрся руками в колени и, не разгибаясь, повернул к нему голову, ожидая следующего вопроса.

- Как прошло?

Когда Лузга вернулся, на плите уже вскипел чайник, и в литровую эмалированную кружку был высыпан весь пакет заварки. Гомбожаб сам взрезал банку тушёнки булатным клинком и торопливо сожрал, громко чавкая.

- Пять банок спорол... - поразился Лузга, закуривая.

- Неси чай!

Гомбожаб высыпал в крухан щедро сахара, отрезал ложкой и отправил туда же ломоть сливочного масла, размешал и шумно выпил, не обжигаясь.

- Теперь я буду спать, - объявил он. - Когда я проснусь, мы улетим.

С ним никто не спорил. Закрывая дверь, Щавель услышал вывод истории, недоговоренной Гомбожабом:

- Добрым словом и пистолетом можно сделать гораздо больше, если к ним прилагается огненный меч и большой запас маны.


***

- Товарищ генерал-полковник, - корректно известил председатель КГБ. - Вы арестованы.

- Что?

Тагиров машинально встал с кресла. Начальник Службы безопасности президента с тремя сотрудниками быстро подошли и надели на него наручники. Бакиров наблюдал за процедурой ареста с лёгкой усмешкой.

- Да вы что... Товарищ президент!

- Раньше надо было уходить в отставку, - отрезал президент Северной Центральной Азии. - Не желаете справляться - не ждите утраты доверия, сразу подавайте прошение. А теперь не обессудьте, с вами будет работать следственный комитет.

Когда бывшего министра Внутренних дел вывели, Бакиров нажал кнопку коммутатора и приказал секретарю:

- Пригласите ко мне главу администрации. Срочно.

Машина репрессий заработала, набирая ход. Президент Северной Центральной Азии решил не дожидаться, пока рыба сгниёт целиком, и начал чистку с головы.

Глава администрации президента не был оригинален. Когда председатель КГБ объявил ему об аресте, чиновник выкатил глаза и сумел проблеять только:

- Я?? За что?!?

В отличие от министра Внутренних дел, он впал в ступор и безмолвно позволил себя вывести, едва переставляя ноги. Глядя ему вслед, президент проронил презрительное:

- А ты, ничтожество.

Председатель КГБ с ожиданием во взоре прислушивался.

- Развели кумовство, - с сожалением произнёс Бакиров. - Скоро все тут переженятся друг на друге, и будет непонятно, кто кого - Бобик Шарика или Шарик Бобика... - он взялся за подлокотники, выпрямился, взгляд стал внимательным и жёстким. - Вернёмся к частностям. Что у нас по оперативной обстановке?

Толстая коричневая папка с красивым теснением герба на коже покоилась у края стола, но председатель КГБ держал в памяти всё необходимое для доклада. Бумаги он оставит президенту перед уходом для последующего ознакомления.

- Задержанный депутат Кролик утверждает, что ничего не помнит. По его словам, он явился в ресторан 'Ништяк' с целью принятия большого количества алкоголя. Однако в его крови алкоголь не обнаружен, а официант показал, что ни Владимир Яковлевич, ни его спутники ничего не заказывали. По описаниям, данным официантом, один из тех, с кем встречался депутат, был похож на Щавеля Тихвинского. Второй человек не определён. Официант показал, что Владимир Яковлевич был найден в уборной, откуда перенесён в комнату администрации ресторана 'Ништяк', где и находился на момент совершения теракта. Его свидетельство подтверждает директор ресторана, другой официант и бригада 'Скорой помощи'.

- Так он был во Дворце Советов или не был? - Президент хотел добиться определённости.

- Был на утреннем заседании. С обеда вместо него пришёл кто-то другой.

- Что говорят уцелевшие?

- По описаниям спасшихся, террорист сначала выглядел как Кролик, а затем, когда предпринял преступные действия, в точности как Гомбожаб.

'Какая тварь, - сокрушённо подумал Бакиров. - Они хотят войны. Это явная и наглая провокация. Кому выгодно рассорить нас с соседом за речкой? Сибирякам? Они так не умеют. Китайцам? Они могут. Или Зулейха? Да'.

