# Устинья, дочь боярская. Обновление

Галина Дмитриевна Гончарова

Как все привыкли, отдельный файл для обновления на "Устю". Обновление выкладывается по понедельникам (но я стараюсь сделать все заранее). Обновлено 25.11.2024. С уважением и улыбкой. Галя и Муз.

***

Фёдор не видел ничего плохого в том, чтобы помочь девушке. Почему бы нет?

Чуть насторожился он, когда Руди вышел из комнаты, и они с Элизой, так представилась красотка, остались наедине.

Элизу устроили на кровати, которую Руди лично выписал из Лемберга. Ему привычка ладожан спать на лавках и сундуках казалась варварской, о чем он и говорил другу Теодору. Впрочем, Фёдору тоже не слишком нравились лембергские кровати. Какие-то они неудобные, жуткие, массивные....

- Я сейчас...

Продолжить он не успел. Элиза схватила его за руку, прижала ладонь Фёдора к груди.

- Умоляю, не уходи! Прошу тебя! Мне так страшно!

- Тебя здесь никто не тронет, - запротестовал Фёдор, чувствуя, как в ладонь упирается острый сосок. - Обещаю...

- Мне спокойно, когда ты рядом. Ты такой сильный, такой смелый... ты меня защитишь, правда?

И кто бы ответил отказом?

Фёдор не стал исключением. Он промычал что-то невнятное, и кивнул.

- Д-да...

- Я знала! - Элиза придвигалась все ближе, голубые глаза ее сияли, рыжая коса ползла к Фёдору... и кто бы устоял в таком случае? А уж когда к его руке прижались нежные девичьи губы...

Элиза отлично знала, как надо поступать с девственниками, да и с нерешительными клиентами.

Движение, другое...

Фёдор и сам не понял, как оказался лежащим на кровати, а нежные женские ручки уже стянули с него всю одежду, и добрались до самого важного...

А потом и думать было поздно.

Словно морская волна в нем поднялась, приливом, швырнула на медноволосую красавицу, заставила подмять под себя, стиснуть...

Не эту он видел сейчас под собой.

Другую, с которой эту роднил лишь цвет волос.

А остальное все не то, не так... запах, вкус, стоны...

Волна поднималась все выше и выше, захлестывала, несла его на своем гребне, и он уже сам не понимал, чьи стоны звучат в комнате, чьи крики... ничего не понимал, пока не взорвался ослепительно яркой звездой на самом пике наслаждения.

И только потом упал рядом, выдохнул...

О девушке он даже и нее подумал. Какая еще девушка?

Не та, не то...

Хоть и приятно ему было, но словно привкус мела на зубах чувствовался.

Мерзкий привкус подделки.

- Теодор? - Руди заглянул в дверь, хотел, было, ухмыльнуться, но вдруг побледнел.

Медленно, очень медленно, контролируя каждое свое движение, вошел внутрь, закрыл дверь, заложил засов, выдохнул.

- Теодор?

- А? - откликнулся Фёдор.

- Ты... ты в порядке?

- Не знаю, - Фёдор пребывал еще в том расслабленном состоянии, когда мир хорош и прекрасен. Но увы - не особенно еще ясен.

- Ты... - Руди сделал шаг вперед, второй. Фёдор хотел, было, возмутиться бесцеремонностью друга, но тут Руди добрался до кровати, коснулся руки Элизы. - Теодор, ты ее убил?

Только после этих слов Фёдор догадался повернуть голову и посмотреть на Элизу.

И - едва не взвизгнул. Скатился с кровати на пол, ударился коленом, но боли даже не почувствовал.

То, что лежало рядом... сложно было поверить, что еще несколько минут назад это была очаровательная красавица.

Сейчас это было нечто жутковатое.

Тело покрывали синячки и ссадины, кое-где краснели укусы, на бедрах виднелись потеки крови... самым страшным было не это.

Страшными были синие следы пальцев на горле девушки.

Следы ЕГО пальцев.

И лицо.

Синее, искаженное, с вывалившимся языком... оно было воистину страшно! И Фёдор пополз по полу как был, на ягодицах, лишь бы сдвинуться куда-то от этих страшных, обвиняющих глаз.

Ну хоть куда...

Хоть под одеяло бы... да на нем ЭТО и лежит!

Еще бы немного, и Фёдор попросту обмочился бы. Руди не позволил.

Схватил со стола скатерть, прикрыл покойницу, вздернул Фёдора за руку вверх.

- Теодор! Очнись!

- А...

Руди перекрестился - и влепил царевичу такую оплеуху, что у бедняги зубы лязгнули. Зато ум с разумом соединились, и Фёдор уже осмысленно поглядел на друга.

- Руди?!

- Тео, приди в себя. Нам сейчас нельзя поддаваться панике.

- Да... да...

- Ты сейчас оденься и пойди в соседнюю комнату, а эту я закрою...

- Да...

- Потом друзья уйдут, я всех отправлю. А мы с тобой вынесем ее тело.

- М-мы?!

- А кто еще, Теодор? Никому нельзя такое знать! Никому!

С этим Фёдор был полностью согласен.

