# Сирота

Исаак Владимирович Глан

Одиннадцать утра. Полчаса назад был звонок из районного отделения полиции Выхино: 'Мальчик уже у нас. Приезжайте'. И мы спускаемся во двор. Обычно в путь отправляется бригада: социальный работник, юрист, фельдшер, психолог. Все профессии нужны. Неизвестно ведь, какая там ситуация - забирать ли ребенка в приют, при этом немедленно, везти в больницу, разбираться с родителями, а дальнейшем - возможно - лишать их родительских прав. Или просто провести назидательную беседу. Решение часто нужно принимать на месте. В приюте дети спят, едят, понятно - учатся, играют. У них появляется новый дом - только без родителей.

Но в данном случае все обговорено заранее: подросток не может жить в семье, его надо отправлять в казенное учреждение. Он сам этого хочет, родители не возражают. Надо только оформить документы.

-В день бывает 20-25 звонков, - говорит Ким Алтышев, руководитель мобильной службы, как называют эту помощь. - На самом деле могло быть во много раз больше.

Забирают их и из дома, и с улицы - замерзающих, одичалых, голодных, достают из подвалов, находят под железнодорожными платформами, просто на вокзалах. За то время, что мы ждем, когда автобус будет готов к поездке, Ким показал мне короткий видеофильм, который сам же и снял на свой телефон, а потом выложил в Интернет. Дело происходило на центральной улице - Тверской. Прислонившись к стене дома, сидела маленькая девочка и просила милостыню. Жалостливое личико, тоненькая ручка. Но вот появилась решительная женщина, она деловито забрала содержимое шапочки, и тут же исчезла - технология, видимо, отработанная. Тоненькая ручка тянется снова. Часто это чужие дети, их крадут, потом учат попрошайничать. Для следователей в этом ничего нового нет: известный нищенский промысел.

Бедные дети, несчастные мамы.

Но не об этом говорит Ким. Мимо идет бесконечный поток людей - центр города! - все это видно в фильме, но никто не останавливается, никто не наклоняется к малышке, ни о чем не спросит. Кто-то бросил монетку, кто-то нет. Но те, и другие прошли и забыли. Будто это нормальная картина - одинокая несчастная девочка просит о помощи. Нет, никого это не интересует. Даже не знаешь, кого здесь строже судить: вероломную женщину, для которой малый (и скорее всего - чужой) ребенок - средство добывания денег, или людей, у которых ледяные сердца.

Много ли их таких бездомных? Я назову цифры из другого района - Черемушки, просто там я беседовал на эту тему. Но она дает представление о ситуации в городе в целом. Разговаривал же я с заместителем руководителя муниципалитета района Черемушки Светланой Герман:

-По нашим предположениям в районе должно быть от полутора до двух тысяч неухоженных детей, Всего же в районе примерно 15 тысяч несовершеннолетних. Две тысячи из пятнадцати! Вот вам и процент неблагополучия. Десятая часть малышей и подростков не нужны родителям, растут сами по себе. Что получится - то получится. Мамам и папам они не нужны.

Как узнают о беспризорных детях? В приют звонят, рассказывают. К сожалению, звонки от посторонних людей - соседей, случайных свидетелей, даже родственников - а кто чаще их является свидетелями детской беды? - очень редки. Увидели, пожалели, надо же куда-то идти? Да, нет. Телефон мобильной службы висит в подъездах многих домов, о нем оповещают жителей по радио, сообщают в газетах, об этом же рассказывают листовки, которые опускают в каждый почтовый ящик. Не помогает. Листовки равнодушно выбрасывают - вместе с другой рекламой.

И все же - звонки. Но чаще звонят не по душевному порыву, а служебной надобности, в основном, те, кому по роду занятий положено заниматься детским неблагополучием: работники муниципалитетов, инспектора полиции, социальных служб. Так было и в этот раз. Позвонили из Выхинского отделения полиции. Туда и собираемся.

С трудом упросил взять меня, журналиста. Не положено, но, в конце концов, разрешили, правда, предварительно поставили жесткие условия: никаких имен, адресов, разве что название приюта. Понятно. Неизвестно ведь, как дальше сложится жизнь ребенка, может, он сам забудет о детских невзгодах? Напоминание может травмировать его.