- Как выглядел второй человек, пришедший на встречу с Кроликом? - спросил Президент.

- Депутат Кролик не сумел объяснить, с кем он встречался, и тогда мы применили к нему гипноз. Находясь в глубоком трансе, он вспомнил, что встречу ему назначил через связного Щавель Тихвинский с целью дачи взятки, но на встречу он привёл с собой Генриха Гиммлера, который прошёл за Кроликом в туалет, после чего следует драматический провал. После выведения из транса Владимир Яковлевич не сумел вспомнить ничего из сказанного и вернулся к прежним показаниям.

- Внезапный Гитлер... - задумчиво сказал Президент. - Пентиум знает, как давно он не применялся в переговорах...

- Гиммлер, - осторожно поправил председатель КГБ.

- Да нет, - президент думал совсем не о том, он был практичен. - Хватит с ними тянуть. У нас Танковый завод сгорел, Народный Совет уничтожен и Зулейха рвётся к власти. Это внезапный Гитлер... Чёрный лебедь отечественной политики, - он стиснул зубы и стукнул кулаком по столу. - Развели тут шпионскую сеть под прикрытием МВД! Наплодили террористов и саботажников. Арестовывайте всё это кубло.

- Так точно, - быстро согласился председатель КГБ, понимая, кто станет козлом отпущения. - Разрешите выполнять?

- Выполняйте немедленно.

- Есть, - председатель КГБ вскочил и отправился арестовывать кубло.


***

Они с Муртазой сидели на кухне, когда в дверь коротко позвонили.

- К тебе? - спросил Щавель.

Муртаза помотал головой.

В дверь позвонили настойчивее. Лузга подошёл и спросил:

- Кто там?

- Соседка, - послышался женский голос.

- Чего надо?

- Муртаза дома?

Лузга подшнифтил. Глазок загораживала какая-то баба в халате.

- Муртаза, тебя соседка спрашивает.

- Открой, да. Я её знаю, - Муртаза нехотя поднимался, опираясь о стол.

Лузга отщёлкнул замок. Дверь открылась, как на пружине. Двое мужчин в кожаных куртках выдернули его и хрястнули мордой об пол.

- Атас! - крикнул Лузга, и ему заломили руки. - Менты! Суки, больно!

Щавель выскочил в прихожую, сбросив флажок предохранителя в положение автоматического огня. Оперативник рванулся к нему. Щавель от живота придавил спусковой крючок.

Тремя очередями он положил на площадке всех, успевших подняться, и длинной очередью очистил лестницу. Втащил Лузгу, закрыл и запер дверь.

- Разбуди Гомбожаба!

Командир Когтей Смерти вырос в дверях. Сна ни в одном глазу.

- Весь двор в машинах и мусорах, - сказал он. - Похоже, дом окружён.

- Сдавайтесь! - загремел за окном усиленный электричеством голос. - Дом окружён. Сопротивление бесполезно. Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками.

Лузга сидел на полу, прислонившись к стене прихожей. Кривясь и матюгаясь растирал руки. На лестнице стонали, орали и шаркали. Выносили раненых. Расчищали лестничную площадку. Скоро будет штурм.

Щавель в уме считал оставшиеся боеприпасы.

'У меня нож и патроны, - думал он. - А ещё у меня есть Гомбожаб'.

- Подойди к окну, - распорядился Гомбожаб. - И скажи, что у тебя заложник. Заложница, - быстро поправился он.

Пригибаясь, Щавель подкрался и осторожно высунулся из-за подоконника. Вопреки ожиданиям, в окна никто не целился.

Или отсюда не было видно.

Он выпрямился, отщёлкнул шпингалеты и раскрыл раму.

- У меня заложник! - крикнул он. - Заложница.

- Девочка, - подсказал Гомбожаб.

- Девочка, - крикнул Щавель. - Я убью её!

- Молодец, жжошь, - тихо сказал друг. - Теперь уходи.