Убийство... понятно, что никто бы ему ничего не сделал. Никто его судить не будет, убей он хоть десять девок. Может, виру заплатить заставят, и только.*

*- наказание за убийство сильно зависело от статуса убийцы и потерпевшего, прим. авт.

Но что люди скажут?

Убить невинную девицу, и... почему?

- Теодор, не стой как столб, одевайся...

Руди кое-как натянул на друга одежду и выпихнул за дверь.

С сожалением оглянулся на Элизу.

Ах, такая комбинация сорвалась! Зато появился поводок, на котором можно держать царевича. Это тоже неплохо!

Что ж, дорогая Лиз, жила ты беспутно, но умерла очень выгодно. Хоть какая-то польза.

И Руди закрыл дверь на большой висячий замок.


***

В соседней комнате, подальше от покойницы, Фёдор пришел в себя.

Что это было?

Зачем?

Ведь бывал он уже у продажных девок, и ничего там с ним не случалось, все было хорошо. И у той, беленькой, и у той, которая с огромной грудью...

Но что на него нашло сейчас?

Почему?!

Ответ он знал, только вслух произнести боялся.

Потому что ОНА.

Потому что эта девушка слишком похожа на ту, с длинной медной косой, на ту, которую он мечтал то ли ласкать, нежно-нежно, то ли подмять под себя и давить, пока не сломается... Фёдор и сам не знал, чего от нее хочет.

Слишком она... она просто - другая.

Что-то есть такое в том, как она ходит, говорит, улыбается, держит голову... это - не та! Это жалкая подделка. И в какой-то миг разочарование стало слишком острым, именно оно оставляло на теле девушки синяки и ссадины, именно оно заставило Фёдора в момент высшего наслаждения стиснуть пальцы на тонкой шее.

Сам бы он никогда!

И ни за что!

И...

Обвинять Руди Фёдор не стал. К чему?

Руди ведь не знал, что так получится, и знакомство это вышло случайно... денег, что ли, ее семье дать? И правда... надо спросить. Она же сказала Руди, куда дать о ней знать?

Но это потом, потом...

А сейчас ему надо немного выпить. Вот и бутыль с вином стоит...

К моменту возвращения Истермана, Фёдора и самого можно было с трупом перепутать. Если бы не запах винища и не гнусный храп. Трупы - они тихие, а этот уж очень...

Руди оставалось только выругаться.

Сволочь!

Нажрался - и дрыхнет! А ему-то как? Он же всех отослал, ему что - самому тело таскать? Гррррр!


***

Михайла отродясь дураком не был. А уж тут-то...

Тут бы и слепой что-то заподозрил, и тупой сообразил! Что он - продажных девок не видывал? Ужимок их не распознает?

Да еще как!

Если это не шлюха, хотя и из дорогих, то Михайла - ангел светлый, сияющий. И опять же, провалиться ему на месте, если она не знакома с Истерманом. Ну и еще кое с кем из присутствующих.

Вон как переглянулись двое лембергцев, увидев, что Руди и Фёдор потащили девицу наверх. С пониманием так... основательно.

И легкий шум, который донесся сверху, никого не смутил.

И даже Руди, который вскорости появился, и принялся всех выпроваживать, мол, хватит тут, смущать будете... кого надо и не надо.

Ага, смущать.

Стеснять.

Кому вы сказки тут рассказываете, люди добрые?

Смущать!

А чего это у тебя глаза, как у бешеного таракана? И волосы взъерошены, а воротник сдвинут набок? Ты с этими кружевами, как с ребенком малым носишься, то разглаживаешь, то поправляешь, а сейчас и позабыл? Это ты кому другому расскажи, что все в порядке.

И на рукаве у тебя что?

Не кровь ли?

Кровь и была. Измазался чуточку, когда Фёдора одевал. На том осталась кровь девушки, ну а Руди случайно и задел манжетой.

Михайла отчетливо понял, что дело вышло неладное. Осталось только решить, что лучше выбрать. Уйти? И завтра послушать, что им скажут?

Уйти и подсмотреть, что будет происходить?

Или остаться и напроситься в подельники?

Разумно был выбран второй вариант. Мало ли, кому и что в голову придет, а Михайле его жизнь дорога, одна она у него.

Так что Михайла послушался, когда его отослали за франконским вином для девушки в кабак за три улицы. Конечно-конечно.

Вышел - и оглядел лембергский дом.

Эх, дураки они там, все же! Дикие люди!

Вот у них, в Россе, дома хорошо строятся, деревянные, надежные. Терема целые... не залезешь! Бревна так пригнаны - иголку не воткнешь!

А у них что?

Дома построены, как в Лемберге, из камня, а камень-то местный. Пористый, крошится он от ветра и снега! Мало того, лембергцы свои дома всякими завитушками украшают, ровно калачи на праздник.

И чтобы по такому да не влезть?

Стельная корова - и то влезет, а уж Михайле и вовсе раз плюнуть. Научился со скоморохами....

Ногу сюда, руку туда, вот до окошка и добрался. Маленькое оно, и стекла паршивые, ну разглядеть-то кое-что можно.

И тело на кровати.

Да, тело. Руди хоть и укрыл покойницу покрывалом, но дорогим, шелковым, не нашлось другого под рукой.

