# Русское зазеркалье [двуязычная версия]

Борис Сергеевич Гречин

"Роман "Русское зазеркалье" Б. С. Гречина имеет четырёхчастную структуру: лекции главной героини, которые она читает своим британским студентам в Англии, её взаимоотношения с коллективом колледжа и отдельными студентами, её воспоминания об учёбе в православной гимназии в России и, наконец, её мистические путешествия по русскому иномирью. Каждая из этих частей представляет собой разные реальности, очень отличающиеся друг друга. И, собственно, любую из этих частей можно изъять из романа и публиковать отдельно. При этом их художественная и духовная жизнеспособность, идейная и образная насыщенность, цельность и завершённость таковы, что они смогут и в одиночку выполнить свои задачи. Но, конечно, автор романа не просто так печатает эти четыре части под одной обложкой. Дело не только в том, что все их объединяет главная героиня, дело в том, что в каждой из них решаются - по-разному, но при этом одни и те же - острейшие вопросы сегодняшнего дня. Б. С. Гречин и его герои сражаются с многообразной неправдой современности - посредством русской песенной культуры, её смыслов и гармоний, через утверждение таких педагогических принципов, которые направлены на пестование подлинного духовного зерна человека, а не на развитие мнимой, "либеральной" свободы его личности, при помощи показа "нижних", "средних" и "верхних" слоёв русского (и, в общем, мирового) зазеркалья как материализованных результатов ложного человеческого выбора. Это непростое и небыстрое чтение, ведь мистическая, религиозная, педагогическая, литературная и иная насыщенность этого текста таковы, что, читая, приходится много думать и чувствовать. Но думать о сверхценностях и сопереживать благородным людям - это драгоценное занятие. Это один из способов и нам самим вернуться домой". Л. В. Дубаков

Борис Гречин


Русское зазеркалье


роман


двуязычная версия


Ярославль - 2021


УДК 82/89

ББК 84(2Рос=Рус)

Г81


Б. С. Гречин

Г81 Русское зазеркалье : роман / Б. С. Гречин - Ярославль, 2020. - 371 с.


"Роман "Русское зазеркалье" Б. С. Гречина имеет четырёхчастную структуру: лекции главной героини, которые она читает своим британским студентам в Англии, её взаимоотношения с коллективом колледжа и отдельными студентами, её воспоминания об учёбе в православной гимназии в России и, наконец, её мистические путешествия по русскому иномирью. Каждая из этих частей представляет собой разные реальности, очень отличающиеся друг друга. И, собственно, любую из этих частей можно изъять из романа и публиковать отдельно. При этом их художественная и духовная жизнеспособность, идейная и образная насыщенность, цельность и завершённость таковы, что они смогут и в одиночку выполнить свои задачи. Но, конечно, автор романа не просто так печатает эти четыре части под одной обложкой. Дело не только в том, что все их объединяет главная героиня, дело в том, что в каждой из них решаются - по-разному, но при этом одни и те же - острейшие вопросы сегодняшнего дня. Б. С. Гречин и его герои сражаются с многообразной неправдой современности - посредством русской песенной культуры, её смыслов и гармоний, через утверждение таких педагогических принципов, которые направлены на пестование подлинного духовного зерна человека, а не на развитие мнимой, "либеральной" свободы его личности, при помощи показа "нижних", "средних" и "верхних" слоёв русского (и, в общем, мирового) зазеркалья как материализованных результатов ложного человеческого выбора. Это непростое и небыстрое чтение, ведь мистическая, религиозная, педагогическая, литературная и иная насыщенность этого текста таковы, что, читая, приходится много думать и чувствовать. Но думать о сверхценностях и сопереживать благородным людям - это драгоценное занятие. Это один из способов и нам самим вернуться домой". ╘ Л. В. Дубаков


ISBN 978-1-716-42097-9

Imprint: Lulu.com


УДК 82/89

ББК 84(2Рос=Рус)


╘ Б. С. Гречин, текст, 2020

╘ A. Bachelor, английские диалоги (в соавторстве), 2020

╘ Л. В. Дубаков, предисловие, 2020

╘ Nicki Richards, редактура английских диалогов, 2020

╘ М. Макарычева, илл., 2020

╘ Е. С. Смоленская, корректура, 2021


ОГЛАВЛЕНИЕ


Общие замечания и благодарности

Технические пояснения

Долгий путь домой

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог


ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ И БЛАГОДАРНОСТИ


Все имена действующих лиц, названия учебных заведений и фирм являются вымышленными, а совпадения случайными. Реальными являются названия улиц и станций метро, другие топографические подробности, заголовки газетных статей - а также, разумеется, биографические и иные факты, изложенные в "лекционной" части.


Английские диалоги внутри текста написаны в соавторстве, они также были опубликованы отдельно в виде пьесы. Соавторы договорились о возможности использования текста этих диалогов каждым из соавторов без предварительного разрешения другого соавтора.


Автор благодарит людей, побудивших его к написанию книги, включая своих студентов.


ТЕХНИЧЕСКИЕ ПОЯСНЕНИЯ


Это - двуязычная (то есть изначальная) версия романа. Читатель может самостоятельно найти в Сети его русскую версию.


Автор приносит извинения читателю за сложность чтения романа, отдельные части которого написаны на другом языке. Такой способ изложения не является авторской прихотью: разные языки имеют в своей основе несколько разную структуру мысли, являются как бы разными линзами, и окружающий мир через эти линзы видится несколько по-разному.


Все иноязычные вставки снабжены сносками с их переводом. (Автор не считает этот перевод лучшим; другие переводы также возможны.) Для удобства чтения диалогов в сносках приводится не перевод отдельных реплик, а перевод сразу всего диалога. Для удобства поиска сноски в тексте в квадратных скобках сообщается о том, что сноску необходимо ожидать дальше через несколько страниц. Цифры сносок, относящиеся к большим объёмам текста, даны жирным начертанием увеличенным шрифтом.


В английском и русском языке действуют разные пунктуационные правила оформления диалогов. В частности, тире в диалогах в художественной прозе на английском языке не ставится. (Исключением является Джеймс Джойс и несколько других авторов.) Отдавая себе в этом отчёт, автор всё же склонился к оформлению иноязычных диалогов по нормам русской классической прозы (см. начало "Войны и мира" Л. Н. Толстого или "Бесы" Ф. М. Достоевского), вовсе не считая при этом такое пунктуационное оформление диалогов единственно верным. Уступка нормам английской пунктуации сделана для тире внутри прямой речи героев (такое тире, как правило, лишено пробелов слева и справа), а также для тире в конце реплик для обозначения того, что говорящий был перебит (в русской пунктуации такому тире соответствует многоточие).


Части, относящиеся к разным пластам повествования, даны разными шрифтами. Автор не настаивает на таком оформлении. Его типографской альтернативой может быть использование обычного, уменьшенного и увеличенного размера одного шрифта


ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ


Роман "Русское зазеркалье" Б. С. Гречина имеет четырёхчастную структуру: лекции главной героини, которые она читает своим британским студентам в Англии, её взаимоотношения с коллективом колледжа и отдельными студентами, её воспоминания об учёбе в православной гимназии в России и, наконец, её мистические путешествия по русскому иномирью. (Автор утверждает при этом, что "английская" часть романа написана им в соавторстве с другим человеком. Но даже если это и правда, а не мистификация в духе "Повестей Белкина", это не умаляет объёма и значимости сделанного.) Каждая из этих частей представляет собой разные реальности, очень отличающиеся друг друга. И, собственно, любую из этих частей можно изъять из романа и публиковать отдельно. При этом их художественная и духовная жизнеспособность, идейная и образная насыщенность, цельность и завершённость таковы, что они смогут и в одиночку выполнить свои задачи. Будет цикл лекций-эссе, посвящённый русской эстрадной, бардовской и рок-культуре второй половины XX века, пьеса о выборе жизненного пути и сопротивлении общественному идеологическому насилию, повесть об учебных и педагогических буднях и о непростых взаимоотношениях учителя и студентки, а также мистический трактат "о небесах, о мире духов и об аде".


Но, конечно, автор романа не просто так печатает эти четыре части под одной обложкой. Дело не только в том, что все их объединяет главная героиня - Элис Флоренски, дело в том, что в каждой из них решаются - по-разному, но при этом одни и те же - острейшие вопросы сегодняшнего дня. Б. С. Гречин и его герои сражаются с многообразной неправдой современности - посредством русской песенной культуры, её смыслов и гармоний, через утверждение таких педагогических принципов, которые направлены на пестование подлинного духовного зерна человека, а не на развитие мнимой, "либеральной" свободы его личности, при помощи показа "нижних", "средних" и "верхних" слоёв русского (и, в общем, мирового) зазеркалья как материализованных результатов ложного человеческого выбора.


Главная героиня, и весь художественный мир романа, пунктирно на внешнем уровне и всплошную в глубине отсылают к "Алисе в Зазеркалье" Льюиса Кэрролла. Заметим, это не в первый раз у Б. С. Гречина: его повести "Храм детства" и "Ужас русского инока" также в какой-то мере отталкиваются от кэрролловских текстов. Элис Флоренски слегка иронизирует над собой как над Алисой Кэрролла и одновременно видит параллели к его художественному миру, воспринимая этот мир как один из ориентиров в реальности, что "всё чудесатей и чудесатей". При желании можно найти черты и других кэрролловских персонажей в персонажах этого гречинского романа, а также обнаружить схожие микросюжеты и ухватить лейтмотивные предметные образы. Но, конечно, сказки Льюиса Кэрролла, начиная с названия проявляющиеся в "Русском зазеркалье" Б. С. Гречина, это не интертекстуальная игра. Общепонятно, что "Алиса в Зазеркалье", равно как и другие сказки про Алису, это сказки с намёком на некоторые законы, на основе которых устроен наш мир. Например, Кэрролл говорит нам, что мир многослоен, и сквозь эти слои, как сквозь зеркало, можно перемещаться, чтобы понять самого себя. Большинству это предстоит в момент смерти, некоторые редкие люди обладают даром делать это при жизни. И вот эта идея оказывается одной из центральных идей "Русского зазеркалья". Обе Алисы, кэрролловская и гречинская, - это спонтанные мистики, сумевшие проникнуть в иной мир. Впрочем, Элис - взрослая женщина, и её взгляд зрел и осознан, обусловлен развитым культурным и философским сознанием. Неслучайно она однофамилица известного русского мистика и философа.


Русское зазеркалье - это срез той духовно-материально реальности, которая, согласно видению автора, создана или, точнее, создаётся людьми русской культуры и которая показана автором в таком виде, в каком она существует на данный момент. Элис Флоренски открывает для себя огненный русский ад, сумрачный и безрадостный мир радикальной либеральной интеллигенции, "астральный" мир общерусских страхов, поле боя русской и англосаксонской культур, идеализированный мир XIX века, идеализированную советскую землю, детскую долину, разъедаемую серыми дождями прагматизма, горный русский рай и ряд других миров. Видения Элис Флоренски - это, вероятно, не полная картина русского иномирья, однако целостная вертикальная структура зазеркалья, догадки о динамике опустения и наполнения тех или иных отдельных миров, образы их ландшафтов и насельников, мысли о причинах и следствиях пребывания там умерших существ, особенности этого пребывания - всё это убеждает в подлинности и точности этой картины. Пользуясь "глазами фантазии" и прочим, Б. С. Гречин создаёт картину, сравнимую с мирами Дже Цонкапы, Данте Алигьери, Эммануила Сведенборга, Даниила Андреева, хотя вряд ли признается в этом. Зазеркалье остаётся прежним, и потому оно похоже на то, что было описано вышеназванными авторами, и зазеркалье меняется, поскольку ничто не остаётся неизменным, и потому "Русское зазеркалье" - это путеводитель по иному миру, чем те, о которых рассказывали Дже Цонкапа и другие. Не только в смысле национальной специфики и масштаба, но и в смысле корректив, внесённых временем.


Интересно также, что Б. С. Гречин нашёл свой, особый модус повествования: серьёзные и опасные погружения Элис Флоренски оттеняются юмористическими персонажами зазеркалья и их разговорами с главной героиней. Там, где Дже Цонкапа математически систематизирует реальность, Данте Алигьери высчитывает гармонию мира и ритмизирует её в терцины, Сведенборг нравственно трансцендирует увиденное, а Даниил Андреев обновляет русский язык в трудные мистические лексемы, связанные со сложной конструкцией огромного мира, там Б. С. Гречин находит возможность для весёлой шутки. При этом его юмор ничуть не снижает сказанное, он лишь убирает невольный пафос и упрощает понимание - для читателя.


Образы зеркала и зазеркалья в романе - это, конечно, не только про мистические погружения главной героини. Роман "Русское зазеркалье" написан на двух языках - русском и английском, - и автор сам в разделе "Технические пояснения" сравнивает разные языки с разными линзами, через которые мир видится по-разному. Важно также, что часть романа, которая посвящена юности героини в России, её воспоминания об учёбе в православной гимназии, и путешествия по русскому иномирью написаны Элис Флоренски в Великобритании. Таким образом, речь идёт не только о языковой "линзе", но и об обращении автора к пространственной оптике: подобно "Мёртвым душам", поэме о России, написанной в Италии, Б. С. Гречин перемещает главную героиню в Европу, и родина для неё в её физическом воплощении и в её метафизической основе также видится зазеркальем. Или, как посмотреть: напротив, Британия видится зазеркальем.


Кроме того, возвращаясь к архитектонике текста, можно сказать, что каждая из частей романа отражается в другой. Так, в частности, лекции, с которых начинаются главы "Русского зазеркалья", продолжают жить в его мистических частях. Образы эссе, образы осмысляемых в них песен, известных русских книг становятся частью иных миров. И это не болезненные аберрации сознания героини, не творческая перекипь её ума и сердца и не обычные сновидческие трансформации рационального дневного опыта, напротив, это её интуитивное ночное, непосредственное видение, восприятие другой реальности - сквозь "линзу" своего сознания, ведь, как известно, каждый видит реальность так, насколько позволяют его способности. Элис Флоренски не стесняется вычитывать из на первый взгляд простых русских песен, возможно, больше того, что они содержат. Впрочем, после её лекций вовсе не кажется, что эти песни были просты. Героиня романа каждый раз характеризует жанр разбираемых песен словно бы только для того, чтобы дальше пройти сквозь него, чтобы добраться до философской глубины, существующей помимо историко-типологических форм, и одновременно чтобы раздвинуть смысловой и исторический контекст песен до предела. При этом Элис Флоренски предлагает даже не философское, а скорее, религиозное их прочтение. Не в узкоконфессиональном смысле, а в смысле смотрения на песни с точки зрения религиозного мировоззрения в целом.


Также отражаются друг в друге английская и русская истории "Русского зазеркалья". Алиса как ученица православной гимназии вбирает в себя педагогические принципы своего учителя английского языка, Александра Азурова, и, ориентируясь на них, позже, в Англии, сама обретает настоящих учеников. "Русское зазеркалье" в каком-то смысле это педагогический роман. Педагогика Азурова и Элис - это педагогика не погружённых в религию людей, но естественным образом видящих именно в религии единственную устойчивую основу для обучения и воспитания. Это педагогика взращивания духовного зерна человека в противовес его страстям, педагогика осознанной и ответственной свободы учителя и ученика без оглядки на возраст, педагогика без принуждения, но и без потакания низшим стремлениям, педагогика такта, но при этом сложных и активных разговоров, педагогика учебных микрокофликтов ради зрелого будущего учащихся, педагогика не столько учения, сколько научения, педагогика само-преодоления. "Русское зазеркалье" - педагогический роман и потому, что адресован в том числе реальным студентам автора. И в этом смысле эта книга выросла из жизни.


Элис Флоренски не православная, но становится таковой в Великобритании во время чтения своего курса. Потому что ей приходится сражаться с воинствующим невежеством радикального либерального дискурса. Иного оружия и иных доспехов, кроме материнской, хоть и не близкой ей религии, у неё как у преподавательницы просто нет. Она не стала после гимназии матушкой, но, далеко уехав от родины и от православия, неожиданно стала их охранительницей, воительницей. Но, конечно, "Русское зазеркалье" не про конфликт России и Запада, безоглядного христианского консерватизма и сумасшедшей западной свободы, парадоксально оборачивающейся "инквизиционным судом" в британском колледже. Во всяком случае эта ситуация в романе выглядит сложнее, о чём свидетельствует, например, ветвящаяся тема однополых отношений, в которой всё перепуталось. Роман - не про рассовывание по ячейкам правых и виноватых, а про попытку разобраться, осмыслить, кто и почему честен, но ужасен в своём душевном холоде, а кто обманывает себя и других в своём идеализме, кто смел в выправлении своей половой траектории, а кто труслив в выборе своего, "оригинального" пути, кто низок в утверждении и возвеличении телесного человеческого аспекта, а кто благороден в устремлении к цельности, к духовной высоте и традиционной культуре. Также можно отметить, что в "Русском зазеркалье" много буддизма. Не только на уровне имманентных мировоззренческих установок героини, но и в виде то тут, то там появляющихся буддийских образов. Таким образом, получается, что православие в романе неожиданно, но точно отражает в себе буддизм. Или снова - наоборот.


Борьба Элис Флоренски за учеников разворачивается не только на земле, но и в иномирье. Её зазеркальное сражение за сознания своих студентов - это мистическая битва с одним из демонов из оригинальной и разнообразной, архаичной и вполне современной демонологии "Русского зазеркалья" и диалог с другим. Элис слышит фрагмент совращающего и соблазняющего демонического плана, который в гордом упоении раскрывает ей Владыка Севера, демон русской культуры. Этот план есть развитие трёх искушений, озвученных Великим инквизитором. И этот диалог становится кодой романа, которая выводит разговор о проблемах сегодняшнего дня, о широко разлившейся экзистенциальной неправде - на уровень её инфернальных первопричин.


Перед тем, как начать курс лекций, Элис Флоренски вспоминает песню Майи Кристалинской и отказывается о ней говорить, потому что не находит сил. Потому что эта песня ей по-особенному дорога. "Постарею, побелею..." Риммы Казаковой является "магическим кристаллом", сжатым сюжетом "Русского зазеркалья". Главная героиня возвращается домой - в своих воспоминаниях, к глубинным и вершинным слоям русской культуры и русского иномирья, к своему любимому человеку и учителю, наконец, по-видимому, в Россию. Это был долгий и трудный путь, но другого, вероятно, и не бывает. Роман Б. С. Гречина "Русское зазеркалье" развернулся в четыре части и в девять глав, и это непростое и небыстрое чтение, ведь мистическая, религиозная, педагогическая, литературная и иная насыщенность этого текста таковы, что, читая, приходится много думать и чувствовать. Но думать о сверхценностях и сопереживать благородным людям - это драгоценное занятие. Это один из способов и нам самим вернуться домой.


Л. В. Дубаков


ПРОЛОГ


---


Ключ не подходил. Код из четырёх цифр, который мне сообщили в письме, не подходил к шкафчику, где меня, по словам управляющего гостиницей, ждал ключ от моего номера. Я беспомощно стояла перед решёткой на уровне подвала, рюкзак за плечами. На часах было девять утра, контора открывалась в полдень, и предстояло мне гулять три часа по магазинам, если только срочно не найдётся никакого решения...


("Контора", "управляющий" - мои не самые убедительные попытки русификации, потому что не называть же, в самом деле, an office - офисом и an administrator - администратором, так ведь по-русски не говорят? Да нет, наверняка именно так и говорят, уже двадцать лет назад были в ходу все эти словечки, если только мода на них не прошла. Или прошла уже эта мода? Поживёшь вот так три года вдали от родины - и полностью теряешь чувство актуального языка. Или "актуального языка" - тоже англицизм? Горюшко моё горькое, зачем вообще ты взялась писать этот свой дневник по-русски, писала бы сразу по-английски, не смешила бы людей...)


А вдруг меня обманули, и плакали мои денежки? Маловероятно, конечно: через hotels.com обманули? Хотя кто ж их там знает, а вперёд-то я уже заплатила...


В коридоре за решёткой зажёгся свет: некий дяденька в пиджаке, местный постоялец, выходил из своего номера. Запер дверь, подошёл к решётке.

[Сноска дальше.]


- Sorry! - обратилась я к нему, улыбаясь так любезно, как только могла. - I am a new customer here, and the administrator has given me a code to retrieve my room key from the little black box here. The thing is, it doesn"t work...


Дяденька оглядел меня с головы до ног. Остался довольным, улыбнулся. Спросил:


- Have you tried to call him?


- I did, but he is unavailable...


Дяденька шагнул к настенному ящику, оказавшись плечом к плечу со мной - мне пришлось сделать шажок назад.


- So this is the code you were given... Let"s suppose he was inadvertently mistaken about one digit...


Ловкими пальцами он стал крутить последнее из четырёх колёсиков. Я прикусила губу: могла бы и сама догадаться! Где же эта моя хвалёная русская смекалка? Живёшь в стране, где всё предсказуемо, и сама расслабляешься.


На девятой попытке механизм щёлкнул.


- Here we are... You know how to find your room, don"t you?


- Yes, the one with a green diamond on the door. Thank you so much, really! - сказала я искренне.


- My pleasure. They are not bad, actually, those rooms. Oops! - дверца отказывалась закрываться. - Seems I have broken it.


- Wouldn"t you get any troubles because of me? - испугалась я. - I will then say it was me who had broken it.


- No, why? - искренне удивился мой избавитель. - It was their fault, not ours. Just let them know. Sorry, I have to run!


Ещё раз белозубо улыбнувшись, он легко взбежал по девяти ступенькам лестницы. Лязгнула короткая, до пояса, калитка лестничного колодца.


Вот так вот познакомишься с приятным человеком, а он тут же убегает. Впрочем, отношения - это последнее, что мне сейчас нужно. Сразу на... экая ты грубая, Алиска!


Интересно, а в России мне помог бы случайный человек с такой же закавыкой? И ведь даже документов не спросил: вдруг я мошенница, воровка? От региона, наверное, зависело бы. В Петербурге - легко. А в провинции какая-нибудь Зинаида Ильинична всю бы душу из меня вынула: кто я, да к кому, да откуда? Или какой-нибудь сорокалетний Павел Степанович, скривившись и отводя глаза, пробубнил бы: ничем не могу помочь, через три часа откроется офис, у них и спрашивайте. Впрочем, это ведь не значит, что они добрее нас. Приветливее, обходительнее - это да. В сытой и благополучной стране несложно быть приветливым, да и не Бог весть какая это добродетель. (Или всё же добродетель?) Гипотетические Зинаида Ильинична и Павел Степанович просто не отошли ещё от ужаса девяностых. Бог даст, пройдёт ещё двадцать-тридцать лет, и мы сами такими станем... или не станем. Так, а насколько я себя сейчас имею право относить к этому "мы"? Хороший вопрос, правда? От одного берега отошла, к другому не пристала. И жаловаться некому. Как там пелось в той песенке?


Ты сама и виновата,

А никто не виноват.


Тра-ля-ля-ля-ля - ля-ля-ля - ля-ля-ля...

---


Дверь с зелёным ромбом сыскалась на третьем этаже, под самой крышей. Номер и правда оказался not bad: даже не номер, а квартирка-студия. Кровать рядом с входом; открытый open storage unit, то есть этажерка с шестнадцатью квадратными отделениями, отделяющая кровать от кухонной зоны. (Правильно ли я, интересно, назвала эту штуковину "этажеркой"? А как же ещё её называть, однако?) Сама кухня была небольшой, обеденный стол - даже на двоих мал, но имелась и электроплита, и шкафчики с утварью, и холодильник. Даже о тостере позаботились. За узкой дверцей - крохотный санузел. Единственное окно, под ним - электрический обогреватель с рукояткой. Я сразу повернула рукоятку на максимум. Я ещё не "они", если не могу жить при плюс шестнадцати.


Имелся в комнате, впрочем, и камин. Выглядел он так, будто не топили его лет пятьдесят. Растопить? Надо дожидаться администрации и спрашивать милостивого разрешения. Да и где же ты, голубушка, раздобудешь дров? В Риджентс-парк, что ли, пойдёшь рубить под покровом ночи?


Телевизора не было. Вместо него на стене висело большое зеркало. Глядись вот в него и размышляй о своём горестном житье. (Зачем я использую обороты вроде "горестное житье"? Или просто сама себя неосознанно стремлюсь убедить в том, что остаюсь русской? Если дело в этом, то плохой знак, потому что тот, кто уверен в себе, сам себе ничего не доказывает. Вот и "контора" с "управляющим" как-то очень по-старорежимному пахнут. А если уж перейду на откровенные церковнославянизмы, то и вовсе пиши пропало.)


Забравшись в единственное кресло-шезлонг с ногами, укутавшись в снятое с кровати покрывало и наконец согревшись, я даже задремала минут на двадцать. Проснувшись, поняла, что надо идти добывать еду. И надо, как его, экономить, душенька. А то когда ещё упадёт на карточку обещанный аванс от сэра Гилберта? Да и упадёт ли вообще? На карточке оставалось фунтов двести с небольшим, а в кошельке - меньше сорока.


Sainsbury"s находился в пяти минутах ходьбы, я его заприметила ещё давеча, выйдя из метро. (Вот, снова, "давеча": куда это годится?) Само моё новое жильё было, кстати, в трёх минутах от станции. Уже положив в корзинку готовый обед в пластиковом судке, хлеба, ветчины, сахара и чая, я, повинуясь импульсу, схватила ещё упаковку древесного угля (Lumpwood Charcoal).


Стоя в очереди на кассе, я продолжала прокручивать в голове позавчерашние события, так быстро изменившие мою здешнюю жизнь, так неожиданно открывшие для меня новую, неисписанную страницу.


---


Ещё вчера я и вообразить себе не могла бы, что, бросив всё, оставив Эрику целый шкаф своего барахла, поеду в столицу ночным автобусом. И в мыслях не было! Нет, занималась я совсем другим: расхаживая в маленьком чёрном платье - декольте, нитка жемчуга на шее - между гостей вернисажа с бокалом шампанского в руке, приветливо-лицемерно улыбаясь малознакомым и незнакомым людям, я искала глазами Эрика, который после того, как я обнаружила его в постели с Маноэлой, почти вовсе перестал появляться дома. На сами работы я даже не глядела: мазня-мазнёй. Я бы и лучше сделала. (И делала, кстати: полгода назад на этом же самом месте был мой вернисаж.) В этот раз выставлялись работы Мугабы. Мугаба был другом Эрика, таким же, как и я, художником с рабочей визой, только посвежее и помоложе. Если Эрик уже не придёт, может быть, отыскать хотя бы виновника торжества и призвать к ответу? Правда, даже по сталинским законам сын за отца не отвечает, а приятель за приятеля тем более. Ну, тогда просто поплакаться ему в жилетку на его широкой чёрной груди. Или, может, совет какой даст... Ага, как же! Не будь дурой: на открытом рынке арт-продуктов предложение значительно превышает спрос, поэтому каждое из юных дарований (в моём случае второй свежести) так и глядит, как бы с улыбкой вцепиться собрату в горло. Но, может быть, Мугаба хоть знает, где искать моего суженого, этого поганца? Вот такими совсем неблагостными мыслями я была занята, когда в моей сумочке булькнул телефон.


Сообщение от Эрика?! Неужели в кои-то веки стал вести себя как мужчина?!


Нет, это было не сообщение, а электронное письмо. И не от Эрика. Письмо было по-русски, от Наташи.


Не ждала я, конечно, что она ответит так быстро, через неделю, да и что вообще ответит. Что-то даже ноги подкашиваются: не присесть ли куда?


Аля, привет!


Не ожидала получить от тебя письмо, очень удивилась. Рада, что у тебя всё хорошо. Огорчена, что не совсем хорошо. Ты умная девочка, и ты со всем справишься.


По твоему вопросу я узнала всё, что ты хотела, хотя не так, как ты просила. Спрашивать в гимназии - гиблое дело, не думаю, что они хранят архивы так долго, и даже не знаю, существует ли ещё гимназия. С городским архивом то же самое, и я в страшном сне не могу представить, чтобы я туда пошла. Мне пришлось напрячь Сергея, а ему напрячь ещё кое-кого.


Азуров действительно проходил по ведомству Сергея и даже был сотрудником. Ну, не прямо чтобы сотрудником, но он есть в их архивах. Азуров погиб в Иране два года назад. Я не уверена точно, умер или погиб, они сами там не уверены. Дело тёмное, и не думаю, что тебе нужно знать детали. Кажется, он так и не женился. Его мать умерла в 2013-м.


Извини за невесёлые известия. Это всё было вечность назад, правда? Есть ли возможность приехать к тебе этим летом? Или тебе сейчас не очень до меня?


Обнимаю, целую, Наташа


Как хорошо, что я присела на этот мягкий диванчик... Бокал надо поставить на пол. Вот так, осторожно... А теперь левую руку взять в правую. И сжать, крепко-крепко. Правда, это уже не имеет смысла. Почему здесь так холодно? Когда эта нация научится топить как следует, хотя бы в общественных местах? И что это за нелепое освещение? Дурочка, это не освещение нелепое, это у тебя что-то с глазами...

[Сноска дальше.]


- Do you need help, madam?


Спрашивающий стоял передо мной. Серьёзный пожилой мужчина, ухоженный, благожелательный, без всякой растительности на лице. Я улыбнулась через силу:


- No... not really... I... wouldn"t mind a tissue, though. - Он уже протягивал мне бумажный платок. У меня хватило сил взять его, кивнуть в знак благодарности, развернуть платок, поднести к лицу - и разрыдаться, едва я это сделала. Я, впрочем, быстро взяла себя в руки, всхлипнув ещё только пару раз. Мужчина присел рядом.


- Do you mind? You do need someone to talk to.


- You see - ah - a friend of mine has died in Iran. Learned just now.


- My deepest condolences, - мужчина склонил голову. - And yet, rude as it sounds, it takes human lives to build an empire.


- He was a Russian, actually, - пробормотала я.


- That... "That changes everything," I was going to say, but it doesn"t. May I ask your name?


- Alice Florensky.


- Sir Gilbert Bloom, - представился мужчина. - Pleased to meet you. I know at least one famous Russian by this second name, which makes me conclude...


- ...That I am Russian, too. Very insightful, Mr Bloom.


Мне ответили не сразу. Глянув на собеседника, я приметила еле заметно приподнятую бровь, слабое подобие улыбки, и только тогда сообразила, что допустила этикетную оплошность.


- So sorry! ("Ах ты дура, дура!") Sir Gilbert, I meant, - тут же исправилась я.


Баронет (или носитель рыцарского звания) издал короткий смешок.


- No offence taken. Do you study here, Mrs Florensky, or do you perform, erm, artistic work of some sort? That is, if I may enquire.


- Ms, actually. I was "performing artistic work," as you very nicely put it, until very recently. Yesterday they said they didn"t want me any longer. And not only that: my work visa expires in a fortnight, my partner, caught in bed with our Portuguese housemaid, probably wants a ménage a trois, and now this email... - Я снова улыбнулась. Улыбаться, улыбаться всем им, никогда не показывать своей слабости. - Please don't see it as if I were complaining.


- Very stoic, my dear. You don"t have a permanent residence permit, then? You sound so very British...


Я уже открыла рот, чтобы сказать ему, что даже бушмены в наше время говорят по-английски, что за три года даже зайца можно научить курить, что британцы в принципе несколько переоценивают свой язык в качестве бесценного дара человечеству - но прикусила язык, конечно. Сэр Гилберт, кажется, желал мне только добра - зачем тогда?


- I am terribly afraid to be misinterpreted in my intentions, - между тем продолжал мужчина, - but do you mind if I take you to a good restaurant in the neighbourhood where we can discuss all these... unfavourable happenings at some more length?


Всё чудесатее и чудесатее! Действительно, немного смелое предложение, даже от баронета, но неужели сэр Гилберт прямо вот так сразу потащит меня в своё дворянское гнездо, чтобы там коварно надругаться над моей несколько увядшей невинностью? Даже если и так, то хуже, наверное, уже не будет. Куда уж хуже...


Всё-таки сомнение, видимо, отразилось в моих глазах, потому что мой собеседник счёл нужным пояснить, еле приметно улыбаясь:


- I am homosexual, Ms Florensky, so you don"t have to be afraid of... you know, very mean things.


- A relief to hear that, - пробормотала я детским голоском. - No, I don"t mind. Not at all.

---


В ресторане наш разговор продолжился. В ожидании горячего я рассказала сэру Гилберту мою немудрящую и такую, наверное, типичную историю: мою влюблённость в Эрика на последнем курсе Мухинки; мою скоропалительную эмиграцию; мои не слишком убедительные попытки творческой деятельности на новом месте; мои случайные заработки; мои мытарства с получением вида на жительство (наш заключённый во Франции брак оказывался не вполне действительным, верней, всё зависело от Эрика, которому нужно было поставить три подписи и который по разным причинам всё никак не мог их поставить); моё растущее разочарование при виде того, как мой любимый человек собирается оставаться вечным мальчиком до седых волос; мою попытку откладывать деньги самостоятельно, занимаясь не самым безупречным промыслом на чёрном рынке искусства; наше растущее отчуждение - очень вежливое, впрочем, без единой грубости с его стороны; мою жалкую улыбку при виде недавней безобразной сцены и слова Эрика, который, ободренный этой моей пришибленностью, всё смелее объяснял, как ему нужны разнообразные источники вдохновения и предлагал решить дело цивилизованным путём; понедельничное уведомление из UK Visas and Immigration... Сэр Гилберт был превосходным слушателем: он слушал внимательно, лишь изредка бросая лаконичные реплики и задавая только самые нужные вопросы. Например

[cноска дальше]:


- What do you intend to do next?


Я развела руками.


- No clue...


- Don't you think that your paintings can be a source of moderate income? - продолжал он спрашивать.


- Out of the question, Sir Gilbert, - я грустно улыбнулась. - I am less than moderate, in terms of my artistic talent.


- Do you think that you can teach visual arts at an academic institution, then?


- Who would need me as a teacher?! - воскликнула я. - Sir Gilbert, you are a very, very nice person, but, forgive me, you are sort of...


- Naïve?


- Yes-that is, I didn"t mean to be rude.


- Naïve as I may be: can you imagine yourself in a situation when you teach, say, Russian avant-garde art to a group of sixteen- to eighteen-year-old students?


- Not really. I don"t like Russian avant-garde, the whole of it.


- What about Russian classical art of the nineteenth century?


- Gives me no inspiration either. You see, I could teach it all right, but I don"t feel like I can inspire my students by the subject that gives me no thrill. That wouldn"t be very honest towards my students, would it?


- I appreciate this position of yours very much, but it awfully complicates things. You... you must be a good and a brave person, Ms Florensky.


- What makes you think so, Sir Gilbert? - через силу улыбнулась я.


- The fact that you were not afraid to weep in public, - ответил мой собеседник серьёзно. - I would never be so...


- ...Weak?


- ...Self-forgetting, so daring even. There must be something that sends you good vibes, Ms Florensky. What is it, pray?


Я задумалась. Нам меж тем как раз принесли горячее, но мы оба не спешили есть. Насколько искренней нужно быть? С другой стороны: какая беда в искренности, если я всё равно возвращаюсь в Россию через две недели?


- There are fifteen to perhaps twenty Russian songs that I love very much, - призналась я наконец.


- Excellent! Can you give an academic talk on each of them?


- Yes, - ответила я, даже не успев подумать. - Yes, given that there will be somebody who needs it. Who on earth would need it here?


- Do you know the College of Contemporary Music in London? - ответил баронет вопросом на вопрос.


- No, why? - поразилась я.


- Your humble servant happens to be its... well, patron. Suppose I give a call to Mrs Mercy Walking, the principal. Suppose she invites you as, erm, an academic celebrity, a visiting professor who delivers a series of talks on the subject by which you feel very inspired. Two academic hours a day, five days a week, the whole course comprising twenty academic hours or so. This would give you temporary employment, which then would allow us to extend your work visa-but I would take care of your visa, I promise. How does it sound?