Щавель вышел в коридор и закрыл кухонную дверь.

- Ну, и что теперь делать? - спросил он. - Я не сдамся. Я слишком много знаю, чтобы попасть в плен.

Гомбожаб стоял перед зеркалом и думал.

В комнате Щавель вытащил из-под кровати чемодан и стал добивать магазин патронами. Остаток патронов он высыпал в карман.

'Деньги, - подумал он, глядя в чемоданное нутро. - Кому они теперь нужны?' Однако он закрыл крышку и защёлкнул замочки. Просто так. Из аккуратности. Чтобы оставить после себя доделанное дело.

- Я буду вести переговоры! - заблажил со двора матюгальник совершенно другим голосом, вкрадчивым и мягким, насколько позволял сидящий в устройстве бес. - Чего вы хотите?

Щавель вышел в прихожую и увидел возле зеркала красивую смуглую девушку лет пятнадцати с длинными чёрными косами. Басурманка махнула рукой, и вместо кожаного плаща оказалась в сарафане.

- Я сам поговорю, - заявила она баритоном, развернулась и пошла на кухню.

Лузга отполз с дороги и встал на ноги. Муртаза из своей комнаты смотрел на превращение, вытаращив глаза и нервно терзая бороду.

- Шайтан? - опасливым шёпотом спросил он, указав головой.

- Хуже, - ответил Щавель. - Мой сослуживец.

Девушка на кухне подошла к окну и крикнула звонким голосом:

- Не стреляйте, прошу вас, не стреляйте! Меня сейчас отпустят! Не стреляйте. Освободите лестницу. Они хотят, чтобы вы очистили подъезд.

Щавель зашёл на кухню и заорал:

- Выйти из дома! Всем выйти из дома. Очистить лестницу! Или я убью её!

- Сейчас. Сейчас мы уйдём, - загремел переговорщик.

Во дворе раздались команды. На лестнице застучали шаги.

'Как их много-то', - произвёл неприятное открытие Щавель.

- Мы ушли, - доложил переговорщик. - Отпустите заложницу.

Гомбожаб под подоконником тряхнул пальцами, мол, давай.

- Мы отпускаем! - крикнул Щавель из-за его спины.

- Я выхожу! - крикнула заложница. - Меня отпустили. Не стреляйте!

- Мы не будем стрелять, - заверил переговорщик.

В прихожей Гомбожаб тихо предупредил сообщников:

- Ложитесь на пол. К окнам не подходите. Заткните уши. Когда во дворе грохнет, сразу бегите вниз. Мы будем эвакуироваться.

'Что он задумал?' - Щавель представить себе не мог возможностей чародея и гнусных кудес, которые он накопил за годы, проведённые в Проклятой Руси, но поверил безоговорочно. Когда Гомбожаб вышел и плотно закрыл входную дверь, приказал Муртазе:

- Делай как он сказал, - и сам лёг на пол, положив перед собой АПС. - Заткнуть уши. Всем заткнуть уши.

Последнее, что он услышал, был девичий голос из подъезда:

- Не стреляйте! Я выхожу.

А потом он воткнул пальцы в слуховые отверстия, не зная, чего ждать.

- Не стреляйте! Я выхожу, - крикнул Гомбожаб, стоя у выхода из подъезда.

Призматический Щит он поставил перед тем, как покинуть квартиру, а теперь хотел уберечься от случайных заклятий. Беспечность, едва не стоившая ему жизни во Дворце Советов, раз навсегда научила, что в атеистическом государстве любой может невозбранно применить магию.

- Аверто, - тихо, но уверенно сказал он, наколдовывая Отражающие Чары.

Третье заклятие окружило его звуконепроницаемым коконом. Гомбожаб не боялся, что его услышат и в чём-нибудь заподозрят. У них не было времени, а у него не было возможности отказаться от следующего шага.

'Вот же гадкое заклятье, - думал Гомбожаб, выходя из подъезда. - Как не хочется его применять. А ведь оно даже не считается Непростительным'.