А шелк легкий, а окно приоткрыто. Сквозняк и дунул, когда он за дверь выходил. И подвинул чуточку тонкую ткань.

И под тканью никакого движения. Убил?

Может и такое быть. Михайла всякие виды видывал... и продажные девки с ним много чем делились. Одному без плетки не в радость, другой в такое место лезет, за которое в церкви епитимью накладывают, а по-нормальному никак, третий так за волосы рвет, что чудом голову не отрывает.

Про тех, кто убивает, тоже рассказывали.

Бывало и такое в тяжкой их жизни.

Бывало. И не так, чтобы редко.

Михайла перекрестился и едва не навернулся вниз. Ох... хорошо, что он от этого всего в стороне останется.

Ясно же, царевич это ее так.

И еще к Устеньке лапы свои тянет? Нет, мил-человек, с такими привычками, тебе не рядом с ней место, а в монастыре. Грехи замаливать.

Зар-раза!

Правильно он не полез предлагать свою помощь.

Это с Истерманом ничего не сделают, он и царице дорог, говорят, не только, как друг. И к царю он вхож, и царевичу друг лучший... он-то жив останется. А вот что с Михайлой сделают?

Да в землю вроют по самые ноздри! И так оставят. И лопух над ним прорастет.

Михайла посмотрел на небо.

Ага... его за вином послали?

Вот он и проходит. До рассвета. И вернется с битой мордой.

Ограбили его. Купил он вина, вышел из трактира, и по дороге на него напали, вино отняли, морду набили... это он обеспечит.

Надобно еще к первым петухам попасть на подворье Заболоцких. Это он успеет.

А еще бы посмотреть, что Истерман с телом делать будет. Очень Михайле это любопытственно!


***

Руди оставалось только материться, бессильно и злобно.

Фёдор нажрался до состояния 'в дрова', его самого можно было вынести и под забор выкинуть , и не почуял бы. А как теперь быть с покойницей?

Да вот так...

Тело начало коченеть, и надеть на него хоть какую-то одежду... да и пусть! Ни к чему!

Если б на него местные грабители наткнулись, они бы и унесли всю одежду. И так сойдет!

Руди кое-как, морщась от отвращения, завернул тело в шелковое покрывало. Порадовался, что лежало оно более-менее ровно, если б враскоряку, было бы труднее. А так сверток - и сверток.

Вот так.

Теперь поднять... уффф! Мертвое тело почему-то было намного тяжелее живого. Сколько раз он Элизу подхватывал на руки, перекидывал через плечо... всякое бывало во время любовных игр. Она казалась такой легкой, а сейчас, словно камень...

Нет, не терзался Руди угрызениями совести. Для этого оную совесть надо было хоть в зародыше найти.

И на девичью жизнь ему было наплевать. Девка - и девка, и что такого? Перевидал он тех мертвецов... штукой больше, другой меньше - неважно!

Просто неприятно.

И вдвойне неприятно, что приходится за Фёдором подтирать.

Втройне неприятно. Раньше за ним такого не водилось. А если он это и с молодой женой сделает? Так, к примеру?

Или просто эта боярышня согласится с ним ложе разделить? Здесь нравы, конечно, более строгие, но добрачные связи встречаются, в деревнях так повсеместно, там и женщин с ребенком более охотно замуж берут. Значит - плодовитая, сможет потомство принести. Дикие люди.

Руди не замечал, что сам себе противоречит, не до того ему было. Он тащил тяжеленое тело сначала вниз, в гостиную, потом через черный ход, к немалой радости Михайлы, который с той стороны и прятался, потом через задний двор, и дальше, дальше...

Элизу он оставил под чьим-то забором.

Призадумался, потом махнул рукой.

Понятно же все.

Шла, напали, задушили, все сняли, все отняли... кто тут будет что разбирать? С гибелью продажной девки-то? Не она первая, не она и последняя!

Главное, Теодора никто не заподозрит! И надо ему сказать, что они с девкой расстались, а он, к примеру, подарил ей перстень с лалом. Вроде бы у него такой на руке был.

Тогда вдвойне понятно будет.

Глупая девка, нет бы перстень за пазуху спрятать, да бежать, не оглядываясь. А она, небось, нацепила да залюбовалась. Вот и получилось нехорошо...

Уффф!

Ладно!

Надо до утра это объяснить Теодору! А пока - домой и приглядеть за мальчишкой, не наделе бы глупостей спьяну!

Михайла тоже довольно улыбнулся.

И отправился к подворью Заболоцких. У него там было очень важное дело. размером с одну мошну. Или одну дуру-девку... там видно будет.

И надо поспешать. Скоро уж первые петухи запоют, скоро...


***

Если б Аксинья и хотела уснуть, ничего б у нее не получилось. Поди еще, придумай, как выйти так, чтоб Устька ничего не заметила.

А как?!

Она же к няньке встает по десять раз за ночь. Да и сама Дарёна Фёдоровна тоже спит чутко.

А Аксинье выйти надо!

А что делать?

Одеяло свернуть, на свое место положить... нет, не получится. Заметят, шум поднимут...

Значит, надо проще сделать. Сказать, что живот прихватило. Может, простокваша несвежая оказалась?