Я, кажется, застыла с открытым ртом, в то время как сэр Гилберт начал всё-таки есть, изредка поглядывая на меня и наслаждаясь произведённым впечатлением.


- I can find no words to express my gratitude, - собралась я с мыслями примерно через минуту.


- Don"t say anything, then, - он почти смеялся.


- Wait-I was saying that it sounds too good to be true. Will you ask from me something... specific in return?


- No, - невозмутимо ответил сэр Гилберт. - I am not a Harvey Weinstein, my dear. Just an old homosexual.


- Then-why are you doing this for a total stranger?


- For sentimental reasons - would you believe me? For some sentimental reasons which I am not going to disclose-not yet. We can have a talk about my reasons in a fortnight-provided you don"t say "no"...


...Билет в Лондон я купила через сайт National Express тем же вечером. Через Сеть я нашла и оплатила жильё по адресу 247 Eversholt str. Сэр Гилберт посоветовал мне снять новое жильё в районе Kensal Green или, на худой конец, Chalk Farm, чтобы мне было проще добираться до новой работы. Ничего не находилось, но, уже почти отчаявшись, я вдруг набрела на сайт A&B Groups в районе Camden Town: они просили сорок фунтов посуточно за номер-студию. Оплата двух недель вперёд лишила меня бóльшей части сбережений, но жалеть не приходилось: или подвернётся ещё какая работа, или возвращаться в Россию, где у меня - ни профессии, ни знакомств, ни друзей, ни жилья, только родные берёзки да осинки. Поживём - увидим...


Сэр Гилберт обещал позвонить в девять вечера. Около часу я провела в томительном ожидании его звонка, веря всё меньше и меньше. Минутный великодушный порыв, пусть, но так ведь не делаются дела в Британии, где всё так предсказуемо и где никто не любит неожиданностей! К десяти, когда он наконец позвонил, я перестала надеяться совсем и, думаю, звучала слегка апатично. Чуть посмеявшись моему безверию, покровитель коллежа сообщил, что он обо всём договорился лучшим образом и что моя первая лекция пройдёт в понедельник в десять утра.


Эрик так и не появился дома, и я почти спокойно приняла мысль о том, что четыре дня назад видела его в последний раз... в своей жизни? Может быть. Я написала Эрику что-то среднее между длинной запиской и коротким письмом и собрала небольшой рюкзак самых нужных вещей. Утром я вышла на Victoria Coach Station и села в метро до Mornington Crescent. Мне пришлось пережить пару неприятных минут в попытках забрать из шкафчика ключ от своего номера, но об этом я уже писала.


---


Занеся свои скромные покупки "домой", я отправилась в офис A&B Groups, который имел отдельный вход, не подвальный, а прямо с улицы. Понятия не имею, как расшифровывалось A&B в их названии, так и не удосужилась узнать. Apartments and breakfast? Завтрака они, впрочем, не давали, не было и намёка на общую столовую.

[Сноска дальше.]


- Hi! - приветствовал меня администратор, симпатичный высокий мулат.


- Hi, I booked yesterday. I"m a new guest from the room with the green diamond on the door.


- You must be Alice. Did you get in, finally? So sorry for the wrong code! Why didn"t you call me? - он всё так же белозубо улыбался.


- I did! - запротестовала я, разом отвечая на оба вопроса. - Then a gentleman passed by and helped me open the box with the key-and he might have inadvertently broken it...


- No problem, I will fix it.


Так просто! Нет, я определённо люблю эту страну.


Для очистки совести я спросила, не нужно ли мне возместить ущерб (мы, русские, мазохисты, правда?). Этого не требовалось, спасибо. И не нужно ли мне показать паспорт, записаться в какую-нибудь амбарную книгу? Нет, и этого не требовалось. Осмелев, я решилась спросить:


- Can I use the fireplace in my room?


Мулат обрабатывал этот вопрос секунд тридцать, прежде чем ответить:


- So your room has a fireplace... Are you sure you can handle a fireplace?


- I grew up in a village and I used to operate a regular oven for sixteen years of my life, - ответила я не без гордости. (Преувеличила, конечно, чуток: не с рождения ведь я печку топила.)


- What village?


- Lyutovo.


- Lieu-to-Woe? Never heard of it. Must be in the south. Err... You see, the regulations are such that...


- At night? - шепнула я, улыбаясь так обворожительно, как могла. - So that nobody sees the smoke? And with some extra payment?


- Okay, no extra payment, but you shouldn"t get caught, - сдался мулат. - And I didn't say that, remember? Hey, you... you must be Russian, right? (Это он наверняка догадался по моей "дикой" идее топить старый камин, сообразила я.) I love you Russians! Vladimir Putin, Russian dolls, babúshka! Need an adapter for your devices, by the way? You can borrow one for one pound; you get it back on the last day of your stay here. Sorry, we don"t have the PRAVDA channel here. Only BBC One to Four.


- I have no telly in my room, anyway, - ответила я, еле сдерживая улыбку.


- Really? - факт отсутствия телевизора поразил его не меньше, чем моё желание топить камин. Он соображал секунд двадцать, пока снова не расцвёл: - Ah yes, this it why it comes with a discount!

---


Справившись с нехитрым обедом ("Что тут есть?!" - могла бы я воскликнуть вслед за героем "Кавказской пленницы"; правда, тому было нечего пить), я снова залезла в кресло и, наверное, больше часу просидела в каком-то оцепенении.


Вот, у меня есть близкая моему сердцу музыка, о которой я могу говорить. Есть студенты, которым интересна она и мои разговоры о ней - или, может быть, просто интересна я сама как диковинный зверь из далёкой страны, где живут Vladimir Putin, matryoshkas и babúshkas. Беда только в том, что все эти годы я не прикасалась к этой музыке, убрала её на дальнюю высокую полку своей души как очень дорогой и хрупкий бабушкин сервиз, в который ты боишься наливать горячий чай повседневности. Мне почти больно было думать о том, что сервиз нужно снять с полки и выставить на всеобщее обозрение.


Может быть, отказаться от курса, отключить телефон?


Нет, дурно. И потому дурно, что непорядочно: я уже пообещала. И потому ещё дурно, что с этим курсом у меня есть надежда остаться, а без него дорога одна - возвращаться в Россию. Никаких типичных страхов и буйных кошмарных фантазий политэмигранта в моей голове нет, мне не страшно возвращаться. Но кроме того, что меня никто и ничто не ждёт, Россию я сама... предала своим отъездом? Возможно, я также невольно своим отъездом предала человека, которому была нужна больше всего, и... нет, не надо об этом думать. А ещё такой отказ будет поражением, сложением оружия, признанием того, что три года своей жизни я была просто довеском к очаровательному шалопаю, а перестав быть чужим довеском, сама оказалась ни на что не годна и ни к чему не способна. И последнее: вещи ведь делаются для того, чтобы пользоваться ими. Чашки - для того, чтобы из них пить, песни - для того, чтобы их слушали, храмы - для того, чтобы в них молились. Пусть бьются чашки, пусть критикуются и подвергаются насмешке песни, пусть оскверняются храмы - такова жизнь. Если бы их не было, было бы ещё печальней.


Встряхнувшись, я раздобыла в рюкзаке устройство, среднее между планшетом и нетбуком, села за кухонный столик, установила подключение к локальной беспроводной сети (пароль welcometocamden висел на доске объявлений в коридоре на первом этаже) и за два часа с небольшим разыскала в Сети около двадцати песен. Перебросила их через bluetooth-соединение с планшета на телефон. Вернулась в кресло с телефоном и наушниками. Что звучало тогда самым первым одиннадцать лет назад, когда я сидела в очень похожем кресле? Майя Кристалинская? Пусть будет Майя Кристалинская.


Постарею, побелею, как земля зимой.

Я тобой переболею, ненаглядный мой.

Я тобой перетоскую, переворошу,

По тебе перетолкую, что в себе ношу.

До небес и бездн достану, время торопя,

И совсем твоею стану - только без тебя.

Мой товарищ стародавний, суд мой и судьба,

Я тобой перестрадаю, чтоб найти себя.

Я узнаю цену раю, ад вкусив в раю,

Я тобой переиграю молодость свою.

Переходы, перегрузки, долгий путь домой...

Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой.


Осторожно, как вчера бокал, я вынула из ушей наушники. Разжала руку, позволив им упасть на пол. Что же это такое, за что мне это? Второй раз за два дня. Всего только второй раз за три года. Почему раньше в Британии я никогда не плакала? Из гордости своей? Или потому, что в отношениях с Эриком была сильной стороной, а мужчины не плачут? Или здесь просто нет ничего, о чём я могла бы плакать?


"Постарею, побелею" - ну да, куда же я денусь. "Перетоскую, переворошу" - а как же, уже ведь тоскую, уже ворошу, может быть, все эти годы тосковала и ворошила. Даже осторожно мечтала: что, если? И детки были бы красивые. Не будет теперь никаких деток. "По тебе перетолкую, что в себе ношу" - конечно, по тебе, по кому же ещё, не по Эрику ведь я буду это толковать. "Только без тебя" - и это сбылось. Со вчерашнего дня и навеки, аминь. Как здесь каждое слово про меня, какой это ужас... Как хорошо, что меня никто не видит, мои будущие студенты особенно... Тихо. Тихо. Уймись...


Я не буду включать анализ этой песни в планирование курса. Все остальные - пожалуйста. Эту - нет. Ах, да: прямо сейчас я встану с этого кресла. Умоюсь. Сделаю несколько упражнений из yoga for beginners. Приму душ. Выйду из номера и пойду гулять по Лондону, пока не стемнело. (И то ведь: была здесь раза четыре в жизни, так и сидела всё время в своём ливерпульском захолустье.) До центра дойду пешком. Заскочу в Poundland, куплю резинку для волос и новые стельки. Забреду в Британский музей или в Национальную галерею, поброжу по залам часа два. Выпью чашку кофе в Pret a Manger, послушаю уличных музыкантов на Трафальгарской площади. Поглазею на Парламент и Колесо обозрения. Куплю магнитик с красной телефонной будкой в сувенирной лавке. Неспешно вернусь домой на автобусе. Поваляюсь в постели, ни о чём не думая, не вспоминая, не жалея. И добросовестно сяду писать конспект первого занятия.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


[Cноска через несколько страниц.]

DEAR YOUNG LADIES, dear young gentlemen, dear other, I am very happy to see you. My name is Alice Florensky. I am your visiting professor for the Russian Non-Classical Music of the Late Twentieth Century. I will give you nine or ten lectures, each followed by a group discussion. My choice of the songs we will be talking about will be explained somewhat later; for now, you can rest assured that all of the songs we shall deal with definitely deserve your attention.


I am still hesitant about your assessment: I believe the course will result in a test. This is an optional course, though; it is therefore highly likely that you will just have an (oral?) fail or pass exam, or given no assessment at all. Your activity in our discussions may be taken into account in your final assessment. All these issues are still to be cleared. I promise to clear them as soon as possible and to give you more precise information next time.


This opening lecture is devoted to Igor Sarukhanov, a Russian rock musician, composer, and artist of Armenian descent, born in 1956. We shall begin with some core terms, though: with defining these terms or, rather, with un-defining them; I mean, with questioning their validity in the context of our course.


The fact that "anything," any cultural or pseudo-cultural phenomenon-including obscenities even - is worth an academic discussion, has now become general knowledge. (I will avoid songs containing obscenities as conscientiously as I can; sorry about those of you who were anticipating them.) To put it in simpler terms, if coprophagy can be defined academically or even given a series of lectures about, so of course can pop culture. Anyone who teaches arts and humanities has to plainly accept the fact that the academic knowledge of today progressively detaches itself from any moral responsibility for what it describes. Speculations on why it is happening would lead us far beyond our subject, so let us probably drop them altogether.


All this having been said, it still remains unclear how far we can rely on those very terms-"folk music," "rock music," "pop music," "bard music," "military music," or even "symphonic music"-when talking about the Russian music of the late twentieth century. On the one hand, most of the Russian songs that we shall look into can be categorised in those terms. It is more or less obvious, for instance, that, whereas describing Victor Tsoi as a successful rock star of the 90es, we would hardly apply this definition to, say, Valery Obodzinsky. (Victor Tsoi was more than just that, to note in parenthesis: over the years after his death, his figure has acquired a sort of cult status.) And yet, there is a certain line up to which all those terms, when applied to the Russian music of the period, are still workable. Beyond this line, these definitions become bereft of any practical sense: they simply "fall into water" of fruitless terminological speculations and drown there.


Let me give you three examples. Here is Nikolay Rastorguyev, performing a romance song, or just a "romance"-I am positive that you are familiar with the term. The Oxford Dictionary of Music states that a romance "generally ... implies a specially personal or tender quality." The romance in question is, indeed, a delicate love song with a gentle melody, its text being a fine specimen of the Russian poetry of the early twentieth century and written by Nikolay Gumilyov, an influential Russian poet, literary critic, and traveller who was arrested and executed by the secret Soviet police in 1921. And yet, Nikolay Rastorguyev is very far from being a typical romance singer. He is, in fact, the frontman of Lyube, a well-known Russian rock band. I would further say that Lyube is a patriotic rock band, and that it also is Vladimir Putin"s favourite musical collective, to make it even more complicated. All things considered, do we deal with a romance or a rock song in this particular case?


Here is "In a Frontline Forest," a very exemplary Soviet military song of WWII, "official propagandistic crap," as some of you would perhaps want to define it. (Spoiler: it is not.) Will you now admit that it in no way resembles a military march? The song is said to be very popular among common Soviet soldiers who also composed its alternative lyrics, thus creating a folk song in the truest sense of this definition. So which one of the two categories, being "military songs" and "folk songs," does "In a Frontline Forest" fall into?


And now, here is the State Orchestra of Byelorussia/Belarus, performing the symphonic version of Victor Tsoi"s "Blood Group." Can "Blood Group" still be seen as a piece of rock music when performed in this manner?


I want to make quite clear that all the mentioned songs are not rare and extraordinary exceptions. For the Russian music of the period, it seems to be the general rule to mix up different musical genres or to transgress their boundaries every time the artist thinks fit do to so.


We might want to speculate about the reasons underlying this methodological anarchy. We will go on and on speculating about them endlessly, though, unless we fail to grasp one simple fact, namely how deeply the Russian vision of what music generally is-or shall be-differs from the West-centered vision of music.


Over years, decades, and centuries, most of you have got accustomed to the image of a pop singer fabricating away "nice tunes" of relatively low cultural value to please teenagers, housewives, or perhaps manual workers in order to get their admiration and-obviously enough-their money. You also have a mental image of a rock celebrity who deliberately provokes and shocks the public conscience by all means possible; probably in order to reform his or her countrymen, to challenge important social or political problems, and thus to make the society he or she lives in a better place. (Forgive me these oversimplifications: you know as much as I do that they are a far too simple way to describe the musical landscape of the West.) In Soviet Russia, these cultural clichés have never worked, and it still remains unclear whether they work in the Russian Federation of today.


You do not feel compelled to win the hearts of teenagers as long as your income in no way depends on the sales of your new album; actually, you cannot profit from your album either: it is the Communist Party that owns your work and allows you to be active creatively. Or, more recently, you cannot make a fortune from your new album because your brand-new compositions emerge somewhere on the Russian web shortly after its official release, leaked by some copyright pirates, so why bother at all? Intellectual property is not a concept widely recongised by Russians or even by Russian official bodies, and there is something within Russian mentality that makes it almost impossible for us to ever truly recognise this concept-our deep contempt towards individualism and petty-bourgeois profit gaining, perhaps. You do not need-you do not dare, probably-to question the moral foundations of society since those very foundations are unquestionable, in the Russia of today as much as in the Soviet period. Rather than that, you can concentrate on creating songs that claim to describe "higher values" or deliver to your audience some important messages about the basics of human existence. (I am painfully aware of the fact that "higher values" is a pretty vague term, and so are "the basics of human existence.") In other words, Russian bard and rock music of the period looks very unimpressive when seen through the lens of politics, but it becomes extraordinarily interesting as soon as you start to interpret it in terms of philosophy-or maybe religion.


This was my explanation of why you cannot be over-confident when applying conventional genre definitions to the Russian music of the period. You can take it or leave it, you also can come up with a better explanation, and you will be very welcome to do so during our discussion.


Having done with the preliminaries, let us turn to Igor Sarukhanov"s "Skripka-Lisa." The song, written in 1997, was a hit of the late 90es, and it still evokes sweet nostalgic memories in a great number of Russians.


The name of the song suggests a pun; you also may see it as a typical mondegreen. The term mondegreen was coined by Sylvia Wright, and American writer, in 1954.


They have slain the Earl O' Moray,

And laid him on the green.


Can you, too, hear it as "And Lady Mondegreen" the way she did when she was a child?


The Russian [skripkalisa] can be interpreted as either "the screeching (Russian "skrip") of a wheel (Russian "kolesa")," probably a wheel of an old traditional horse-carriage, which is the most obvious interpretation, given the next line that speaks of muddy roads, full of puddles. Or, again, the name can be read as "a violin" (Russian "skripka") that somehow resembles, or maybe imitates, a "vixen", a she-fox (Russian "lisa"). At the first glance, the second reading makes no sense whatever, and yet, the official name of the song is "Skripka-Lisa," "A Violin [Resembling] a Fox"-or maybe it is the fox who imitates the violin, who knows... One must have a Soviet background to fully understand that-to understand, that is, why the name of the song was so absurdly distorted. Because of the aesthetic reasons, one might say: a violin sounds much better than a screeching wheel, figuratively and literally so. The fact is that Russian artists are not particularly concerned with purely aesthetic reasons as long as "more important issues" are at stake.


My own interpretation is as follows: the audience is given a hint, a signal that there is an important message in store and that this message is deliberately encrypted by means of a metaphor. Who would care to encrypt it if it hasn"t been important? Various figures of speech and "Aesopian language" had been the standard operating tools of those Soviet dissidents who somehow managed to get a position of, say, a film director, but who were prohibited by the Soviet censorship to directly express their social views on "the ugly reality of the country they lived in." An instant rapport between the artist and his or her audience was established every time any such metaphor emerged. "Now, listen!" those metaphors said. "Here comes someone who can reveal the truth. Pay attention!"


After 1991, the situation changed drastically. In the "New Russia," you wouldn"t need any sort of the metaphorical language any longer. You could criticise the social reality at your heart"s content-nobody cared, just because nobody really listened to. You don"t really pay attention to social critics when you have more urgent issues to take care of-your own survival, for instance. "Freedom of speech" it was all right, but, allow me to say, a very starving sort of freedom. Why would Igor Sarukhanov still use those "disguising metaphors" in 1997 when it was completely safe to say the truth in plain words, namely, that the wheels of the carriage we call "the Russian state" are old and screeching? Everyone who had eyes could directly observe that simple fact. A great question. Please note it as one of the questions for our discussion. Allow be to give you a hint, though. Those of you who are familiar with The Demons by Fyodor Dostoyevsky might remember the figure of Stepan Verkhovensky, a political radical in his youth, a conformist in his fifties, who, when being left completely undisturbed and long forgotten by the authorities of the province he lived in, still proudly posed himself as a person "under secret surveillance." I guess Igor Sarukhanov wouldn"t be overly happy about my comparing him to Stepan Verkhovensky. Why? We might want to discuss this question, too.


The subject of the song is in all probability a troupe of wandering circus artists who tour to different venues-along the dirty roads with puddles, accompanied by the screeching of the wheel. Or maybe by the song of a fox-like violin, or by howls of a violin-like fox even. Do they also have a fox that performs simple tricks on the circus stage? The first verse mentions another "wounded animal" (or is it the same?) who "wants to escape in the fields" and "has no shelter." This wounded animal is our love, the song says. It looks like there are two persons in the artistic troupe who, when loving each other, obviously feel very unprotected. Why do they? Because of their being a same-sex couple whose relationship is not looked upon favourably even among the circus artists with their liberal views? I leave it to your own interpretation.


The question is of course provocative: your humble lecturer doesn"t see it that simple. Igor Sarukhanov probably addresses his audience each time he says "you," "our love" can therefore be easily interpreted as "our love for our country," our patriotism, a feeling that is "shy," "wants to escape into the fields" and "has no shelter." You had to physically be in Russia in her 90es to feel why patriotism in Russia could-and still can, probably-be spoken about in such categories.


Let us now have a look at the second verse. "For thousands of years we, you and I equally, are doomed to..." To "mykat" ", which verb leaves me almost helpless, Russian though as I am. The closest possible translation would be I guess "to suffer from" and "to get along with," "to patiently endure something," "to suffer from something while you are getting along with it." A very Russian vision-I might even say, a very Orthodox Christian vision-of suffering which is "beneficial in itself" (well, not really), as it allegedly "purifies our soul from Evil." I wholeheartedly reject this vision, which doesn"t mean to say that my rejection of it is in any way exemplary for a Russian-I might be a bad Russian, after all. This is what the Russian songs that we discuss in this course are about. Just touch any of them-and you will be overwhelmed, overflowed by the multitude of cultural phenomena it refers to, including Dostoyevsky, a thousand years of Russian Christianity, and God knows what else.


We are, the text says, doomed to maintain this half-friend-half-foe relationship with "something in our destiny," still left untouched "by the malicious ravens." Black ravens play an important part in Russian pre-Christian mythology; they usually symbolise Death. The song probably says that those of us who will be still alive will envy the dead. A very dismal vision of Russian life as a purgatorium, shared only by relatively few artists. I do not subscribe to it, and yet I felt like it wouldn"t be very fair not to mention those artists in our course altogether. It is the second part of the verse, though, that makes the whole of it so remarkable.


For thousands of years we are doomed to be waiting for the Driver, and then

We who have hearts of the rich but carry beggar"s bags will flop down in the mud, when [he] yells at us, "Go down!"


The Driver definitely must be seen as the Vozhd, the National leader, the Tsar. To be honest, I would not know what to say if you asked me where the line between a vozhd and a tsar should be drawn. To me, all these terms are synonymous, de facto if not de jure. Russia has always been, and still is, an authoritarian state. (This is what you wanted me to say, didn"t you?) To ignore this fact of our social reality would be absurd, and yet, your humble lecturer and Igor Sarukhanov happen to have diametrically opposed views on whether having a monarch is beneficial or bad for a nation. Any admirer of the British royal family would perhaps be on my side... We are not talking about my humble person, though. For Igor Sarukhanov, the Driver cannot help being a tyrant and a dictator, one who shouts at you "Go down!"-and then you bluntly fall in the mud, a rich man in your heart though you are. You probably remember Boris Berezovsky and the sad end of his life: he, too, had to obey this command and to "go down," speaking metaphorically. In Russia, you cannot contradict the Driver, however rich you are.


My subjective opinion is that Sarukhanov"s characters with their "hearts of the rich" can hardly earn sympathies of an average Russian. It is the "poor and condemned," to use Dostoyevsky"s phrase, who win our hearts. We are not really sorry for the rich, thrown in the mud. Would the artist attribute "hearts of saints" to his protagonists he undoubtedly would make us love them. The problem is, saints are not upset by the command to go down. This is what they are doing all the time, anyway. It reminds me of a short talk between the Russian Tsar and Bazil the Blessed, fool for Christ, in Boris Godunov, Modest Mussorgsky"s famous opera. Why does the beggar reject monarch"s humble request to pray for the salvation of tsar"s soul? Another question that we might want to discuss later on.


The whole of the second verse can basically be seen-or, rather, heard-as the voice of the Russian liberal intelligentsia, moaning about the fact that the "only civilised people in this wild country" (sarcasm on my side) are forced to "go down" by the Driver, be this Driver Nicholas I, Joseph Stalin, or Vladimir Putin. The pro-Western liberal intelligentsia in Russia will be lamenting until the second arrival of Christ. If Christ Himself asked those people to follow Him, to join Him in the Heavenly Kingdom, and to please leave behind all their petty thoughts and bad mental habits, this being the only condition for their rise-they would still say the strict Driver had forced them to go down. Does it sound too ecclesiastical? I cannot help it.


There are two things that reconcile me with this song, though, one of them being sweet memories of my adolescence. All these songs-along with some understanding of them-have been "transmitted" to me by one of my teachers, a person of whom I think very highly, so they cannot be really bad, however sentimental it may sound. The second reason is the third verse of "Skripka-Lisa" that asks us to


[g]et to the very bottom, come what may; let Sorrow and Darkness haunt you.


We have only one life, and we ought to remember that the ditch [into which we can fall] is pretty close.


This, finally, is very Russian. An average member of the pro-European liberal intelligentsia wouldn"t really try to get to the very bottom of things; he or she wouldn"t bravely face Sorrow and Darkness haunting him or her. Neither would he or she be very much concerned with whether he or she ends up in the ditch of evil thoughts and deeds or not. "It takes a man to suffer ignorance and smile," according to Gordon Sumner commonly known as Sting. It takes being Russian to embrace what you cannot escape from; it takes being Russian to know the depths of one"s own depravity and not to fall into them. It also takes being Russian to actually fall into the ditch of your depravity, to get to the very bottom of it, and to morally resurrect.


Your questions are most welcome.

~


[Сноска дальше.]


- You do look so very Alice-in-Wonderland, dear! - шестидесятилетняя женщина за столом директора в бледно-жёлтой блузке с V-образным вырезом осветилась улыбкой. Наверняка она имела в виду мою причёску и волосы до плеч, и ещё мою длинную юбку до середины голени, и белую блузку, вот это вот всё; кстати, лет десять назад я чёлки не носила. Да и два года назад: что я только не выделывала со своими волосами два года назад... Я невольно коснулась волос, тоже улыбаясь:


- You see, Mrs Walking, I am old enough to stop experimenting with my hair... It"s Mrs Walking, isn"t it?


Миссиc Уолкинг кивнула, подтверждая, что это именно она и есть. Через её cтол мы пожали друг другу руки, верней, просто соединили их и слегка встряхнули, как тут и принято пожимать руки.


- Pray take your seat, - предложила директор. Она мне явно нравилась, и не только своей приветливостью. - You were quite a success today, do you know that? I was impressed, too. You know, I was just passing by the door, when I caught some words of your lecture, so I stopped for a minute-you don"t mind my involuntary eavesdropping, do you? - Я прикусила губу, удерживая улыбку. Eavesdropping, положим, наверняка было не такое уж involuntary, но пусть: я бы то же самое сделала. Может быть, у них микрофон установлен в каждом классе, так что вовсе и не надо стоять под дверью, достаточно нажать на кнопку. - Did you like your group?


- I did, - ответила я: в конце концов, это было наполовину правдой. - I am only sorry we never went so far as to actually discuss the song. They attacked me with all sorts of general questions about Russia and personal questions about myself.


- What did they ask you, for instance?


- Things like... how does it feel to live here, and whether I really am a monarchist, or whether I really am Russian, the whole thing being probably just a hoax, an artistic performance of some sort, or whether there might be some reasons why I am afraid to criticise the Russian president even here, considering the Skripal case, or why I disagreed with the artist when he was just saying the truth, namely, that Russian life is hell, or whether I was serious when talking about Christ wishing to rise the Russian intelligentsia to Heavenly Kingdom or just meant it as a figure of speech, and whether I really am an Orthodox Christian believer...


- And are you?


- I have never thought of myself in these terms, but the moment they asked me that question, I clearly and very distinctly saw that I am-not perhaps as a regular church-goer, but ideologically so, - призналась я неожиданно для самой себя, осознавая то, что говорю, в тот самый момент, когда проговаривала. - One must have a safe place within one"s mind in order to stand against... erm...


- The atrocities of this world? - нашла директор меткое выражение. Какая умная женщина, правда!


- Yes, exactly! As for my course, I think it is almost impossible to bridge the gap between the two cultures in question: I actually had a feeling I was speaking Mandarin Chinese, not English.


- Your English is very good, and as for this gap, the task is in itself very challenging, - сгладила директор острый угол, отнюдь не желая пускаться в рассуждения о том, что строительство мостов между культурами - задача вообще почти невозможная, а вовсе не только challenging. Тысячелетняя культура избегания неудобных для вежливого разговора глубин: нам этому у них столько же лет учиться. - It was a very lucky phrase of yours when you said that touching on any of your songs inevitably results in dealing with Leo Tolstoy, five hundred years of Russian serfdom, and God knows what else. All in all, you are a very bright lady... "young lady," I was on the verge to say, but-how is it that you are only twenty seven-or eight?-and sound so very much older? Forgive me this utterly tactless question, Alice, dear-do you mind my calling you by your Christian name?


- Not at all, Mrs Walking! ("А себя-то, между прочим, не предложила называть по имени! - тут же смекнула я. - Как они тут умело выстраивают вертикаль "начальник-подчинённый"! Мягкой поступью, так что и не заметишь...") It"s not tactless, and the answer is...


- That you are Russian, - закончила она за меня. - I suppose this mykat" of yours that you mentioned today is the central concept of your national identity. Well, our girls must seem juvenile to you... Allow me to give you a warning, though, will you? Be alert with them, never relax! Take them seriously, adolescent as they seem to you or perhaps as they also really are! It is nonentities who get very offended if someone says to them that they are nonentities. You have only eight or nine lectures ahead of you, so nothing very bad will probably happen-and yet, and yet... You are young, you are proud, you are admirably adamant in your principles-so be careful! For the time being, I will inform Sir Gilbert about your brilliant start-do you know that he comes the day after tomorrow, by the way? And now, one thing more: do you mind if we go over the text of your first lecture and look at all the inaccuracies? I mean, not really inaccuracies, just some unlucky phrases...


Я послушно кивнула. Следующие минут десять мы посвятили тексту моей лекции. Это было доброжелательно и очень профессионально - настолько доброжелательно, настолько профессионально, настолько отстранённо, что я даже не почувствовала раздражения по поводу того, что посторонний человек учит меня, как говорить. Вопрос "как говорить" - очень сложный, потому что рано или поздно он неизбежно в себя вовлекает "о чём говорить", и никто не знает, где кончается одно и начинается другое. Миссис Уолкинг, кажется, поймала мою мысль (так бывает, что люди, сосредоточенные на одном деле, перебрасываются мыслями, замечала не раз), потому что в конце этой работы над ошибками призналась:


- You know what? It feels like I am trying to make you less Russian than you are-cui bono? I am forcing you into the British way of thinking-a bad thing to do, given the subject of your lectures.


- On the contrary, your remarks are very valuable, - мягко запротестовала я. - Especially those on the use of articles and...


Директор неопределённо хмыкнула:


- Articles, yes, but... We teachers have an in-born vision of speech as something that should be immaculate, whereas the real human speech is not about avoiding mistakes. Neither is art, and neither is life.


- I like very much what you say, because you sound very much like my teacher of English I had in form eleven, - призналась я.


- So nice of you to remember your teacher-what a good kid you are... - с теплотой откликнулась директор. - You know, I used to have a daughter of your age...


- So she... passed away? - уточнила я негромко, сочувственно. Миссис Уолкинг кивнула.


- And he died, too, - сказала я деревянным голосом, глядя в окно поверх её плеча. - I received a letter the day before yesterday.


Мы обе помолчали секунд десять. После директор, вздохнув, решительно пододвинула к себе папку с документами, вымученно улыбнулась, и до меня вдруг дошло, проняло до самых пят: их вымученные улыбки - не лицемерие, не только лицемерие. Это - стоицизм перед лицом жизни.


Ещё минут семь мы посвятили моим документам и другим рабочим вопросам. Утрясли, в частности, моё расписание: мне ставили три лекции в неделю на протяжении месяца, точнее, трёх недель с небольшим. Прекрасное расписание, мечта любого педагога. (Всего на мой курс выделялось двадцать академических часов, из которых, однако, два последних следовало отдать на итоговый тест или иную форму итогового контроля.) Договорились о том, что вопросы к семинарской части я буду давать студентам заранее, верней, присылать помощнице директора на её электронную почту, а та уже будет вешать их на доску объявлений. Продление моей рабочей визы переставало быть мечтой и становилось реальностью - что самое приятное, при достаточно небольших дальнейших усилиях с моей стороны. Сэр Гилберт наверняка приложил к этому руку, только вот какой его в этом интерес? Неужели и в самом деле - чистый, почти не бывающий в наше время случай благотворительности? Я уже почти открыла рот, чтобы задать миссис Уолкинг этот вопрос, таким славным человеком она казалась. Не задала, конечно: я всё-таки прожила здесь три года, чтобы понимать, что и когда можно спрашивать, а что нет. О, ещё года два назад я бы ей доверилась безоглядно, особенно после этого воспоминания о дочери, этой нашей общей минуты искренности! Но любые слова - только слова, и даже самые хорошие и милые люди оказываются ненадёжными, в итоге - опасными, и это всё порой совсем не перечёркивает их хороших качеств. Нет, я и в самом деле как-то успела стать very much older паспортного возраста, это она верно заметила.


Ещё несколькими любезностями мы обменялись, пора было и честь знать, когда миссис Уолкинг вызвала свою молоденькую личную помощницу по имени Аня, верней, Anya (это именно она встретила меня рано утром) и попросила разыскать Патрика, одного из девяти студентов, записавшихся на мой спецкурс. Этот парнишка уже успел запомниться мне тем, что на последней фразе моей лекции встал и вышел из аудитории, таким образом благополучно миновав обсуждения. Побрезговал, что ли, или чем-то ранила я его нежную душу? (Another sarcasm on my side.) Патрика привели, и миссис Уолкинг, сама благожелательность, попросила студента своего колледжа проводить мисс Флоренски домой. А то, дескать (это мне), ещё заплутаете, душенька. Удивились и Аня, и Патрик, и я, я - больше всех: это было не совсем по-английски, точней, не очень в духе 2019 года. Для времён Диккенса - ещё куда ни шло, а для конца десятых годов XXI века, с нашим-то культом индивидуализма и приватности, - почти что грубость и самоуправство. Или директор гордилась тем, что вот, может тоже позволить себе пренебречь суетой современности, а не только я, со своей вызывающе-викторианской причёской, длинной клетчатой юбкой и русским православием, слала жест привета от одного анахронизма другому анахронизму? Или хвасталась тем, как все её слушаются, попутно намекая, что и мне следует? Или желала ко мне приставить соглядатая? Или просто делала ещё один жест вежливости? Или искренне за меня беспокоилась? Как сложно с ними...


Парнишка, похоже, был не очень рад просьбе - я, видя это, конечно, начала отнекиваться. Миссис Уолкинг со своей благожелательной любезностью была, однако, непреклонна, поэтому я не стала упрямиться: я пожила в этой стране - или просто на белом свете - достаточно, чтобы понять: не надо сопротивляться, когда другой человек хочет сделать тебе приятное, если ни ему, ни тебе это ничего не стóит.


Что ж, мы вышли из здания колледжа и зашагали рядом, странная парочка, баран да ярочка. Меня ситуация, конечно, забавляла, а вот Патрика нет: он был очень напряжён. Мы уже дошли до того места, где Adelaide Road соединяется с Haverstock Hill, а он так и не сказал ни слова. Я искоса поглядывала на него: высокий парень, худой, кудрявый, но без намёка на восточную кровь, чисто британской кудрявостью. В очках, с умным, породистым лицом: неглупый, видимо, парнишка. Почему только он так демонстративно вышел? Впрочем, тоже не свидетельство глупости: только своенравия. Патрик изо всех сил пытался не глядеть на меня, но при этом оставаться вежливым. Наблюдать это было смешно: я долго молчала, и, наконец, не выдержав, c улыбкой обратилась к нему:

[Сноска дальше.]


- You know, I am not supposed to kick or bite you, unlike those horses at the Horse Guards...


- I know, thank you, miss, - ответил Патрик серьёзно. Тут же, смутившись ещё больше, исправился: - Madam, that is. Sorry!