Двор был заполнен вооружёнными людьми в штатском. Это была не милиция. Но размышлять времени не осталось, люди ринулись к нему, чтобы увести, в том числе, из-под возможного огня засевших в квартире террористов. Окна кухни как раз выходили во двор.

'Заткнули они уши?' - подумал Гомбожаб, со всех сил зажмуриваясь.

- Заря! - гаркнул он, выбрасывая вперёд ладонь.

Страшное заклинание, созданное бессмертным колдуном, который помнил первую советскую светошумовую гранату, обрушилось на скопившихся возле подъезда оперативников КГБ. Вспышка, удар, от которого лопнули барабанные перепонки, шок - всё приняли на себя находящиеся не под защитой стен. В доме вылетели стёкла. У машин они осыпались внутрь. Не было только дыма от магния, потому что и гранаты самой не было.

Когда Гомбожаб открыл глаза, оперативники лежали. Некоторые корчились, но многие полегли как трупы.

Щавель, Муртаза и Лузга скатились по лестнице. Гомбожаб в своём естественном виде стоял у подъезда, осматривался, прислушивался. Кокон и гламур он убрал, но щиты могли пригодиться.

- Забирайте вещи, - спокойно сказал он. - Я обойду дом, зачищу и вернусь.

Лазутчики побежали по лестнице наверх.

- Что это было? - спросил Лузга.

- Магия, - Щавель прошёл в комнату, взял чемодан, Лузга поспешно перебрасывал через плечо ремень котомки. - Простая уличная магия.

- Иблис, сын шайтана! - Муртаза стоял в прихожей, опустив руки.

За домом, в окне его комнаты что-то беззвучно сверкнуло. Через несколько секунд взлетел к небесам вопль ещё одного несчастного. Потом другого.

- Ты что стоишь? Бери манатки.

- Да чего брать... - отмахнулся Муртаза.

- А чего за нами пошёл?

- За компанию.

За домом заорали особо пронзительно и долго.

- Пошли, - распорядился Щавель. - Теперь нам будут здесь не рады.

Они спустились в подъезд и осторожно выглянули во двор. Оперативники не пришли в себя. Некоторые слабо шевелились, другие лежали недвижно.

Из-за угла вывернул Гомбожаб.

- Готовы? - спросил он.

- Сдёрнули, пока ОПОН не подъехал, - подал голос Лузга.

И все сочли это мудрым решением, достойным засиженного арестанта, которое едва ли возможно услышать из уст юнца, пусть даже батыра Подхуллина.


***

До поры до времени, ожидая своего часа, Зулейха жила в роскошном Дворце Культуры - там у неё была служебная квартирка от фонда театральных работников. С весны за ней было установлено наблюдение.

Наружка доложила, что во Дворец зашла Даздраперма Бандурина, за перемещениями которой тоже следили.

Доклады об этом поступили от сотрудников наружного наблюдения оперативному дежурному ГУВД и через пару инстанций дошли до председателя КГБ - теперь он держал руку на пульсе. После самолично проведённых арестов министра Внутренних дел и главы администрации президента он медлить не стал и успел позвонить Бакирову за минуту до того, как город погрузился во мрак.

В Белорецке всё стихло. Повисло томительное ожидание. Казалось, что мир стоит на краю, покачивается в неустойчивом равновесии от противоборства хтонических сил, которые способны ввергнуть его вниз, в чёртово пекло, либо восстановить статус-кво.

Наступил кризисный момент.

Как всякий кризис, он не мог продолжаться долго, а неизбежно мог разрешиться либо улучшением, либо ухудшением положения в самое ближайшее время.

И рухнул мир ко всем чертям.

Городская ТЭЦ прекратила подачу электричества в дома и транспортную сеть Белорецка. Доброхотов умел убеждать, и для агитации профсоюза энергетиков он явился на станцию в сопровождении инициированных членов штаба партии 'Овечество - вся Россия'.

Во дворце президента свет погас и загорелся снова, от резервного источника питания - аккумуляторов в подвале, к которым вскоре присоединился дизель-генератор.

Аварийная сеть поддерживала телефонную связь и больницы.