Устя только головой покачала. Такие хвори она лечить не умела, да и опасалась.

- Может, тебе ведро нужнОе взять?

- И всю ночь смрад этот нюхать? - наморщила нос Аксинья. - Дойду как-нибудь, чай, не лес темный.

- Коптилочку хоть возьми.

- А ты как без нее? Дойду, не страшно. Ночь светлая.

Устя пожала плечами, да и нянькой занялась. Действительно, чего она? Аксинье не три годика, уж дойдет как-нибудь. Ей кажется, что ничего страшного с сестрой не происходит, но ведь желудок - хворь не смертельная, не сильная? Может, и не видит она просто, не понимает.

Аксинья и бегала во двор.

Раза четыре сходила, на пятый уж и не удивлялся никто.

Бывает...

Вот уж и урочный час близко...

Под березой было холодно и противно. Осенняя сырость под накинутый платок пробирается, под сарафан лезет, ноги зябнут, нос краснеет...

Но не зря ждала - не успели петухи пропеть, с дерева темная тень ссыпалась.

- Поздорову ли, Аксинья свет Алексеевна?

Аксинья и слова сказать в ответ не смогла, стояла, как тогда, на ярмарке, дура дурой.

Хорош же!

До слез, бессовестно хорош!

Мало золотых волос и зеленых глаз, там еще и плечи широкие, руки сильные, талия тонкая, ноги длинные... а улыбка бесовская. Лукавая, так грех из нее и смотрит.

- А...

И она стоит тут, дура дурой, простоволосая, в маменькином платке старом, в сарафане штопанном - горе горькое, а не боярышня. Так бы и ринула платок наземь, и ногами потоптала.

- Благодарствую, что пришла, что не отказала. А еще больше за сердце твое доброе, что на муку и казнь меня не выдала, - соловьем разливался Михайла, чувствуя благодарную публику.

Разве нет?

Стоит, дурочка, глазами хлопает, что та сова, слова выговорить не может. А глаза-то жадные, завистливые. Оно и понятно, ей до сестры, как Михайле до престола.

Наконец и Аксинья отмерла.

- Я... мошна у меня.

- Так может, ты мне ее на следующее свидание вернешь?

Михайла посмотрел лукаво, дерзко... от такого взгляда бабы в полон строем сдавались, и эта тоже не умнее. Побелела, покраснела закивала, как лошадь. И ни слова о том, что мошна не его, а краденая. То-то же! И нечего тебе о таком думать, лучше мы продолжим.

- Я как тебя, боярышня, увидел, так только тебя одну и видел! Других не замечал...

Аксинья цвела и млела, Михайла разливался, что весенняя река, а попутно и про Устинью вопросы задавал. Только по-умному.

Не в лоб, нельзя так. Видно же, что девка на сестру злобится.

В обход надобно, осторожно.

К примеру.

- Неуж ты еще не сговорена? К такой красавице женихи ломиться должны, ворота обивать. Или просто старшую хотят прежде выдать?

- Хотят, - кивнула Аксинья, умалчивая о том, что женихов-то и рядом у нее нет.

- Так небось, отец присмотрел кого. Скоро и тебя, боярышня, посватают, уверен я в том. А мне останется лишь плакать горестно...

- Не присмотрел, - утешила Аксинья несчастного страдальца. - У нас род боярский, древний, абы за кого отец нас не отдаст.

Не то, чтобы Михайлу это утешило. Но - сойдет покамест. Главное, что его красавица пока не сговорена. Остальное порешаем.

Конечно, за одно свидание он у Аксиньи много не узнал. Да и не собирался, правду говоря.

Будет еще время, будет еще место. Сейчас он просто, посмотреть пришел, оглядеться, да, и про кошель свой напомнить. А заодно придумать, как следующую встречу обустроить.

Согласится ли боярышня?

Она уже на все согласна. Вздумай он ей сейчас юбку задрать - даже не пискнула бы. Да только Михайле не она нужна, он за другой добычей охотится.

И своего добьется. Его верх будет, он точно знает.

Михайла целовал руки одной девушке, и думал о другой.

Его время еще придет.


## Глава 6.


Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.

Если смотреть по святцам, прабабушкой мне Агафья Пантелеевна не является. Скорее, прапрабабкой. Она была сестрой моего прапрадеда.

Замуж ее не выдали - в ней сила проснулась. Но и волхвой она не стала.

Для этого надо было от всего мирского отказаться, а Агафья на то оказалась не способна.

Или нет?

В той, прежней жизни я редко задавалась такими вопросами.

Прабабушка просто есть.

Что было в ее жизни, чем она занимается, чем интересуется, был ли у нее любимый... детей, вроде как не было. Или я об этом не знала.

Много ли мы знаем о своих родных?

Только то, что они согласны нам показать.

Впрочем, кровь у нас общая. Так что и во мне могла проснуться сила. Но откуда что взялось?

Кто был первым в нашем роду? Я этого ничего не знала. В той жизни не знала, в этой наверстать постараюсь. Знания - это сила, это оружие, это щит и клинок.

Теперь я не встречу врага безоружной.