Я, кажется, рассмеялась. В конце концов, у меня было хорошее настроение, и погода была хорошей для Лондона в начале апреля.


- No, you are not one of the horses that may kick or bite, - продолжил Патрик с той же абсолютной хмурой серьёзностью, тщательно выговаривая слова. - You are just very Russian.


- Well, yes... - я почти обиделась. - What do you exactly mean saying that, by the way?


- I mean that you are a bit too far with your role-playing; you are so deeply inside of what you research and explore one could believe you actually are a Russian citizen, - отозвался он. - Do you enjoy it, or what? Do you think it is even remotely funny, these days, and with the Skripal case? Or do you deliberately try to shock people, like what you said about rock singers?


Как интересно: парнишка-то, похоже, русофоб. А ещё интересней то, что он, пропустивший серию вопросов и ответов, даже не понял, что я действительно русская, использовал "русский" как качественное прилагательное, не как относительное. Очень лестно, ничего не скажешь...


- Come on, I am Russian, - сказала я негромко. - I am a Russian citizen. I am on a visa here.


Патрик открыл рот - и замолчал как рыба. Нашёлся только секунд через пять:


- I... am terribly sorry. I didn"t mean to sound racist, or xenophobic, or whatever. Was terribly rude of me. I... I"d better say nothing, you know.


Я кивнула. Я ничего не имела против молчащего Патрика. Разочаровал он меня своей узостью, хоть и выглядел умненьким. Они вежливые, да, вежливые, но ограниченные - многие, по крайней мере, а молодое поколение почти сплошь. А мы, впрочем, разве не ограниченные? Тоже сплошь и рядом, только на свой лад, а при этом ещё и невежливые...


Как странно всё в этой жизни! Вот я - Alice Florensky, приглашённый педагог в столичном музыкальном колледже, уверенная дама, вгоняющая в краску молодых мальчиков; говорю, не задумываясь, на языке, на котором в детстве и двух слов связать не могла; шагаю по улице этой самой столицы мирового капитала и, по слухам, дрязг мировой закулисы, а Лютово, где я выросла, - так далеко, что спроси здесь любого - никто не скажет, где это самое Lieu-to-Woe. Must be in the south. Много ли во мне осталось от пугливой семнадцатилетней девочки; где теперь сама эта девочка? Проходя через район Camden Market, я наблюдала перед "своим умственным взором", как говорили в XIX веке, совсем другие виды.


*


Я родилась в том же году, когда Советский Союз перестал существовать. Первые шестнадцать с небольшим лет своей жизни я провела в Лютово, достаточно крупном селе ***ской области в Европейской части России. В селе имелась средняя общеобразовательная школа, которую я и посещала до конца десятого класса.


Эту часть своей жизни я сама не воспринимала всерьёз. Были в ней и подростковые влюблённости, и радость, и горькие обиды, и открытия, но в целом я очень тосковала, живя в деревне и много если четыре раза в год выбираясь в областной центр. Автобус до города шёл всего час, отправляясь три раза в день. Много это или мало - час? К шестнадцати годам своей жизни я стала экспертом в знании о том, что час - это ужасно. Час - обманчивая географическая близость, которая сегодня дарит тебе надежду, а завтра ты понимаешь, что в твоём дне с его рутиной нет этого часа (верней, двух-трёх часов). Может быть, к концу недели... Этот конец недели никогда не наступит, слышите?


В шестнадцать лет я познакомилась в городе на олимпиаде по английскому с мальчиком, и как-то сильно, не по-детски в него влюбилась. А сейчас даже имя его вспомнить не могу: что-то на И... Вот тогда-то я и стала экспертом в этом знании: только в первый месяц нам удавалось видеться каждую неделю. О чём-то подобном пишет, кажется, Набоков в "Машеньке", самой лучшей и самой русской своей повести, которой, конечно, и в подмётки не годится никакая "Лолита". (В отличие от Набокова, у нас даже попытки телесной близости не было, хотя мальчик, наверное, был не против... понимаю я задним умом, а тогда я ничего не понимала и не видела.) Итак, свидания становились всё реже и постепенно сошли на нет, остались короткие сообщения и письма... но что письма? Письма тоже прекратились; в одном из последних мальчик намекнул на своё новое знакомство. Я сухо пожелала им счастья. И даже не сухо: от всей души! Но в чёрный список, конечно, добавила, и подушку за ночь, конечно, промочила слезами. Вот тогда положился, наверное, первый кирпичик ещё другого моего знания: знания того, что хороший, замечательный, даже любимый человек - не всегда человек настойчивый или стойкий. Значит, вес своей души на другого человека перекладывать нельзя, а нужно его всегда нести самой. Silentium, как говорил Тютчев: стихотворение колоссального размера. И очень женское при том.


Мой отец, Сергей Иванович, был приходским священником единственного на селе храма. Отца я любила, уважала и до какого-то времени боялась, даром, что за всю жизнь он ни разу, кажется, даже голоса на меня не повысил. Было в нём что-то углублённое, что-то неотмирное, что заставляло меня, только формирующуюся, но любопытную женщину, задаваться если не внятно оформленными мыслями, то полусознательным недоумением о том, зачем он, с его скрытыми талантами и умственной энергией, добровольно сослал себя в Лютово и взял на себя крест сельского иерейства. Впрочем, в безумные девяностые жизнь на селе являлась одним из вариантов того, как физически выжить: у нас был большой огород, мýка моего детства. Если бы приход вообще перестал давать денег, мы могли бы с трудом, но пережить зиму на собственной картошке.


На нашем быте священство моего отца почти не сказывалось, то есть, собственно, совсем не сказывалось, за одним исключением: перед общим обедом или ужином отец читал за столом молитву. (Мы при этом молчали.) Некоторые британцы и многие американцы до сих пор так делают, и что же, разве это знак какой-то особой набожности? Скорее, культурной привычки. Подрясника отец в быту тоже не носил и внешне ничем не отличался от отцов моих подруг. Никто не вёл со мной катехизических бесед; никто не принуждал меня ходить в храм и принимать причастие. Своим подростковым умишком я всё же понимала, что мне, "поповне", совсем не жить церковной жизнью вроде бы неприлично, люди буду судачить, в селе ведь все знают друг друга, - и поэтому в храме иногда появлялась: в основном - на Пасху и на Рождество. Никакой особой религиозности мне это не прибавило, хотя, думаю, и не убавило. Прибавило несколько гордых мыслей: наш хор из трёх старух, думала я, поёт совсем нескладно, даже ведь и петь не умеют, я бы и то лучше спела. Ах, какое захолустье!


К причастию меня допускали без исповеди, что, кажется, неканонично, точней, не в церковном обиходе. Перед тем как дать мне первое причастие (мне было что-то тринадцать лет, по представлениям большей части воцерковлённого народа поздновато), отец наклонился ко мне и шёпотом сказал:


- Причащать без исповеди нехорошо, а вовсе не причащать ещё хуже. Ты можешь исповедоваться в любое время, а насильно я тебя исповедовать не буду, это бестактно. Понятно?


Я испуганно кивнула: я едва ли даже вполне понимала значение слова "бестактно", только смутно его чувствовала, и уж тем более не понимала тогда, почему это бестактно. Я вообще этого человека в шитой золотом фелони с трудом воспринимала в качестве родственника.


Помню, в четырнадцать лет я была даже обижена на отца: обижена этим его невмешательством, которое так сильно смахивало на равнодушие. Теперь, конечно, я не думаю, что это было равнодушие. Думаю, что это был именно такт (какое хорошее и какое нерусское слово!), высшая степень священнического такта, которая видит целью церкви приведение к Богу, а не насильственное вталкивание молодого человека в саму церковь, верней, в её душный притвор, где люди сплетничают, строят козни, осуждают друг дружку и злобствуют точно так же, как и снаружи. Полагаю, мой отец считал, что в этом деликатном приведении первый шаг делает сам человек, что никакая степень родства не может здесь ничего изменить или отменить необходимость этого первого шага. Такой подход - истинное парение в разреженном воздухе суровых евангельских высот, недаром ведь Христос на свадьбе в Кане Галилейской обращается к Своей матери с жутковатыми словами: "Что Мне и Тебе, Жено?" - то есть "Что тебе, женщина?" It gives me goosebumps, без всяких шуток. Не думаю, что доросла до этих высот, тем более подросток на цыплячьих крыльях своего подросткового разумения не может взлететь до них, и поэтому не уверена даже сейчас, что мой отец был полностью прав. Может быть, лет через десять я увижу это совсем другими глазами... Буду ли я, однако, жива через десять лет?


Моей маме, Елене Львовне, такта не хватало в той же мере, в какой у отца он был в изобилии. Дурно всё это, наверное, писать и даже об этом думать, но свою маму я всегда видела как некую преувеличенную и карикатурную форму самой себя. Потому, может быть, никакой особой душевной близости между нами и не было: были обиды, были слёзы, как всегда бывает в случае сверхзаботливой матери (хорошо ли я на русский перевела over-protecting?) и свободолюбивой дочери, но даже и те - до известного предела. Настоящие, глубокие обиды людей друг к другу привязывают, ведь недаром говорят, что ненависть ближе к любви, чем равнодушие. А я и обидеться всерьёз не могла: то ли боялась быть с ней слишком серьёзной, то ли не могла на неё глядеть без любопытствующего недоумения, брезгливого недоумения. Как это всё, однако, дурно... Но как и не писать? Перед кем-то мне надо исповедоваться и, за отсутствием православного прихода в районе Camden Town, буду исповедоваться бумаге.


Или я что-то предчувствую? Говорят, накануне смерти люди ударяются в воспоминания - но что за вздор, правда?


Да, правда: как мне было всерьёз обижаться, если мама, точь-в-точь как тогдашняя я под увеличительным стеклом возраста, считала, что село губит её амбиции, способности, в конце концов, её юность, даром что когда мне было шестнадцать, ей очевидным образом было хорошо за тридцать? Работала мама в сельской администрации кем-то вроде секретаря: заурядная, конечно, должность, но для села совсем неплохая, а многие люди и в городе всю жизнь работают на таких должностях, казалось бы, чего роптать на жизнь? Ан нет: ей виделось, что коллеги по работе её обходят и задвигают в дальний угол, всё из-за её собственной незлобивости и чистоты души, хотя куда уж дальше, уже совсем некуда дальше, дальше - только похоронить её за плинтусом; что в ином месте её бы узнали - оценили - полюбили... Порой на неё находил шалый стих, и она начинала причитать, что вот ведь и дочка, такая талантливая девочка, такая наша звёздочка в навозной дыре, тоже сгинет на селе за понюшку табаку, даже образования не получит, забеременеет в семнадцать лет, станет женой механизатора - и я, хоть в другие дни готова была подписаться под каждым словом, вовсе не спешила соглашаться вслух с её ламентациями. Во-первых, я всё же не собиралась беременеть в семнадцать лет и выходить замуж за механизатора, так может, думала я, не надо решать за меня заранее и пытаться меня сглазить на ровном месте? Во-вторых, все эти камни были нацелены в огород отца, конечно. Я была очень невыразительной поповной, знаю и винюсь задним числом, если нужно виниться, впрочем, винюсь добровольно, охотно; но вот мама, увы, была вовсе никудышной матушкой. Не знаю, была ли она в какой-то период жизни или даже случайным образом неверна отцу - не знаю и поспешно отвожу глаза, убираю от этой темы руки за спину: дети в любом возрасте не должны знать об этой стороне жизни своих родителей, не должны даже догадываться. Я, к счастью, долго и не догадывалась, а будучи слишком занята своими собственными подростковыми страданиями, не умела заметить и сопоставить фактов. Я наблюдала только скандалы, бурные, с судорожными рыданиями, с обещаниями развестись - то есть только с маминой стороны, конечно. Со стороны отца неизменно было усталое терпеливое спокойствие, о которое разбивались все эти крики, рядом с которым они всё время сходили на нет. Отец мог быть уступчивым сколько угодно, мог уступать бесконечно, но никогда не поддавался на эмоциональный шантаж. Разводиться? Хорошо. Давай назначим дату, сходим в администрацию села, это сделают за пять минут. Что скажут люди? (Это мама уже сдавала назад.) Ему всё равно, что они скажут. Подумал ли он, что люди скажут о ней? Да, подумал, и именно поэтому говорит, что идея - не самая лучшая. Но настаивать не будет, так как идея жить с нелюбимым человеком - тоже очень так себе. А вообще, что заслужила, то и скажут, так как Бог редко промышляет иначе. Перед Богом мама отступала и заходила с фланга: подумал ли он, как она будет жить с дочкой после развода? (Тут у меня всё вскипало: а меня-то спросить не забыли, с кем я собираюсь жить?) Нет, спокойно отвечал отец, про неё он не подумал. А разве должен он думать о ней как о чужом человеке, которым она станет ему после развода, или о сотне тысяч других чужих женщин? Даже Христос советует возлюбить ближних, а не посторонних. Что касается дочки, то... он наверняка стремился высказать простую мысль о том, что мнение дочки нужно узнать у неё самой, но обычно не успевал: на этом месте мама начинала рыдать в голос. Дальше, в зависимости от настроения, она могла или затихнуть, или, лихорадочно собравшись, выйти, хлопнув дверью, пропасть на два дня. Отец никогда не комментировал эти исчезновения, а на мой заданный однажды вопрос ответил, что мама, дескать, уехала к бабушке Лизе.


Мне было жалко отца, я безотчётно чувствовала, что бóльшая правда на его стороне, пусть и не вся. Но сказать об этом я стеснялась: дети с родителями о таких вещах не говорят, в России как минимум. (И к счастью, правда?) Да и эту пропасть между таким далёким, нездешним им и такой простой собой я не знала, как перешагнуть, даже не знала, где к ней подступиться. А ещё мама, уже хлопнувшая дверью, вдруг как-то вворачивалась в мой ум и начинала внутри него требовательно говорить о том, что я должна поддерживать её, хотя бы из женской солидарности. Хорошо, хорошо, стыдливо отмахивалась я... В итоге я просто говорила отцу:


- Мне приготовить ужин?


После ужина, вернувшись в общую комнату, мы иногда вели разговоры, короткие или длинные, как придётся. Никогда - о повседневности. Отец, отстранённо полуулыбаясь в бороду, мог запросто выдать что-то вроде:


- Как тебе нравится тот ответ, который Алёша даёт Ивану?


Какой Алёша, какой Иван? - недоумевала я. Отец пояснял: это - из "Братьев Карамазовых". И неторопливо, даже медленно, невозмутимо, будто моя мать час назад не хлопнула дверью, прокричав, что её ноги больше здесь не будет, будто это вообще не имело значения, объяснял мне суть разговора между Алёшей и Иваном, бунт Ивана и Алёшин ответ на этот бунт. Говорил он очень простыми словами, но я еле поспевала за ним: мне было всего шестнадцать лет! И одновременно мне было ужасно лестно то, что со мной всерьёз, как с равной, разговаривают о таких больших вещах. Само собой, желание прочесть "Карамазовых" у меня тоже появлялось. Я читала их и вместе с Алёшей, бросившимся на монастырскую землю, снова плакала в подушку.


Не знаю, насколько своевременными были все эти разговоры тогда, для шестнадцатилетней девочки, но думаю, что смыслы, вброшенные через них в мой ум, стали прорастать после - может быть, они прорастают и сейчас. Непосредственный результат этих бесед был, скорее, отрицательным: я ещё выше задирала свой глупый очаровательный носик, с ещё бóльшим презрением поглядывала на одноклассников, которые, дурни такие, не читали "Карамазовых" - а я читала! - ещё больше томилась "в этом болоте".


Вот и мама моя тоже томилась, тоже страдала... Мне, такой умненькой и такой глупой шестнадцатилетней, её страдания казались пошлыми. Да, вот подходящее слово!, думала я. Что, неужели мужик тебе нужен, который посмотрит на твои неоценённые тридцатилетние прелести? - беспощадно рассуждала я. (Я телесно созревала и начинала понимать, начинала примечать такие вещи.) Так разводись с отцом и дуй на все четыре стороны! Я останусь с ним - до конца десятого класса как минимум. А потом выйду замуж за Игоря. (Ура, вспомнила имя мальчика, с которым познакомилась на олимпиаде по английскому!) Или нет, тоже глупость: зачем замуж так рано? Добьюсь всего сама, стану известной художницей, на вырученные от работы деньги куплю виллу на морском побережье в Италии, а то ещё напишу роман о горькой доле женщин в России, над которым каждый его читатель обольётся слезами и вдохновится исправить мир к лучшему, получу Нобелевскую премию по литературе - и вот тогда милостиво допущу до себя Игоря. А то подумаю, допускать ли... Мамины попытки ревниво определять все мелочи моей жизни, запрещать мне, к примеру, возвращаться домой после десяти вечера меня уже не сердили, а, скорее, смешили. Кто она такая, чтобы мне, юному творцу, быть моральным авторитетом? (Я уже начинала потихоньку рисовать, учась технике по коротким видео из Сети, и свои первые опыты воспринимала, безусловно, очень всерьёз.) Я научилась не ссориться, а с улыбкой говорить: хорошо, мамочка, конечно! И невозмутимо приходила домой в половине двенадцатого. Мама кривилась, но молчала - до поры до времени.


До поры до времени: однажды её всё же прорвало. Был апрель: я вернулась что-то около одиннадцати вечера на последнем автобусе из города, после моей долгой и очень грустной прогулки с Игорем, которая, как стало ясно позже, оказалась последней (через неделю Игорь мне прислал то самое памятное письмо, в котором обмолвился про Олю). Мама устроила скандал прямо в сенях нашей избы, крича о том, что я непременно закончу жизнь где-нибудь в канаве с перерезанным горлом, если не перестану так себя вести. Я, подпирая стенку, изучая грязный нос своей туфли, молчала и всем видом стремилась демонстрировать независимость и равнодушие, ту самую каменную стену своего отца, о которую разбиваются все женские вопли. Сердечко, однако, подрагивало, больше от гнева, чем от страха: не было у меня ни отцовской невозмутимости, ни его опыта. Не выдержав, я, наконец, перебила:


- ...Извини, пожалуйста: у тебя нет морального права мне это всё говорить. Никакого морального права. Где ты сама была две недели назад, когда на два дня снова якобы уехала к бабушке Лизе? Ты не в курсе, что я тоже была в субботу в городе и тоже заходила к бабушке Лизе? Сюрприз-сюрприз! Бабушка-бабушка, почему у тебя такие большие зубы? Ну, или другие части тела...


Мама дала мне звонкую оплеуху. (Я её заслужила, пожалуй, если расчесть это задним умом.) Замерла, тяжело дыша, не зная, что делать дальше. Я, приложив ладонь к щеке, глядела ей в глаза. Ещё меня бить будут в этом доме? Нет уж, спасибо!


- Что ты там говорила про то, что если приду после десяти, могу вообще не возвращаться? - сказала я вслух. - Мне не нужно повторять несколько раз, я понятливая!


Я повернулась, чтобы выйти - мама схватила меня за правое запястье - я, полуобернувшись, с неожиданной взрослой злостью сильно и хлёстко ударила по её руке свободной левой ладонью, вырвала правую руку, вышла на улицу с гордо поднятой головой.


Идти мне было некуда, совсем некуда, но я пошла на остановку автобуса, конечно, и остановила первую попутку. Семнадцатилетняя девочка в глухой деревне около полуночи выходит на трассу и тормозит первую попавшуюся машину: сколько, спрашивается, ума есть в её умненькой головке? Мне повезло, что водителем оказалась женщина, меланхоличная тётка пятидесяти лет на ВАЗ-2104. Сложись звёзды немного иначе, и... но не будем фантазировать о мрачном. Мы обменялись несколькими фразами: я сообщила водителю, что поссорилась с мамой, она мне - о том, что я ненормальная, я - произнесла гневный монолог о том, что такое нормально и что ненормально, а женщина, пожав плечами, ответила, что ей всё равно. И закурила, стряхивая пепел в окошко.


Оказавшись в городе, я первым делом принялась звонить Игорю. Что Игорь! Игорь наверняка спал десятым сном. Умные мальчики из хороших семей на ночь выключают сигнал на телефоне. И вдруг мой телефон сам зазвонил.


- Игорь! - крикнула я в трубку, не успев даже глянуть на номер.


Нет, это был не Игорь. Это был отец. Он, оказывается, ехал прямо за мной, затормозив какой-то автобус со спортивной командой. Мне было бы несложно подождать его на остановке? Отец прибавил: он не будет настаивать, я могу хоть в эту же секунду ехать к Игорю, если желаю. Но, может быть, лучше сначала поговорить?


- Хорошо, - согласилась я.


Тяжёлый автобус с футболистами притормозил, осел, выдохнул, выпуская отца. В руках у отца был клетчатый плед.


- Я подумал, что ночью может быть холодно, - виновато пояснил отец. - Хотел взять что-то более приличное, но я не разбираюсь в твоих вещах, и времени, знаешь, не было, а ещё эти танцы с саблями задним фоном...


- Спасибо, годится, - сказала я бесцветным голосом и, взяв из его рук плед, накинула себе на плечи. Поднесла сложенные лодочкой ладони к лицу, чтобы проморгаться от слёз. - А носового платка у тебя нет, случаем?


Мы отправились в ближайшее кафе, неожиданно дорогое. Впрочем, за полночь дешёвые не работают. Так как отцы редко посещают кафе со взрослыми дочерями ночью и так как он был в мирском, не в подряснике, мы наверняка гляделись как пара: зрелый дядька и его юная пассия. Посетители за соседними столиками на нас посматривали, официант, однако, не подавал вида. Я немного мстительно заказала жаркое из баранины и красного вина: мол, будете воспитывать, а Васька будет слушать и есть. Папа и бровью не повёл. Более того: он и себе налил вина, пояснив:


- Сейчас хоть и Великий пост, но думаю, что Господь простит.


"Какая ты прелесть!" - чуть не сказала я вслух. Наверное, только в ту секунду я перестала его бояться.


Мы говорили долго, полностью искренне и впервые - о земных вещах, а не о Великом Инквизиторе. Говорила в основном, конечно, я, вылив на голову отца дикий коктейль из моих голубых мечтаний, красно-коричневых возмущений и розовых надежд. Кажется, вилла на итальянском побережье тоже была упомянута. А он вовсе не собирался возражать, просто слушал, внимательно, как слушают взрослую женщину. Подытожил ближе к концу:


- Тебе обязательно нужно поступать - сразу в Академию, если ты так в себе уверена, или, может, в художественное училище - туда тоже большой конкурс. А весь одиннадцатый класс готовиться - и что если тебе перейти в городскую школу?


- И ездить туда каждый день? - усомнилась я. - Первый автобус приходит в 9:05, я не буду успевать на уроки!


- Нет; а вот если бы найти с проживанием...


- А что, есть такие?


- Я могу поговорить с отцом Василием.


- Кто такой отец Василий, и при чём он здесь?


- Отец Василий - важная шишка в епархии, и... как ты смотришь на... только не говори "нет" сразу!


- Папа, я на всё что угодно смотрю замечательно, даже на то, чтобы стать наложницей арабского шейха, я готова к чёрту на рога, лишь бы только не оставаться в Лютово ни одного дня больше!


Отец развёл руками. Юмористически заметил:


- Не спеши к чёрту на рога, а то очень легко можешь там оказаться! У меня, понимаешь, нет знакомого арабского шейха. У меня есть знакомый директор православной женской гимназии. Прямо при гимназии общежитие.


- А... это платно, наверное?


- Да, - признал отец. - Но для детей клириков скидка. И у меня будут деньги на один год. Я откладывал на ремонт фундамента, но это, видишь, стремительно перестаёт быть актуальным...


- Папа, дай я тебя расцелую!


- Желательно не здесь, а то на нас и так косятся...


- Скажи, пожалуйста, почему ты до сих пор не развёлся?


- Тебе будет сложно понять...


- Потому что я полная дура, да?


- Нет, ты очень умненькая девочка... девушка то есть.


- Может быть, уже женщина? - не удержалась я от провокации в духе Лизы Хохлаковой. Отец только поднял вверх ладони, как бы сдаваясь:


- Если девушка - уже женщина, то это её личное дело.


- Даже если она - твоя дочь?


- В этом случае особенно.


- А разве это - не грех, по православному обычаю? - продолжала я его пытать: я не хотела такой его лёгкой капитуляции.


- Видишь ли, чтобы жить "по православному обычаю", нужно иметь большую целость ума, - серьёзно ответил отец. - Но у тебя её нет, так что какой смысл даже вспоминать православие? А слово "грех" очень изношено, им кидаются направо и налево, но ведь если человек делает что-то, у него есть причины это сделать, правда? И, если он наверняка решил это сделать, ты его всё равно не удержишь, верно? Поэтому какой смысл потрясать в воздухе этим жупелом "греха", этим гордым и бессильным словом? Гордые слова вроде "грех" ничего не исправляют, они всего лишь перекладывают ответственность на другого человека, а она на тебе и так уже лежит.


- Ты потрясающий. И да, во мне нет целости ума, и я впервые об этом жалею. Так что насчёт моего вопроса про то, почему ты не развёлся?


- А ответ очень простой: мы отвечаем за тех, за кого пообещали отвечать...


- Папа, ну как ты, священник Русской православной церкви, можешь нести такую гуманистическую ахинею! Cкажи ещё, "зорко только сердце, самого главного глазами не увидишь", или что там сейчас модно! Или ты, правда, только из-за сана не можешь развестись? - вдруг испугалась я.


- Нет-нет, сейчас на это проще смотрят... Это не ахинея, Аля, а норма жизни, норма для порядочного человека.


- Даже если другая сторона отказывается быть порядочной и нарушает свою часть договора?


- Представь себе, даже если так. Ты, кстати, читала "Анну Каренину"?


- Теперь прочту обязательно, но боюсь, что и после этого я тебя не пойму. Боюсь, мне будет и сорок, и пятьдесят, а я всё тебя не пойму...


- А я не очень ожидаю твоего понимания, - философски заметил папа. - Я - отдельный от тебя человек, видишь ли...


- ...Но при этом не перестану тобой восхищаться, - добавила я глубоким грудным голосом.


Мне пришлось доучиться май, а лето провести на даче с другой бабушкой. В сентябре меня ждала Православная женская гимназия в областном центре: длинное красное трёхэтажное здание с высокими потолками, с полукруглыми сводами и полукруглыми навершиями окон. Построили его в XIX веке для нужд женского епархиального училища, то есть для обучения девочек из священнических семей; за прошедший век, чем только не побывав и кому только не послужив, оно вернулось к своему самому первому назначению. We all get to the basics, как сказал об этом Виктор Пелевин.


Как странно: а вот это двухэтажное красное здание с огромным полукруглым окном на втором этаже - разве тоже не из моего прошлого? Похоже, верно? Но нет, оно из моего настоящего.


~


Я откашлялась

[сноска дальше]:


- Ahem... You know, Patrick, this is basically where I live; I think I will be safely at home in three minutes, so we can probably say goodbye to each other here.


- Sure, - откликнулся Патрик. - I was wondering, by the way, why you wanted to walk this distance, considering that there is a tube station right over there.


- I was just pondering over the years of my adolescence, - дружелюбно улыбнулась я. - Recalling the place where I used to live, my father and such. I needed some more time for that.


- You didn"t need me for this in the first place, did you?


Какие всё же молодые люди одинаковые: одинаково прямолинейные, прямо до грубости. Впрочем, что жаловаться? Я сама была такой. Вслух я сказала:


- Yes, but... you see, Patrick, dear, it was Mrs Walking who wanted you to accompany me and to safely deliver me home. I didn"t ask her for it.


- You didn"t? - поразился парнишка. - Aargh! What a stupid situation again! So sorry again - you always manage to get me into the most awkward situations!


Я рассмеялась грудным смехом:


- No, Patrick, you luckily get into them on your own. Bye!


...Закончив обедать, я задумалась: что делать дальше? Как что: работать над лекциями, конечно! Не нужно мне никаких мальчиков, буду учёным аскетом, мадам профессор. Вот, в частности, самое время, прежде чем писать новый материал, немного поработать над старым. Миссис Уолкинг посоветовала мне славный способ: начитать собственную лекцию на диктофон, а после - прослушать себя через наушники. При необходимости - повторить всё вместе и второй, и третий раз.


Полноценного диктофона у меня не было, но в сумке сыскался внешний микрофон со стандартным разъёмом, который можно было подсоединить к телефону, а прищепкой микрофон цеплялся к одежде. Забравшись в кресло, я добросовестно начитала собственную лекцию. Получилось двадцать три минуты с небольшим. Странно: говорила я перед классом, по ощущениям, минут сорок! Ну, так ведь живая жизнь всегда сложнее своей стерильной имитации...


Пока я записывала лекцию, за окном пошёл снег. Так, небольшой снежок, который на асфальте, конечно, сразу стает... Я вдруг поняла, что мне зябко, особенно сидеть без движения. Обогреватель под окном не спасал, и я решила-таки растопить камин.


Зря я хвалилась мулату, что, мол, жила в доме с дровяной печью! За столько лет навык растеряла и сначала напустила дыму в комнату, пока не сообразила сделать две вещи: открыть окно, а также взять прямоугольную пластиковую салфетку под еду с обеденного стола и приспособить её для раздувания. Тут дело пошло веселей, образовалась тяга, и вот у меня уже в камине плясал огонёк. Правда, перемазалась в угле. Надо будет в окрýге поискать какие-нибудь брикеты из прессованного мусора. Может, брикеты подешевле будут, а то шутка ли: четыре фунта за три кило! Вот уж действительно что называется "бросать деньги на ветер"...


Вновь забравшись в кресло, которое пододвинула к огню как можно ближе, я сменила микрофон на наушники и принялась следить за собственной лекцией на предмет интонационных и фонетических нелепостей. Слушать монотонный голос - очень усыпляющее занятие, а уж когда полулежишь перед огнём в уютном кресле-шезлонге - и подавно... Первое время я ещё пыталась бороться со сном, попеременно глядя то на огонь, то на собственное отражение в зеркале (оно висело слегка под углом к полу), а потом почувствовала, что куда-то проваливаюсь, лечу в тёмном пространстве, полностью освобождённая от веса тела, беззаботная, молодая...


○


...И с хлюпаньем шлёпнулась в грязь!


Я встала, стряхивая с себя эту безобразную грязь, потом очистила рукавом осколок зеркала, который блеснул под ногами. Попробовала рассмотреть себя: да уж, ну и вид у меня был, однако! Резиновые сапоги до самого колена, кургузая юбчонка, на теле - натуральный ватник, на голове - косынка из дешёвого ситца в глупый горошек. Чёлка вот тоже куда-то пропала... Да что там чёлка! Определённо, из зеркальца я на себя смотрела озадаченная, перепачканная и семнадцатилетняя.


Сон, конечно, но какой реалистичный! Цвета и звуки - как в жизни, да и запахи - ох уж запахи...


Вокруг меня, куда ни кинь глаз, расстилалось под низким серым небом унылое поле, каким оно бывает сразу после пахоты, когда пройдёт хороший дождь. (Мелкий дождь, едва стоило о нём подумать, действительно припустил. Ещё его только не хватало...) Земля выглядела неплодородной: труха, пыль, унылый серозём, который кто-то тщетно пытался удобрить, раскидав там и сям без всякого порядка кучи навоза. Вот откуда, значит, запашок... Около куч сновали серые не то птицы, не то крысы. Грязь доходила мне до середины сапога (а сапоги, напомню, до колен). Ой, какая тоска! И ни одной живой души кругом, ни признаков жилья. Это что же... это куда я попала? Это русская Страна чудес, что ли? Или, как его, Русское зазеркалье? В жопу такие чудеса, сказала бы на моём месте Наташа, в жопу такое зазеркалье...


А удобно иметь подругу, на которую сваливаешь неблагообразные мысли, правда? Помнится, та, другая Алиса, пока летела через кроличью нору, тоже этим баловалась...


Ни вульгаризмы, ни юмор, однако, не спасали, и вновь становилось зябко... Неужели так и пропаду в чистом поле? Вон вроде бы деревушка на горизонте, не пойти ли туда?


Спрятав осколок зеркальца в карман ватника, я побрела в сторону деревеньки, неженственно чертыхаясь и попеременно застревая в грязи то левым, то правым сапогом. Если это и сон, то такой сон стóит часа упражнений в спортзале, знаете ли... Добрела наконец.


Деревня в пять или шесть дворов, очень кучно лепившихся друг к дружке, была, похоже, заброшенной. Избы, такие невысокие, будто в них жили карлики ("...И карлицы", автоматически поправил меня мой озападненный политкорректный ум), чёрные от времени, с соломенными крышами. Бог мой, где, в каком угле России, в каком невероятном захолустье остались ещё избы с соломенными крышами? Наличники на окнах отсутствовали. Да и стёкол не было, даже оконных переплётов: местами окна были забиты досками вкривь и вкось, местами завешены какой-то дырявой рогожей. Не хватало и дверей...


- Эй, есть здесь кто живой? - звонко крикнула я, войдя в самую большую избу, на которой, единственной, сохранилась кособокая дверь. В самой избе не было ничего, то есть почти ничего, кроме русской печи, приставленного к печи ухвата, стога сена в углу да трёх невзрачных икон над ним, перед которыми мерцала лампадка.


Что-то заворочалось в сене, и я, оробев, отступила.


На свет Божий вылез, отряхиваясь от соломинок, и побрёл, щурясь, ко мне, мужичок-нос-картошкой в бесформенной рванине и в натуральных лаптях, с колтуном волос на голове, с бородой до пояса. Был он таким приземистым и таким... мохнатым, что больше напоминал домового. Остановился шагах в трёх - и поклонился в пояс. Заговаривать со мной он, однако, не спешил, поглядывал исподлобья.


- Здравствуйте, - обратилась я к мужичку, решив вопреки всей творящейся вокруг меня психоделике (что они, интересно, подмешивают в этот их Lumpwood Charcoal?) сохранять вежливость и следовать собственным принципам, хотя бы ради своего душевного здоровья. - Вас... как зовут?


- Платонкой Ратаевым, - проворно отозвался мужичок из полусогнутого положения.


- Может быть, Платоном Каратаевым? - усомнилась я.


- Нет-нет, Платонкой! Платон-то Каратаев, матушка, тудась... - он очень неопределённо показал указательным пальцем в небо, - тудась ушёл, а я тута заместо няво как полный, значица, фэйк и мандегрин остался...


"Фэйк" и "мандегрин" он выговорил с гордостью, будто похваляясь знанием диковинных иностранных слов. Вот, значит, какой корень обнаружен в mondegreen, приноровлённом к русской фонетике...


- Ясно, - вежливо отозвалась я. - А скажите-ка, уважаемый, где я сейчас нахожусь?


- В Нижних Грязищах, матушка!


- Это... ваша деревня называется так?


- Нет, это вот всё тут... так вот что ни на есть всё тут так вот именно и называется.


- Мир, то есть, такой?


- Расея, матушка Алисонька, Расея, а не мир! В мире-то, нябось, видали, знаете, Цивилизация: тротуары с шампунём моють, а от наших Нижних Грязищ высоким забором отгородилися, а в заборе колья, а на кольях церепа железныя, а в тех церепах рубин-цвет с силушкой попелеляющей!


- Церепа? - уточнила я ещё раз. - Попепеляющей?


- Церепа-церепа! Попепеляющей!


- И за что же, уважаемый Платон... э-э-э, Львович, только нам выпало такое счастье?


- Только нам, матушка-Алисонька, только нам! (Против "Львовича" мой собеседник не возразил.) Потому как рабы есть и раба из себя не выдавили! Уж как вы к нам на нашу нечисть забрели - ума не приложу, потому как и не русская вовсе...