Путь долгий - часа полтора, Выхино - чуть ли не на другом конце города. В Москве, кстати, только два таких автобуса, капля в море, и закреплены они именно за 'Красносельским'. Горячий район - рядом три вокзала. Но дело даже не в этом. Он, этот приют, их и достал! Нашлись здесь неравнодушные, инициативные люди, обратились в международную организацию ЮНИСЕФ, и та подарила их небедной российской столице. Такие мобильные микроавтобусы надо бы каждому приюту (всего в Москве их 12). Но больше не дарят.

Гордость? Только у нас? Ведь подобной 'мобильной помощи' нет и за рубежом. А чем гордиться? Там не такая острая ситуация с детской бездомностью, как у нас. Бедствующие, беспризорные дети на улице явление вообще немыслимое. Любой прохожий немедленно обратит на них внимание, приведет в полицию. Мам и пап накажут, причем, серьезно - тюремным сроком или немаленьким штрафом. А потом передадут приемным родителям, быстро найдут, передадут на время, а то и - судя по обстановке - навсегда. (Если на время - попробуй потом, забери, в неблагополучную семью ребенка просто не вернут).

Приезжаем. Нас уже ждет инспектор по делам несовершеннолетних. Кроме нее в комнате старая женщина, видимо, бабушка. И мальчик, уже готовый к отъезду - в теплой курточке, шарфике, рядом сложенный рюкзак. На вид - лет 10-12. Причина 'неблагополучия' проста: постоянно убегает из дома, семья не может с ним справиться. Отказалась от него и полиция. Ну, не может же она каждую неделю искать маленького беглеца. Именно его. Есть ведь и другие.

Но вот незадача - бабушка не взяла с собой свидетельство о рождении, самый важный документ. Без него не оформят. Володя - социальный работник приюта - укоризненно смотрит на старую женщину: 'Вам же перечислили...'. Та волнуется, начинает суетиться. ' Подождите меня немного, сейчас принесу'. И мы все остаемся в ожидании свидетельства.

А я рад: есть время поговорить с мальчиком. В приюте меня проинструктировали: не задавать досужих, травмирующих детскую психику вопросов. Но как не спросить о маме? Где она? Почему не пришла в полицию? И как относится к тому, что у нее забирают сына? Догадаться не сложно - не просыхает. Но уточнять нельзя, нельзя спрашивать. Нельзя при мальчике стыдить родителей.

Разговор у нас скомканный, прерывистый. По всему видно, что Сережа не расположен к беседе, но он не знает, насколько я важный человек. Может, это не беседа вовсе, а допрос. Их было немало в его жизни. Но этот самый ответственный. А вдруг его не возьмут? Попасть в приют для него сейчас главная мечта. Не хочет он жить с бабушкой - сейчас он как раз живет с ней. Отвечает односложно, тихо, без всякого выражения, но чувствуется, как волнуется, как внутренне напряжен.

Имя маленького искателя приключений - Сережа, учится в 5-ом классе, не так уж плохо учится, хотя пропускает уроки. Любит математику, а еще футбол. Я же делаю первый вывод: учиться любит. Очень осторожно иду дальше: почему все-таки не живет дома? О, это целый клубок сложных отношений, из коротких ответов подростка рисуется такая картина. Основной конфликт у Сережи не с родителями, а именно с бабушкой. (Почему живет не с мамой и папой - не спрашиваю). Она его бьет за двойки, не разрешает приводить в дом друзей, обыскивает карманы. Чуть что - отправляет к отцу.

И здесь Сережа оживляется. Почему-то это очень важная для него тема: отец. Тот с новой семьей живет где-то в Подмосковье. Добираться долго, часа два на электричке, а потом еще час надо идти пешком. Весной и осенью - грязь непролазная. Ноги как чугунные. Приходил - валился от усталости. Но уже через 15 минут надо было уходить. Заставал всегда одну и ту же картину - отец пьян уже с утра. Только завидев сына, кричит: 'Отправляйся назад!' И Сережа добавляет такую по-взрослому красочную подробность: 'Еще утро, а перед ним уже бутылка коньяка. За две тысячи. Это ему новая жена покупает'.