Белорецкий металлургический комбинат был запитан частично от БелТЭЦ, но основную нагрузку подавали с Челябинской АЭС. Она обеспечивала работу доменных печей и другого оборудования, жизненно важного для безостановочного производства.

Бакиров вызвал начальника Службы безопасности.

- Я еду на Комбинат. Готовьте транспорт.

Начальник охраны заметно встревожился:

- Товарищ президент, по соображениям безопасности, я настойчиво не рекомендую вам покидать резиденцию. На металлургическом комбинате может быть небезопасно.

- Значит, охранять надо лучше, - Бакиров с угрозой посмотрел на него. - Пока я на Комбинате, с ним ничего не случится. Вы хотите домны закозлить?

Президент встал из-за стола. Разговор был окончен.

Начальник Службы безопасности щёлкнул каблуками и вышел.

Президент Северной Центральной Азии в угрожающий для страны период не мог поступить иначе.

Когда изложнице расплавилось Кольцо и выбросило всю магию, Хранителем Белорецкого металлургического комбината стал оказавшийся поблизости инженер-технолог плавильного цеха Бакиров. Кольцо изменило Бакирова. Он сделался главой государства, однако в заводской конторе у него по-прежнему была служебная квартирка, в которой он нередко восстанавливал силы поддержкою Комбината и своим присутствием обнадёживал Комбинат.

С момента обращения он незаметно для себя и естественным для окружающих образом перестал выезжать из Белорецка, чтобы оставаться в пределах досягаемости Комбината. Визиты в дружественные страны наносили министры, либо главы государств прибывали сами, как приезжал на бронепоезде Любимый Руководитель Северныя и Южныя Кореи товарищ Су Хпа Ёк.

Белорецкий металлургический комбинат одаривал своего Хранителя и конкретными, пусть и суетными бонусами. Через унитарное предприятие, зарегистрированное на доверенных лиц, Бакиров осваивал государственные средства, выделяемые на мега-проект. И хотя прокладке Великой Магистрали бюджет пилили многие опытные хозяйственники, со стройки века президенту шли откаты века.

Имелось существенное условие. Вкладывать средства в железнодорожное строительство было возможно только, если не тратить их на войну. И прокладывать пути по территории других стран оказывалось проще, если не вести на этой территории военных действий. Осознав все выгоды морной жизни, Бакиров выстроил политическую карьеру на противопоставлении своего курса курсу своих конкурентов. Страна была истощена, когда он остановил войны, замирился с соседями и начал свою стратегию. Для самых тёмных граждан Северной Центральной Азии и дремучих народов за Волгой пропагандисты министерства Культуры и Главного политического управления Армии сочинили агитки про хана мира Беркема, строгого, но благоразумного повелителя Железной Орды. Бакирову было безразлично, как его называют дикари. В столице посреди своей страны, перемещаясь от Дворца к Комбинату, он был равно далёк как от электората, так и от странного населения измочаленной Руси.

Любой ценой в Северной Центральной Азии должен был царить мир.

И теперь, столкнувшись с настоящим политическим кризисом, хан мира не тешил себя иллюзиями о сменяемости власти.

'Я уйду, а Комбинат развалится?' - недоумевал Бакиров. Его мысли о президентских выборах 2337 года становились всё определённее, а сомнения исчезали.

Зазвонил прямой телефон председателя КГБ.

- Что энергетики? - сразу спросил Бакиров. - Когда свет дадут?

- На ТЭЦ сложная обстановка, я как раз хотел вам докладывать, - громко говорил динамик правительственной связи. - Работники забаррикадировались в помещениях станции. К ним примкнула вся вооружённая охрана. Из ближайшего отделения милиции туда на автомашинах перевозят оружие и личный состав.

- Как вы это допустили? - строго спросил Президент.

- Это был неизбежный риск, когда мы арестовывали министра Внутренних дел, - деликатно парировал председатель КГБ. - У нас все оперативники заняты арестами, а в отделах милиции самопроизвольно возникли очаги сопротивления, там многие не принимают отстранение Тагирова. На сторону восставших перешёл весь Отдельный батальон патрульно-постовой службы. Предлагаю подключить армию.