- Но-но! - почти обиделась я, одновременно сообразив, что моё обращение к мужичку на "вы" действительно звучит не по-русски. - А скажите, сударь, у вас тут города какие-нибудь имеются, или только деревни?


- И-и-и, матушка, насмешили, какой же я сударь! Есть, как не быть! Вот город Глупов чем плох, например, он же Непреклонск, это, почитай, губерния. А то ещё Град-на-Неверии, это, почитай, самоглавная столица. А то ещё Мозгва - это, почитай, ещё одна столица... А ещё вот...


- А вы меня свезёте в ближайший город? - прервала я его излияния на тему местной топографии и принялась рыться в карманах. - I am afraid I only have two pennies...


Мужичонка активно затряс своей гривой, как будто только и ждал этого вопроса. Зачастил:


- Свезём, матушка-красавишна, свезём, как же не свезти, в лучшем виде свезём... Пеннисы-то пожалте!


Я слегка оторопела - и только потом сообразила, что словом "пеннисы" он называет пенни, аналогично тому, как rails (ед. ч. rail) в русском языке стали "рельсами", так что даже одиночный рельс сохраняет "с" от английского окончания множественного числа. С некоторой опаской я положила монетку ему на ладонь.


- Эх, ты погляди, Королева áнглицкая сама! - восхитился мужичок. - Ух, лошадку куплю! - Монетка быстро куда-то исчезла. - Помолиться теперь надоть-быть...


Подбежав к углу с кучей сена, он широко, размашисто перекрестился. Я, подойдя ближе, тоже впервые рассмотрела иконы. Это были, впрочем, не иконы, а чёрные лубки, отпечатанные на грубой серо-коричневой бумаге.


- Во имя Николая Ляксеича, Виссарьёна Григорича и Ляксея Натолича, аминь! - прочувствованно проговорил мой водитель.


Сотворив эту простую молитву, он бросился прочь из избы, и мне пришлось поспешать за ним. Снуя между избой и двумя сараями, мужичонка вывел на двор тощее подобие лошади, вытолкал древнюю узкую телегу без бортов, запряг лошадь в телегу, сел боком, свесив ноги слева, и похлопал левой ладонью по телеге, приглашая меня садиться рядом. Я так и сделала, обнаружив, что мои ноги почти касаются земляной жижи. Ну, впрочем, было не выбирать: public transport в Нижних Грязищах, похоже, не изобиловал вариантами.


Под окрик "Н-но, лядаш-шая!" мы тронулись, выкатились со двора и поехали по прямой, как прочерченной по линейке, дороге через всё то же малосимпатичное поле. Ехать, видимо, предстояло долго, и я решила возобновить беседу:


- Николая Алексеевича узнала, Виссариона Григорьевича тоже, а Алексей Анатольевич - это кто?


- Как же, матушка! - словоохотливо отозвался Платонка. - Ляксей свет Натолич, сиречь сударь Навальный.


- Вон оно что... А за что же ему такие почести?


- А за труд его непрестанный, потому как навозец-то, навозец окрест чуете, матушка? Ляксей свет Натолич навалил.


- Э-э-э... - протянула я, ошарашенная таким прямым истолкованием фамилии оппозиционного российского политика. - Зачем?


- Так пропитание чтоб дать, матушка, по сочуйствию к грехам нашим, удобрить чтоб зямлицу-то, а то ить не растёть ничаво.


- И что же, помогает? - уточнила я.


- Како-ое! - мужичок махнул рукой. - Ничавось не помогаить.


- Ну вот, не помогает, а запах-то, между тем, остался...


- Это да, матушка! - согласился Платонка. - Говно-говном... - То ли он простодушно не замечал противоречий в своей троечастной вере, то ли жизнь в Нижних Грязищах научила его притворяться простодушным.


Ещё сколько-то времени мы ехали дальше, глядя на однообразный пейзаж, оживляемый только птицами с телом вороны и - показалось мне, нет? - нет, не показалось, вот ведь ужас! - с крысиными головами.


- Навальнята шныряють, матушка, - со вздохом заметил мужичок. - И зярно в амбаре всё сожрали, паскуды. Иной раз осерчаешь, думаешь: поставлю на вас мышаловку, гадов ыгипетских, да в печь, да в печь! Ан нельзя, грех: тоже ведь человек - жива душа... А жисть-то одна, сами, нябось, знаете, а рядом Овраг...


- А что бывает с теми, кто попадает в Овраг?


- Так ведь ниже провалисся!


- Ещё ниже?


- Ишшо, ишшо - а там, матушка, даже уж и Расеи нет, - сокрушённо сообщил Платонка. - Во как!


Я кивнула: в этой космологии была своя логика. Ландшафт меж тем сменился с перепаханного поля на серую безжизненную степь, а после и вовсе на песчаную пустыню. Начинало припекать, но низкие облака по-прежнему мешали рассмотреть солнце. Невыносимо скрипело колесо.


- Вы бы смазали чем колесо, Платон Львович, - негромко посоветовала я.


- Да чем же смазать, чем же смазать, по нашей бедности... А и то, побогаче которыи, у тех тоже скрипит, так что ничаво...


Над нами, скрежеща медленно вращающимся ротором, пролетел ржавый пепелац - я даже не очень удивилась, увидев его здесь. Скрылся за горизонтом.


- У Алексея свет Анатольича сальца спросите! - поехидствовала я. - Аль не даст?


- Когда ж ему, матушка! Он ведь, когда о благе нашем не промышляет, всё со Злым-Терраном-Кочующим-Деспóтом борется!


- А Злой-Терран-Кочующий-Деспóт - это кто?


- Как же кто? Государь-Анпиратор!


- А вы, Платон Львович, никак, оппозиционер? - насмешливо полюбопытствовала я. - Против власти выступаете?


- Что вы, матушка, как можно! Бога-то не гневите!


- Как же это у вас получается, что и один - свет очей, и другой - благодетель? Как вы примиряете в своей голове это противоречие?


- А хто энто говорить, что мы примиряем? - почти обиделся мужичонка. - Это пущай там, в лондонах да парыжах, примиряють, а нам не надоть! У нас свой Русский Путь! Государь-Анпиратор проложил! - Он даже приосанился на миг. И вдруг втянул голову в плечи, торопливо закрестился, почти затрясся: - Ой, накликал, накликал! Скачет...


В воздухе действительно нарастал нехороший гул. Тревожно посмотрев через правое плечо, я увидела в воздухе густое и всё растущее облако пыли.


Облако раздалось - из него выступила невообразимо огромная фигура металлического всадника.


Всадник мчался во весь опор наперерез дороге. Я, как заворожённая, глядела на быстро мелькающие ноги коня. Голова всадника скрывалась в облаках - или, может быть, всадник вовсе был без головы.


- СЛААЗЬ! - разнёсся по пустыне заставляющий дрожать землю трубный голос.


Платошка кубарем скатился с телеги, плюхнувшись в грязную лужу (единственную на всей пустынной части дороги - ну надо же было так!) и, не оглядываясь, побежал куда глаза глядят. Я осталась сидеть с прямой спиной: вот уж дудки!


Колоссальное копыто упало с неба чуть ли не в сантиметрах от меня, и я полетела вверх тормашками.


Почти сразу я встала и отряхнулась. Ни лошадки, ни телеги - в песке отчётливо виделся отпечаток копыта размером с хорошую воронку от артиллерийского снаряда. Или с надувной бассейн средних размеров: он быстро наполнялся водой. Всадник скрылся в облаке пыли на горизонте.


- Жалко тебя, коняшка, - сказала я, снимая с головы платок и промокая испарину на лбу. - Надеюсь, Платон Львович купит в городе другую... Так, а мне-то что делать?


Жара стояла невыносимая, хотя по-прежнему на сером небе не было ни намёка на солнце. Дорога после проезда Государя-Анпиратора исчезла: замело песком, наверное. Я скинула ватник (под ним обнаружилась вышиванка) и, выпростав ноги из сапог, опустила их в пруд, уже наполнившийся водой по самую "бровку". Зачерпнула воду и попробовала на вкус. Вода была, увы, солёной...


Помнится, моя предшественница двухвековой давности купалась в море слёз. Может быть, и мне надо так поступить?


- Нет, не надо, - раздался за моей спиной свистящий шёпот. - Грех.


Я быстро обернулась. Передо мной на хвосте стояла пустынная гюрза.


"Бояться нельзя! - приказала я себе. - Это же просто сон: ничего здесь со мной не случится!"


Вслух я спросила:


- Почему грех?


- Потомуш-што это море слёз либеральной интеллигенции.


- Не самое большое море, скажем честно... В любом случае, - вспомнила я спасительное, - слово "грех" очень изношено. Какой смысл потрясать в воздухе жупелом греха? Этим гордым и бессильным словом пользуются тогда, когда хотят бросить камень в другого человека - разве нет?


- Ты не понимаешь, деточка, - прошелестела гюрза. - Твои слова верны в мирах начиная со Святой Руси и выше. А здесь, в Нижних Грязищах, действуют совсем другие законы.


- В мирах выше? - переспросила я, чувствуя, что стою на пороге какого-то важного понимания.


- Ты ведь с Земли, верно? Вообще, живые к нам нечасто заходят.


- А если живые заходят сюда нечасто, то я могу здесь найти - уже ушедших? - догадалась я.


Змея кивнула (всем телом).


- Гюрза, видела ли ты в вашем мире Александра Михайловича?


- А зачем тебе Александр Михайлович? - ответила змея вопросом на вопрос.


- Всего лишь навсего сказать ему спасибо...


Змея свернулась клубком на песке. Слегка приподняла голову:


- Я не видела здесь Александра Михайловича. Не думаю, что он когда-либо проходил этим миром. Только разве за грехи юности... Здесь оказываются те, кто смотрел на жизнь в России как на безысходное горе и мрак. Они получают по своей вере.


- Я никогда не считала жизнь в России безысходным горем и мраком!


- Ты просто вошла дверью, которую сама открыла. Поэтому и можешь вернуться.


- А... как мне вернуться?


- Через зеркальце в кармане твоей верхней одежды. В твоём уме связь с Землёй видится как зеркальце. Сделай с ним что угодно - и тогда вернёшься. Или выбрось его - и тогда останешься здесь.


- Спасибо! - вежливо поблагодарила я и, не откладывая в долгий ящик, вынула осколок зеркальца из ватника, обмотала платком, крепко зажала в левой руке. - Я уже устала, хочу пить, ноги ломит, но... как мне узнать достоверно, не был ли в этом мире Александр Михайлович?


- Иди в столицу и спроси в Канцелярии.


- Пешком?


- Нет, не советую: ты будешь идти тысячу лет.


- Как тогда?


- Вымешать до дна!


Вышелестев последний совет, гюрза юркнула в какую-то неприметную нору в песке. Только её и видели.


Вымешать до дна - вот как! Оглянувшись по сторонам, я увидела оглоблю - всё, что осталось от телеги и лядащей коняшки.


Опустив оглоблю в мутную воду - пришлось выбраться на берег, конечно, - я принялась её методично размешивать. Вода, будто только того и ждала, с бурлением начала уходить из водоёма. Минута - и её не было.


На дне блеснула совсем небольшая шкатулка или, может быть, табакерка, тускло-золотая.


Спустившись по откосу на дно в этом своём ужасном наряде - юбочка до колена, резиновые сапоги и вышиванка - я открыла табакерку.


Из табакерки, зевая и потягиваясь, вылез крохотный старый чёрт и, ступив на песок, быстро увеличился в размерах до моего собственного роста.


Чёрт был очень натуральным: рога, хвост, копыта, седая шерсть на ляжках - и поношенный вицмундир какого-то дореволюционного ведомства. На мундире сверкнул орденок, изображающий льва внутри стилизованного солнца.


- Вам чего, сударыня? - хмуро поинтересовался чёрт. - Хотите поговорить о квадриллионе километров или об ответе Алёши Ивану?


- Сейчас как дам по шее! - прикрикнула я на него, обозлившись: с чертями я не собиралась проявлять никакой вежливости. - Мне нужно в столицу, неуважаемый.


Чёрт кисло поморщился:


- Всем нужно в столицу: что вам там всем, мёдом намазано, что ли? Есть два способа: один - по старинке, методом кузнеца Вакулы, на моём загривке. Но, знаете, не советую. Удовольствие для нас обоих ниже среднего, а ещё и свалитесь вдруг. Второй - быстро и с комфортом...


- Как угодно, согласна на второй, только поскорее, если можно!


- Тогда будьте любезны помочь старику...


Кое-как я помогла этому недоделанному фавну выбраться из воронки. Оказавшись наверху, чёрт взял кисточку своего хвоста в правую руку и проворно начертил в воздухе чертёж советского грузовика, вроде "Полуторки", но с дощатым фургоном. Чертёж на глазах твердел в воздухе, обрастая цветом и плотностью. На одном боку чёрт так же быстро начертал "Хлеб", на другом - "Пейте советское шампанское!". Открыл задние двери фургона - и издевательски-вежливым жестом пригласил садиться. Двери захлопнулись за моей спиной, мотор взревел, мы понеслись через пустыню.


"Мы" - потому что слабый свет из окошка, соединяющего кабину водителя с фургоном, позволял разглядеть ещё двух попутчиков: полуголого растатуированного бандита и субтильную старушку с ярко-рыжими кудрявыми волосами. Кого же она мне напоминала? Бандит, не теряя даром ни секунды, положил свою лапу на моё голое колено. Я сильно и хлёстко ударила его по руке, воскликнув:


- Don"t ever try to touch me, you bastard!


Урка озадаченно подтянул лапы к груди: английского языка здесь, похоже, боялись.


- Деточка! - с надрывом в голосе произнесла старушка, устремив на меня свой печальный выразительный взор. - Как же вы дошли до жизни такой! Как же вы, знакомая с Цивилизацией, оказались в Нижних Грязищах! О, как мне вас мучительно жаль!


Не обращая на внимания на обоих, я добрела до окошка и просунула сквозь него голову. Мы уже ехали по городским улицам: что ж, чёрт не соврал про скорость, хотя комфорт был сомнительный.


- Куда вы нас везёте? - спросила я водителя


- В подвалы Лубянки, знамо дело, - откликнулся тот, грубый парень с прилипшей к губе сигаретой.


- Это же Град-на-Неверии, какая Лубянка?


- Тогда в Петропавловку.


- А ну, глуши мотор! - приказала я. - А то сейчас ударю тебя табакеркой в висок, будешь лежать здесь и истекать кровью. Слазь!


Про табакерку я соврала, конечно - та осталась в пустыне, - но заодно сообразила, как табакерка связана с правящей династией и почему нашлась в следе лошади Всадника. Не знаю, что подействовало, упоминание табакерки или "Слазь!", которое здесь было магическим словом, но водитель испуганно затормозил и, даже не заглушив мотора, выскочил из кабины. Едва он хлопнул дверью, как стены фургона от удара обвалились в разные стороны. Урка, буркнув себе под нос что-то, что могло означать "До свиданья!", слез с грузовика и скрылся в ближайшей подворотне. Старушка с рыжими волосами убежала ещё раньше, не попрощавшись.


Ступив на тротуар, я огляделась вокруг. Град-на-Неверии предсказуемо напоминал Петербург, но во всю длину прямого как стрела и бесконечно унылого проспекта не наблюдалось ни одной церкви. Да и вообще ничего не было на этом проспекте, ни человека, ни деревца - ничего, кроме ровной стены домов с рядами прямоугольных окон слева и справа.


Да вот же и "Канцелярiя": тёмно-зелёный четырёхэтажный дом и табличка у входа!


С большим трудом я поднялась на последний этаж по узкой, плохо освещённой, грязной лестнице, выкрашенной до уровня плеча в болотный цвет. На площадке второго этажа дверь была полуоткрыта, а запахи отчётливо намекали, что за этой дверью кто-то умер - и тело убирать никто не торопится. Ноги болели не как во сне, а совершенно по-настоящему. Сон ли это вообще, и если сон, то что за бесконечный кошмар? Дверь на последнем этаже хоть и не имела таблички, но выглядела по-казённому. Навалившись на неё всем телом, я вошла в контору: длинный ряд из четырёх соединённых помещений, прокуренных, тесных и битком-набитых другими посетителями. Человек сто стояло в общей очереди, не меньше. Около дюжины, правда, сидели на колченогих табуретах и сияли от счастья по поводу того, что им не приходится стоять.


Я пристроилась в конец очереди, пошатываясь от духоты и усталости. Очередь еле двигалась; покойники в ней, впрочем, не унывали, а жили своей насыщенной жизнью, спорили, торговались, осуждали отсутствующих, травили байки и небылицы. До меня долетали обрывки разговоров разных людей, которые сливались в одно тягомотное заунывье.


- ..."За борьбу с тиранией" в мирное время не дают, это ты, положим, врёшь. Это вообще одна из высших наград, так что не надо тут... А вот на "Друга демократии" у тебя есть шансы. Но придётся, конечно, документы собрать. А ты как думал? Если хочешь в жизни чего добиться - крутиться надо. Тридцать семь позиций. Могу по памяти сказать: интересует? Записывать будешь? Если до конца месяца успеешь - везуха, а в новом месяце новые требования будут, это как пить дать, парень... Говоришь, засомневался нужно ли это вообще? Нет, ты дурак или как? Ты, вообще, в курсе, что право на собственную недвижимость получают только имеющие награды лица? Одна медаль - один квадратный метр. У кого две медали, тому, соответственно, два квадратных метра. Правда, ради двух медалей надо вообще в лепёшку расшибиться... Ну да, это всё будет из дерева, проще говоря, сарай. Да, он сгниёт через десять лет: сам знаешь, климат. Но сам факт, сам статус! Ты много здесь видал людей, у кого есть собственная недвижимость, а не койко-место? А? Вот, то-то же!


- ...Женщина, не трогайте меня руками, я тоже могу тронуть! Если будете орать, я вам откушу ухо! Что значит "При чём здесь логика" - я не про логику, я вам ухо откушу!


- ...Через Неелово я тебе не советую ехать. Там гиблый край, стаи навальнят, набрасываются на человека - и всё, нету человека. Через Неурожайку картина примерно та же. Через Горелово тоже не советую: там руины какого-то храма - очень опасно, очень! Чем опасно? А излучение как же? Нет, я сам не бывал! Люди говорят...


- ...Амалия, конечно, чумичка. Но и Катерина тоже, если разобраться, немногим лучше. "В ноги царю, в ноги царю!" - всё, замарала себя навеки. Кто после этого её рукопожмёт? Какое там рукопожмёт! Да с ней после этого никто в поле срать не сядеть! Только разве Алексей Анатольевич, да и то по великой милости...


- ...Любовь к этой стране - это бацилла. Она заражает, и уже не вылечишься. Ещё любовь к этой стране - это раненый зверь, вроде лисы. Выглядит умилительно, но зверь - дикий, хищник, убийца. Ты его пожалеешь, спрячешь за пазуху - а он тебе выест внутренности. Вот так он и проповедовал. Великого ума был человек! Кому сейчас интересны великие люди? Измельчали мы все, выдохлись, скукожились...


- ...И бросили мужика в Овраг. Всё, без шансов. А там уже пропал человек. Что там ниже, спрашиваешь? Ну, по последним сведениям, сразу попадаешь в Хылайт. Это от английского hell lite - английского не учил, что ли, деревня? А в Хылайте, понимаешь, не живут. Там умирают каждую секунду. То птица-мозгоклюйка тебе мозг выклюет, то разрубят тебя напополам, то, понимаешь, залюбят тебя до смерти инструментом самодержавия. Разнообразно у них там всё, с фантазией. Говорят, правда, что если есть бабосы, ты и там нормально устроишься. Но, думаю, порожняк гонят: какие бабосы, там же всё меняется каждую секунду. Вот держишь ты в руке, допустим, яблоко. Яблоко помнишь как выглядит, нет? Так, ладно: вот держишь ты, например, пайку двухсотграммовую. И здесь, у нас, ты её просто держишь. А там, в Хылайте, она сейчас пайка, а через пять секунд червяк, а через пять секунд этот червяк тебе полруки отъел. Вот так-то вот, парниша, вот такая бывает жизнь...


- А я вот другое слышал: те, кому везёт, вместо Хылайта падают на Малахов курган. Это вот, значит, как: попадаешь ты в бастион, где под открытым небом идёт шоу "Малахов плюс Малахов". Всё время, двадцать четыре часа в сутки. Скажешь, можно и потерпеть? Да чёрта с два! Потому что Малахов курган - это Севастополь, а Севастополь - это Крым, а Крым не наш, как известно любому приличному человеку. В общем, раз в неделю, что ли, доходит гиря до полу, чаша терпения цивилизованных народов переполняется, и на Малахова со стены падает статуя капитана Михаила Малахова. Натурально, насмерть. Потому и называется "Малахов плюс Малахов". А это и есть сигнал: как статуя упала, подходят английские военные корабли и лупят по бастиону прямой наводкой. Старожилы, кто знают, заранее под скамью лезут. Хотя шансов выжить всё равно немного. После бомбёжки оживляют только самого Малахова, у него безлимит, а остальные вертись как хочешь. Есть, правда, которые и до шести раундов выживают. А что потóм? А потом вэлкам ту Хылайт, само собой...


Я не могу это больше слушать, поняла я. Люди, вы ведь уже умерли, а продолжаете вращаться в этом лютом "круге первом" собственноручно, по кирпичику, сложенного вами самими чистилища! Ещё час в этой канцелярии, и я застряну здесь на тысячу лет. Или просто умру, и меня выбросят в Овраг, и welcome to Hellite, как говорится...


Собрав все силы в кулак, я оттолкнулась от стены и двинулась вдоль очереди. Очередь недовольно зароптала.


- Sorry, I have it urgent, - сухо сказала я вслух. Очередь примолкла. Я между тем добралась до самого её конца, до крохотного окошка в стене, к которому склонялась очередная посетительница. Ею оказалась моя недавняя попутчица, старушка с рыжими кудрями (когда успела?): ненатурально всхлипывая, она бормотала:


- Ну войдите же в положение... ну мне же положен рыбий жир как жертве режима...


Мягко взяв жертву режима за плечи, я отодвинула её от окошка и склонилась к нему сама. Выдохнула:


- Мне нужна справка об Александре Михайловиче Азурове.


- Пребывание Азурова в нашем мире не зарегистрировано! - гаркнули мне из окошка: голос был подозрительно похож на голос чёрта из табакерки. Или у всех чертей схожие голоса? Лапа чиновника, которую я сумела рассмотреть в окошке, была в короткой бурой шерсти. - Женщина, проходите, не задерживайте очередь!


Я отошла от окна справки с пульсирующими висками. Опустилась на засаленный трёхногий табурет. Если я сейчас упаду здесь в обморок, то назад уже не вернусь. Ну же, миленькая, доставай зеркальце...


Размотав осколок зеркальца, я осознала, что забыла все инструкции Змеи, что вообще мало что понимаю, - и тогда, подражая какому-то индийскому аскету, из последних сил воткнула этот осколок в точку между бровей.


Тут же от острой боли я повалилась с колченогого табурета и, пролетая пустое пространство, с облегчением сообразила, что возвращаюсь в свою квартирку на 247 Eversholt street, в старую добрую Англию, такую предсказуемую, такую земную, такую непохожую на это жуткое русское зазеркалье.


ГЛАВА 2


[Сноска через несколько страниц.]

DEAR STUDENTS, glad to see you again. Today"s talk will be devoted to the bard movement, and to Alexander Rosenbaum"s "Foretelling My Destiny" in particular.


You definitely know that in medieval British culture, a bard was a professional story teller, verse-maker, music composer, and maybe even an oral historian and genealogist, employed by a patron (such as a monarch or noble), to commemorate one or more of the patron"s ancestors and to praise the patron"s own activities. In simpler terms, a bard was a professional poet and singer whose occupation was to compose and sing verses in honour of the heroic achievements of princes and brave men. This initial reading of the term shouldn"t stop us from seeing some bards as minstrels who were medieval European entertainers. From the sixteenth century onwards, this latter term came to mean a specialist entertainer who sang songs and played musical instruments.


In English, we also use the term to talk about outstanding poets, such as Shakespeare who is known as the bard of Avon. We also might want to very occasionally use this term in order to describe a songwriter who performs his own songs. Yesterday, I came across a question on funtrivia.com that asked, "Are there bards today?" The answer was, "Absolutely, though we go by different job titles nowadays mostly. Today we're referred to as "singer-songwriters" or "composer-lyricists" or by some other coupling of terms for musicians who are at home in many areas of creation and performance of songs. Probably the best known living bard is Paul McCartney."


The last statement is arguable, of course, as your humble lecturer happens to think that the cultural importance of Sir Paul McCartney"s legacy is greatly overestimated. I used to live in Liverpool for almost three years, so I have my rights to say that. What I wanted to say is that our wish to apply the term to singer-songwriters is perfectly justifiable. I guess, though, that in Britain, unlike in the Soviet Union, you would only describe a music performer as a bard if you wanted to emphasise his or her outstanding poetic achievements, so you would only use the term as a "title of honour" of some sort, or probably as an attempt at flattery. I believe this rare use of the term in Western countries has something to do with its origin. A bard, in the initial reading of this word, is a musician who praises victories of heroes, an official propagandist, in terms of today. A minstrel, on the other hand, originally was simply a wandering entertainer, not only a singer, but also a juggler, an acrobat, or a fool. Even though the word "fool" has a specific meaning in this context which disallows us to mistake minstrels for ordinary fools, I do doubt that any of the successful song performers of today would want to enjoy the doubtful pleasure of being called either a propagandist or a fool for Christ.


In Russia, the term has gained a much wider linguistic acceptance. No wonder, considering that no Soviet musician would be overly offended if you called him or her a propagandist which was a noble occupation or, in any case, which was what any "cultural worker" in Soviet Russia was supposed to do. Russian culture also has a very special attitude to fools that originates from the period of the Tsardom of Muscovy when wandering monks and ascetics posed themselves as buffoons, maybe in order to freely expose the injustices committed by authorities and the rich men. Those "fools" (the Russian word is yurodivy) were often seen as truly saint men. You might remember from the first lecture I gave that Boris Godunov, the first democratic tsar of Russia elected as a tsar in the meeting of the national assembly in 1598, humbly implores Bazil the fool to pray for the salvation of his soul. (Yes, we used to elect our national leaders even then: we have a tradition of democracy not many countries can be proud of. No, Boris Godunov was not a fictional character, and neither was Bazil the fool, although I don"t know whether this conversation has actually taken place.) A Soviet "creative worker" or even an amateur musician was a propagandist whichever way you take it: either he or she was a bard admiring the war heroes and perhaps even propagating Communism, or he or she was a minstrel, a buffoon, a dissident cursing the social order, but never a simple entertainer.


I hope that you had time to look at the article on bards in the Soviet Union I have forwarded to you for your general knowledge. Allow me to summarise it and say that the term bard came to be used in the Soviet Union in the early 1960s and continues to be used in Russia today, to refer to singer-songwriters who wrote songs outside the Soviet establishment. Because in bard music songwriters perform their own songs, the genre is also commonly referred to as author song, or avtorskaya pesnya.


Bard poetry differs from other poetry mainly in being sung with simple guitar accompaniment as opposed to being spoken. Another difference is that it focuses less on style and more on meaning. The same I guess largely applies to Russian literature in general. "The substance of life doesn"t change much from one culture to another, but the human soul requires a beautiful wrapper," to quote from the Sacred Book of the Werewolf by Viktor Pelevin, a prominent contemporary Russian writer, translated into English by Andrew Bromfield. "Russian culture, though, fails to provide one, and it calls this state of affairs spirituality." In the second part of our lesson we probably discuss how you interpret this quotation and whether you agree with what Victor Pelevin says or not.


The most famous bard in the Soviet Union was perhaps Vladimir Vysotsky. Other well-known bards were Alexander Galich, Bulat Okudzhava, Yuri Vizbor, and Alexander Rosenbaum. The five named persons might be-well, arguably so, of course-the most essential contributors to the development of the bard movement in Russia. The article on Wikipedia that I have forwarded to you yesterday gives a lot of other names, referring you to many fierce critics of the Soviet regime and/or Russia after 1991-such as Evgeny Kliachkin, for instance. "Fierce critics" is perhaps too strong an expression where such definitions as "moaners" and "complainers" would perfectly do. You see, to be a critic of the regime is one thing, whereas to have real impact on the audience is quite another.


Of the five artists I have named before, only Alexander Rosenbaum is still alive. Rosenbaum was born in 1951 in Saint Petersburg. You might want to know that he was given the honorary title of People"s Artists of the Russian Federation in 2001 and that he also has other state awards, among them the Order of Honour. Rosenbaum is an accomplished guitarist and accompanies himself on either a six- or twelve-string acoustic guitar. The person is still active creatively. In the musical landscape of today, Rosenbaum is known as an interpreter of outlaw, or criminal, songs (Russian blatnaya pesnya). Now, try to cope with the fact that the performer of criminal songs was given significant state awards. Doesn"t it stupefy you? In the future, I intend to say a few words about prison culture in Russia and its impact on Russian lifestyle in general.


Allow me to say that I am not an admirer of either prison culture, or criminal songs, or Rosenbaum"s experimentising with the genre. Like many Russians, I still love him for his songs of the Soviet period, to one of which you may listen right now. The name of the song is Veshchaya Sud"ba, which is roughly translatable as "Foretelling My Destiny." It was composed in 1986.


I think you would agree with me if I said that Alexander Rosenbaum sounds very dynamic and pretty much impressive here, not like your uncle or grandpa sitting on a sofa with a guitar in his hands. I am saying that because so many Russian bards, being working professionals in a non-musical occupation, do sound like our uncles and granddads. Their failure to provide a beautiful wrapper for what is inside, to use Victor Pelevin"s phrase again, has never prevented their audience from paying attention to them. Why? We shall discuss this question in the second part of our lesson. Unlike those bards, Alexander Rosenbaum is a musical professional who earns his living by the songs he produces. All this having been said, let us turn to the lyrics of the song.


The song describes a man-probably the author himself-who got lost while wandering no-one knows where. This unknown place is vaguely referred to as a field where you cannot see much because of white smoke spreading around. Maybe-probably even-it is fog, not smoke, because no fire is mentioned. There is a river there, and the water is cold. There is snow or, at least, there are snowflakes in the air. You might be able to explain to me how these snowflakes can coexist with fog: to me, it seems to contradict the laws of physics. While being in this remote place the protagonist encounters a miraculous old man. The old man, barefoot and in dirty rags, is not harmful or dangerous in any way; in fact, he doesn"t pay any attention to our hero at all, he just keeps walking across the river. The problem is that the river is not frozen over, and the author specifically mentions the fact that the old man walks on water as if it were solid ground. Another strange thing about the old man is that the snowflakes which land on his body do not melt, as if the old man were dead, but not dead as a ghost, because the snowflakes do not stick to ghosts, as you probably now. Having crossed the river, the old man goes on walking-or maybe descending into the ground. It begins to sound as a regular horror-movie, doesn"t it?


The author is wandering whether it is his own fate, or destiny, walking there across the river, and feels like asking-but no, he cannot ask anything, because his lips suddenly go numb.


Then the old man turns around, and the author gets goosebumps, because the person is obviously sleeping-or maybe he is not sleeping, since he is said to stare at our hero and to sleep at the same time. Another combination of two factors excluding each other, as fog and snowflakes, and that also reminds me of Eyes Wide Shut, a 1999 erotic mystery psychological drama film directed by Stanley Kubrick. Does this "sleeping" refer to his shut eyes or does it mean that he is asleep "spiritually"? I do not know, although I have my ideas about it. "Who are you, old man?" the hero of the song shouts at him. The old man utters a guffaw without answering the question and disappears.


"I wouldn"t believe my eyes," the author further says, "I would regard everything as the product of my imagination, but then..." But then, in some years, he sees the old man again-in the mirror. His black hair has turned grey, so now he can recongise himself as the old man he has encountered before in that strange place.


This is, put in simple words, what the lyrics of the song are about. You can notice a characteristic feature of medieval bard songs that also comes to light here: it tells us a story rather than explores the author"s feelings or otherwise deals with subjective states of his or her mind. A very noir, almost psychedelic story as it is, it is still a narrative.


How much can we get from this story? This largely depends on us.


Those of you who have ever watched Dead Poets Society, a 1989 American drama film, might remember the famous "Understanding Poetry" scene. Allow me to give its outline. Mr Keating, the brilliant non-conventional teacher of English, asks Neil, one of his students, to read aloud from the course textbook. Neil then starts to read. The chapter that he is reading is entitled "Understanding Poetry" and written by Dr J. Evans Pritchard, Ph. D. Dr J. Evans Pritchard is in all probability a fictional character. I would like to cite at length what the boy is reading. Here it is.


To fully understand poetry, we must first be fluent with its meter, rhyme, and figures of speech, then ask two questions: 1) How artfully has the objective of the poem been rendered and 2) How important is that objective? Question one rates the poem's perfection; question two rates its importance. And once these questions have been answered, determining the poem"s greatness becomes a relatively simple matter. If the poem's score for perfection is plotted on the horizontal of a graph and its importance is plotted on the vertical, then calculating the total area of the poem yields the measure of its greatness. A sonnet by Byron might score high on the vertical but only average on the horizontal. A Shakespearean sonnet, on the other hand, would score high both horizontally and vertically, yielding a massive total area, thereby revealing the poem to be truly great.


Mr Keating then calls the whole preface "excrement" and encourages his class to tear this page out, to rip off the entire preface. In the dustbin with Dr Pritchard it goes.


To be sure, I admire Mr Keating"s being so energetic, so devoted to and so inspired by what he does, and I also like Robin Williams who plays him very much. I am not half as inspired as his character is. But I happen not to quite agree with Mr Keating on this particular point. Laughable as its attempts at geometric methods may be, this much-ridiculed and thoroughly discredited preface touches upon a very important problem, namely, that the importance of an artwork often is not up to its perfection, and vice versa. I only needed this very long digression from our subject to talk about the song of Alexander Rosenbaum which is in my humble opinion more artful than trying to really deliver to us an important message of some sort. It scores high on the horizontal but only average on the vertical, in terms of Dr Pritchard. At least, it was my first impression from it. What was yours? (A question for our discussion.) Be honest: doesn"t the song sound as a horror story? And if it is just a horror story, why should we engage ourselves in studies of Russian musical pulp fiction? To put it in other terms: can shocking and sensational fiction ever be seen as a true work of art? Why can it, or why cannot it, and what makes me ask you this question at all? Your thoughts on the subject will be most welcome in the second part of our lesson.


For now, Dostoyevsky comes to our rescue, as he often does, and answers my question positively, his novels being philosophical works of immense importance and shocking detective stories or, to put it more mildly, sensational page-turners at the same time. I am not saying that the song may ever rival with Dostoyevsky"s novels in their importance. And yet, it may contain more than just a horror story. Is it actually a horror story, and what makes you so easily agree with me when I say that it is? Let us explore this question before we deal with some meaningful details of the text.


Rosenbaum"s song is not a real horror story in the same way in which Dostoyevsky"s "gothic thrillers" are not real detective stories. We know who has murdered the old pawnbroker at the very beginning of Crime and Punishment, so there is nothing for us to detect. Much in the same way, "Foretelling My Destiny" imposes no real horror on us. (Or maybe it does-about which I will talk later on.) There is nothing here to be horrified by. No-one dies or is seriously injured here-it is just that a middle-aged man discovers that he has got some grey hair, that he, too, is getting older, that he, too, will die. This banality fails to provide a plot for a fascinating horror-movie, the only drama where it can exist being the sad drama of our life. I, too, have got some few grey hairs now which fact I suppose makes me less "marketable" on the vanity fair of our life-by the way, the allegory of vanity fair goes back to Pilgrim's Progress by John Bunyan, an English writer and Puritan preacher who lived in the 17th century, not to W. M. Thackeray, as many falsely think.