Чем дальше, тем больше я понимаю, что враг все-таки был.

И я, и ОН, и Фёдор, и даже подонок Михайла - все мы стали марионетками в чьем-то спектакле. Кто-то стоял за нами, кто-то дергал за веревочки.

Кто?

Я не знаю.

Я только собираюсь вытащить этого паука на живой свет, и придавить. Насмерть.

Справлюсь ли я?

У меня просто нет выхода. Я - должна. И ради себя, и ради него...

Я уже иду, любимый. Я иду к тебе...


***

- УБИИИИИЛИИИИИ!!!

Истошный крик несся над Лембергской улицей, разрывал уши, ввинчиваясь в голову, вырывая слезы из глаз.

- ДЕТОЧКУ, РОДНЕНЬКУЮ, УБИИИИИЛИИИИИ!!!

Что уж там, Элизу на Лембергской улице хорошо знали. Кто в лицо, а кто и по другим местам.

Нашли ее достаточно быстро, стоило только рассвести, и поднялась тревога.

Кто-то сбегал и за Магрит.

Та прилетела резвой ногой - и началось...

Все же доченька, первенка... пусть и непутевая, да материнское сердце обо всех равно болит. Ой, дочка-доченька, горе-то какое....

Женщина выла и раскачивалась над трупом дочери. Люди смотрели с сочувствием.

О самой Магрит никто и слова дурного сказать не мог, понятно же, не виновата баба.... Бывает так.

Муж помер, она не по рукам пошла, честно овощи выращивает, торгует кой-чем... это достойно. А что дочь у нее гулящая оказалась... так и это не в осуждение. Воспитывала Маргит ее, как всех, лупила в меру, а вот - уродилось. Да прежде, чем в чужой огород камни швырять, в своем оглядись-ка?

То-то и оно, мало кто без греха. Где муж жену учит, где сам к таким же, как Элиза, бегает. И все о том знают.

Так что на Магрит смотрели понимающе. Если б Элиза чью семью разбила, мужика увела, свадьбу порушила - дело другое. Тут бы на нее обида была. А она попросту не успела. Вот и получилось, вроде как гулящая, да безвредная, пусть ее.

А уж сейчас, когда молодую девчонку убили, да так страшно, придушили...

Как тут не посочувствовать?

Тут и священник заявился, тут и глава лембергской общины пришел...

Священник занялся своим прямым делом. Кивнул жене, та осторожно отстранила Магрит от трупа, и принялась утешать, воркуя, что 'Бог дал, Бог взял'. Священник же осмотрел тело.

- Явно убита. Может, кто-то из ее.... Клиентов. А может, и грабители.

Осмотрел тело и глава лембергской общины, Пауль Данаэльс. Покачал головой.

- Я бы сказал, что у нее была хорошая ночь. Потом она либо пошла домой, либо... да, кто-то из клиентов. Надо будет узнать в веселом доме...

- Не приходила она ко мне в тот вечер, - Лилиана Геррен, хозяйка веселого дома, понятно, не могла остаться в стороне от события. - Не было ее. Элиза иногда без меня клиентов брала, я не препятствовала, ее дело, ее риск.

Священник и глава общины переглянулись.

Опять-таки, можно понять, дело житейское. Если ты работаешь под крылышком у Лилли, ты ей платишь процент. То есть восемьдесят процентов ей, двадцать тебе. Но за тебя вступятся.

А если ты работаешь сама...

Деньги твои. Но и риск твой, и проблемы твои, и защитить тебя некому.

- Элиза! Боже мой, какое горе!

Руди Истерман выглядел так, что никто бы не засомневался в его потрясении. Волосы всклокочены, глаза больные. Он протолкался через толпу - и упал рядом с телом на колени.

Мужчины переглянулись.

Что Элиза к Истерману захаживала, все знали. Но Руди в том не укоряли. Бывает...

Отношение к нему, правда, было двояким. Вроде как приличный человек, но ни жены не завел, ни детей. Один, как перст. Гуляет, веселится.

С другой стороны, во дворец он вхож, именно благодаря ему в Россе спокойно относятся к лембергцам, даже стража по их улицам проходит. В обиду их не дают. А если прошение к царю составить надобно, Руди поможет. И сам отнесет, чтобы по дороге не затерялось. Полезный человек.

- Ох, Элиза... она вчера вечером была у меня. Мы провели вечер вместе.

Руди сознавался не просто так. Это только кажется, что никто не видел, не слышал, не знает... да мало ли? Нет-нет, врать надо так, чтобы это было как можно более приближено к правде.

- Она пришла к вам... - вежливо подтолкнул Пауль...

Руди кое-как пригладил волосы, поднялся, подошел поближе, чтобы не кричать.

- Между нами говоря... вы же знаете, у меня в гостях бывает царевич Теодор.

- Да-да, - Пауль, конечно, знал. Попробуй, не заметь такую птицу.

- Вот, с ним я и познакомил вчера Элизу. Вы же понимаете, бедной девочке нужен был покровитель...

Тоже дело вполне житейское. Как ни назови, любовница, метресса, содержанка...