- Какие настроения граждан? - спросил Президент.

- Пока неясно, граждане выжидают. Хотя есть прецеденты грабежей магазинов. Протестный электорат ходит по улицам и выкрикивает лозунги, но его относительно немного. В основном, это москвичи.

Президента Северной Центральной Азии передёрнуло.

- Да кол им в гузно - вечно недовольным и ни с чем не согласным, - решил инженер Бакиров и заявил уже как президент: - Начинайте мочить козлов.

В это время во Дворце Культуры росло и крепло противоборство сильных женщин, каждая из которых сделала себя сама, была самодостаточной и ни в чём не зависела от мужа.

Барды сложили бы массу баллад и веками распевали бы их изумлённым потомкам, но не случилось в сей судьбоносный час творцов поблизости, а стены служебной жилплощади скрыли всё остальное от глаз любознательных зрителей и праздных зевак.

Лишь ноосфера запечатлела в своём астрале Произошедшее.

Словами переубедить соперницу не удалось, и тогда Даздраперма Бандурина перешла к физическим методам принуждения. Она была крепка, как советская власть, но Зулейха оказалась привычна ко всему, и взять её голыми руками не сумел даже прошаренный манагер.

Когда Даздраперма Бандурина вдоволь отхлестала её сумочкой по морде, из какого-то скотского, овечьего упрямства Зулейха подняла фекальных големов. Из-за колючей проволоки, ограждающей поля орошения водоочистного комплекса, полезли светлые чел-овечки, по природе своей выступающие за всё хорошее против всего плохого. Они желали людям только разумного, доброго и вечного. Их было много. Тысячи их!

И тогда Даздраперма Бандурина вцепилась Зулейхе в волосы, принялась таскать её за патлы, выдирая клочьями и портя причёску перед вечерним спектаклем, не ведая, что прямо сейчас и претворяет главный спектакль - на политической сцене.

- Ха-ха-ха! - не сдавалась Зулейха.

- Да что ты о себе возомнила, прошмандовка? - кипятилась Бандурина.

- А что ты мне сделаешь? - блеяла богиня ботвы. - Я бессмертна!

- Я тоже, - пыхтела прошаренная манагерша.

И ни одна не могла взять над другой верх, потому что игра была ровна - сражались два овна.

Ситуация же в столице всё ухудшалась и ухудшалась.


***

Вечер наступил неожиданно быстро и выглядел очень мрачным, наверное, потому что в городе отключили электричество. Трамваи и троллейбусы застряли посреди дороги. В Челябинский район лазутчики пёрли на 'одиннадцатом номере'.

Они шли через дворы, обходя отделения милиции и широкие магистрали. Бухали выстрелы калаша 7,62 на дымном порохе. Стучали очереди автоматов 5,45 на нитропорохе. Щёлкали пистолетные выстрелы.

- Кажись, почалося, - Лузга, наклонив голову прислушивался, потом тряхнул зелёным гребнем. - Теперь это надолго. Смута делает крадунов головорезами. Будет как в Пендостане перед Большим Пиндецом.

- Неплохо, - заметил тихвинский боярин. - Гражданская война всегда начинается ни с хрена. А это, судя по всему, она и есть.

- Где ты, там война, Щавель, - Гомбожаб поцокал языком и покачал головой. - Не меняешься.

За мостом через реку Белую они остановились.

- Давайте прощаться, мужики, - нехотя пробасил Муртаза, протягивая руку.

- Куда ты теперь? - спросил Щавель.

- Пойду к Зулейхе, - Муртаза тяжело и протяжно вздохнул. - Должна приютить. Жена всё-таки...

- После всего, что между вам было? А если прогонит?

- Отлуплю как сидорову козу, - с дерзновенной уверенностью заявил Муртаза, пожал всем руки и вразвалочку, нарочито по-мужлански ступая, зашагал к центру Белорецка.

Лазутчики стояли и смотрели ему вслед.