Or perhaps getting old is a tragedy, after all. Imagine the most horrible situation that you can ever think of-a deadly pandemic, a nuclear bomb attack, or another such global disaster. Even then, each of us would die only once. Please try to fully grasp this very simple fact, namely, that even a world war, when seen strictly from a personal perspective, is not more painful than our own death from old age from which we absolutely cannot escape. In fact, such a planetary deadly disaster would probably be less painful for us than our death from old age, complicated through numerous illnesses when-allow me to quote from Sting"s 2014 musical The Last Ship-


[y]ou're tied to a pump and a breathing machine,

With their X-rays and probes and their monitor screens,

And they'll wake ye up hungry, saying "How do ye feel?"

And then you're stuffed full of pills and a barium meal-


and when


...you"re laid like a piece of old meat on the slab,

And they"ll cut and they"ll slice, and they"ll poke and they"ll jab,

And they'll grill ye and burn ye, and they'll wish ye good health,


-whereas our death in a war would be instantaneous and almost painless.


The fact that everyone most certainly dies was an absolute revelation for Leo Tolstoy during his stay in Arzamas, a city in Nizhniy Novgorod province. This coincidence is widely known in the history of Russian literature as the so-called "Arzamas horror." I know that what I am saying has an element of ridicule in it, because it sounds as if the celebrated world famous author had suddenly discovered that two plus two equals four-"and for him, it was an absolute revelation." Please don"t be in a hurry to ridicule Leo Tolstoy, though: only a limited number of people actually can go through the emotional acceptance of their own death when they are still very much alive and not quite old. I am not certain that I am among those people; as for you, I am not even certain that you have ever tried to imagine your own death. My recommendation for your further reading on the Arzamas horror is "The Arzamas Horror: a Sample of Tolstoy"s Psychopathology," an article by Daniel Rancour-Laferriere, published in Tolstoy on the Couch in 1998 (the publisher is Palgrave Macmillan). Please do not forget to answer the question: Do you agree with what Daniel Rancour-Laferriere says about Leo Tolstoy"s psychopathology? Why do you, or why don"t you?


When seen from a broader perspective, a planetary disaster is still much worse than our own death. Why? Simple as this question may be, you are completely incapable of answering it as long as you fail to find this perspective. For a religious person, the answer is easy: our death, no matter from what reason, is nothing very special in itself, as our mind doesn"t cease to be after the death of our body. But then, no-one can guarantee that the realm in which you suddenly find yourself after your death will be a very nice place, not even if you are a believer-especially not if you are a believer who believes in hell and demons inhabiting it. Nowadays, many people think that what is needed is sort of a lite version of traditional religions that would contain nothing "medieval, ugly, or unpleasant," and this is how Christianity Lite, Buddhism Lite, and other such bizarre phenomena emerge. I do not think that all these versions work, as they obviously do not "do the job," do not perform the task that religious knowledge shall perform. They do not move us to be better human beings than we are-they also fail to give us reliable knowledge about spiritual reality as it exists. Imagine that there is a certain social media application through which you can socialise with your friends and with anyone you like. This application is for free-but then, it has an important disadvantage: each of your posts can be disliked by others, and there is a special thumb down button in there. You do not approve of the very idea of someone disliking you, you do not want to bear that much, so you simply refuse to install its full version-instead, you go on with its lite version, manufactured by some guys from Eastern Europe, that you have found somewhere on the Pirate Bay. This lite version doesn"t allow anyone to give you thumb down, in fact, it has no thumb down button at all, and you think yourself very clever man (or woman, or whoever you are). But no, the guys from Eastern Europe have cheated you. This lite version only gets you in touch with Internet bots and other such algorithms, so it practically is of no use. You cannot socialise with real human beings via this fake application, you cannot buy or sell anything via it, you cannot ask a nice girl for a real date, because this nice girl is just an algorithm or a product of artificial intelligence in the very best case. This girl doesn"t exist in flesh, and never will be. This is what I think of Christianity Lite and other such spiritual surrogates that pretend to completely eliminate suffering from our life and from our afterlife without any special efforts of ours.


You may reject the religious perspective altogether, but the question of how to peacefully accept your own death is still there. For a believer, death may be horrible because he or she doesn"t know whether he or she "qualifies for Heaven," so to speak. For an atheist, death is horrible because life is generally pleasant, and then this pleasant continuation suddenly comes to its end, and there is nothing there ever more. In the event live is not pleasant-suicide logically is the best possible option: that is, if you stick to your atheistic views as firmly as a believer sticks to Christ, or Allah, or the Buddha. But you probably don"t.


...To die, to sleep;

To sleep, perchance to dream-ay, there's the rub:

For in that sleep of death what dreams may come,

When we have shuffled off this mortal coil,

Must give us pause-there"s the respect

That makes calamity of so long life.


As it seems, Hamlet"s famous monologue doesn"t deal with either firm believers or firm atheists. It is spoken by someone who doubts, by someone whom you perhaps would eagerly identify yourself with. Dubitare humanum est, to doubt is human, isn"t it? I would go even further and say that Alexander Rosenbaum, too, has taken no side between firm believers and firm atheists-he, like Hamlet, does not initially recognise his, or maybe his father"s, own ghost. (Is the person that his protagonist sees actually a ghost? Another question to explore.) Some of you regard the very possibility to doubt in anything as your safe harbour. At the end of their lives, those persons may be unpleasantly surprised by the fact that doubt, while having made them more intelligent (arguably so), has failed to remove their anxiety and fear.


I hope you will now agree with me when I say that this song doesn"t score so very low even on the vertical. But there is still more in it. How much we can get from any work of art depends on how attentive we are to its details. Of course, there always remains the possibility of our misinterpreting those details or of our squeezing them so hard, figuratively speaking, that they give away more than the author actually put into them. And yet, I am not afraid to squeeze them hard, because I firmly believe that getting more from an artwork than its author wanted us to give is definitely better than getting less than that from it. So will you please follow me in my exploration of allegedly minor details of this story?


Here they are. Firstly, pay attention to the snowflakes that do not melt when landing on the old man"s body as well as to the fact that he is walking on water as if it were solid ground. Is he a living human being, or a ghost, or perhaps a zombie? An average body temperature of a living man would probably melt the snowflakes, so the alter ego of the author is probably not alive. On the other hand, the same snowflakes would not stick to a ghost, so he cannot be a ghost. A walking dead body? No, because he guffaws at the author and then instantly disappears, thus excluding all three possibilities. What makes us believe that this meaningful encounter has really happened? I guess it is the fact that the author recognises himself in a mirror as the old man he once saw, thereby confirming that this encounter was not just a product of his own imagination. But then, where could it possibly happen? Was it a real location, say, somewhere in the Leningrad region? But how could it be real, considering white fog and snowflakes, the two factors that cannot easily coexist? I believe the question makes no sense at all. Here comes another lengthy quotation.


Midway upon the journey of our life

I found myself within a forest dark,

For the straightforward pathway had been lost.

Ah me! how hard a thing it is to say

What was this forest savage, rough, and stern,

Which in the very thought renews the fear.

So bitter is it, death is little more


-which seven lines, translated from Italian by Henry Wadsworth Longfellow, open the "Inferno," the first book of the Divine Comedy by Dante Alighieri. Do we really want to interrogate Dante Alighieri about the exact location of his dark forest? Do we really pretend to believe that that forest physically exists, or had ever existed, somewhere in Italy? I think it is safe to say that this forest exists in poet"s imagination only. But wait: haven"t we agreed before that anybody"s imagination has no value at all as it only produces pure phantasms?


Herein is the source of our mistake: we, meaning you and me, have never actually agreed to regard the nocturnal part of human consciousness, being our fantasies, dreams, and premonitions, as something that has no meaning at all. The idea was simply superimposed onto us by the logic-centered rational education we have received at school, so we gradually grew into belief that this idea is true under any conditions. It is not. Were it true, such works as the Divine Comedy or Richard Wagner"s Tristan und Isolde would never be written.


How valid can be the information that we receive by mediation of the nocturnal part of our mind? To what extent does contemporary art still require this part? How is it possible to talk about artistic education when considering that education basically relies on the diurnal activity of our mind? Do art and education mutually exclude each other, and if they don"t, how can they possibly come together? I will be happy to receive some answers to these questions from you during the second part of our lesson.


Let us, secondly, give a thought to the guffaw the old man utters when he sees his younger self. What is he laughing at? Is it the futility of all human endeavors?


What youthful mother, a shape upon her lap

Honey of generation had betrayed,

And that must sleep, shriek, struggle to escape

As recollection or the drug decide,

Would think her Son, did she but see that shape

With sixty or more winters on its head,

A compensation for the pang of his birth,

Or the uncertainty of his setting forth?


-to quote from William Butler Yeats"s Among School Children: a poetically shaped question to which I have no answer to provide. You have probably noticed that the song I have been talking about for already half an hour poses more questions than it gives us answers. Good questions are not less valuable than good answers. I will admire those of you who will attempt to provide a meaningful answer to this poetically shaped question.


Why is author"s alter ego in dirty rags, thirdly? Doesn"t it actually mean that he dreads himself? Do not we, too, dread ourselves when seen from aside? Have you ever tried to record your own voice and to replay it to yourselves? Don"t you hate listening to your own voice? I am very close to say that I do. Imagine that we could invent a machine recording our own thoughts and emotions and that we would be able to replay them to ourselves. Would we bear it? Would we be able to simply recognise ourselves in this emotional mirror?


We most likely wouldn"t. The author does not recognise his other self who is only some years or maybe some two decades older than he is. I do not want to interpret it in Freudian terms, and I do not see it as a sign of psychopathology. For me, it simply means that we are afraid of our own selves, because we do not really dare to look at what we truly are. According to Jean-Paul Sartre, "Hell is other people." True, but not quite, because before it ever comes to others, Hell is us. We do not accept what we are. (Can you explain why?) How can we ever hope to coexist with others? We fail to learn ourselves. How can we ever hope to learn others? "Each of us bears his own Hell"-I guess it was Virgil who said that.


This was my exploration of "Foretelling My Destiny" by Alexander Rosenbaum. I hope you have enjoyed it.


~ ~


Наши занятия проходили в не очень большой аудитории, широкой и короткой, имея в виду, что маркерная белая доска за моей спиной была на длинной стене. По обе стороны от прохода стояло три ряда столов, за каждым из которых теоретически помещалось четыре студента, итого аудитория могла вместить двадцать четыре слушателя - "избыточная мощность" для группки, записавшейся на мой спецкурс. Патрик в этот раз никуда не выбежал, сидел и слушал с нервным вниманием, порой приоткрывая рот, так что я всё время собиралась предложить ему спросить, что он хочет, и один раз почти это сделала, - но нет, поймав мой взгляд, он отводил глаза, а ради человека, который на тебя не смотрит, прерывать лекцию вроде и совсем неуместно. Итак, Патрик никуда не убежал, но некоторая ротация всё же произошла.


Во-первых, примерно на половине моего монолога дверь открылась, и в класс бесшумно вошёл сэр Гилберт. Я так по-ребячески обрадовалась ему, что вся разулыбалась и уже хотела помахать ему рукой - он, тоже улыбнувшись, приложил палец к губам, на цыпочках подошёл к месту на третьем ряду, беззвучно отодвинул стул, сел. Кажется, его появления никто и не заметил - только Патриша бросила быстрый взгляд через плечо.


И вот Патриша как раз учудила. В моей группе было девять студентов, из них шесть британцев (Сирша, Кэри, Кэролайн, Люк, Патрик и Адам), один француз, полностью, впрочем, натурализованный, с отличным английским (Конрад), одна португалка (Бригида) и одна американка (Патриша): девушка среднего роста, худая как жердь ("плоская как доска", сказал бы мужчина, но ладно уж, что там - не будем словесно харассить бедняжку), с хорошими густыми волосами, но отнюдь не красавица, увы, даже не миленькая. Британцы и Конрад садились обычно на первый ряд, Бригида - на второй ряд слева от прохода, ближе к учительскому месту, Патриша - на второй ряд справа от прохода. Получалось, что она сидит на своей половине ряда в гордом одиночестве. Как и Бригида, впрочем, но если Бригида, не очень хорошо говорившая по-английски, этим не тяготилась, то американочка, похоже, страдала своей отвергнутостью. Даром что прямо передо мной на первом ряду оставалось одно свободное место - нет, так близко ко мне она сидеть тоже не хотела, видимо, считала это некомфортным... Во время первой лекции она и рта не раскрыла, просто сидела, хлопая глазками, с прямой спинкой, так что у меня не было возможности понять, умненькая она девочка или не очень. Оказалось - не очень...


Но обо всём по порядку. Ближе к концу лекционной части Патриша встала и вышла, как за два дня до неё Патрик, но если в уходе Патрика просто чувствовалась некая брезгливая усталость, отказ от желания быть свидетелем странного перформанса, смысла в котором он не видел, то Патриша будто несла на плечах весь груз оскорблённой в её лице американской нации. Сэр Гилберт приоткрыл рот: для него этот демарш, как и для меня, был, видимо, неожиданностью. Несколько голов повернулись вслед американке - покровитель колледжа был при этом наконец замечен, и три-четыре студента его поспешно поприветствовали. (Остальные - нет: похоже, покровитель был не очень частым гостем, появлялся раз в году на торжественном мероприятии, а кто на таких мероприятиях не бывал, и не знал, как он выглядит.) Сэр Гилберт, ответив на приветствия, дал жестом понять, что не хочет мешать занятию, и вышел из класса так же бесшумно, как вошёл. Аккуратно прикрыл за собой дверь. Как жаль! Я бы и его не постеснялась вовлечь в обсуждение, а он, вероятно, охотно бы поучаствовал.


Ближе к концу всего занятия в дверь просунулась головка Ани:


- Miss Florensky, the principal would like to see you. Morning!


Между прочим, как я узнала, официальным названием должности руководителя было здесь vice-chancellor, но Аня зачем-то упорно называла свою начальницу the principal: может быть, ей само слово нравилось. Отпустив группу, я поспешила за ней; Аня, идя впереди, изредка оборачивалась, будто проверяла, не убежала ли я. (Что хоть там такое стряслось?) Довела меня до самой двери кабинета директора, с улыбкой её открыла, вошла вслед за мной, закрыла дверь и встала у неё будто вежливый улыбающийся часовой.


В кабинете, кроме самой миссис Уолкинг, уже был сэр Гилберт, благодушно развалившийся сбоку на маленьком кожаном диване. Я поздоровалась с руководством, присела на стул для посетителей.


Миссис Уолкинг, не глядя на меня, вертела в руках какую-то безделушку. Поймала мой взгляд, вымученно улыбнулась

[сноска через несколько страниц]:


- Morning! The thing is, Alice... Patricia has complained about you.


- What about? - выдавила я. Приехали! Сейчас уволят меня с волчьим билетом, и визу не продлят, и "водочки нам принеси, мальчик! Мы на родину летим". Только мне, в отличие от героев "Брата-2", никто не поднесёт водочки.


- I didn"t get it right, something about intimidating her-she was furious, actually, simply boiling with rage. Miss Welsh, could you please find Patricia and bring her here?


- Yes, madam! - мелодично отозвалась Аня и ушла за жалобщицей.


- I say again, - подал голос со своего места сэр Гилберт, - that Ms Florensky is an outstanding lecturer whom I would be proud to have as my professor if I were a student.


- Sir Gilbert, thank you, - пробормотала я еле слышно.


- Of course she is! - ответила директор почти сердито. - You know as much as I do that it is not about her being an outstanding lecturer.


- Allow me to disagree, then: it may be precisely about that.


- My dear old boy who is so brave with me, can you please say it to her?


Я с некоторым удивлением слушала эту дружескую перепалку. Дверь открылась снова - вошла моя студентка, очень прямая, очень гордая, очень бледная (Аня в этот раз тактично осталась за дверью).


Какой бы запал в себе она ни несла, Патриша всё же немного стушевалась, увидев нас троих вместе. Сэр Гилберт, улыбнувшись широко, как чеширский кот, похлопал по кожаному сиденью рядом с собой: на диване оставалось как раз одно место, а больше в кабинете директора сесть было, собственно, и негде.


- Can you please bring forward your complaint, Miss McArthur? - ледяным тоном осведомилась начальница. Я заметила, что в её голосе пропали все нотки Midlands accent, которые невольно звучали в разговоре со мной, прожившей в Ливерпуле три года; теперь её акцент звучал как чистое RP: может быть, как неосознанная или даже осознанная попытка указать студентке, кто здесь есть кто. Едва ли та была способна оценить эти тонкости: для большинства американцев что одно, что другое - просто смешной говор этих британских чудиков.


- And can you please take a seat, Patricia, - миролюбиво прибавил мой покровитель, не пытаясь переключаться ни в какой другой произносительный регистр: он и без того звучал как аристократ.


Переведя взгляд с одного на другую и обратно, Патриша всё же села на диван (сэр Гилберт подвинулся, но совсем чуть-чуть, так и оставив одну ногу закинутой за другую), на самый его краешек, сохраняя очень прямую спину и глядя прямо перед собой. (Покровителя колледжа она даже не поблагодарила.) Набрала воздуху в грудь. Разродилась:


- I was-I was saying that she is assertive and rude, and-


- Ms Florensky you mean when you say "she," do you? - уточнила директор ("Спасибо!" - мысленно сказала я ей. Действительно, упоминать присутствующего человека просто местоимением третьего лица - это немного в духе барыни, говорящей о служанке).


- Yes! ...And very intimidating, to be sure!


- How exactly did Ms Florensky intimidate you?


- Not me-the class! First, she-


- Firstly, - вдруг подал голос баронет. Студентка обернулась к нему, раскрыв рот. Спросила не очень вежливо, да что там, крайне невежливо:


- What?!


- I wouldn"t say "first" meaning "firstly," - с абсолютной невозмутимостью и как будто со скрытой иронией пояснил сэр Гилберт. - Better still, say "primarily."


Патриша сделала два-три тяжёлых вдоха-выдоха, ноздри у неё задрожали. О, будь я на её месте, она бы мне всё сказала о том, как учить её говорить на её родном языке! Но здесь поостереглась - и, проигнорировав ремарку полностью, сглотнула, продолжила:


- Yes-she firstly said that we all are sure to die, and it has upset me-the whole class, that is-very much, and-


- Do you disagree with your teacher on this point, then? - это снова был баронет, и он - единственный из нас четырёх - улыбался, он будто даже наслаждался ситуацией. Студентка снова стремительно развернулась к нему всем телом. Захлопала глазами.


- I"m sorry? - произвела она наконец, в первый раз снисходя до диалога с ним.


- I said, "Are you going to live forever?" - поинтересовался сэр Гилберт.


- No, but-but-please don"t make me a fool! - резко оборвала студентка. Я приметила, как дрогнули веки полуприкрытых глаз миссис Уолкинг: видимо, её и патрона, судя по этому my dear old boy, связывали давние приятельские отношения, и ей наверняка не понравилась последняя реплика. - She, too, tried to make me a fool! She said that we, unlike her, never came to think of our own death-as if she was showing off herself, and-


- As is she were, my dear, - с полнейшим и явно издевательским спокойствием заметил баронет. - Subjunctive mood.


Патриша приостановилась - но проглотила и эту языковую пилюлю. "Проглотила" дословно, я прямо чувствовала, как она сглатывает, будь она мужчиной, её кадык так бы и ходил вверх-вниз. Ну, успеет ещё сделать операцию по смене пола, какие её годы... Продолжила:


- ...And then she started to intrude on our views and said that if we are not church-goers we shall go and kill ourselves, and-


- I didn"t say that! - негромко запротестовала я, втайне, однако, порадовавшись, что хоть что-то эта девица из моей лекции поняла. - I only said that-


- Hey, it"s me who is bringing forward her complaint now, okay? - злобно оборвала меня американка, и я даже поёжилась. - Can we please follow the standard procedure, Mrs Walking?


- We do not have such a thing as "the standard procedure" here, Miss McArthur, - c достоинством отозвалась директор, отделяя каждое слово. - We do not receive many complaints.


- You just wait! And then she kept quoting from the classics, saying, "You must know this" and "You must know that"-imagine, Ms Florensky, we don"t know this stuff! From Dante Ali-Gueri and from Shakespeare, and she didn"t even say it was Shakespeare, as if somebody who didn"t get it must be underdeveloped, and I only guessed it was Shakespeare because she mentioned Hamlet, so I am not that retarded as she thinks, and from Winston High Auden-who the hell is this Winston High Auden? Why does she know things I don"t know? Is it... legal?! (Я подавилась смешком.) I mean, it is intimidating, - тут же исправилась студентка, поняв, что сказала совсем уж глупость. - What if I go to Russia and recite a poem by their Tolstoyevsky, and say, "Hey, you don"t know your Tolstoyevsky, I do"? I mean, are those guys in our syllabus, are they Russian singers or what? Why isn"t she doing her job and sticking to what she must talk about? Do we pay our money for her intimidating us, or what? Give her the sack! I mean, she is just a hired part-time worker from a third-world country, why don"t you sack her?!


Патриша замолчала, тяжело дыша. Секунд десять мы все молчали. Сейчас меня, похоже, погонят отсюда поганой метлой, соображала я. Ну, и не больно то и хотелось! Эх, какую бы сказать красивую финальную фразу? Увы, стучало сердечко, и не находилось красивой финальной фразы.


- So this was the essence of your complaint, Miss McArthur? - произнесла директор тоном, не предвещавшим для студентки ничего хорошего, и я немного воспряла. - Allow me to say, then, that...


- No, Mercy darling, please allow me, - неожиданно перебил её баронет. Он, между тем, откинулся ещё глубже на спинку дивана, прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями, сплёл пальцы на своём колене. Сделал глубокий выдох. Открыл глаза. И начал:


- My dear young lady, it seems to me that you completely misinterpret the situation. To begin with, Ms Florensky is not a hired worker from a third-world country begging for her wages. She is a celebrated painter and an extremely successful creative professional, an exceptional talent whose last painting was sold for five thousand pounds. ("Вот это полёт фантазии! - поразилась я. - Вот кто тут a creative professional, куда мне!") We are proud to see her as our visiting professor. Unlike you, whom we only see as a-


- I am sorry, but who are you? - вдруг выдала студентка. Я снова еле удержала смешок.


- I am Sir Gilbert Bloom, and I am the chancellor of the college, - спокойно ответил ректор. - Which officially means that I am its head. I don"t interfere with the process, though; I only pay the bills when hard times come.


Патриша собиралась, видимо, что-то сказать - может быть, что она как американка и представительница самого демократического народа на Земле презирает дворянские звания - и даже открыла рот, но благоразумно промолчала.


- Now back to your complaint, - продолжал сэр Гилберт. - You accuse Ms Florensky of knowing more about English poetry than you do, and you ask us whether it is "legal," to use your clumsy expression. You see, a teacher is supposed to know more than his students, this being the natural order of things. It is also absolutely legal for anyone to know anything. A half-naked kid from Ethiopia or Burkina-Faso is permitted to read Shakespeare and to know more about him than you do. It was not Ms Florensky but only yourself who has intimidated you, and that by your own ignorance.


Патриша, встав, гневливо бросила:


- Good day to you, Mr Bloom!


- Please be so kind as to properly address a member of British nobility, Miss McArthur, - процедила директор, почти не разжимая губ. Сэр Гилберт только махнул рукой, как бы говоря: "Да что взять с этих янки!" - и, снова повернув голову к моей студентке, продолжил:


- Wait, I haven"t finished. You may try to sue me or, indeed, the College, for whatever reason. Just you try, and I will countersue you. I will employ the best lawyers in Britain whom money can buy, to use an Americanism. I will leave you in your panties-figuratively so, of course, as I am not sexually attracted to women of any age, being a homosexual. Do not try to mess up with us homosexuals, my dear young lady, not at our time. And yes, good day to you, too.


Патриша, развернувшись, стремительно вышла. Я поняла, что мне нужно что-то сказать, но все слова как приклеились к нёбу. Директор меня опередила:


- I am really, really sorry, Alice darling - such a shame! I really thought, you know, that you were rude to her this way or another, but since it comes to just that... I"ll call a cab to get you home, it is on me.


- No, Mercy, - добродушно прервал её сэр Гилберт. - I will call a cab, and we will have a lunch together - if Ms Florensky doesn"t object to the idea, that is.


- You, my brave man, how can I object to that? - пробормотала я. Директор издала небольшой смешок.


...Лондонский кэб - прекрасная вещь. (Раньше я им никогда не пользовалась: не было случая, да и дорого.) Выглядит он, как всем известно, словно легковой "универсал", но не все знают, что диван для пассажиров размещается у самой задней стенки салона, так что внутри по-настоящему просторно. И да, в московских такси частенько играет русский шансон или какие-нибудь "Самыи прекрасныи чо-орные глаза, чо-орные глаза..." (по крайней мере, так было три года назад - понятия не имею, что модно сейчас, мир ведь так быстро меняется...). Внутри этого кэба тоже негромко звучало радио: Classic FM. Я не стала уточнять, было ли это личной просьбой сэра Гилберта или нам просто повезло с водителем.

[Сноска дальше.]


- Can you guess the composer? - шутливо спросил баронет, увидев, что я прислушиваюсь.


- Elgar? - предположила я.


- Mais oui, Chanson de matin by Edward Elgar. Proud of you.


- Very soothing - exactly what I need now.


- I guess so.


- Sir Gilbert, please forgive my being somewhat slow in thanking you.


- Please, Ms Florensky, we shouldn"t mention it! - это было сказано даже с каким-то неудовольствием.


- No, I do mean it! - запротестовала я. - You stood up for me in a very chivalrous manner-I don"t like the word "chivalrous," by the way, it seems very lightweight-in a very courageous manner, I say.


- This is not real bravery, my dear, not the sort of bravery one dies with in a battlefield.


- I believe we all have different battlefields in life. Once again, I ask you: what makes you do this for a total stranger?


- You are not a "total stranger," Alice, not anymore, please don"t put it this way. You know, I am supposed to stand up for the staff members of the institution of which I am the nominal head. All right, if you insist, - сдался он. - You remind me of my... my "significant other" who passed away last year. His name was Alistair, by the way. Now, does it sound very... improper to you, an Orthodox Christian as you are?


Я задумалась, решив, что на честность нужно отвечать честностью. Так ли уж и правда это скверно? Медленно я помотала головой:


- No. There are exceptions to every rule, and I simply prefer to see you as an exception, - повинуясь внезапному импульсу, я вдруг захотела ему рассказать анекдот о Чайковском от армянского радио, дескать, "мы любим его не только за это", но сдержалась.


- Thank you, relieved to hear that. Besides, I do think that you are an excellent lecturer; I am interested in what you talk about as much as in your enigmatic personality. And now, I would recommend you a very nice place where they serve Russian cuisine. Is Russian cuisine a good option?


- Sir Gilbert, - вдруг решилась я, - may I ask you a special favour?


- Anything you like, dear.


- Can we please have a long conversation after the lunch?


- Not that I have much time today...


- Instead of a lunch, then? I... I think I have things to share with you.


- Bah! So you are not hungry, then?


- I am terribly hungry, but I am ready to sacrifice my lunch for the sake of a long talk.


- We are chatting anyway.


- I would prefer a really calm place, but... forgive me, - вдруг сообразила я, - you must be hungry, too! It was tactless of me to ask you for a conversation, so can we just...


Сэр Гилберт очень внимательно, долго посмотрел мне в глаза, так что я стушевалась, беспомощно улыбнулась, отвела взгляд. Он, между тем, склонившись к микрофону интеркома, нажал кнопку и попросил водителя со всеми приличествующими любезностями и извинениями отвезти нас к Speaker"s Corner. Пункт назначения, вдруг сообразила я, садясь в такси, без крайней нужды не меняют, это неприлично, так что уж если английский баронет пошёл против приличий, значит, воспринял мою просьбу всерьёз. Боюсь, я его разочарую...


Через пять минут такси высадило нас у Уголка Оратора. Не спеша мы пошли по одной из дорожек. Я люблю Гайд-Парк, поняла я: за его лаконизм, за огромность его густых деревьев, за его полупрезрительный отказ притворяться тем, чем он не является. Сэр Гилберт меня не торопил, а я не спешила начинать. Но вот сыскалась скамеечка, наконец. Не сговариваясь, мы присели на неё. Сэр Гилберт, закинув ногу на ногу, сплёл пальцы на колене и весь обратился в слух. Я набрала воздуху в грудь - и начала рассказывать.


Я рассказала всё моё позавчерашнее путешествие в Нижние Грязищи, от начала до конца. Когда я волнуюсь, я перестаю говорить по-английски хорошо: простейшие слова, которые в другой момент мне обязательно бы пришли в голову, вдруг куда-то улетают. Мой покровитель меж тем слушал меня очень терпеливо, ни единого слова ни сказав, и только когда понял, что я - несколько сумбурно - закончила, произнёс:


- What you told me sounds incredibly interesting.


- Does it sound-sane? - уточнила я жалким голоском. - Because I am terribly afraid it doesn"t.


- Dear, how am I supposed to know that? - юмористически отозвался мой собеседник.


- I agree-because you are not a psychopathologist, Sir Gilbert, - самоуничижительно признала я.


- No, I am not, neither am I someone like this ridiculous Frenchman who interprets Leo Tolstoy"s ontological shock in terms of psychopathology and whose name I happily forgot. I don"t think that you are a psychopath, my dear.


- Who am I, then?


- A psychonaut. A mystic, maybe.


- A psychonaut, - повторила я за ним не очень убеждённо. - So this is how it is called. Why has it happened to me who never was a psycho... a psychonaut of any sort?


- Do you remember your famous literary forerunner and what she was doing before her journey through the looking-glass?


- You mean that she, too, fell asleep sitting in an armchair close to a fireplace and a mirror? - догадалась я. - So there must be something in this combination-maybe the emission of carbon dioxide from burning firewood, or light polarised by the mirror, or who knows what else-that opens up our perception of... of other realms, or worlds, or whatever we call them?


- Yes, provided the travelling psychonaut also reads a text to herself, the way Carroll"s protagonist did both times, and that she is called Alice.


- You must be joking, Sir Gilbert.


- No, why? You see, I often fall asleep in front of a fireplace in my estate in Essex, but I have never ever travelled to any of these realms created by the collective unconscious of our nation that were so brilliantly described by Mr Carroll, by Rev. Dodgson, that is-I guess they underwent some changes over these two centuries. Do you know why? Because I am not an Alice!


Я не могла понять, шутит он или говорит серьёзно. Как и час назад, сэр Гилберт, похоже, говорил вполне серьёзно, а если улыбался, то только из вежливости.


- Why didn't I go to those places she visited but went to this dismal Russian purgatory instead? - пробормотала я, продолжая сомневаться.


- Because you are Russian, dear! Do you sort of struggle to accept this fact?


- No, I don"t-and yes, it is obvious, - согласилась я.


- Do you know what I suggest that you do? I think you must risk another journey.


- And another, and then yet another.


- That would depend, but-would you promise me to keep me informed about how it unfolds? By email, at least.


Я, подумав, кивнула:


- Certainly-given that you are interested.


- I am extremely, extremely interested in everything that you shared with me today, my dear Alice; please don"t see it as just a figure of speech; and thank you for regarding me as a friend with whom you can share such things, - серьёзно ответил сэр Гилберт. - Now, can I give you a lift home?


Он, впрочем, так и не успел отвезти меня домой, потому что ему позвонили, и в его расписании обнаружились срочные дела. Странно, а я думала, что аристократы ничего не делают, только шатаются по вернисажам и званым обедам, а в оставшееся время сидят в своём поместье перед камином да потягивают кларет из бокала... Однако вызвать мне кэб он успел, и даже успел его оплатить. Я не стала возражать, правда, шутливо поменяла ему на то, что он сорит на меня деньгами - сэр Гилберт тоже чем-то отшутился. Мы тепло попрощались.


Эх, как же я дошла до жизни такой, что оказалась в чужой стране одна-одинёшенька, а единственный человек, кому могу здесь выговориться, - это немолодой гомосексуалист? Чудны дела твои, Господи...


Кэб по причине ремонтных работ в центре ехал долго, и у меня было время вернуться к своим воспоминаниям.


* *


Православная женская гимназия в областном центре оказалась, против ожидания, не таким уж "кислым" местом, какой я её вначале воображала, будучи, правда, заранее согласной на всё что угодно, лишь бы прочь из Лютово! То есть да, с внешней точки зрения всё было вполне предсказуемо и тоскливо: длинные унылые коридоры, высокие сводчатые потолки, высокие окна с широченными подоконниками, на которых вы, на ваше усмотрение, могли с подружкой сидеть хорошим весенним деньком, обмениваясь секретами, или стоять в полный рост глухой осенней ночью, думая, не шагнуть ли из окна третьего этажа. Третьего - потому что спальни были на третьем этаже: полуказарменного-полубольничного типа, по шесть, восемь, а где и по двенадцать коек в одном помещении, для личных вещей имелась прикроватная тумбочка. Общежитие, кстати, предоставлялось только иногородним. Спальни занимали почти весь третий этаж (в конце коридора - туалеты, душ и прачечная), классы и огромный актовый зал - второй, на первом находились гардероб, столовая (тоже немаленькая), учительская, кабинеты завучей и директора, медкабинет, библиотека, комната отдыха (в лучших традициях воинской части или советского санатория: телевизор и кресла по периметру), общая кладовая, кладовка для лыж, каморка дяди Паши, рабочего по обслуживанию здания. Ах да, забыла: имелась ещё домовая часовня, точнее, целый домовый храм: на третьем этаже, по центру здания, в башенке (или верней назвать её мезонином?), предусмотренной именно для домового храма при самой постройке здания лет сто назад. Я любила там бывать вне служб: вне служб там почти никогда никого не было.


Спортзал отсутствовал: осенью и весной мы занимались физкультурой на улице, зимой - тоже на улице, на лыжах, этой вечнозелёной радости советского и российского школьника, а в оттепель физкультурные занятия частенько и вовсе отменялись, наверное, исходя из рассуждения, что для будущей матушки всяческое махание ногами да скакание через "козла" - не самое главное дело. (Тут бы я, конечно, поспорила, но кто бы меня ещё послушал!) На школьном дворе имелась, правда, заасфальтированная площадка, грубый аналог стадиона, служившая как раз для занятий спортом, но при этом прямоугольная, не овальная, и лишенная всякой разметки; мы с мрачным юмором называли её "плацем". При мне на том же дворе начали строить спортзал, но наш класс им ни разу не воспользовался. Ради спортзала пришлось срубить часть яблонь в саду, который раньше занимал почти весь примыкающий к зданию участок, кроме "плаца", само собой. Мне было жалко эти яблони, но я, не по годам умненькая, приняла их уничтожение с грустным спокойствием, даже, помнится, отказалась подписывать коллективную петицию за их сохранение, которая одно время ходила по рукам в двух старших классах. Ничего из этой затеи всё равно не вышло... Участок окружался сплошным и довольно высоким кирпичным забором с единственными воротами. Итак, за исключением спортзала, женская гимназия была вполне себе "автономным кораблём": мы, ученицы, могли проводить в здании месяц за месяцем и при этом даже не выходить на улицу.


Гимназия открылась за год до моего поступления: кажется, деньги на неё в равных долях давали областная епархия и один благочестивый московский олигарх, тот же самый, который профинансировал восстановление городского кафедрального собора. Цели её учреждения были самыми возвышенными: во-первых, обеспечить возможность получить качественное образование детям бедных сельских клириков (таких, как я, например: в этом смысле я вписывалась в задачи организации идеально), во-вторых, подготовить желающих благочестивых девушек к дальнейшему поступлению в женские православные институты, как и вообще к "карьере" православной матушки или, может быть, монахини. Предполагалось, что гимназия будет не просто хорошей, а даже очень хорошей школой, собравшей, за счёт надбавок к стандартному окладу, лучших учителей с города и области, что она сумеет утереть нос разнообразным светским учреждениям такого же типа, таким образом показав, на чьей стороне правда, и совершая живым примером качественного образования дело пропаганды православия. Начальной школы в гимназии не было, только средние и старшие классы.