Да, и так бабы себе на жизнь зарабатывают. Элиза могла бы. Царевич? Тут и порядочные бабы глазками заблестели. К такому в метрессы попасть очень даже завлекательно. Чай, богат он, любовь свою по-царски и одарит?

- Ага.

- Они провели вечер вместе, - Руди и тут врать не собирался. А чего врать, когда все слышали? И что провели, и что понравилось.... - Считай, до утра. Она, когда уходила, хвасталась перстнем с лалом. Большим таким...

Священник и Пауль снова переглянулись.

Дело обретало ясность.

Ну, укусы - синячки, дело такое. Да и выглядело это совсем иначе на грязном мертвом теле, вполне могло сойти за страстную ночь. Бывает. Если уж вовсе по секрету, Пауль тоже.... Оскоромился с Элизой, и знал, что девушка она страстная, потом дней пять спиной к супруге не поворачивался, в постель только в рубашке ложился, пока царапины не сошли. Так ногтями подрала, кошка дикая...

А дальше тоже понятно.

Шла баба домой, небось, кольцо и убрать не додумалась. А грабители все ж встречаются. Напали, придушили, может, и не хотели насмерть-то, да тут уж как получилось. Много ли ей надо, с такой тонкой шеей? Потом все забрали, раздели, бросили...

Печально.

Очень печально.

Будет ли это иметь какие-то последствия для общины? Этот вопрос и задали Рудольфусу.

Руди только плечами пожал.

- Я сам расскажу все царевичу Теодору, сам ему посочувствую, когда вы не против. Не думаю, что он будет гневаться. Но я попрошу его, чтобы Лембергскую улицу проходили чаще.

А вот эти последствия всех устроили.

- И попрошу его выделить денег бедной Магрит. На приданое младшим дочкам.

А вот это было еще и приятно. Если Истерман так говорит, значит, выделят деньги. А если будут деньги....

- Может, и жених какой найдется. Вот, старшей уже двенадцать лет, - задумался Пауль. - Пока поженить их, и пусть работает, хозяйство поднимает, а потом уж, как невеста в возраст войдет, так святой отец их и благословит плодиться и размножаться?

- Почему нет? Надеюсь, царевич согласится быть на свадьбе посаженным отцом, - степенно ответил Руди. - А когда нет, я сам буду. Я чувствую перед собой вину. Если бы я уговорил ее остаться до утра... царевич уснул, и она решила уйти.

Вот это было самым слабым местом в плане Руди. Казалось бы, чего уж лучше для продажной девки - с вечера себя продала, можно и с утра еще добавить. А ее чего-то домой понесло?

Но - прокатило.

Может, потому, что Элиза действительно не любила оставаться у кого-то на ночь. Может, просто всем было безразлично. А может, и царевич перстень дал, да и сказал идти восвояси, вот она и ушла. Недоступное-то завсегда слаще, у баб же разные уловки.

И такое могло быть...

Дело житейское.

На том и сошлись.

Тело понесли в церквушку, Магрит увели домой, отпаивать и утешать, а Руди отправился к Фёдору. Им еще предстояло побеседовать.

Проспался ли, пьянь бессмысленная?


***

Когда загремели ворота, Устинья и внимания не обратила. Занята была.

Ругалась с нянюшкой.

Самое сложное не вылечить больного, а долечить его, так-то.

Когда человек ленивый, это легче. Он и сам лишний раз не встанет, и бед себе не наделает. А когда человек живой, да деятельный, да к труду привыкший... вот и уговариваешь нянюшку, что надобно еще нужнУю посудину потерпеть, да по лестницам не бегать, чтобы сердце не зашлось, чтобы долечилась она. А няня спорит, нянюшке уже скучно, горестно...

Няне делать что-то хочется, а можно пока только лежать, да рассказы занимательные слушать. Не уследишь - мигом вскочит и помчится, а ей покой надобен.

Вот и сидела Устя, вот и ругалась...

Когда дверь открылась, она только голову повернула - кто там пришел?

А в следующий миг кинулась на шею старушке, вступившей в горницу, да так важно, словно царица какая. Хотя так взглянешь, и не подумаешь, что старушка что-то значит.

Ну, бабушка.

Невысокая, худенькая, легкая, словно птичка, на голову ниже Устиньи, тонкокостная. Черные волосы под рогатой кикой, до сих пор черные. Может, пара там седых прядей. Не больше. Лицо с тонкой смуглой кожей почти без морщин. Серые глаза, такие же, как у самой Устиньи, крупные, ясные, словно освещают лицо - и кажется она на десять, двадцать лет моложе. А сколько ей на самом деле?

Кто ж знает. Сто лет? Сто пятьдесят?

Не живут столько. Да прабабушке то безразлично. Она-то живет и хорошо себя чувствует. И на ногу легка, вон, по ступенькам в терем пробежала, не запыхалась.

Одета просто, ни бархата, ни соболей, ни парчи узорной, а все равно - поклониться хочется. Как-то так она двигается, ходит, голову поворачивает... одно слово - волхва. Хоть и без посоха. Да и не нужно ей. То мужские игрушки, а ей сила есть - и ладно будет.

- Прабабушка!

- Я, внученька, я. А ты лежи, Дарья. Встанешь - так я об тебя хворостину обломаю, как в детстве твоем. Хочешь все лечение прахом пустить?