- Совет да любовь, - отпустил вдогонку Лузга, когда убедился, что его слова не долетят до муртазиных ушей.

Они пошли своей дорогой, озираясь по сторонам.

- Думаешь, скрутит Зулейху в бараний рог? - задал праздный вопрос Гомбожаб.

- Думаю, ненадолго. От добра молодца сбежит и бешена овца, - сказал Щавель. - Муртаза с Зулейхи семь шкур спустит, он такой, он может.

Они шли долго. Чемодан, полный денег, оттягивал руки, и Щавель перекладывал его всё чаще и чаще.

- Может, выйдем на улицу и поймаем какую-нибудь машину? - предложил он. - Должны же какие-нибудь ездить.

- Не надо, - сказал Гомбожаб. - Мы пришли.

Из тёмного двора он вывел их на мрачный пустырь и уверенно пошагал дальше. Ночь ещё не наступила, но угрюмое поле, заросшее высохшим за зиму репейником и свежей крапивой, не обещало ничего хорошего. Где-то неподалёку располагался микрорайон с квартирой Гордея. Сейчас она показлась старому лучнику родной и уютной.

- Чё это он? - шепнул Лузга, отставая всё заметнее.

- Щас узнаем, - негромко ответил Щавель, тоже не надеясь ни на что хорошее.

Они прошли по пустырю за линию электропередачи, миновали странные замшелые кубы из железобетона, после которых даже крапива сделалась ниже, наконец, Гомбожаб остановился и сказал своим спутникам:

- Здесь.

Щавель невозмутимо встал рядом с ним и поставил к ногам опостылевший чемодан с донатами для подкупов представителей власти и пособников, в которых едва ли теперь нуждался вышедший на новый уровень ручной политический лидер.

Шепча какие-то слова, пришкандыбал Лузга и скрючился поодаль, вцепившись в ремень котомки.

- Хобман, открывай! - крикнул Гомбожаб.

И снова был раздрай в миропорядке, когда гадкий старичок раздёрнул волшебный занавес. Он стоял почти на том же самом месте, которое видел Щавель, только за его спиной высилась избушка.

- У меня трататули попутались, - сообщил Лузга.

- Молчи, - предупредил Щавель, но было поздно.

- Здравствуй, двоедушная тварь, - приметил Лузгу добрый старичок. - И ты, витязь, будь здоров.

- Был, - согласился Щавель, который помнил о проклятии арахнид.

Хобман Локень хотел что-то сказать, но Гомбожаб решительно пресёк.

- Ты вот что, - категорично распорядился он. - Хочешь идти - иди. Но чтобы к осени возвратился к жене в Щучьи горы продолжать дальше стеречь избушку.

- Я вернусь, - пообещал Хобман Локень, изо всех сил не обманывая ожиданий.

И чувствовалось в его словах нечто недоговоренное, весомое.

- Ступай, поешь, - приказал Гомбожаб, было заметно, что ему не терпится спровадить старичка.

Страшный страж напоследок повёл носом, понюхал воздух по сторонам, посмотрел на далёкие молнии, беззвучно прорезавшие чёрный небосклон над центром Белорецка и молвил:

- Верю, ждёт вас удача. Война хтоническая началась.

Когда Хобман Локень удалился в сторону жилых кварталов и его фигура растаяла в темноте, Лузга пробормотал:

- Во живоглот. А чуйка меня не обманывает.

Гомбожаб подошёл к избушке, снял приготовленную бутыль со свечи, зажёг фитилёк, поставил обратно горлышком вниз в кольцо и зафиксировал дно крышкой с защёлкой. Всё здесь было приготовлено для быстрого старта.

- Не обманывает тебя чуйка, Подхуллин, - с заметным злорадством растолковал Гомбожаб, переходя к другому углу сруба и запаляя новую свечку. - Вампир хотя бы кровь пьёт, а Хобман Локень жрёт ырым - жизненную силу - и может сожрать много, если его не остановить. Это утроба ненасытная. Он хуже вампира, пузо не лопнет. Страшная тварь.