Глядя на весь проект глазами моего теперешнего возраста, думаю, что идеализма и прожектёрства в нём имелось не меньше, чем практической необходимости. Вот, я закончила её, и закончила с отличием, а разве вышла из меня православная матушка? А моя мама никакой такой гимназии не заканчивала, а и закончила бы, это едва ли многое бы изменило. Смутно я подозревала даже тогда, в свои семнадцать лет, что не таким путём воспитываются матушки... А каким, впрочем, путём они воспитываются? Понятия не имею. Кидать камень в чужую идеалистическую затею или даже просто показывать на эту затею пальцем с идиотским смехом - вообще неблагородное дело. Основатели женской гимназии попробовали сделать нечто новое, верней, возродить на пустом месте хорошо забытое старое, и у них почти это получилось. Почти - потому что реальность вышла несколько более сомнительной и серой, чем была задумка. Но так ведь почти всегда бывает с задумкой и её воплощением, разве нет?


Кажется, через три года после моего выпуска гимназия то ли тихо перестала быть, то ли переехала куда-то на окраину, в более скромное здание, и съёжилась до двух старших классов. Я никогда не пыталась узнать точно, существует ли она теперь, и сейчас тоже не хочу - из какого-то близкого к ужасу суеверия, из которого люди ускоряют шаги рядом с домом, где жили раньше, или стремятся забыть само имя любимого раньше человека (вот и я имя Игоря почти уже позабыла, а пройдёт ещё время, и снова забуду). Некоторые, конечно, так не поступают, но это уже другая история. Не знаю, с чем связано это чувство: мы бежим от мест и людей, где и с кем были очень счастливы? - или очень несчастны? - или от тех, с кем допустили глупые ошибки, от тех, перед кем оказались нечаянно виноваты? Последнее, наверное, ближе всего к правде.


Я не была в гимназии ни очень счастлива, ни очень несчастна, потому что, как уже сказала, реальность оказалась где-то посередине между проектом идеально-благолепного православного воспиталища и моим незрелым представлением о том, каким должна быть хорошая школа. (Единого и устойчивого образа хорошей школы в моей головке, конечно, не было: в один день я представляла такую школу как некий архитектурный шедевр конструктивизма в духе двадцатых годов прошлого века, на стенах, крыше и внутри которого ученики будут творчески самовыражаться кто во что горазд, в другой день она виделась мне как строгий колледж в оксфордском стиле, с тёмными вековыми стенами, сводчатыми окнами, тишью библиотек и стрижеными лужайками: в такие дни женская гимназия совпадала с моим идеальным образом процентов на семьдесят. И всё же в семнадцать лет я была убеждена, что идеальную школу в принципе можно спроектировать, - мысль, которая сейчас мне кажется безнадёжно утопической.) Любую реальность в бóльшей мере создают не стены, а люди. Конечно, древние стены и сами способны постепенно менять под себя людей... но нас, молодых девушек, было слишком много, и мы были слишком молоды, слишком живы, чтобы покорно переделываться под благовоспитанный образ святых сестёр.


Ситуация осложнялась тем, что многие - да почти все! - происходили из воцерковлённых семей, что с детства мы приняли в свой ум определённую систему координат, описывающую добро и зло, достойное и предосудительное, и что многие из нас к одиннадцатому классу успели занять место по ту или другую сторону этой системы координат, или решив воевать со злом мира вместе с ней, или решив бунтовать против неё. (Многие, сказала я, но едва ли большинство, а я, пожалуй, относилась к большинству.) Некоторые, конечно - как это водится испокон веку, - принимали не систему, а просто "правила игры", и в этой игре с самого начала стремились заработать репутацию самых послушных, надёжных и устойчивых пешек, чтобы после, кто знает, выйти в королевы. А на какую корону, то есть на какую особую православную карьеру может рассчитывать молодая девушка? Вариантов было не очень много... но тем слаще кому-то было помечтать об этих почти несбыточных вариантах. Стать чиновницей Московской патриархии, ответственной за контакт со Святым престолом, чтобы половину года проводить в Москве, а вторую - в Риме: как вам, нравится идея?


Другие, как я, свою дальнейшую карьеру с православием не связывали совсем - но помалкивали, не желая выделяться. Третьи, бунтарки, выделяться хотели и носили название "индивидуалисток", а в устах "ортодоксов" это были, предсказуемо, "скандалистки". (В нашем классе была лишь одна такая, а у десятиклассников - целых две.) Ах ну, да, конечно, демонстративно-православное крыло мы, общая масса, называли "благоверными" или "ортодоксами" (а они нас - "болотом"). Имелись в двух старших классах и другие группки, помельче, например, "блаженные": две или три девочки настолько аскетически религиозные, настолько не от мира сего, что по молчаливому уговору их не трогали и ни во что не вовлекали, или "вадимопоклонницы" - о них позже. Ни одна из групп не пользовалась этими названиями в качестве самоназваний, конечно: "благоверные", что очевидно, себя не называли благоверными, а для нас, "болота", было бы странно самих себя называть болотом. Наша молодая энергия создавала фракции и группы по взаимной симпатии или антипатии, которые, само собой, рассыпались или меняли очертания через месяц-другой. Между нами вспыхивали быстро гаснущие ссоры, по бытовым вещам, но иногда по вопросам веры тоже, точней, по вопросам отношения веры к бытовым вещам. Страстные влюблённости между девочками тоже вспыхивали, и да, до "плотской близости" дело тоже иногда доходило: женская гимназия полузакрытого типа с общежитием - просто идеальный рассадник таких отношений. Откуда я это знаю? Кхм... Оставим пока за скобками. Какому-нибудь крупному церковному иерарху всё это наверняка показалось бы забавной вознёй простейших на лабораторном стекле - для нас это было нашим миром, и радовались, злились, огорчались, плели свои детские интрижки мы совершенно по-настоящему.


Странно, что всё бурление нашей молодой жизни почти никак не соприкасалось с нашими занятиями, шло параллельно им. Педсостав женской гимназии, как это сплошь и рядом бывает в школах в России, и сам почти полностью был женским, с большинством учителей - воцерковлёнными дамами, неизменно носившими длинную, в пол, юбку, и частенько - головной платок. (Мы и сами носили форму: одинаковые тёмно-серые платьица длиной до колена с белыми воротничками, нам тоже полагались косынки, которые, правда, в обиходе разрешалось не повязывать.) Невоцерковлённые педагоги практически все, за исключением литераторши, следовали типажу советской учительницы. А этот типаж я, кстати, считаю хорошим, правильным, его беда лишь в том, что его время ушло, потому что ушла страна, его создавшая. Все они, и "церковные дамы", и "советские женщины", за исключением молоденькой учительницы литературы, были женщинами в возрасте. Директором тоже была женщина: высокая и дородная немолодая матушка с немного заторможенными движениями, с большими, слегка сонными, навыкате, глазами, звали её Светлана Борисовна. Светлана Борисовна даже с ученицами говорила неизменно тихим голосом, потупив глаза, и напоминала женский вариант чеховского Человека в футляре, в том плане, что неизменно боялась, как бы чего не вышло. Настоящая власть, по крайней мере, возможность принимать все тактические решения, находилась в руках у завуча, Розы Марковны: немолодой, субтильной, очень решительной, очень быстрой, и по внешнему виду - не очень-то и православной, что вызывало у "благоверных" глухое недоумение. (Но, между прочим, это именно Роза Марковна каждый день подливала масло в лампадку в домовом храме. Однажды утром я зашла туда, прогуливая физику по причине полного равнодушия к предмету, а официально - под предлогом "женской слабости": в "эти дни" при совсем уж плохом самочувствии на уроки негласно разрешалось не ходить - и тут как раз вошла завуч с бутылкой лампадного масла в руке. Мы встретились глазами, и она мне улыбнулась, а про моё отсутствие на уроках даже ничего и не спросила.)


Всех наших учителей мы побаивались, уважали (или нет), но не испытывали к ним никаких особенных чувств и даже не обращали к тому, что они нам говорили, никакую значимую часть своего ума. Да и скажите, пожалуйста, каким образом девушка шестнадцати-семнадцати лет должна закону Ома для участка цепи, или сложным полимерам, или десятичным логарифмам, или экономической географии Африки посвятить значимую часть своего ума? Девичий ум вообще строится по иным силовым линиям - когда и кто это поймёт, наконец?


Имелись из этого правила три исключения. Первое - Виктория Денисовна, наша молоденькая словесница. Ей, кажется, даже тридцати не было. (Как забавно: мой собственный теперешний возраст! Но я-то себя чувствую гораздо более... зрелой? - попросту более старой женщиной. Интересно, какой она виделась себе самой?) Ошиблась: нашей словеснице и двадцати восьми не было: что-то двадцать четыре. К сожалению, именно в силу её молодости, открытости, приветливости её уроки не производили того впечатления, которое заслуживали. "Благоверные" считали Викторию Денисовну, с её юбками выше колена или, изредка, блузкой с глубоким вырезом, откровенно неправославной женщиной, и поэтому на всю её науку поглядывали свысока. "Индивидуалистки" не желали литераторшу воспринимать всерьёз, потому что она сама в каком-то смысле являлась индивидуалисткой, а ведь нет ничего неприятней, чем смотреться в кривое зеркало - или, может быть, чем кривому смотреться в зеркало, особенно если видишь в этом зеркале свою улучшенную копию. Мы, "болото", или глухо завидовали её молодости, красоте, откровенной женственности, которую сами не имели никакой возможности проявить, или видели в ней такую же, как мы, пешку, просто прошедшую на несколько клеток дальше, и прагматично оценивали, примеряли её жизнь к себе: значит, через пять-семь лет одна из возможностей (рассуждали мы, в том числе и я) - стать "учительшей", так хорошо это или плохо? Вероятно, где-нибудь в мужском кадетском классе или военном училище Виктория Денисовна пользовалась бы бóльшим вниманием или бóльшей симпатией. Это, правда, не обязательно хорошо сказалось бы на усвоении предмета... (Интересно, как устроен мужской мозг? Может ли юноша или мужчина посвятить всё внимание лекции, когда отвлекается на аппетитную фигурку преподавателя? У кого бы мне это ещё спросить: не у своих учеников же? И, это самое, насчёт своей "аппетитной фигурки" я, интересно, не льщу ли себе?) Прекрасно всё это понимая, чувствуя, Виктория Денисовна даже и не стремилась настаивать ни на каком внешнем уважении: назови её кто-то из учениц просто по имени, она бы и тут, кажется, не обиделась. Всем своим видом молодая учительница будто говорила нам: "Вы не считаете меня учительницей, видите во мне просто женщину, существо вашего же рода? Да, я существо вашего рода, но более сильное, успешное, и зубастое - ну-ка, справьтесь со мной!" В любом случае, наша литераторша нас провоцировала, умела иногда зацепить - или разозлить какой-нибудь прямой и простодушной репликой, что педагогу тоже порой полезно делать; с ней не было скучно, она была живой, а это ведь так здорово, так ценно, думали молодые и глупые мы, на фоне "ходячих учебников"! (И вновь, глазами моего теперешнего возраста: какими прямолинейными, до ограниченности, мы были! Безусловно, хорошо, когда учитель - живой, но должен ли он жить перед классом "на разрыв аорты" и каждый урок устраивать бесплатное цирковое представление? Что, к примеру, одушевляло мистера Китинга из "Общества мёртвых поэтов", с его неимоверной живостью: любовь к предмету, любовь к детям? Если так, то снимаю шляпу: я в качестве педагога, по шкале его живости, не такая уж и живая - и даже не очень тороплюсь...)


Вторым исключением был, само собой, отец Вадим: тридцатилетний преподаватель Закона Божия, который также по воскресеньям исповедовал и служил литургию в нашем маленьком домовом храме. Отец Вадим говорил приятным бархатистым баритоном, а глядел на вас добрыми и кроткими "лучистыми" глазами. Само собой, что в старших классах полдюжины девочек сохло по этому баритону и этим глазам, без всякой надежды, конечно: отец Вадим являлся примерным семьянином. Я не входила в число "вадимопоклонниц" (кроткие мужчины не совсем в моём вкусе), но уроки Закона Божия мне, пожалуй, нравились... нет, не так: не вызывали внутреннего протеста. Вызывали порой желание спорить - но спорить с этим добрым человеком и его убаюкивающим голосом не хотелось. Добрый человек излагал официальную, простую как воинский устав, точку зрения церковных властей на предметы колоссального размера, исключительно сложные и едва ли вообще вместимые в человеческий ум, включая церковный ум, но сам он этой точки зрения то ли благообразно придерживался, то ли даже всем сердцем разделял эту нехитрую солдатскую веру, и у меня поэтому не появлялось ни малейшего желания пополнять число "скандалисток". На воскресную службу я тоже пару раз пришла - но после этих двух раз отказалась на неё ходить, потому что...


Потому что вокруг домóвого храма бурлили просто шекспировские страсти! В храме из-за его тесноты, кроме самого священника, помещалось десять, много дюжина учениц. "Вадимопоклонницы", что очевидно, никак не могли пропустить ни одной литургии - и даже больше литургии их волновала предшествующая службе исповедь, в которой, как ни крути, имелся интимный, почти эротический момент. (Ужас, ужас, правда? Но я просто пишу о том, что наблюдала сама или чем со мной делились: ни малейшего желания бросать тень на богослужебную практику или нравы Русской православной церкви у меня не имеется.) "Ортодоксы", с другой стороны, считали, что присутствовать на службе - их святое право православных христианок, а к "вадимопоклонницам" относились к нескрываемым презрением, с почти физической брезгливостью, ведь те маскировали свой интерес к службе религиозностью: постеснялись бы хоть! "Благоверные" были многочисленнее - а "вадимопоклонницы" энергичнее, верней, истеричнее: они меньше стеснялись в выражениях. Ситуация осложнялась тем, что пара "ортодоксальных" девочек, как знать, и сами тайно вздыхали по отцу Вадиму, но обнаружить это, конечно, боялись. Ну и, разумеется, "блаженные" тоже хотели ходить на службы, и их было обидеть - словно ребёнка ударить. В воскресенье прямо в коридоре третьего этажа вспыхивали порой не очень красивые сцены в стиле "Женщина, вас тут не стояло!". Не так грубо, конечно: звучало это как "Батюшка не благословляет опаздывать и создавать толпу на богослужении, Оля! - Да, а ещё батюшка не благословляет осуждать ближнего, Маша, осуждающим ближнего посылаются скорби!" И так далее, и тому подобное. Всё это происходило на виду у честного народа: у всех прочих воспитанниц, которые, например, шли из душа или в своё дежурство помогали прачке менять постельное бельё, потому что, напоминаю, спальни тоже находились на третьем этаже. Мне просто посчастливилось побывать на первых двух службах, на самую первую, кроме меня, и вовсе пришли только две девочки. А уже с третьей недели сентября начались склоки за места и "предварительная запись", авторитет и необходимость которой половина "прихода" не признавала (возможно, и справедливо не признавала, ведь литургия - это не колбаса). Нет, нет, только не это всё! - думала я с ужасом и возмущением. Так не должно быть, как угодно, но не так! ("Бедный батюшка! - думаю я теперь. - Какое искушение представляли для него все эти девичьи масляные глазки! Но каждый несёт свой крест. И что значит "не так", как должно быть "так"? Дай мне кто прямо сейчас, в теперешнем моём возрасте, власть директора гимназии, даже власть "серого кардинала" при правящем архиерее, я бы разве обустроила всё лучше?") А в семнадцать лет я себя успокаивала: лучше дойду до кафедрального собора (тот был в пятнадцати минутах ходьбы от нас). Один-единственный раз я до него действительно дошла, но почувствовала там себя совсем одиноко, совсем не на своём месте - стóит ли говорить, что этот раз был последним?


Третьим исключением стал английский язык, но лишь со второй учебной четверти. А в первой четверти я, умненькая, амбициозная и даже считающая, будто понимаю кое-что про духовный мир, всё искала своё место в православии. Кроме того, и здравый смысл этого требовал, надо было определяться, учась в православной гимназии, где я, с кем я, к кому принадлежу. Не находилось мне места в православии, не складывались у меня с ним отношения... Вместо православия сложились отношения с Наташей.


Наташу я заприметила ещё первого сентября на торжественном построении на "плацу": высокая, ладная, фигуристая девушка, с роскошным хвостом чёрных волос, с выразительным, но немного грубоватым лицом, с тяжёлым, чисто мужским взглядом. Из такой девушки может получиться олимпийская чемпионка, может - любовница миллионера, может - лидер оппозиционной политической партии или феминистического движения: в семнадцать лет перед человеком все дороги открыты. Наташа тоже на меня смотрела... На лестнице, догнав меня, она спросила с характерной для неё прямотой:


- Ты кто?


Я назвала своё имя, Наташа - своё, и продолжала смотреть мне в глаза этим прямым открытым взглядом, так что я даже слегка поёжилась. Мы, кажется, остановились.


- У тебя очень чистые глаза, - вдруг сказала Наташа, несообразно с прошлым коротким разговором, но она никогда не заботилась о том, что с чем сообразно. - Невинные.


- Спасибо, - поблагодарила я. - Насчёт невинности: ты знаешь, я ведь не очень... православный человек.


Наташа прыснула со смеху:


- Больно нужно! Тебе помочь донести сумку?


От помощи я отказалась: было в этом что-то немного обидное, будто меня признавали несамостоятельной. Обидное, но и... лестное. Вот Игорь бы мне не предложил донести сумку...


Кровати в спальне мы выбрали рядышком, рядом сели в столовой, да и вообще, подружились с первого часа. В этой дружбе был с Наташиной стороны оттенок покровительственности, но не снисходительной покровительственности, а такой... защитной, что ли. Наташа Яковлева, эта кавалерист-девица, эта современная Надежда Дурова, всем своим видом обещала защищать своих подруг. Правда, у неё так и не появилось других подруг... И да, не только видом: она мне в самый первый день пообещала меня защищать. Я обиделась: я себя вовсе не считала размазнёй, и, кроме того, услышала в этом предложении намёк на её превосходство. Наташа крайне сухо заявила, что если так, она со мной и разговаривать не собирается. Подумав часа два, я сменила гнев на милость и передала ей на уроке записку с лаконичной благодарностью. Наташа в ответ принялась писать и написала мне целое маленькое письмо, немного бессвязное, о том, что, мол, не хотела меня обидеть, что я очень умненькая девочка, которая наверняка сумеет за себя постоять, что один ум хорошо, а два лучше, что её предложение было от чистого сердца, потому что ей кажется, будто я не такая, как все, особая... Я читала и только что не мурлыкала от удовольствия: Наташа знала, на какие пружинки нажать. Мир был восстановлен. Мария Глебовна сделала нам замечание за нашу активную переписку, а ко мне обратилась совершенно по-учительски:


- Встань, пожалуйста. Может быть, ты нам прочитаешь вслух то, что там так интересно?


Я встала. Наташа тоже поднялась с места:


- Мария Глебовна, это писала я. Может быть, мне прочитать это вслух?


В её голосе было так много бесшабашности, такое восхитительное nonchalance (не знаю, как ёмко перевести это слово), что Мария Глебовна, почувствовав в воздухе запах скандала, только рукой махнула:


- Садитесь обе... Минус один балл обеим за этот урок.


Как будто нам это было важно! Вот Наташа уже и принялась меня защищать, при том с первого дня без всякого труда заработав репутацию "скандалистки". Мне сложно сопротивляться, когда кто-то сильный и уверенный начинает обо мне заботиться, я сразу таю, так вот я глупо устроена...


(Кстати, своей принадлежностью к "левому крылу" Наташа гордилась и всячески его подчёркивала всеми возможными способами: то соорудит какую-нибудь невозможную причёску, то прицепит на платье какой-нибудь невероятный значок, причём с вывертом значок, например, "Православие или смерть" - и череп со скрещёнными костями, или "Христос - моя защита", стилизованное под арабскую вязь, так что каждому ясно, что откровенная дикость, но при этом не придерёшься. Учителя кривились, но помалкивали.)


Ночью, уже за полночь, Наташа меня разбудила:


- Вставай, соня! Не хочешь посплетничать?


Мы обе забрались на широкий подоконник с ногами, предварительно постелив одеяло, и принялись шёпотом сплетничать, то есть, на самом деле, делиться своими жизненными историями. Я всё время ловила на себе её взгляд: глубокий, проникающий, почти волнующий. Было мне и лестно, и тревожно: смутно я уже догадывалась, чем это всё может закончиться, хотя внешне всё пока оставалось в рамках приличий.


- Ты... ты так странно на меня смотришь! - призналась я наконец.


- Я тебе говорила уже: потому что ты особенная.


- Тася, перестань! Это всё лесть, а я не совсем дурочка. Это в Лютово у себя я была особенная, а здесь за первый день поняла, что не такая уж я и особенная.


- "Тася" - это хорошо, это мне нравится, - одобрила она. - Но только не при всех, а наедине, ладно? При всех "Наташа". Потому что какая же я Тася?


Я подавилась смешком:


- Действительно, никакая...


- Ты здесь поняла, что не такая уж и особенная - и тебе обидно, да? - продолжала Наташа. - Это тоже хорошо. Нет, я не про таланты, а вот... ты неиспорченная. Даже в плане мальчиков: то, что у тебя было - это вообще детский сад. И не было, считай, ничего.


- Неиспорченная, значит... Мне так не кажется.


- А мне кажется.


- Надеюсь, ты... не хочешь меня никак... испортить? - спросила я, замирая.


Наташа довольно рассмеялась и, наклонившись ко мне, легко чмокнула меня в щёку. А после, как можно догадаться...


~ ~


- We have arrived, madam!


Вот так вот: расвспоминаешься - а тебе на самом интересном месте: "We have arrived, madam!" Спасибо, что уж там...


Поблагодарив кэбмена через интерком, я вышла и направилась прямиком в Aku Sasa Japanese Restaurant в пяти метрах от входа в A&B Groups. На прямо уж настоящий ресторан этот restaurant по московским меркам не тянул, но тем и лучше.


Заказав суши, мисо-суп, креветок, цыплёнка терияки на шампуре и жасминовый чай (и куда мне столько? - ем как не в себя! - ладно, на ужине сэкономлю), я достала телефон и принялась набрасывать в "блокноте" письмо для Наташи: захотелось ей рассказать о моей здешней жизни. Остановилась, лишь когда поняла, что сейчас действительно напишу такое письмо, да и отправлю, чего доброго. Ну не глупость ли, скажите? Зачем ей знать о моей здешней жизни, кому моя жизнь интересна? Мне самой-то она не очень интересна...


Телефон между тем подключился к домашнему соединению, благо сигнал долетал и сюда (гостиничный маршрутизатор был за стенкой). Письмецо? Ну-ка: не от Эрика ли, часом? Не образумился ли мой недомуженёк?


Недомуженёк не образумился: письмо пришло из Ливерпульской галереи современного искусства, где выставлялись две мои работы. Dear Ms Florensky, we are pleased to inform you... - ага, так... Директор вежливо уточняла, когда и как мне удобно получить деньги за мою работу "Дерево" (холст, масло, 20 Х 20 дюймов), которую они сегодня продали лицу, пожелавшему остаться неизвестным и одновременно пожелавшему заплатить больше объявленной стоимости, а именно... сколько?!


Пять тысяч фунтов.


Я рассмеялась грудным смехом. Ну сэр Гилберт, ну чародей, ну предсказатель! Да полно: не он ли и купил? Нет, жизнь определённо налаживается...


Допивая чай, я приняла решение. Единственный мой покровитель здесь - сэр Гилберт. Не будь его, не видать мне ни этих пяти тысяч фунтов, ни работы в колледже как своих ушей. Сэр Гилберт во мне заинтересован, пусть и совершенно безобидным образом (какое счастье! - настоящего ухажёра я бы не вынесла): по сентиментальным соображениям, кроме того, как в художнице (неужели? - тут он мне явно льстит), как в лекторе (а это и правда лестно; спасибо!), наконец, как в мистике (ну-ну...). Сама-то я себя никаким мистиком не считаю, но просто из чувства благодарности поступлю сейчас именно так, как он и советовал. Вернусь домой. Дождусь темноты. Начитаю на диктофон свою лекцию. Растоплю камин. Поставлю кресло под тем же углом к зеркалу, что и позавчера. Вставлю в уши наушники. Нажму на кнопку play. И буду готова к новому путешествию. Если ничего не случится - не огорчусь: значит, опыт был единичным и невоспроизводимым (тем и лучше, пожалуй: нет?). А если окажусь в незнакомом мире - не испугаюсь: я ведь вовсе не наивная девочка, а уже опытный дайвер в духовные глубины и психонавт, правда?


○ ○


Я всё же испугалась: в этот раз провал совершился совсем неожиданно. Или просто минуты засыпания выпали из памяти?


Я оказалась там, где, собственно, и ожидала: в поле, поросшем короткой травой, к счастью, сухом, без всякой грязи. И на том спасибо... Оглядеться как следует по сторонам я не могла: вокруг меня сгущалось молоко тумана - тоже ожидаемо. Зеркальце отразило меня семнадцати- или, возможно, восемнадцатилетнюю, в простом чёрном пальто со старомодным меховым воротником, рыжим. (Пальто пришлось кстати: воздух был холодным, хотя в целом материальность и вес тела здесь чувствовались несколько меньше, чем в Нижних Грязищах.) Ярко-рыжими в этом мире оказались и мои волосы, которые я всегда считала auburn, хотя насчёт точного цвета я бы не поручилась: света не хватало. Свет в этом мире был таким, какой на Земле бывает летом очень рано, часа в три утра. Правда, туман сам по себе слабо светился. Ни звуков, ни движения вокруг... Едва успев подумать "ни звуков", звуки я сразу и услышала: кваканье лягушек, шорохи, шелест деревьев, поскрипывания, лязг далёких и неожиданных здесь составов... Стоило сосредоточиться на одном, как он сразу пропадал, оставляя неприятное ощущение галлюцинации. (Имеет ли смысл во сне спрашивать, чтó галлюцинация, а что нет? Имеет ли смысл всё это называть именно сном?) Жутковатое место... Сейчас, видимо, выйдет старик?


Впереди почувствовалось движение, туман прямо передо мной слегка прояснел. Да, ко мне и в самом деле шла фигура. Только вроде бы не старик...


Старуха. Не сгорбленная, как русские бабушки, а с прямой осанкой, в непонятной хламиде, а ещё - бесконечно древняя, с седыми волосами до плеч, с глубокими морщинами, с задубевшей, коричневой кожей; шла она широкими свободными шагами. Откуда я её знаю?


Между нами оставалось шага три, когда я закричала от ужаса. Ко мне шла, конечно, я сама - лет через пятьдесят.


От моего крика, только будто его и ожидая, старуха стала стремительно распадаться на части, и вот уже вся рассыпалась в кости и прах. К моим ногам подкатился череп. Поднять его? И что делать дальше: читать монолог Гамлета, задумчиво глядя в пустые глазницы? Читала ведь уже сегодня, после чего приключилась какая-то неприятная история...


- How dare you know more than I do?! - Я вздрогнула. Слева на меня быстро надвигалась ещё одна тень. Патриша! Такая же, как в жизни. Нет, не такая же: лет на сорок старше, но в той же одежде, и узнаваемая в каждой чёрточке. - Is it legal?! Give her the sack!


Внезапно она выхватила из-за спины и бросила в мою сторону холщовый мешок - я, не успев подумать, его поймала. Поставила неожиданно тяжёлый мешок на землю, с опасением потянула за ослабшие завязки... (Патриша пропала, едва я перестала о ней думать.)


Из мешка вылез и принялся облизываться дородный полосатый кот, чем-то неуловимо напоминающий сэра Гилберта.


- How do you do, sir? - произнесла я, чувствуя себя крайне глупо. Кот перестал вылизываться, посмотрел на меня с суровой укоризной, встал и, не говоря ни слова, удалился в туман, держа хвост трубой.


- Что ж вы здесь все какие обидчивые, - пробормотала я, ни к кому не обращаясь, и присела на траву: от встречи с Патришей ноги до сих пор подрагивали. - Зачем он вылизывался? От блох, наверное... Любопытно, а в траве здесь тоже водятся... всякие мурашки? Ай!


По моей руке уже ползла одна мурашка: восьминогая, ярко-зелёная, продолговатая, дюйма три в длину. Я вскочила на ноги, поскорей стряхивая её с себя. Что же это за мир, в котором, о чём ни подумаешь, всё сразу сбывается?!


- Тётя Алиса, не бойтесь, - раздался рядом тихий голос, и, прежде чем я успела испугаться, мою левую руку взяла прохладная шершавая ручка. Я медленно повернула голову налево: да уж, понятно, почему та, другая я, здесь так быстро поседела!


Рядом стоял и, подняв ко мне мордочку, глядел мне в глаза Ёжик.


Очень крупный Ёжик, и скажем честно, не вполне настоящий по земным меркам: земные ёжики не ходят на задних лапках, не имеют коротких пальчиков на передних, не вырастают до вашего плеча. А по здешним меркам - вполне заурядный: рядом с ним это я чувствовала себя посторонней. Иголки Ёжика тускло поблескивали, изо рта шёл пар, на чёрном подвижном носу дрожала капля воды. Я протянула правую руку и коснулась его иголок, уколовшись об одну - он слегка попятился, выпустив мою руку.


- Ты кто? - спросила я очевидную глупость. Ёжик даже обиделся:


- А то не видите?


- Извини, пожалуйста, у меня просто... у меня мало опыта общения с ежами.


- Я, вообще-то, ваш проводник.


- Как мило! - восхитилась я. - Ты мой Вергилий, значит?


- Именно, - серьёзно кивнул Ёж. - Вергилий и есть. И это... пойдёмте уже, тётя Алиса. Не надо тут стоять на одном месте.


Ёжик был прав, конечно. Я кивнула. Ни теряя ни секунды, Ёжик опустился на все четыре и понюхал землю. Затем вытянулся на цыпочках и потянул носом воздух. Замер на миг. Коротко сказал, показав направление лапкой:


- Нам туда.


И, недолго рассуждая, вновь встал на лапы, засеменил вперёд (сзади он умилительно напоминал броненосца или кабанчика средних размеров). Я поспешила за ним, идти приходилось быстрым шагом.


- Отвечая на ваш первый вопрос, тётя Алиса, - заговорил Ёжик, не сбавляя темпа (я вздрогнула, хоть и готова была к тому, что он заговорит: просто его голос не вязался с его передвижением на четвереньках), - это Пустошь, или Поле Страхов, или ещё Уровень Ноль, правда, так называют редко.


- Почему "Ноль"?


- Потому что это место, куда большинство попадает сразу после смерти на Земле. Это предбанник, зал ожидания, отсюда можно пойти куда угодно. И да, большинство здесь видят свои страхи. "Каждый в себе носит свой ад", как сказал Вергилий - не я, другой, вы его сегодня вспоминали.


- Когда это я его вспоминала, малыш? - весело изумилась я Ежу, знакомому с классическим наследием.


- На лекции, на Земле.


- А ты знаешь, что происходит на Земле?


Ёжик фыркнул, что могло означать целую гамму чувств и мыслей: "Конечно, знаю!", "Глупости какие!", "Тоска у вас там зелёная!". А могло и ничего не значить: просто чихнул.


- Тебе не холодно бегать по траве босиком? - вдруг обеспокоилась я.


- Нет, спасибо, тётя Алиса. Тут, видите, немного иначе всё.


- Почему ты меня называешь тётей Алисой?


- Потому что я сказочный персонаж, а вы взрослая женщина, мне так положено. А вам не нравится? Странно: Льву Николаевичу, например, нравилось, когда я его называл "дядя Лёва"...


- Толстому?


- Мышкину. При чём здесь Толстой? Толстой про нас написал "Уж и ёж": совершенно безобразный пасквиль на наше племя, хочу вам сказать.


- Какая ты прелесть! - рассмеялась я. Между тем идти становилось всё трудней: мой вергилий не сбавлял темпа, а трава оказывалась гуще и гуще, выше и выше... Я взмолилась:


- Послушай, Ёжик, а не можем мы перейти в какое-нибудь более приятное место? Своих страхов я уже нагляделась, больше не хочется...


- Я ждал этого вопроса, - отозвался мой провожатый и тут же поднялся на задние лапы-ноги. Принюхался. Спросил:


- Вы слышите воду?


Я прислушалась. Неподалёку действительно плескалась вода.


Ёжик взял меня за руку, и вместе мы осторожно спустились к реке - или озеру, может быть. Мой вергилий вошёл в воду по колено, снова опустился на четвереньки и, повернув ко мне голову, предложил:


- Присаживайтесь, пожалуйста, тётя Алиса. Я прижал колючки, как мог, но вы там осторожнее...


Я не без опаски присела на его жёсткую спинку (ощущалось это как сиденье на мешке с хворостом: неудобно, но потерпеть можно), ухватилась за иголки. Ёж оттолкнулся от земли, и мы поплыли.


Спокойная вода вокруг нас полностью отражала цвет матового тумана над ней, так что мне на какой-то миг показалось, будто мы парим в воздухе. Жаль, не видно горизонта, но даже и так - очень красиво!


- Это ведь... Лета? - вдруг догадалась я.


- Да, это Река Народной Памяти, - подтвердил мой спутник. Слово "спутник" к ситуации подходило не совсем, но пренебрежём деталями...


- А не забвения?


- А лекарство относится к болезни или к здоровью? Это риторический вопрос.


- Какой ты умный ёж... Никогда не думала, что Лету можно переплыть на еже. Слушай-ка, если ты перевозишь через Реку Памяти, может, ты и сам того... древняя хтоническая сущность? - развеселилась я вдруг.


- Может быть, - подтвердил Ёжик серьёзно. - Меня вообще в виде ежа видят только милые люди.


- Спасибо, это лестно - а другие?


- По-разному...


Другой берег между тем уже показался.


- А что здесь, на этом берегу? Ой! - это Ёжик уже вступил лапами на берег, и я чуть не свалилась в воду. Неловко спрыгнула с него, зачерпнув, конечно, полные туфельки воды. Подумала - и сняла их совсем. Мой вергилий одобрительно кивнул, отряхиваясь неподалёку.


- Это Роща Полузабвения, - пояснил он и попросил: - Дайте мне вашу косметичку на секунду. - Не без опаски я протянула Ёжику зеркальце. Тот коротко оглядел себя, оскалил зубы, поковырял в них подобранной с земли веточкой ("Какие у него большие и острые зубы!" - мысленно ахнула я). Вернул мне зеркальце (у меня отлегло от сердца). - Ну что, вы идёте?


Мы двинулись вверх по склону холма, поросшего то ли кустарником, то ли карликовыми деревцами, которые всё время цеплялись за моё платье, пока провожатый не догадался выйти на нормальную человеческую тропинку. Туман лежал и здесь, хотя не такой густой, а молочное небо было лишь чуть светлей, чем на Пустоши, будто невидимое солнце передвинулось с трёх на четыре часа утра.


- А ведь та, другая, тоже здесь проходила! - вдруг вспомнила я.


- Не совсем, тётя Алиса: она проходила Рощей Безымянных Вещей, - возразил Ёжик. - Тут есть разница, хотя и похоже. Даже с точки зрения насеко... а! - он ударил себя лапкой по шее, прихлопывая комара, и выругался:


- Бляха-муха!