Устинья с восторгом пронаблюдала, как няня, которая только что скандалила, укладывается обратно и принимает самый кроткий вид.

- Бабушка, родненькая, благодарствую!

- А ну, дай-ка я на тебя посмотрю, внучка, - Устинья, конечно, приходилась Агафье правнучкой, а то и праправнучкой, и то по линии брата, но кого это интересовало?

Уж точно не двух волхвиц. Одну старую, а вторую... вторая пока еще своей силы не знала. Агафья смотрела на Устинью внимательно, а потом взяла ее за руку.

- Тяжко тебе было?

- Очень, бабушка.

- Теперь я рядом. Я помогу, внученька.

Устя кивнула.

И молчала, потому что горло, словно удавкой перехватило. Она не одна?! У нее есть поддержка?

Прабабушка поняла, что девушка сейчас разрыдается в голос, и рукой махнула.

- Посиди пока так, а я Дарью посмотрю...

Устя и сидела.

Наблюдала, как прабабушка осматривает няню, как что-то делает, но что? Она пока не понимала. Сила есть, да знаний нет, а без них хоть ты обсмотрись - не повторишь.

А и ладно.

Прабабушка приехала намного раньше, чем в той истории, она научит, она подскажет... Сделать-то Устя и сама сделает, она сейчас на многое способна. Но есть вещи, которые она должна еще узнать. Есть, и вещей таких множество.

Наконец, осмотр был закончен, и Агафья потянулась всем телом. Совсем по-молодому, и не скажешь, что через пять лет умрет она...

Сама ли?

Устю как иголкой кольнуло.

А и правда? Сама ли помрет прабабушка, или кто еще добавит? Не просто ж так рощи вырубаются, волхвы и волхвицы под корень изводятся! Неладное что-то творится в Россе...

А что?

Надобно об этом с бабушкой и поговорить. Только всего ей не раскрывать, нельзя.

Устя не знала, откуда возник этот запрет. Просто чуяла. Глубоко под сердцем, жила в ней уверенность. Надо - молчать. О том, что с ней случилось, откуда она пришла, как благословила ее матушка Жива - молчать! Не то хуже будет, куда как хуже...

- Проводи-ка меня, Устяша, в мою горницу. Там и побеседуем, а то, вон, Дарья уши навострила, сейчас шевелить ими начнет, как в детстве.

Няня фыркнула и повернулась к стенке.

- Вот и правильно. Поспи, Дарёна, поспи. Сон - он лечит. И не думай ни о чем, не надобно тебе... спи...

Голос прабабки набрал силу, мягким одеялом окутал комнату, закружил... Устя едва сама не пошатнулась. Удержалась, головой тряхнула.

- Нарочно ты? Да?

- Посмотреть хотелось, - не стала отрицать прабабка. - Вот что, пойдем-ка, Устяша. Поговорим.

Устя кивнула, и последовала за прабабкой.

Поговорить хотелось. И узнать кое-что важное. И спросить...

У них ведь еще есть время, правда? Есть же?


***

Фёдор просыпался тяжко, муторно, словно из черного болота себя вытаскивал. Болело все.

Голова болела, желудок, руки...

Руки-то почему?

А потому...

Стоило перевести взгляд на руки, как Фёдор увидел на них следы женских когтей. Это ночью вчера не заметилось, а сейчас-то...

Элиза жизнь свою продавала дорого, сражалась, как могла. И руки ему так подрала - до живого мяса. Жаль, не помогло. Да что там! В том состоянии Фёдора надо было створкой от ворот лупить - не заметил бы, но сознание б потерял. А царапины...

Что там тех царапин?

Тьфу, ерунда!

Фёдор вспомнил, как билось, выгибалось под ним в жажде жизни, гибкое девичье тело... накатила тошнота. Мужчина повернулся - и от души обрыгал пол.

Руди, который как раз вернулся домой, услышал эти звуки.

Кивнул, прихватил ведро с холодной водой - сам, не доверяя слугам, тех он вообще отослал - и пошел наверх.

- Проснулся ли, царевич? Подобру ли?

Ответом ему был новый желудочный спазм.

Руди церемониться не стал, и от души опрокинул на Фёдора ведро с водой. Прямо на кровать, не жалея перины.

А и плевать, посушат!

Помогло.

Тошнить Фёдора перестало, но двигался он пока не слишком уверенно. Руди подхватил парня под изодранную руку, и потащил вон из комнат, на задний двор. Там самолично вытащил из колодца еще несколько ведер с ледяной водой - и опрокинул их на голову царевичу.

Помогало преотлично.

Взгляд у Фёдора становился осмысленным, лицо вытягивалось, а когда он схватился за голову и застонал, Руди понял, что лечение прошло успешно. И поволок царевича в дом.

Плеснул в кубок вина, протянул царевичу.

- На, Теодор, поправься.

- Руди, я...

- Выпей. Как лекарство, залпом, - жестко распорядился Руди.

Фёдор повиновался. И Руди принялся ему объяснять ситуацию.

- Теодор, друг мой, я тебя очень люблю. Ты дорог мне, как родной сын, я знаю тебя с малолетства.