Говоря так, он скрылся за избушкой, оставив спутников ждать и осматриваться. Щавель заметил, что возле корневой ноги летающего дома лежит крупная клетка-переноска с прикрученной болтами ручкой наверху. В переноску могла поместиться собака, но сейчас дверца была открыта, а клетка пуста.

Щавель стоял, засунув руки в карманы чёрной куртки танкиста. За спиной под ремнём надёжно давил на поясницу пистолет мастера Стечкина, во внутреннем кармане бушлата покоился нож работы мастера Понтуса Хольмберга из Экильстуны, у ног стоял чемодан с деньгами, и боярин думал, что их с Жёлудем и Лузгой ждут мешочки с золотом ростовщика, припрятанные под полом старой больнички в Вышнем Волочке. С хорошей войны воин возвращается обеспеченным, а это был хороший поход.

А ещё он готовился увидеть внука.

Антихриста.

Младший сын стал в походе мужчиной.

Тем лучше был поход.

Слава светлейшему князю!

Гомбожаб зажёг все свечи и вернулся к спутникам.

- Кого это ты сюда выпустил? - спросил Щавель, кивая на клетку.

- Это мой ручной зверь Полный Песец, - объяснил Гомбожаб. - Шаманы с Севера прислали. Я его кормил-кормил, а куда деть не знал. Вот сейчас самое время пришло. Теперь Песец гуляет по столице Железной Орды и приносит людям новые необычные ощущения.

Щавель даже не захотел представлять, какие ещё могут быть дары колдунов. Он видел часть сокровищницы Гомбожаба. И старый лучник подумал, что дары должны быть достойны дарящего, и уж на них Гомбожаб не поскупится. За многие годы правления Проклятой Русью знатный колдун припас для своего первейшего врага всяческих отборных диковин изрядно.

Подобно тому, как во время Большого Пиндеца воюющие стороны высыпали на врага всё, что у них было в арсеналах, так и в невидимой брани Русь в одностороннем порядке выдала басурманам все свои припасённые на этот случай сокровища.

- Да, неплохо получилось. И чего мы раньше так не сделали? - с недоумением проговорил Гомбожаб и перевёл взгляд на Щавеля. - Тебя рядом не было. Вместе мы - сила.

Он отодвинул дверь и запрыгнул в избушку. Щавель с Лузгой последовали за ним.

Здесь всё было как прежде. Полётная карта лежала на столе, придавленная железной рамой. Закрыли на крюки и запоры дверь. Отодвинули задвижки нижних амбразур. Лузга для надёжности сразу присел и ухватился за стол. Он ошалело оглядывался и ни о чём не спрашивал, так впечатлил его жутенький старичок.

- Думаю, скоро беженцы к нам попрут, - рассудил обладающий государственным мышлением тихвинский боярин, усаживаясь на лавку. - Тут тебе дремать не следует. Эту публику надо фильтровать.

- Валить бесполезных и несогласных?

Гомбожаб достал складной нож, открыл шило, уколол палец, кровью начертил на карте крестик точки назначения в Щучьих горах.

- Тебе надо найти заединщиков с ханом Беркемом и невозбранно покарать их жестокими карами.

- Как же быть тем, кто не за хана и не за князя?

- Молить о милости победителя, - ледяным тоном изрёк Щавель.

Гомбожаб кивнул, а Лузга гнусно осклабился.

- Не трать ботву понапрасну, - посоветовал он. - Выводи гномиков на Пустоши! Пусть объявят всем, кто здесь власть.

- Эх, Подхуллин ты Подхуллин, - вздохнул Гомбожаб, положил руки на стол и сосредоточился.

- Подхуллина он съел, - поправил Щавель. - И теперь переваривает. К Новгороду догложет совсем.

- Со всем добром, - с охотой подтвердил Лузга. - А его у Подхуллина оказалось много, не смотри, что молод был.

Избушку качнуло. В нижнюю амбразуру было видно, как удаляются крыши домов.

- Глаза бы мои на тебя не глядели, - откровенно сказал старый лучник.

Им предстоял долгий путь домой.