Едва он это произнёс, в воздухе перед нами, неприятно жужжа, пронеслась стайка огромных мух с гуся величиной. У каждого из этих кошмарных насекомых было одинаковое карикатурное лицо сельского алкоголика с синим носом картохой. Полосатые тельняшки делали этих мух немного похожими на ос-мутантов. Я вся обмерла. Ёжик меж тем продолжал шуровать вперёд, будто встреча с эскадрильей блях-мух была для него самым повседневным делом, и буднично буркнул под нос, когда я его нагнала:


- Ну, чего вы испугались, эка невидаль? Это вы ещё Ёкарного Мамая не видели...


Я вся сжалась. Было от чего: совсем близко от нас раздался густой рёв, будто принадлежащий древнему динозавру.


А вот показался и сам динозавр, верней, Ящер: ростом в холке с двухэтажный дом, а длиной с три-четыре вагона товарного поезда. Неудивительно: с каждой стороны Ящера помещалось по восемь или десять ног. Я устала их считать, пока он шёл мимо нас, напролом через чащу (жалобно потрескивали молоденькие деревца), а шёл он не быстрей черепахи, правда, гигантской. В песочной коже ящера кое-где торчали короткие монгольские стрелы, а кое-где темнели пятна старых полустёртых надписей и граффити, самых разных, от легкомысленных сердечек до коротких буддийских мантр - на длинные у рисовальщика, видимо, не хватило мужества.


Ящер заканчивался карикатурно длинным и всё утончающимся хвостом, охвостье которого представляло собой корабельный якорь. Якорь погружался в землю одной из своих лап и, словно плуг, оставлял в земле широкую и глубокую борозду.


- Это, тётя Алиса, Одинокая Межа, - пояснил Ежик в ответ на мой немой вопрос. - Ёкарный Мамай её завсегда распахивает.


- Зачем?


- Да кто ж знает? Как вы его на Земле призовёте - так он выползает - и пашет, и пашет... Как выражение collectivum inconscium, - отозвался Ёж, переходя с русского на латынь и одновременно с двух ног на четыре: на всех четырёх он переставал выглядеть как трогательный малыш и виделся как серьёзный зверь. - Проводит границу между русским и нерусским, наверное.


- Тут... много ещё таких... забавных зверушек? - уточнила я.


- Пруд пруди! Понимаете, тётя Алиса, здесь все, кого когда-то люди знали, а потом забыли, но не до конца, потому и Роща Полузабвения.


- То есть вся славянская мифология тоже здесь собралась? Разные лешие, кикиморы, чуланники, подкроватники?


- А то как же! И Кошей Бессмертный, и Пельземуха с Вархуилом, и Финист-Ясный-Сокол иногда слетает. Не бойтесь, я вас не дам в обиду, если только...


В воздухе раздалось хлопанье огромных крыльев, и я снова вся обмерла, успев только шепнуть:


- Сова?


Ёж презрительно фыркнул:


- Сирин!


А на вершину дерева рядом со мной уже опускался исполинский Сирин (деревце аж хрустнуло под его весом), ничем не отличный от филина двухметрового роста, кроме человеческой головы - мужской головы с большой залысиной и остатками седых волос, гладко выбритой, брезгливо-надменной. Сирин сложил крылья и недовольно обратился ко мне:


- Я желаю с вами побеседовать, сударыня.


- Э-э-э... пожалуйста, - нашлась я и сделала книксен.


- Вы с какой стати в своей публичной лекции заявили, что моя "Лолита" хуже моей "Машеньки"? - продолжал Сирин с усталой претензией в голосе.


- Но послушайте, Владимир Владимирович, - запротестовала я, - ведь это очевидные вещи!


- Докажите!


- Доказывать не буду, потому что о вкусах не спорят.


- Умно, - признал Сирин. - Но совершенно мимо: как это не спорят? Только о них и спорят! Если ад - это другие, то ведь и рай - это другие, верно? А если другие - это рай, то в нашем стремлении стать демиургами своего собственного кусочка рая на Земле нет ничего возбранного - вы следите за мыслью? - Я оторопело кивнула, пытаясь продумать эту мощную софистику. - Его нет, даже когда наш образ рая другим кажется девиацией. Девиаций не существует! Приняв себя, примем и других, а приняв других, примем и их право на личное счастье. Вы не понимаете? Подойдите ближе, загляните в мои глаза, в эти старые мудрые глаза много любившего человека - и вы всё поймёте...


Не отдавая себе отчёта, я сделала по направлению к Сирину шаг - другой... Ёжик громко фыркнул над самым моим ухом.


- Ты, любитель малолеток, летел бы ты отсюда! - гавкнул он. - А то сейчас как вытяну тебя палкой по хребтине! А могу и за ляжку укусить...


Сирин оскорблённо приосанился, нахохлился:


- Я не готов вести филологическую дискуссию в таком тоне! Уймите вашего сатрапа, мадам!


- Вы бы, правда, летели, - мягко посоветовала я. - А то за ним не заржавеет...


Медленно, нехотя Сирин расправил крылья и вспорхнул с деревца. "Не нагадил бы нам на голову из мести", - обеспокоенно подумала я. Но нет, обошлось.


- Спасибо, Ёжик! - искренне поблагодарила я, догоняя своего проводника, который потрусил дальше по тропинке. - Послушай я этого певца... вечной пубертатности, летела бы сейчас в Нижние Грязищи вверх тормашками.


- Вы бы не отделались так легко, тётя Алиса, - сухо ответил Ёж. - В Нижних Грязищах ещё жить можно, а он бы вас сволок в Половые Щели.


- Ку-да?!


- Да есть одно такое местечко для извращенцев и рукоблудов... - неохотно пояснил вергилий. - Как выглядит, не знаю и знать не хочу. Раньше было захолустье захолустьем, а теперь толпами народ валит, плывут пароходы, летят самолёты, и всё привет Мальчишу - тьфу!


Мы между тем шли дальше, знакомясь через каждые пять минут всё с новыми персонажами русского бессознательного. Повстречался нам огромный чёрный Кот-Баюн с толстой золотой цепью на груди, который тут же лёг поперёк дороги и заявил, что он на самом деле - Чеширский Кот, а коли он Чеширский, то надобно мне его чесать, иначе он нас ни за что не пропустит. Кот-Баюн даже успел мне вручить серебряную палочку полуметровой длины со стилизованной ладонью на конце и с гордым названием "джентльменское чесало" - я озадаченно стояла с чесалом в руках, не зная, с чего начинать, когда Ёж шепнул Коту на ухо, что мимо, мол, совсем недавно пролетал Сирин - и Кот, позабыв про расчёсывание, резво упрыгал охотиться на Сирина. "Джентльменское чесало" я некоторое время несла в руке как трофей, а потом выкинула: на что оно мне сдалось? Ёжик пояснил мне меж тем, что это был, скорей всего, не настоящий Кот-Баюн, а Кот-Бегемот: именно, дескать, в духе последнего откалывать такие шуточки с созданием вещей из воздуха и так далее. Повстречались трое сущих кикимор - с ними Ёж не стал вступать ни в какой осмысленный диалог, а встав на четвереньки, яростно облаял (подействовало). Плёлся одно время за нами некто по имени Лесной Плакунчик, мужичок-моховичок с бородой в три раза длинней собственного роста, с грибной шляпкой на голове, и плакался нам на свою горькую нужду - у меня уже и самой защипало в глазах, но тут Ёж подобрался к Лесному Плакунчику сзади и поддал его головой словно мячик - тот улетел в кусты и больше не появлялся. Встретился некто моего собственного роста, заросший чёрной шерстью и с большими рогами, но с выразительным, почти интеллигентным человечьим лицом, занимающим две трети от высоты тела, по имени Бада, - с ним Ёж поздоровался, обменялся парой малозначащих реплик и по-приятельски посоветовал средство от ревматизма. Мной Бада не заинтересовался, только хмуро кивнул в качестве приветствия (ему приходилось кивать бровями, так как кивать головой в его случае означало бы кланяться всем телом) да обронил: "Выросла девочка..." В погоне за аппетитной бутявкой пересекли тропинку, путаясь под ногами, разноцветные калушата, а за ними гналась Калуша, подозрительно похожая на Людмилу Петрушевскую. Наконец, Ёжик остановился и произнёс почти что с обидой в голосе:


- Слушайте, тётя Алиса: мы так никогда не дойдём!


- А... куда мы идём? И почему никогда не дойдём?


- Мы идём к Мудрецу, а не дойдём никогда потому, что вы творите фантазмы на каждом шагу! Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem!


- Так это я их творю? - поразилась я.


- Ну, не прямо творите: призываете из пространства... А то кто же? Мои тут были только бляхи-мухи...


- А Бада разве не твой приятель?


- У меня тут полмира приятелей, а так-то он из вашего детства.


- Виновата! А как выглядит Мудрец?


- Понятия не имею! Каждый его видит по-разному.


- А ты?


- Как вы его увидите, таким и мне придётся, - Ёж устало вздохнул.


- Хорошо: где он живёт?


- Под Деревом.


Едва Ёж это сказал, я увидела и само Дерево - и через несколько наших шагов Дерево приблизилось к нам, захватило всё поле зрения, раскинуло ветви по всему небу. Мой вергилий опустился в траву, прикрыл нос лапками, помаргивая: жест то ли почтительного простирания, то ли невольной опаски.


Что-то мелькнуло по стволу, и на хвосте перед нами встала огромная кобра. Ёжик недовольно фыркнул.


- Здравствуй, Змея, - оробело шепнула я, признавая в кобре свою знакомую (правда, в Нижних Грязищах она была Гюрзой). - Извини, Ёжик, я не специально... Мы ведь уже встречались?


Змея с достоинством кивнула. Произнесла:


- Мы давно знакомы.


И прибавила нараспев, прикрыв глаза, возможно, с долей иронии:


I seem to have met you in numberless forms, numberless times...

In life after life, in age after age, forever.


Ёж поморщился, недовольно засопел.


- Вы бы, тётя-змея, на латыни лучше, - попросил он. - А то я в новых языках не очень...


Я бросила взгляд на Ежа, только сейчас всерьёз подумав, что он - старое, почти древнее существо. Вот и эти морщинки у глаз, и воспоминания про князя Льва Николаевича...


Змея не удостоила его ответом. Приблизив свою голову почти вплотную к моей, она спросила меня:


- Ты ведь так и продолжаешь искать того же человека?


Я кивнула, зябко поёжившись.


- Здесь его нет, - пояснила Змея. - Но он здесь был. Тебе нужны подробности?


В ответ на мой второй кивок Змея скользнула в траву - и через минуту вернулась с другой стороны дерева, неся в пасти толстую книгу, похожую на телефонный справочник. Я осторожно приняла из её пасти книгу, и Змея стала быстро листать страницы языком.


- Ёж, поищи-ка мне очки, - попросила она совсем по-свойски и немного бесцеремонно. - Я ж очковая кобра, всё-таки...


Ёж, вздохнув, открыл маленькую дверку у подножья дерева, достал оттуда очки и водрузил их на Змею, несколько наискось.


- Талант, одно слово, - прокомментировала Змея и почти сразу прибавила: - Нашла. Алиса, твой знакомый был здесь одну неделю в январе 2017 года.


- А ушёл куда? - уточнил Ёж.


- На Линию Фронта.


- Нам прямо сейчас идти на Линию Фронта? - огорчился мой проводник. - Я устал, у меня лапки!


- Заметили уже, и что кривые, тоже заметили... Нет, не надо никуда идти: тебя там всё равно не ждут, а Алисе надо возвращаться на Землю. Её тело лежит два часа в одной позе и совсем окоченело...


Метнувшись к карману моего платья, Змея неуловимым движением языка достала зеркальце и, зажав его во рту, поставила прямо передо мной.


- Смотри в зеркало! - приказала она. - Просто смотри, без всяких глупостей.


Я послушалась её и поняла, что моё маленькое зеркальце - на самом деле начало коридора, в который достаточно сделать первый шаг, чтобы вернуться в свою комнатку-студию с уже прогоревшим камином, на Землю, где вещи имеют постоянные цвет, размер и форму, где никогда не встретишь говорящих ежей и где моё путешествие покажется фантазией не совсем здорового человека.


ГЛАВА 3


[Сноска через несколько страниц.]

DEAR STUDENTS, today"s talk is about war songs in both Soviet and contemporary Russia. With one of these songs we shall deal at some more length. Before we look at the song in question I guess I shall say a few words about the genre itself.


What do you imagine is a military song? Is it a march inspiring you as a soldier to keep pace when marching, something like the "British Grenadiers March"? Or is it a cheerful piece of folk music, something like "Soldier, Soldier, Will You Marry Me"? Or is it a sentimental composition, something like "We"ll Meet Again," a 1939 British song made famous by singer Vera Lynn, something that resonates with soldiers going off to fight as well as with their families and sweethearts? Or is it an anti-war song, revealing to us how cruel each war is, something like "War Child" by the Cranberries?


Both Soviet and Russian musical culture gives you all that: it provides you with a rich variety of both marches and sentimental melodies, both official anthem-like compositions inspiring Soviet citizens to fight their enemies and folk tunes, all of which refer to war this way or another. How do all of them fit into our course? Even though all these old, very old songs were heart-warming for our great-grandfathers, how would they suddenly become relevant for someone who lived in the 90es of the 20th century? And - another important question - do they still have a chance to become relevant for us now?


For a Russian, this last question is absurd-because of the simple fact that Russia is a state that is permanently at war. Pacifism, philosophy of nonviolence, "Make love, not war"-all these concepts and slogans may be attractive for an average European citizen or for Leo Tolstoy, indeed, but not for an average Russian. I am well aware of the fact that what I am saying sounds very provocative as it is. I would go even further and ask you a question: Why don"t most Russians share Leo Tolstoy"s pacifistic views? (You can note it as a question for our discussion, even though I was actually going to answer it by myself later on.)


"Because he was a civilised person unlike most of us who are bloodthirsty barbarians"-isn"t this the answer that you want me to give? I am honestly afraid this answer would miss the point. You see, when considering Leo Tolstoy and his being a "civilised person," I cannot help recalling a Russian joke which seems to me very funny-I am not sure that it will make the same impression on you, though. Here it is.


A refined old lady complains, "What would Leo Tolstoy say if he only knew that Russian troops are in the Crimea and that Russia is at war with all civilised nations?"


A man replies, "Strange as it happens, the sub-lieutenant Leo Tolstoy used to say "Battery, fire!" precisely in the circumstances that you have described."


Hopefully, you had time to go over the article on the Crimean war I sent you before. I think I must add that Leo Tolstoy served as a young artillery officer during the Crimean War and was in Sebastopol during the 11-month-long siege of Sebastopol in 1854-55. He was recognised for his courage and promoted to lieutenant-which is probably why we Russians grant him the right to be a pacifist and why we don"t bear him any grudge for his being one.


The Crimean war is recorded in the Annals of English poetry, The Charge of the Light Brigade by Alfred, Lord Tennyson being one of its reflections. The poem reflects on a failed military action involving the British light cavalry led by Lord Cardigan against Russian forces during the Battle of Balaclava on October 25, 1854, otherwise known as the massacre at Balaclava, and praises the courage of the British light dragoons.


Flashed all their sabres bare,

Flashed as they turned in air

Sabring the gunners there,

Charging an army, while

All the world wondered.

Plunged in the battery-smoke

Right through the line they broke;

Cossack and Russian

Reeled from the sabre stroke

Shattered and sundered.

Then they rode back, but not

Not the six hundred.


And so on it goes. A masterpiece as this poem is, I would be very puzzled if asked to teach it to Russian students (not that I have any). I do see it as an important literary and human effort, providing some consolation for grief-stricken mothers of the deceased soldiers. And yet, I would have to face the difficulty of explaining why my would-be Russian students should admire the heroic six hundred, the reasons of this difficulty being obvious. People in general don"t easily admire those who invade their country in order to kill them or their nearest ones. But let"s stop with sarcasm for the time being. In my opinion, honest confrontation is still better than dishonest harmony or mutual ignoring each other, as it provides us with an opportunity to learn something about the person or the nation that we confront. You see, people sometimes quarrel even with their beloved ones. To be certain, such conflicts may produce violence which is obviously detestable. I hope I don"t sound as someone who justifies domestic violence when I say that, erm, even hitting your partner in the eye still delivers to him or her a message of some sort and still gives him or her a chance to understand something; whereas your polite refusal to discuss the issue simply "makes you both face a blank wall" which is the end of any relationship. You are free to disagree with me; please explain the reasons of your disagreement if you do.


I cannot recall any particular period in Russian history completely devoid of wars and conflicts of any sort. In the 80es of the last century, it was the war in Afghanistan; in the 90es, it was the Chechen war; now, we have Syria and the Donbass region which is at war with the rest of the Ukraine. Please allow me, firstly, to use the definite article with both the Crimea and the Ukraine; allow me, secondly, not to pass political judgments of any sort: I am as little inclined to justify any military conflict as I dread the idea to feel sorry for my country, especially when considering that all these conflicts, whichever way they are presented to the Western audience, are seen by Russians as acts of self-protection. The concept of a patriotic war, meaning a war that is fought against the enemy who has invaded your own country and endangers the very survival of your nation, a war which is, therefore, highly justifiable, definitely is a part of the Russian genetic code. (Please look up the historical reasons by yourselves and explain them during the second part of our meeting.) I am in no way trying to make this concept a part of your own world-view: you are still very welcome to say how much you detest war and dread violence; you may even try a pilgrimage to Yasnaya Polyana to perform a thanksgiving puja on the tomb of Leo Tolstoy, the godfather of pacifism, whom the great-great-grandfathers of some of you might have encountered in the battlefield as the sub-lieutenant of the enemy (how ironical it is, don"t you find?). What I was trying to say is that military songs in Russia are something you live with. They are a part of your school education; they are a part of national holidays when you hear a lot of them on the radio or in public gardens; they are a part of your everyday life when, say, you go through an underground passage and see a guy in a camouflage uniform with a guitar in his hands. It is not just some poor ex-soldiers who sing them, though; Russian pop- and rock singers love to perform songs of WWII and occasionally write songs about recent conflicts. ("How disgusting!" I almost hear you whisper. "A real North Korea!" In this case, please direct your indignation against Alfred, Lord Tennyson whom you, after James Joyce, might also want to call "only a rhymester" or maybe a lousy propagandist. You are free to call everyone by whatever name and so to voluntarily destroy what is left from your classical heritage.)


When thinking of a song we would discuss this time I had a big variety of very good songs to choose from. Consider, for instance, the "Battalion Commander" by Nikolay Rastorguyev, or "No Birds Sing Here" by Bulat Okudhzava, an overwhelmingly powerful work in its simplicity; or some inspiring songs by Vladimir Vysotsky (he was not a combatant but was able to very artfully recreate the atmosphere of the front line); or, more recently, some songs by Yulia Chicherina, a Russian rock- and pop artist who is an active supporter of the Donetsk People"s Republic and the Luhansk People"s Republic in their war to breakaway from the Ukraine. (You may well say that these two republics do not legally exist, as they have never been recognised by the international law. But does such a thing as the international law exist these days? The question is of course a rhetorical one, but what makes me ask it?)


After much consideration, I have decided to share with you my vision of "In a Frontline Forest," a song composed by Matvey Blanter in 1943. Its lyrics were written by Mikhail Isakovsky. The song was featured in the late 90es by Oleg Pogudin, a Russian singer, TV presenter, and artist. Please do not see it as an old and long-forgotten tune that then suddenly is featured by a media celebrity in order to maintain his or her favourable public image. To begin with, Oleg Pogudin, even though he is the bearer of the title of People"s Artist of Russia, is not a pop star; secondarily, his interpretation, while being a very good one, is not unique, given that the song was performed by an impressive number of both Soviet and Russian artists in the 60es, the 70es, the 80es, and the 90es of the last century; in fact, it has never stopped being performed.


My (more or less clumsy) translation of the lyrics was sent to you before. Let me quickly summarise the plot for those of you who have not received it ("the plot," I am saying, because this song, much like the previous one, also tells us a story, as perhaps any military song does). Somewhere in the front line, an amateur accordionist plays an old waltz. The rest of the platoon are sitting around and listening to him "as though in a trance." They are recalling their beloved ones, their wives or maybe their girlfriends. And then comes the fourth verse which probably is the climax of the text. Let me please cite it at full length.


Let light and joy of prior dates

Shine while these trying times,

And if it's time to lay in earth,

Then, well, it is only once.

But even death-in fire, in smoke-

Shall not intimidate,

And what each one's supposed to do

Let each one to achieve.


I anticipate your disappointment: some of you, even if being touched by this soldier"s philosophy, would still ask me, "What is there to reflect upon, to analyse, to talk about?" Others would deprecatingly characterise this poetical text, inspiring common soldiers to go and fight the Nazis even at cost of their own lives, as a banal piece of the official Soviet propaganda. It is a piece of the official Soviet propaganda, but not only that. And what is propaganda, by the way? The Oxford Learner"s Dictionary defines propaganda as "ideas or statements that may be false or present only one side of an argument that are used in order to gain support for a political leader, party, etc." Propaganda is, in other words, political brainwashing, an attempt at manipulation, something that produces "emotional rather than rational response," as Wikipedia formulates it, and that tries to channel our energy in the politically desired direction. Now, is anything inducing people to do the right thing a piece of propaganda? For instance, is "We"ll Meet Again" a piece of propaganda in the same way, as it presumably tries to strike the same chords within its audience?


You know, I would prefer "In a Frontline Forest" over "We"ll Meet Again" if I were a soldier, and this not because of my nationality, but only because the Russian song sounds less manipulative. It doesn"t really say that I (in my capacity of a soldier, that is) would necessarily meet my sweetheart again; instead of it, it very coolly warns me that anything, including my own death, can happen, which is of course less comforting, but more honest. The song doesn"t tell lies, the only comfort that it gives being the idea that everyone can die only once-which is completely true, by the way. So why do we still want to see it as an attempt at manipulation?


Would you also like to regard, say, St Luke"s Gospel, the whole of it, as a single piece of propaganda, just because it appeals to our emotionality rather than to our intelligence? Some of you would probably answer affirmatively which then would allow me to say that the Russian song we are talking about is in a good company.


As for this song being "too simplistic," in terms of its philosophy, in particular, and "soldier"s philosophy" in general, I would give you a lengthy quotation from A Christmas Sermon by Robert Louis Stevenson, a Scottish novelist and travel writer of the 19th century.


An unconscionable time a-dying-there is the picture ("I am afraid, gentlemen,") of your life and of mine. The sands run out, and the hours are "numbered and imputed," and the days go by; and when the last of these finds us, we have been a long time dying, and what else? The very length is something, if we reach that hour of separation undishonoured; and to have lived at all is doubtless (in the soldierly expression) to have served. There is a tale in Tacitus of how the veterans mutinied in the German wilderness; of how they mobbed Germanicus, clamouring to go home; and of how, seizing their general's hand, these old, war-worn exiles passed his finger along their toothless gums. Sunt lacrymae rerum [Latin for "There are tears for things"]: this was the most eloquent of the songs of Simeon. And when a man has lived to a fair age, he bears his marks of service. He may have never been remarked upon the breach at the head of the army; at least he shall have lost his teeth on the camp bread.


Our live, when seen from this perspective, is not much more than a long term that we serve in the army, at the end of which term there is time for us to "lay in earth" (and this is precisely what the Russian song promises that we will do). Sunt lacrymae rerum, indeed (the phrase itself derives from Book I, line 462 of the Aeneid by Virgil; I would be happy to hear your own interpretation of it). Even things have their tears, much more us humans; but even so, it still makes sense to live, because-allow me to repeat it-"[t]he very length is something, if we reach that hour of separation undishonoured." (Does it sound as Mandarin Chinese to you, I wonder?)


Let me dwell upon three or maybe four essential details of this song before we finish, the first of them being the musical genre it belongs to. Technically speaking, it is a waltz, and a very quiet one: it calms you down, it gives you a few minutes of deep relaxation that I guess a soldier in the frontline needs so much. Let me please share with you some personal, very personal details: twice in my life, I was very close to "deserting the army," to use the metaphor by Robert Louis Stevenson. It was some very calm and soothing songs that helped me go through these periods both times, "In a Frontline Forest" being one of them. I do say that the song has an almost psychotherapeutic effect-on me, at least.


Do you know that its melody originates from Songe d"Automne, a waltz written in 1908 by Archibald Joyce, an English light music composer? This is exactly Songe d"Automne that the unnamed accordionist is playing and his comrades are listening to. The waltz in question was very popular in Soviet Russia before WWII, the Great Patriotic War, or simply the War, as Russians often call it. This brings me to my second thought, namely, that of the importance of music that literally builds bridges between cultures. I know that the thought has long become a banality-which fact doesn"t make it less true. The unknown Soviet soldiers were fighting to restore peace on earth that would allow them to go back to their beloved ones whom they first met when they went dancing along Songe d"Automne; it is, therefore, not very wrong to say that the waltz, written by a British composer, was a part of what they were fighting for. Is culture-or art-valuable in itself? What or whom would you rescue from a burning house: a Nazi, a Rembrandt, or a cat? A great question which is falsely attributed to Marseille Proust-in fact, it was Alberto Giacometti who authors it. I will be happy to learn your answers to it in less than twenty minutes.


Whichever way you answer it, the very fact that the unknown Soviet soldiers were eager to sacrifice their own lives for the sake of a waltz-this fact may take your breath away. Things are not that Kafkaesque, of course: this waltz requires a world where waltzes, written by British composers, still can be played, this world being exactly what the soldiers were fighting for. We are completely unable to empathise with their state of mind, to reflect it in our mind as long as we refuse to deal with the concepts of duty and sacrifice. It is precisely the readiness to sacrifice your own life that makes even your death-"in fire, in smoke"-a relatively simple matter. Can we still deal with this concept, though, "over-intelligent" as we are? Are we up to it? The world we live in has become a very safe place over the last fifty years. In the world of today, it is no longer needed to sacrifice one"s own life, and the idea that each human life is invaluable has long become a commonplace with us. What if it is not? What I mean to say is: aren"t there some things that are still more valuable than the life of an individual?


Duty is another very important word whose meaning we probably are unable to understand as long as we do not reject our individualism, as long as we pretend that it is this very individualism that is ein feste Burg, a mighty fortress of our weltanschauung. Over the last century, the word duty became somewhat pale: we do not use such phrases as "your sacred duty is to give up your life for the sake of your own country" any longer. We instinctively feel that there is too much pathos in them. We are simply not up to this pathos, so we just call such phrases "pathetic"-forgive the unintentional pun. We seem to fully misinterpret the very concept of duty which we see as something external, as a task that can be forced upon a person. When a teacher says that an essay is "due tomorrow" he or she means that he or she is able to academically penalise those students who won"t submit their compositions by tomorrow and that he or she most certainly will do so. It works very nicely with things that are less important than your life, but this reading of the concept becomes impossible when it is your life that is asked from you. You absolutely cannot force a person to sacrifice his or her life for whichever sake because you have no means of coercion, the most severe punishment that you can impose on this person being his or her execution-but you have asked for his or her life, anyway. Strange as it seems, duty, in the loftiest sense of this word, is based entirely on our free will to transgress the boundaries of our personality-of our individualistic self, rather. (Please give some examples of people who you think have transgressed the boundaries of their selves.) "Jeder stirbt für sich allein", "Every Man Dies Alone," or, maybe, "Dies for His Own Sake," to remember the title of Hans Fallada"s famous novel. But "we do not live alone" (I am quoting a character from An Inspector Calls, a meaningful play by John Boynton Priestley who was an English novelist, playwright, screenwriter, broadcaster and social commentator), and we cannot possibly live for our own sake only, however much the mainstream mass media would try to convince you in the opposite. Some of us, who fully understand that they do not live alone, are lucky enough to dispose of their own death, making it either a death "für sich allein," for their own sake, or a meaningful death for the sake of other human beings.


The world of today has become a very secure place (I believe I have already said that) which is sort of an aquarium with glass walls being either police ensuring public security or modern medicine protecting us from any diseases long into our old age. It is precisely this aquarium that gives birth to some very bizarre forms of hedonistic life (such as homosexualism en masse, for instance). I am afraid these glass walls will be torn down, sooner or later. We are-and here comes another quotation from the same play by J. B. Priestley-


... members of one body. We are responsible for each other. And I tell you that the time will soon come when, if men will not learn that lesson, then they will be taught it in fire and blood and anguish.


And if it ever comes to the destruction of this aquarium it will be the Soviet soldiers listening to Songe d"Automne whom we can learn valuable things from.


"Good night!" says the inspector after he has finished his scornful tirade. "Let us make a break before we deal with your answers to my questions," says your humble lecturer.


~ ~ ~


Есть много способов семинарской работы со студентами. Вы можете спрашивать желающих или по списку, или, к примеру, использовать детскую считалку, чтобы определить следующего, или взять маленький резиновый мячик и дать его первому отвечающему, чтобы он потом сам передал мячик кому угодно. Все эти способы, увы, не работают, если студент упрямо отказывается отвечать. С Патриком на третьем семинаре случилось именно это: ближе к концу моей лекции он вырвал из блокнота лист бумаги и принялся писать. Мы перешли к обсуждению, а он всё писал, на любую попытку узнать его мнение по тому или иному вопросу отделываясь фразой вроде

[сноска дальше]:


- I would rather skip this question, sorry.


Это не вызвало никакой реакции на первом вопросе, но к второму появились улыбки, а к третьему и приглушённые смешки. Конрад демонстративно-комично попробовал вытянуть шею, чтобы заглянуть в эту записку - Патрик прикрыл её рукой, что, конечно, спровоцировало новое веселье.


Обсуждение шло своим чередом - иногда мне приходилось комментировать откровенные глупости, иногда попадались очень умные, даже зрелые ответы, - и мы добрались в итоге до последнего вопроса. Патрик, слегка вскинув руку и неопределённо махнув пятернёй в воздухе, приподнялся с места и протянул мне исписанный листок бумаги.


- You don"t want to read it aloud, then? - уточнила я.


- No, not really. I st-stammer a bit, - ответил Патрик с серьёзным лицом. Новый смех, и я тоже невольно улыбнулась: он раньше не был замечен в заикании. Патрик и ухом не повёл: то ли получал удовольствие от того, чтобы быть комиком группы, ведь хорошие комики своим шуткам не смеются, то ли демонстрировал, как мало ему интересно, что о нём думают.


Я взяла листок из его рук, пробежала глазами наискось и прикусила, сдерживая улыбку. Заметила вполголоса:


- Or maybe you simply don"t have the courage to read it aloud...


- Yes, sure, because I am not Leo Tolstoy who commands, "B-b-battery, fire!" - откликнулся Патрик, вновь ко всеобщему удовольствию.


Что же, перед лицом вызова нельзя прятать голову в песок, так меня научили... Откашлявшись, я отчётливо произнесла:


- I appreciate your tact, Patrick, but I think that your answer provides enough food for thought to be read aloud, and I also repeat that honest confrontation is better than dishonest harmony - just you try to stop me! - прибавила я, увидев, что он открыл рот, чтобы возражать, и начала читать вслух.


An example of a person who transgresses the boundaries of her personality is Ms Alice Florensky, a visiting professor at the College of Contemporary Music in London. Below, I explain four ways of how she does it.


Ms Florensky is a war-monger, firstly. She justifies the civil war in Ukraine and probably the annexation of Crimea, saying that it is Russia"s own affair or maybe an act of self-defence. She justifies military propaganda, saying that it serves the good cause, and she actually poses herself as a propagandist. Perhaps she even is one.


Ms Florensky, secondly, belittles pacifists in general and the Russian anti-government intellectuals in particular, those very people who are the only decent people in Russia we can shake hands with.


Thirdly, she is openly homophobic, without even thinking of the fact that her homophobia intimidates her homosexual students. (I must note in parenthesis that there is no such word in our language as homosexualism, not any longer, because it is not a disease to be categorised as an "-ism".)


And, last but not least, her lectures in general are brilliant rhetorical exercises rather than real academic talks covering essential matters.


Unfortunately for her, what she sees as boundaries of her personality can be seen by others as boundaries of common sense and common propriety.


Всё время моего чтения раздавались отдельные, а иногда и дружные смешки или реплики вроде Hear, hear! - но к последней фразе, при всей её вежливости достаточно оскорбительной, они смолкли. Патрик слегка покраснел, но при этом держался уверенно: скрестил руки на груди, откинул назад кудрявую голову. Я отложила листок в сторону; слегка улыбаясь, прошлась немного перед первым рядом справа налево. Надо отвечать...


- Thank you, Patrick, it was brave of you, and I also appreciate your chivalrous attempt to save me from public disgrace that you imagined the reading of your note in front of the class would be, - начала я (смешки). - I think I would be able to reply to each of your objections-I must, in fact.


To begin with, people who live and die in the Donbass region see themselves as Russians. So yes, it is an act of our national self-defence to protect them. And yes, it is Russia"s own affair, because your army, my dear friends, has never been invited to the Crimea, neither today nor in 1853. Yes, I am a propagandist, who enjoys being in a good company of Christ, or Rev. John Bunyan, or Rev. Dr. Rowan Williams, or other such people defending Christian values.


Your very dubious assumption that the Russian anti-government intellectuals are the only decent people in Russia automatically excludes me from the number of the decent people whom you might want to shake hands with. (Смешки.) My dear Patrick, you don"t really have to shake hands with me, students don"t greet teachers this way, and you have also clearly forgotten to ask me if I want to shake hands with you.


Any attempts to accuse me of homophobia look to me as a very Stalinian method to prevent me from saying what I want to say-I must mercilessly turn them down and officially declare that your humble lecturer used to be a lesbian (сдержанные восклицания удивления или, возможно, одобрения)-and I used to be one in Russia where any attempt to be a member of a sexual minority is in itself an act of civic courage. (Новые смешки.) Now, I, too, may be hurt in my feelings of a sexual minority member.


Fourthly, and lastly, I do admit that I sometimes digress from the subject of our lessons-but I absolutely disagree with you when you say that those digressions are just rhetorical exercises on my side. How are you supposed to know what is, or will be, essential? Not that I pretend to possess this knowledge... Do you really think that such concepts as war and peace, life and death, or sacrifice and duty versus hedonism and individualism are not essential and that the only thing which matters is the names of Russian song-writers and such? If you think so, you are free not to attend my classes, as I am utterly unable to teach you what you think is essential.


I do thank you all the same: it was a meaningful discussion.


Я коротко поклонилась в его сторону и, глянув на часы, прибавила:


- Our time is over, by the way. See all of you next week.


Кэролайн изобразила нечто вроде трёх хлопков - не знаю, в насмешку или искренне, - и пара человек к ней присоединилась. Ухмыляющийся Люк, легонько ткнув Патрика кулаком в плечо, выдал что-то вроде:


- Don"t try to argue with her, Patrick boy, you are not up to it...


Я не слушала дальнейшего, потому что уже выходила из аудитории.


На первом этаже колледжа имелся студенческий кафетерий, то есть, говоря по-русски, столовая, но как столовая он не выглядел из-за стильных столов и стульев (здесь было четыре круглых стула и четыре квадратных, видимо, в соответствии с догмой политкорректности celebrate diversity; будь здесь больше места, и треугольный обязательно бы втиснули). Я взяла Lunch pack ("комплексный обед") за £5.79: сэндвич, суп в картонном стакане, чипсы, шоколадный батончик, яблоко - и отдельно большой кофе за фунт. Выходило, по студенческому тарифу, дешевле, чем питаться дома; для получения скидки позавчера дали мне наконец-то "карту сотрудника": карточку размером с банковскую. Правда, не самая здоровая еда, чипсы особенно - но можно подумать, магазинная много полезней, а с готовкой заморачиваться я всё равно не буду, обленилась за три года... Ура, незанятый столик у окна, повезло! Надо теперь каждый раз отпускать их за три минуты до звонка... Сев за столик, я радостно вгрызлась в яблоко. Так и не удосужилась узнать у директорши, есть ли у них специальная столовая для преподавателей. Это вряд ли, конечно: тут же все демократы...

[Сноска дальше.]