- О, Руди...

- Потому запомни. Вчера вечером вы познакомились с Элизой, приятно провели время, и ты подарил ей кольцо с лалом. Ты понял?

- Да, Руди.

- Потом ты уснул, и она ушла домой. По дороге на нее напали, убили, ограбили и бросили бедную девочку под забором. Это огромное горе, но ты должен его пережить, как мужчина.

Фёдор схватился за голову.

- Руди... поверь, я просто не понимаю, что со мной случилось!

- Я тоже не понимаю этого, Теодор, - посерьезнел Руди. - Ты часто бывал со мной в веселых домах, и никогда такого не было.

Напротив. Девушки жаловались, что царевич вялый и снулый, такого пока разожжешь, сама запыхаешься. Час вокруг него пляшешь и так, и этак, да и потом - как получится. Ну, ущипнуть может, прихватить - силы своей он не соразмеряет, но то другое. Не от страсти.

А тут вдруг такая прыть?

- Я даже не помню, что я думал.

- Совсем не помнишь? Как вы оказались в постели - помнишь?

Фёдор сглотнул, и кивнул.

- П-помню. Элиза... она была настойчивая.

Руди подумал, что была бы умнее, была б жива. Но промолчал. Ждал, пока Фёдор пороется в глубинах памяти.

- Помню рыжие волосы. Помню.... Разочарование.

- Что?!

- Как от обмана, обиды, подделки... нет, больше ничего не вспомню.

Руди вздохнул.

- Теодор, друг мой, тогда нам надо будет с тобой провести естественный опыт.

- Че-го?

- Сегодня же мы отправимся в бордель, и снимем услужливую девочку. На двоих.

- Руди?

- Ты будешь действовать, а я наблюдать.

- Руди, ты с ума сошел?!

- Нет, Теодор. Посуди сам. Нам надо знать, связано это с тобой - или с Лиззи.

- С Лиззи? Не понимаю?

Фёдор приободрился, посмотрел с удивлением. Руди взмахнул рукой.

- Теодор, женщина, чтобы привлечь внимание мужчины, может пойти на многое. Есть и зелья, и мази, и приворотные амулеты. Допустим, чем-то таким Элиза и воспользовалась. Могла? Спокойно могла. Друг мой, ты царевич, задержаться рядом с тобой - честь и удача для любой девушки. А если еще и ребеночек будет... ты понимаешь.

Фёдор кивнул уже более заинтересованно.

- Так...

- Допустим, она чем-то воспользовалась. Ты это почувствовал и пришел в неистовство. Понимаешь?

- Допустим.

- Если это действительно так, то со следующей девушкой у тебя будет все в порядке. А если нет, я успею тебя остановить.

Фёдор потер лоб.

В свете сказанного, предложение Руди не выглядело таким уж гадким. Это не свальный грех, это естественный опыт.

- Может, и надо. А ты успеешь меня остановить - если что?

- Конечно.

- Тогда я согласен.

- Сегодня и пойдем. И еще одно. Я от твоего имени пообещал помощь семье Магрит... матери Эльзы. У нее еще две дочки, их надо ставить на ноги. Если у них будет хорошее приданое, их можно будет выдать замуж... Элиза им помогала, ты понимаешь...

Фёдор кивнул.

- Рублей по пятьдесят хватит?

- И останется. С таким-то приданым их на руках унесут.

- Вот и ладно. Передашь от меня, хорошо?

Руди кивнул.

- Слово даю.

Деньги он и правда собирался передать девочкам. В полном объеме, не оставив себе ни монетки. И от себя еще добавить.

Что уж там, его то вина. Если бы не он...

У него было свое мнение о происходящем. И Фёдор невольно ему помог, сказав про обман.

Действительно, обман то и был. Руди хотел подсунуть ему Элизу вместо Устиньи. Заметив интерес к боярышне, перетянуть его на другую девушку, и воспользоваться тем в своих целях.

Но - не та.

Не то, не так, вот и вышло, как получилось...

Получается, в смерти Элизы виноват и Руди, и его затеи.

- Хорошо, - чуточку повеселел Фёдор.

- Тогда, мин жель, одевайся, закрывай руки, а я пойду готовить завтрак.

- Руди, ты?!

- Я, именно я. Слуг я отпустил, всех остальных не приглашал, мы сейчас в доме одни. Нам надо было поговорить без свидетелей.

- А-а...

- Позавтракаем, и отправляемся - куда?

- Во дворец. За деньгами.

Фёдор решил побыстрее разделаться с неприятным, и сосредоточиться на хорошем. И только так.

Руди промолчал.

Сказать ему хотелось многое, и сделать тоже. Но...

Есть в смерти Элизы его вина. Есть. И перед собой не скроешься. Так что - делаем. И не вспоминаем.


Здравствуйте, мои любимые читатели.

Сайт самиздата какое-то время был неработоспособен. На всякий случай прикладываю ссылки на другие сайты.

https://author.today/u/elka256

https://prodaman.ru/Goncharova-Galina-Dmitrievna

https://bookriver.ru/author/goncharova-galina-dmitrievna

https://litsovet.ru/user/107454

Мало ли что?

С любовью.

Галя.