Но проходит не так уж много времени, и он снова едет за город - вдруг не выгонит? Ничего не может поделать с собой. Тоскливо ему без родителей.

-А когда убегаешь, где ночуешь?

У друзей, но там долго нельзя - одну ночь. А так - где придется, в подъездах, на вокзале. (Взрослые интонации). Плохо там - все время гоняют.

И тогда утром садится в троллейбус, и досыпает уже там. Троллейбус кружит по кольцу, а он в это время спит. А после этого идет в школу.

...Наконец, свидетельство о рождении приносят, но не бабушка, а молодая нарядная женщина, как я понимаю, это и есть мать. Наконец-то увидел! Думал, грязная, неприятная, опустившаяся женщина, тоже пропойца. Нет, совсем не так - ухоженная и благополучная. Высокая прическа, одна прядь эффектно выкрашена в другой, более темный цвет, густо наложена косметика. Яркая курточка, отороченная мехом, дорогая сумочка, сапоги на немыслимо высокой подошве. Выглядит, правда, несколько вульгарно, но это только мое мнение. Для сына она мать.

Увидев мальчика, женщина сразу нападает на него.

-Дождался? Чем тебе плохо в доме? Поживи у чужих, пусть они тебя сторожат. Пусть научат уму-разуму.

Ну-ну. Какая-никакая, но мать. У нее забирают ребенка, неизвестно - насколько, а в ее тоне - никаких волнений, никакого беспокойства. Будто не сын, а посторонний человек. Решили какие-то дела - и по рукам. Никакой близости между ними нет.

Сережа даже не смотрит на нее.

-Бабушка меня бьет, - вот и весь его немногословный ответ.

А мама не останавливается. Явно работает на публику. Несмотря на все безразличие, надо же как-то оправдаться, объяснить, почему она отказывается от сына.

-Это ты поднимаешь на нее руку, она тебе только отвечает. Только огрызаться и умеешь.

Распаляется с каждой фразой.

- Врешь все время, куришь, не хочешь учиться. Не ценишь, что для тебя делают. Купили брюки, ты их на следующий день разорвал. Не знаешь, как зарабатывается копейка. Посмотришь, как тебе будет в приюте. Там за чужое добро отвечать надо.

Обращаю внимание, что маму даже не интересует, куда повезут мальчика. И телефон записала только тогда, когда ей напомнили.

Мне хочется больше узнать о Сереже. С которой из бабушек он живет - со стороны отца или матери? С кем из них дерется? Почему другая не позаботится о нем? Не вступится за него? Может, ее нет в живых, умерла? Хочется разобраться во всем. Не может же быть, чтобы мальчишка был совсем один на свете. Вокруг столько родных...

-Бабушка, - вдруг обратился Сережа к маме, - в чулане мой мяч. Витька зайдет...

...и неожиданная догадка вдруг все проясняет. Здесь совсем другая расстановка сил. Старая женщина, которую я увидел в полиции с бумагами - вовсе не бабушка, она прабабка. Бабушка же - та самая молодуха, которая принесла свидетельство. Она ее дочь. 'Бабушкой' ее Сережа называет, видимо, краткости. Как дома. А может, так ему наказали: при новом муже это слово не произносить. Но здесь мужа нет. И Сережа себе позволил.

И тут я забываю о деликатности, вопрос о маме становится неизбежным:

-Сережа, а мама? Мама-то как тебе относится? Ты ее тоже не слушаешься?

Угрюмо:

_-Кого слушаться? Может, ее в живых нет давно.

И дальше снова безучастный тон.

- Не знаю, где она. Не понравилось жить с отцом - взяла и укатила в другой город. В какой - неизвестно. Я тогда совсем маленький был, ничего не помню. Не помню я мать.

Нарядная бабка слушает мальчика в пол уха: ей и родная дочь неинтересна. Нет дочери - ну, и не надо. В славах Сережи ее обеспокоило другое. 'А когда ты залезал к нам в чулан? - говорит она подозрительно. - Тебе разрешили?'.

Надо скорее возвращаться, но женщина, оказывается, еще не все сказала. Она благодарит нас. Я не очень-то вслушиваюсь - теперь она мне глубоко неинтересна. Но какой-то смысл ее слов улавливаю. Хорошо, что у нас есть приюты. Государство заботится. Помогает. Лично она без него бы не смогла. У них с мужем косметическая фирма. Поставщики, клиенты, юристы - утром что-то заглотаешь, так до вечера ни крошки во рту. Когда заниматься с Сергеем?

Это социальное сиротство, когда при живых родителях ребенок растет в семье, как чужой...Известно: каждый день в Москве появляется не менее трех сотен социальных сирот - цифра, которая не может не озадачить сама по себе. Больше, чем биологических, т.е. детей, у которых физически нет отца и матери. Этакий тектонический сдвиг семейного масштаба. А может - социального.

Растет никому не нужный, чужой всем мальчик, не слышавший ни одного ласкового слова, обращенного к нему. Один-одинешенек в большом и чужом мире. Взрослый это вытерпит, он закаленный, много, чего в жизни испытал, справится и с одиночеством, а каково ребенку? Пусть ругают, пусть винят, в чем угодно винят, он и сам знает, что нехороший, непослушный, и то не так сделал, и другое. Он даже рад будет, когда услышит, какой он плохой, но, ругая, только пусть не смотрят мимо него. Пустые глаза - как надоели они ему. Все взрослые пустые.

Я разговаривал с одним из воспитателей в Красносельском приюте:

-Социальное сиротство захлестнуло страну, - сказал он, - Беда, которую мы еще не осознали.

По всем законам, традициям это может показаться уродливым, несуразным, но мало ли несуразностей мы наблюдаем? Здесь впечатляет не сам факт, а масштаб явления. В некоторых приютах, как мне говорили, беглецов из богатых семей до 90-95 процентов.

-А у вас? - спрашиваю я воспитателя.

-Достаточно...

Изменился приоритет жизненных ценностей. Из тех детей, которыми каждый день пополняются московские приюты, на первом месте все-таки пьяные семьи, где их жизнь может оказаться под угрозой, на втором - благополучные. Можно даже сказать: богатые, успешные в коммерческих делах. Сам дом - полная чаша. У ребенка все мыслимые игры. Но пропадает контакт между родителями и детьми. Они делаются все более чужими, и ребенку становится жить в доме невыносимо. Бежать - единственный для него способ протеста.

Что-то с нами случилось - меняется шкала личностных приоритетов. Дети перестали быть для общества абсолютной и безусловной ценностью. Коммерческий успех, рабочие проблемы стали важнее родительской любви. Погоня за материальным успехом выходит на первое место. Для родителей эти перемены происходят незаметно. Ребенок их чувствует остро.

...Наш приютский автобус едет себе и едет. Почему-то вспомнил рассказ Сережи о том, как он спал в троллейбусе.

-Тебя будили?

Он покачал головой:

-Не помню. Вроде нет. В троллейбусе хорошо, тепло. Даже к стеклу можно прислониться.

Можно представить: рядом сидели люди, которые проезжали вместе с ним чуть ли не весь маршрут! "Не проспишь свою остановку?" Нет, такого вопроса он не слышал. Никто не мешал спать. Труднее объяснить поведение водителя, ведь на конечной остановке он заглядывал в салон, не мог не видеть безбилетника. Неужели тоже равнодушие? Ладно бы только к работе, но перед ним живой человечек. Он что - тоже не интересует водителя?

Я поворачиваюсь к Сереже, чтобы сказать ему что-то ободряющее - ведь мальчик на переломе судьбы. Какая-никакая, но для него начнется новая жизнь, может, растопит она что-то в его настороженности и подозрительности. Смягчит очерствелую детскую душу. Хочу сказать, что в приюте ему будет хорошо, там он будет ходить в школу, где математику преподают лучшие в Москве учителя, что запишется в математический кружок, что наиграется в футбол от души, в приюте есть своя спортивная секция, и у нее собственный стадион. И тут замечаю, что Сережа спит. Он так же, как в троллейбусе, скрестил руки на груди, опустил голову, и только время от времени заваливается на бок. И тут же, не открывая глаз, выпрямляется. И вот уже снова слышится ровное дыхание. Он давно так научился спать - скрестив руки на груди и выпрямив спину. Так и не просыпается до конца пути. Пусть поспит, видимо, эта ночь снова была для него бессонной.