- May I? - это был Патрик со своим подносом.


- Of course! - беззаботно откликнулась я. А он смелый, однако...


Некоторое время мы молчали. Я, закончив есть яблоко, размешивала горячий суп пластиковой ложечкой. Патрик, несколько раз откусив от своего сэндвича, глядел на него со смесью голода и отвращения. Отвращение победило: встав, он донёс его до мусорного ведра и выкинул. Эх, не учили этих деток беречь хлеб, не висели в их школьной столовой плакаты "Хлеб - всему голова"... Вернулся.


- Do you want my crisps? - предложила я (всё равно собиралась выбрасывать). Патрик аж вздрогнул:


- N-no, thank you, no! Er... you know, Ms Florensky, I didn"t want to be rude, actually.


-You weren"t, - невозмутимо отозвалась я - Nothing bad has happened.


- No, I mean... I knew how it all would end-that is, that you would defeat me on all points, but I still felt like I must, I absolutely must raise my voice and-


- And confront me?


- Yes! Not you exactly, don"t take it personally, please; you might be a nice person, after all, but-don"t you see that it is you who provokes us each time?


- A part of what a good teacher should do, probably.


- Probably, - согласился он, - but you just-you attack everything that is sacred to each sensible human being, to each Briton, I mean; you only touch on things, and they fall on earth, figuratively speaking, and break into pieces, and they break, and break, and break; and you crush everything!


- As a dinosaur, - предположила я с улыбкой.


- Yes-as a dinosaur, - согласился он без всякой улыбки.


- Don"t you think that it is not my fault that these "sacred" things are so fragile? And what is sacred to you, by the way? - он так долго навязывал мне этот бой, что я решила перестать отшучиваться и принять его, наконец. - Is homosexuality sacred?


- Witty as everything you say, but not true. Is homosexuality sacred? Imagine, it is! As a part of our free choice, and it is our free choice which is sacred, not homosexuality. You know, Ms Florensky, I think you are the only person in this building who dares ask such a question to someone who is homosexual.


- You are homosexual, then? - поразилась я и прибавила вполголоса: - My poor darling...


Патрик, однако, расслышал - и нервно возразил:


- Sorry, but your "my poor darling" sounds very insulting.


- Maybe it does, but, you see, it was not me who has started this conversation. I am not homophobic, not really; you keep forgetting that I, too, was a lesbian, so I have some experience in the field, - насмешливо прибавила я. (Как удачно совпало! Не то, чем можно гордиться, но никогда не знаешь, чем защитишься.) - Yes, I dare ask such questions, and I simply think that your homosexuality-now forgive me, please-is based exclusively on the fact that you have never met a really nice and sensitive girl. This is what I think of it, to be honest.


Про себя я с тоской подумала: сейчас вот вскочит этот Патрик с места и побежит жаловаться директору, как давеча американка, и тогда уж меня точно попросят с вещами на выход. Как грустно, как предсказуемо... Но нет, Патрик никуда не шёл: он остался сидеть на месте с приоткрытым ртом. А ещё он снова покраснел, и даже приметно.


- I am sorry! - тут же извинилась я ещё раз. - We will drop the subject and never mention it again. I am not a psychotherapist, and have never pretended to be one.


Патрик поморщился, что, видимо, изображало улыбку. Пробормотал:


- I should have listened to Luke in the first place; I shouldn"t have tried this conversation which turns out to be another massacre at Balaclava for me.


- On the contrary, it was a very nice chat, I have enjoyed it, - заметила я несколько легкомысленно.


- You did, of course! - это было сказано почти с гневом.


- I didn"t, actually, but... but I thank you again. You are a very nice... young gentleman, and you are nice to be in touch with, so please feel free to contact me on other... academic occasions.


Патрик вопросительно уставился мне в глаза. Переспросил, сомневаясь:


- You do mean it? There are many things I think I want to ask you-in your course, that is-but I often doubt whether it is proper...


- I do, - подтвердила я - и, достав из сумочки маркер для доски, быстро написала на пакете с чипсами адрес своей электронной почты. - This is my email, you can send your questions to it. Even personal questions if really necessary; I wouldn"t mind, - зачем-то прибавила я.


- Thank you, thank you so much! (Ура, всё-таки сбагрила пакет с чипсами!) Er... I"d better be going?


Я кивнула, улыбаясь. Проводила взглядом его нескладную фигуру. Да, мы ведь все в его возрасте были такими же: самоуверенными и страшно робкими при этом, очень умненькими и не очень умными, по-солдатски прямолинейными внешне и страстно ждущими нежности втайне. Стоит только нырнуть в глубокие и холодные воды памяти - она всё хранит...


* * *


...Да, мы с Наташей действительно стали, что называется, "близки", правда, не тогда, а несколько позже, в начале ноября. На ноябрьские праздники иногородних отпустили домой, а я эти дни провела с подругой. (Мама не была против того, что я не приехала на выходные, а отец... отцу я не смогла дозвониться, а решение пришлось принимать быстро. Да и потóм: какая девушка в семнадцать лет добровольно захочет снова под родительский надзор?)


Случись это всё раньше, настолько же раньше я, наверное, охладела бы к православию. Верней, не так: я не охладела потому, что никогда и не была особенно горяча. Просто в начале ноября я окончательно прекратила попытки жить церковной жизнью и соотносить свои мысли и поступки с церковным учением. Мне было стыдно. Я чувствовала, хоть не знала, как назвать, что мы с Наташей делаем что-то дурное, срываем некий незрелый плод, который не мы и не так должны срывать; изображаем суррогат того, что может быть между мужчиной и женщиной, да ещё и с серьёзным выражением лица называем этот суррогат "отношениями": как если бы игроки в пейнтбол без тени иронии считали "боем" свою игру, от которой нельзя умереть. С другой стороны, даже и этот суррогат очень хотелось попробовать: не столько по физиологической причине, сколько по причине его новизны. А ещё была в этом дерзость пересечения черты недозволенного, и эта дерзость для молодой девушки в "благонравном" окружении бывает, как ни крути, очень сладостна. Наташа-то эту черту пересекала почти каждый день - и своими вызывающими значками, и репликами на грани приличия, - а я была девушкой более робкой, вот мне и оставалась только эта потаённая возможность. Достоевский с вызывающей содрогание точностью увидел эту склонность молодых девушек у Лизы Хохлаковой в главе "Бесёнок" "Братьев Карамазовых". Будь у Лизы смелая подруга её возраста, боюсь, то, что я попробовала, его героиня тоже бы попробовала. Кстати, про Лизу Хохлакову я тогда вспомнила - и это испортило мне настроение на весь день, в течение которого я практически не общалась с Наташей. Ненадолго же меня хватило... Впрочем, это воспоминание имело один положительный результат: я для себя решила, что, по крайней мере, "не буду есть ананасовый компот, наблюдая за распятым мальчиком", то есть не зайду в своём пересечении границ недозволенного куда-то очень далеко. И... церковь, как не сумевшую ответить моим нуждам и чаяниям, тоже проклинать не буду.


Больше того: неделю или две я в своей голове носила новый образ, образ "грешницы, но христианки", и даже стала конструировать некий проект "обновлённой" на западный манер православной церкви, где, во-первых, было бы позволено женское священство, во-вторых, откуда бы не изгонялись женщины и девушки с такими, как у меня, кхм, предпочтениями... (Не предпочтениями, неверное слово, а практикой поведения: вы ведь не говорите про кого-то, кто пришёл в магазин за хлебом, а вынужден покупать сухие и безвкусные как картон хлебцы по причине отсутствия нормального хлеба, что это его "предпочтения", правда?) И как бы не я возглавлю эту новую церковь, став лидером общественного мнения, мечталось мне тогда... (Как хорошо, что больше десяти лет прошло с тех пор: уже не так стыдно вспоминать.) Параллельно с этими горделивыми мечтаниями и не усматривая никакого противоречия им, я всерьёз разрабатывала мысль о том, чтобы покаяться в этом "плотском грехе" на исповеди, и как бы даже не отцу Вадиму. Но отказалась, к счастью. Отцу Вадиму покаяться, конечно, было можно, но имелось бы в таком покаянии ему, непорочной овце Христовой, что-то от бравады, от ещё одного извращённого удовольствия шокировать невинного человека (недаром же Лиза Хохлакова именно Алёше, бывшему послушнику, рассказывает свои нездоровые мечтания) или, как минимум, от душевного стриптиза, от торговли страданием напоказ - и зачем, спрашивается, усугублять одно не очень хорошее дело вторым, совсем уж нехорошим? А вариант пойти в другой храм, не в наш, домóвый, я даже не рассматривала, предчувствуя, что покаяние-то на меня наложат, а понимания, скорее всего, не проявят и как быть, тоже не скажут. Ведь я уже вступила в эти отношения - так можно ли их бросить, тем более что у меня и повода никакого не было их бросать? Насколько честно - перестать делать что-то явно дурное, но то, что ты уже добровольно пообещал делать? Насколько допустимо, к примеру, для новобранца гитлеровской армии дезертировать с поля боя, если он уже принёс воинскую присягу? И насколько обычный батюшка задумывается о таких вещах, насколько он готов давать ответы на эти вопросы? Может быть, и задумывается, может быть, и готов, но рисковать я не хотела. Нет, нужен мне был зрелый, опытный, умный, деликатный священник, кто-то вроде моего отца... но не отцу же, в самом деле, в этом признаваться! (От самой мысли волосы вставали дыбом.) В конце концов, я ему тогда, в кафе, уже покаялась, наперёд, а он меня наперёд простил, то есть будем считать так. Будем считать...


Ах, ну да: было в этих отношениях, кроме прочего, очень естественное для молодой девушки страстное желание дарить любовь другому человеку и получать от него любовь, желание проявить благодарность к тому, кто о тебе заботится; желание как-то вознаградить за дружбу. (Совершенно искренне думаю, что огромное число девушек, вступающих в однополые отношения, принимают за любовь гипертрофированную дружбу. Кроме прочего, ещё и "синдром Лизы Хохлаковой" является причиной. А если не он, то страх: страх перед близостью с другим полом, которая опасна и физически - от неё беременеют, - и эмоционально, и вообще представляет собой вызов всему уютному и привычному, что есть внутри тебя, потому что остаёшься нагой и совершенно беззащитной наедине с тем, у кого полностью иначе устроены чувства и разум, с мужчиной, которые вообще для женщин - существа с другой планеты. Просто прекрасные мысли для ex-lesbian, однако: никакой у меня, получается, солидарности нет с бывшими товарками... по несчастью. Да полно, ерунда: какая же я ex-lesbian? А честный ответ на этот вопрос такой: самая настоящая, ведь если что-то выглядит, как собака, лает как собака и кусается как собака, то это и есть собака, даром что своим умом считает себя чем-то не меньше лошади.)


И, наконец, на краю сознания гнездилась ещё мысль, что это всё детское, не совсем настоящее, и поэтому никакого большого греха в этом нет. Но... надо бы уже прекратить разбираться в своих мотивах. И без того почти три страницы исписала. Для кого, перед кем я хочу оправдаться? Перед британцами? Перед ними и оправдываться не надо, они моему давешнему признанию чуть не аплодировали. (Фу, какое безобразие! Почему от этого неосталинизма обезумелой политкорректности западного мира можно защититься только намеренным шутовством и юродством?) Или перед какой-нибудь православной матушкой, которой это всё однажды нечаянно попадёт в руки? Она меня, боюсь, не поймёт и не извинит, хоть три я страницы напиши, хоть тридцать три. Эх, долго ли я буду плавать между двух берегов, ни тому, ни другому берегу не годная, ни Богу свеча, ни чёрту кочерга?


...После ноябрьских праздников началась вторая четверть, хотя обычных школьных каникул нам отгулять так и не дали (уж не помню, почему: возможно осенних и весенних каникул в расписании нашей гимназии вообще не было предусмотрено). Именно тогда в школе появился новый учитель английского.


В первой четверти английский у нас вела Варвара Константиновна - женщина крупная, громогласная и очень советская, и в плохом, и в хорошем. Уроки её были больше похожи на муштру курсантов военного училища и проходили всегда по более или менее однообразному сценарию: диктант, ответы домашних заданий у доски, объяснение нового материала, выполнение грамматических упражнений или переводов из учебника, домашнее задание. О нашем понимании аутентичной устной речи Варвара Константиновна не заботилась, считая, видимо, что понимать её чёткое и громкое англо-советское произношение (английская фонетика, но фразовые интонации партийного работника) для нас вполне достаточно. С другой стороны, её безусловным достоинством как учителя был заранее отмеренный объём лексики (пятнадцать или двадцать слов), который она нам давала каждую неделю, заучивание которых так же регулярно проверяла и за незнание которых беспощадно наказывала. Как ни крути, без слов разговаривать нельзя, и лучше этого кондового, простого как рельс советского метода расширить словарный запас ещё никто ничего не придумал. Другой сильной стороной её метода была постановка у каждой ученицы способности писать красивым письменным почерком: умения, которым молодое поколение британцев владеет через одного, а у молодых американцев с этим и вовсе туго. За каракули или просто за печатный шрифт оценки тоже беспощадно снижались. Я была в числе отличниц, хоть, поленившись с домашним заданием и замешкавшись с импровизацией, могла схватить "четвёрку", а могла и "двойку": у Варвары Константиновны любимиц не было. Вообще, английский язык как-то не трогал нас, одиннадцатиклассниц, оставлял нас равнодушными, включая даже и меня, у которой с ним в десятом классе сложились тёплые отношения - всё из-за Игоря и областной олимпиады, конечно. Будущей матушке английский язык как-то не очень потребен...


Невозможно было вообразить себе, что Варвара Константиновна куда-то исчезнет: она, казалось, будет преподавать всё время, ещё и наших детей будет учить... А между тем, со второй четверти она ушла. То ли вышла на пенсию, наконец (ей было за шестьдесят), то ли вскрылся старый хронический недуг - слухи ходили разные, впрочем, и не сказать чтобы её уход в нашем классе очень как-то обсуждали. Никто особенно не радовался её уходу, и никто особенно не огорчался - кроме, правда, "благоверных": те завсегда были за любой домострой и вздыхали о том, что не иначе как нам сейчас дадут молоденькую учительницу, кого-то вроде Виктории Денисовны, без всякого умения поддерживать дисциплину, авторитета и понимания предмета.


Недели две в ноябре занятий по английскому у нас не было совсем - тем не менее мы обязаны были присутствовать в классе, чинно сидеть за партами и делать упражнения из учебника, номера которых в начале урока Роза Марковна писала на доске. (Упражнения эти так после никто и никогда не проверил.) На третьей неделе в начале урока в класс вошёл мужчина лет сорока - он так тихо это сделал, что я его даже не заметила и вздрогнула, когда он заговорил:


- Morning, my dear young ladies. My name is Alexander Mikhaylovich - but I think you should rather call me by my second name, as "Mr Azurov," if you speak English. "Sir" is also acceptable.


Он сразу обратился к нам на хорошем английском с естественным темпом, как если бы разговаривал с друзьями или знакомыми, не делая никаких скидок на наш уровень владения языком и никаких попыток быть особенно, нарочито отчётливым. Александр Михайлович в принципе обычно говорил негромко и не пытался произвести никакого специального учительского впечатления: так, на первый урок он пришёл в джинсах и свитере. Правда, это не был некий мешкообразный свитер с протёртыми локтями, а что-то очень стильное: он ему шёл.


Минуты три Азуров рассказывал о себе: полностью или почти полностью понимала его, наверное, только я да ещё человека два в классе. Примолкнув, он обвёл нас глазами. Заметил:


- You don"t seem to understand much of what I am saying. I suppose we must introduce sort of red or yellow cardboard cards that you would show me each time you don"t get me. Do you get this?


Я, осторожно полуподняв руку, уточнила у него:


- May I translate?


- и, получив одобрение, перевела этот совет для класса. Девушки послушно записали требование про карточки. Пронеслись еле слышные вздохи, а Оля Смирнова, кажется, прошептала:


- А смысл, если ни слова не понятно? Только если на лоб их себе приклеить...


Учитель услышал эту реплику и добродушно отреагировал:


- You may place it on your forehead, sure, but that would be funny I think. Well, I don"t really care. No, - это уже обращаясь ко мне, - you don"t need to translate that. What is your name, by the way?


- Alla, - ответила я чуть испуганно.


- Thank you, - кивнул он. - I guess we must anglicise it a bit, so I will call you Alice, if you don"t mind.


Вот так я и стала Элис: с того момента и, возможно, навсегда. Имена бóльшей части моих одноклассниц Азуров тоже подверг беспощадной англификации: сделав из Маши - Mary, из Лизы - Liza, из Сони - Sophie, из Варвары - Barbara, из Риты - Margaret, из Наташи - Nathalie, из Лены - Helen, из Кати - Kate, из Евдокии - Eudoxie, из Ксюши - Xenia, и, наконец, из Даши - Dolly. Последнее было забавнее всего и при этом содержало в себе отсыл к "Анне Карениной", что я сообразила только задним числом.


В течение месяца-двух мы полностью познакомились со стилем Александра Михайловича ("мистера Азурова", коль скоро он сам просил себя так называть, а учитывая, что он настаивал на избегании русского языка на уроках английского, у нас нечасто появлялась возможность назвать его по имени и отчеству) и почти привыкли к этому стилю, хоть привыкнуть к нему нам было непросто. Не то чтобы новый учитель был каким-то сверхобычным, шокирующим, провокационным, бурлящим идеями "зажигательным мистером Китингом" - нет, всё мимо, нет даже и близко. Он вёл себя с нами очень сдержанно, пожалуй, консервативно - но это была иная, вежливая, сдержанность, иной консерватизм, чем тот, к которому мы привыкли, и всё это сбивало с толку, конечно. Александр Михайлович не очень беспокоился о том, что мы сбиты с толку. Нет, неверное слово: он об этом вообще не беспокоился.


Наверное, должна пару слов сказать о его методе, потому что другого случая не представится. Первый урок был начат с аудирования, да и вообще аудированию в его системе уделялось много времени. Собственно, вся его речь, обращённая к нам, уже была аудированием: поняла - хорошо, не поняла - подними карточку или руку и переспроси, постеснялась переспросить - переспроси у подруги, поленилась переспросить подругу или подруга не поняла - получи "два". (С оценками Азуров, как и его предшественница, совершенно не церемонился.) Кроме аудирования, мы заучивали наизусть стихи, читали и переводили на уроке статьи из зарубежной прессы, готовили доклады и выступали с устными сообщениями, произносили спонтанные диалоги, инсценировали ролевые ситуации, смотрели фильмы, обсуждали их. (Обсуждать фильм или вообще вести ту или иную дискуссию неудобно, когда ученики сидят за партами, поэтому Александр Михайлович крепился, крепился, да однажды взял и составил из шести парт в задней половине класса единый семинарский стол, и мы теперь занимались за этим столом, благо было в классе всего тринадцать девушек, и места всем хватало.) Традиционные задания вроде объяснения грамматики, лексических диктантов или контрольных работ в его системе тоже, правда, присутствовали. Контрольные он составлял сам и оценивал почти сразу после сдачи, прямо в классе, не трудясь подчёркивать ошибки красной ручкой (у него и не было красной ручки), а ставя баллы, от нуля до двух, за каждое задание, после суммируя и переводя их в обычные оценки по одному ему известным критериям. Единственным, с чем мы попрощались навсегда, стали грамматические упражнения из учебника.


- I don"t believe in them, - ответил новый учитель на вопрос одной из наших "благоверных" о том, почему мы теперь не делаем упражнения. - They have never helped anyone.


И всё, упражнения отправились в мусорную корзину, а за ними - фигурально, конечно - туда ушли и учебники, для характеристики которых Азурову снова хватило трёх фраз:


- They are not informative. There is nothing in them that would be interesting for you-or for me, indeed. What is the worst about them is that they teach you sort of artificial "Soviet English" rather than real English.


На попытку одной из наших "благоверных" поспорить с этим и сказать, что, дескать, Варвара Константиновна от учебников не отказывалась, Александр Михайлович холодно заметил:


- I am not going to discuss with you any of the teachers you had before me. It is unethical. Your previous teachers may be very good professionals, so what? I am a different person. And one thing more, Olya: please do not teach me how to do my job. This is one of the few things I absolutely cannot stand. By the way, why do you keep speaking Russian? Can you phrase your question in English? Cannot you? You shouldn"t have asked me, then.


Так выходило, что теперь весь наш материал стал аутентичным: если мы читали статью, эта была статья из the New York Times или the Daily Mail, если слушали стихотворение - это было стихотворение британского или американского автора, начитанное британцем или американцем; наконец, и не очень частые фильмы мы тоже смотрели с оригинальной звуковой дорожкой, без субтитров при том. Язык переставал быть для нас искусственным, изолированным от прочей жизни предметом, он становился окном в большой мир, совершенно отличный от нашего, мир со своими пороками, но и со своими достоинствами. Александр Михайлович не был англофилом - если быть точнее, он был англофилом, при этом умудрившимся остаться русским патриотом: крайне редкое сочетание, к которому мы понятия не имели, как относиться.


Всё это - методы, материал - больше учительские, даже методические вещи, но не менее важным, чем методика, является стиль педагога, его отношение к жизни, его манера держаться. Возможно, они важней методики; возможно, они важней вообще всего остального, что делает учитель, потому что знания по предмету забудутся, а его стиль в памяти останется. Стиль Азурова с неизменным хрустом растаптывал наши представления о том, как должен вести себя педагог, и вовсе не в том смысле, что наш учитель английского являлся на урок в кроссовках, или, по примеру некоторых западных прогрессивных учителей, садился на парту, или предлагал нам вырвать предисловие из книги и выкинуть его в мусорное ведро. Ничего такого он себе не позволял. Нет, не в этом было дело. А в чём же?


В двух вещах: вежливости и дистанции.


Новый учитель проявлял неизменную вежливость, скорее дружелюбную, чем холодную. Он почти никогда не обращался к нам ни с какими эмоциональными монологами, особенно касающимися нашей успеваемости, и никогда не использовал классических "учительских" фраз в духе "Вы худший класс в моей жизни", "Вы болото" и т. п. или их английских аналогов. (Как, кстати, всё это сказать по-английски? Возможно, никак.) Наверное, учителя-мужчины вообще используют такие фразы гораздо реже, чем их коллеги-женщины. Он недрогнувшей рукой ставил "двойки", в том числе в журнал - всегда ручкой, никогда карандашом, - и сразу после этого считал, что вопрос исчерпан и не требует морализаторства по своему поводу; более того, он иногда даже утешал какую-нибудь чувствительную девочку, которая при этом начинала плакать:


- Catherine dear, why weeping? A "F" doesn"t make you a bad person.


Впрочем, если Catherine dear всё так и не могла успокоиться, он просил её выйти в коридор, там проплакаться и после вернуться к занятию - или, если угодно, не возвращаться, но только не сосредотачивать на себе излишнее внимание.


На самом первом уроке, в том самом первом трёхминутном монологе, он сказал:


- You see, I don"t think I must be emotional about your academic results. I respect your right not to be good at English and not to be interested in my subject.


И не единожды после он говорил нам:


- Grading you is a part of my job, and I do try to do it a responsible manner, but it is not your grades that are really important. In a year or two, you won"t even remember them. Do you get it? Such things as life and death, love and hatred, honesty and betrayal of trust are important. Your grades are not.


Это не вполне укладывалось в нашей голове, потому что к такому подходу мы не привыкли. Мы привыкли к тому, что зрелые учителя пенсионного и предпенсионного возраста, явно профессиональные в своём предмете и ремесле, ругали нас за невыученный материал и в сердцах называли бестолочами или ещё чем похуже. Мы не обижались на это, мы воспринимали это как нечто, заведённое испокон веку, как голубое небо и зелёную траву; мы неизменно видели "двойку" или "тройку" как наказание, как то, за что нужно было чувствовать вину - и мы её в самом деле смутно чувствовали. Мы привыкли к отцу Вадиму, который всем по Закону Божьему ставил "пятёрки" и "четвёрки", называл всех "деточкой" и ласково всем улыбался. Мы привыкли к паре учителей, которые были равнодушны и к нам самим, и к своему предмету, глядя на свою работу как на тоскливую обязанность. Словом, ко всему мы привыкли, но не к тому, чтобы эти две вещи - отношение к успехам ученика и к нему самому - так явно разделялись. То, что мы имеем моральное право на наше мнение, во-первых, на равнодушие к предмету, во-вторых, - было чем-то пугающим, как если бы нас бросали в холодную воду и предлагали плыть самим.


Но ведь и Александр Михайлович тоже оставлял за собой право на ответное равнодушие к тем из нас, кто не считал английский значимым предметом. (Это всё было очень как-то не по-русски, ведь в русском уме заложена коллективность любого усилия: или спасаются все, или никто. А он вот вовсе не считал, что "все должны спастись", как и вообще что он должен кого-то "спасать", в смысле насильственного вложения знаний в нашу голову или насильственной тренировки языковых умений, но и в духовном смысле тоже.) Вся манера Азурова разговаривать с нами, или, к примеру, его готовность на уроке внимательно слушать один длинный, но интересный монолог и безжалостно обрывать другой - всё это показывало, что ко всем нам он относится по-разному: к каждой - с одинаковым прохладным дружелюбием (соотношение дружелюбия и прохлады в этой смеси оказывалось разным в каждом отдельном случае), но не к каждой - с человеческим интересом. Он не находил нужным скрывать этого. Но при всём том даже его человеческий интерес был интересом на дистанции, на расстоянии вытянутой руки. Я в этой манере сразу узнала что-то знакомое... Да, своего отца, конечно! Мне, привыкшей к этой тактичной отстранённости даже близкого человека, к этому уважению чужой воли, она не казалась обидной. Кому-то, вероятно, казалась...


Кому-кому: Наташе, кому же ещё! Ей, такой яркой, такой самой себе на уме, такой каждую секунду зреющей для новой провокации, эта глубокая эмоциональная невовлечённость педагога в процесс преподавания будто бросала личный вызов. Наташа не могла не поднять эту перчатку. Она решила поднять её уже в ноябре.


- Что ты думаешь об этом... мистере? - спросила она меня напрямик почти сразу после окончания первого урока.


Я пожала плечами. Сказала осторожно, уклончиво:


- Он интересный...


- То есть у вас это взаимно, да?! - взвилась она.


- Что взаимно, Тасенька, ты что, упала, приложилась головкой?!


- Я просила меня не называть Тасенькой при людях!


- Каких людях, кто тебя здесь слушает! (Мы стояли на лестнице, а весь наш класс уже ушёл в столовую.) Погляди, никого нет рядом... Что именно тебе не понравилось? То, что он взял мой телефон?


(NB: Это действительно случилось: он попросил меня на самом первом занятии написать мой телефон в его блокнот сразу под списком учащихся, при этом поставил от моей фамилии к телефону стрелочку и сделал рядом с моей фамилией пометку P, видимо, prefect или praepositor.)


- Ура, догадалась, двух лет не прошло!


- А то, что я староста класса, тебе ничего не говорит?


(Ещё одна пометка в скобках: в ноябре, после того, как предыдущая перешла в другую школу, я действительно стала новой старостой. Не знаю, что здесь сыграло роль: может быть, то, что я, будучи почти отличницей, при этом не выделялась никаким проблемным поведением, ни скандальным, ни вызывающе-клерикальным; а может быть, то, что мы тогда в домóвом храме встретились с Розой Марковной глазами.)


- Ты хочешь сказать, что он у всех старост берёт телефоны?


- Во-первых, думаю, да, во-вторых... Наташа, это смешно просто! Он почти старый мужик, у него седина в волосах!


- Седина в бороду - бес в ребро, - скептически прокомментировала моя подруга.


- Я этого вообще не почувствовала, никакого мужского внимания с его стороны!


- А ты никогда ничего не чувствуешь, поздравляю! Знаешь, что? Думаю, его надо проверить...


Свою мысль она, однако, сразу не продолжила и вернулась к идее только вечером, когда все легли спать, а мы, по традиции, уселись шептаться на подоконнике. Согласно её плану, я должна была, оставшись после уроков с новым учителем в кабинете наедине, сделать невинные глаза и... дальше как пойдёт, но в идеале - получить его телефон, а может быть, и пару комплиментов, нескромных намёков или скороспелых обещаний. Это, по её словам, убедительно доказало бы нечистоту намерений Азурова или, как минимум, его нестойкость к молодым девицам. Я дослушала её план до конца и только после яростным шёпотом возмутилась:


- Тася, это бред чистой воды! Во-первых, он мне сразу даст свой телефон, как старосте, во-вторых... я не буду этого делать!


- Хорошо! - легко согласилась она. - Тогда сделаю я. У меня и оснований больше.


В домóвый храм можно было подняться из коридора третьего этажа, но сам храм находился не на третьем этаже, а несколько выше, в башенке или мезонине, о чём я, кажется, уже писала. Коридор третьего этажа и храм соединяла лестница в два пролёта, и у этой лестницы имелась своя лестничная клетка. Лестничную клетку от коридора отделяла стена с дверным проёмом без двери. На лестничной клетке не было ни одного окна, верней, одно окно изначально имелось, но за прошедший век его заложили - поэтому освещалось помещение электрическим светом, который полагалось включать при входе на лестницу, а в иное время он не горел. А ещё в коридоре третьего этажа стояла лавка, причём стояла так удачно, что любой, зашедший в темноту лестничного пространства и вставший в его глубине, мог бы видеть и даже слышать сидящих на этой лавке без большого риска самому быть увиденным.


Мы договорились, что после очередного урока английского языка Наташа попросит нового учителя о личной беседе и пригласит на эту лавку на третьем этаже, а я пронаблюдаю за ними, на всякий случай: и чтобы быть свидетельницей, и... мало ли что может случиться! (Глядя на всё это из теперешнего возраста, думаю: ну не бесконечная ли глупость? Зачем мы это всё затеяли? И снова ответ простой: скучно нам было, бесконечно скучно, а молодой энергии хоть отбавляй. Мальчики в этом возрасте лазают по заброшенным зданиям и телевышкам, а девушки творят такие вот вещи. Почти любая, обернувшись на свои шестнадцать или семнадцать лет, вспомнит похожую глупость, да часто и не одну.)


План имел несколько узких мест: учитель, во-первых, мог не согласиться на беседу наедине с ученицей - но Наташа обещала задействовать все свои актёрские способности. Во-вторых, лавка могла быть занятой - но вряд ли: два сдвоенных урока английского заканчивались как раз перед большой переменой, в которую не только в "рекреации", как называли третий этаж, но и в классах обычно почти никого не оставалось. При условии прохождения двух этих узких мест всё прочее зависело от Наташи - и "держись, любитель нимфеток, мы тебя выведем на чистую воду!" Обе мы к тому времени прочитали "Лолиту", а насчёт "нимфеток" мы, конечно, обе льстили себе: какие нимфетки! Великовозрастные кобылицы.


Я согласилась в этом всём участвовать, хотя кошки на душе скребли: я не чувствовала в этой просьбе дать свой, старосты, телефон никакого любовного, тем более эротического подтекста. Я втайне надеялась, что учитель выйдет из этого испытания с честью. Но если нет... я в нём разочаруюсь самым жестоким образом! И с первой парты тоже отсяду, потому что бережёного Бог бережёт! И Розе Марковне скажем... то есть я-то ничего не скажу, но с Наташи станется, а тогда погонят Александра Михайловича из Православной женской гимназии в три шеи. (А жаль будет, правда?)


Чтобы пройти второе из узких мест плана моей подруги, мы решили, что я, отпросившись на уроке в туалет, оставлю на лавке записку "Не садиться, сломана!" - и уберу её только перед тем, как спрячусь в своём наблюдательном пункте.


Минут за двадцать до окончания урока я подняла руку, попросилась выйти - Азуров кивнул, даже не останавливаясь в своём монологе. Оказавшись в коридоре третьего этажа, я вырвала листок из тетради, написала предостережение не садиться - и вдруг у меня застучала кровь в висках: я поняла, что сделаю ещё.


Please do not sit down!


- прибавила я по-английски, крупным и разборчивым почерком, решив для себя, что забирать эту записку не буду. Он мог узнать мой почерк: тем же почерком я записала свой телефон в его блокнот. Правда, и Наташа могла догадаться... но жить, не рискуя, невозможно.


Звонок с урока. Постепенно стихающий гул голосов: все спускаются в столовую. А вот и поднимающиеся шаги...


- Давайте здесь присядем, Александр Михайлович, если вы не против.


- Здесь какая-то записка лежит...


- Да ерунда, пятый класс играл, глупости! - Наташа быстро скомкала мою записку и проворно спрятала её в карман платья.


Я отступила в тень ещё на шаг, полностью спрятавшись: я не хотела этого всего видеть, слышать было достаточно.


- Так о чём вы хотели спросить? - голос Азурова.


- Вы ведь заметили, Александр Михайлович. что у меня очень, очень плохо с английским...


Я поразилась Наташе в очередной раз: она, судя по тону её голоса, отказалась от всяких вульгарных моделей соблазнения, была самой скромницей... Интересно, будь я мужчиной, клюнула бы я на эту приманку?


- Я заметил.


- Что мне делать, если я буду получать "тройки" и "двойки"?


- Я могу вам посоветовать хороший сайт для начинающих.


- Александр Михайлович, нет никаких сил, я неспособна к языкам! И Интернета у нас здесь тоже нет...


- Тогда ничего не сделать. "Двойки" и "тройки" никого не сделали плохим человеком.


- Дело в том, что я надеялась на серебряную медаль...


- Тогда учите язык, Наташа. Если вы его не выучите, вы не заслуживаете серебряной медали, - Азурова этот разговор, похоже, забавлял, но уже начинал немного сердить. - Вы надеялись, что я вас пожалею? Это будет не очень честно по отношению к тому, кого я не пожалею. Что ж...


- Нет, нет, подождите! Дело в том, что у меня очень строгие родители... Они меня... они меня в порошок сотрут за "двойки", Александр Михайлович!


- Вот как? Они у вас, что, строго православные люди?


- Д-да...


- Тогда им нужно просто объяснить, что "стирать кого-то в порошок" за оценки вообще глупо, а православному человеку знать язык геополитического врага - не очень обязательно. Я серьёзно. Я скажу об этом Розе Марковне, и она позвонит вашим родителям. Могу это сделать прямо сейчас. Это всё?


- Алексан-михайлыч, Алексан-михайлыч, нет, никому не надо ничего говорить! Ещё немножко. Я...


Пауза. Мне было невозможно жарко в своём закутке, не хватало воздуха, сердце стучало, и я вдруг поняла, как мне сильно, мучительно стыдно это слушать, а быть соучастницей - особенно. Даже после "близости" с подругой, когда схлынула гормональная буря, так стыдно мне не было. Только и оправдание моё - эта записка с просьбой не садиться.


- Я, - подрагивающий Наташин голосок, - смогу увидеть вас где-то в другом месте?


- Зачем?


- Чтобы решить проблему с моими оценками... и не только...


Пауза, примерно пятисекундная. Я отсчитывала секунды, мне было важно, как долго он будет молчать. Почему так долго? Почему целых пять секунд?


- Нет.


(Облегчение!)


- Нет?


- Наташа, это всё беспредельная глупость. Читали вы Бориса Васильева? "Глупости не надо совершать даже от скуки". Извините, я огорчён: я думал, у вас что-то важное ко мне, вам плохо, больно, не с кем посоветоваться. Позвольте, я пойду, наверное.


- А вы запишете мой телефон?


Нет, эта девочка боролась до конца!


- Зачем ещё?


- Потому что мне действительно грустно, и больно, и не с кем посоветоваться.


- Вы уверены? - с большим сомнением произнёс Азуров. - Знаете, человек, которому плохо и больно, не предлагает на голубом глазу...


- Мне очень стыдно, - залепетала Наташа дрожащим голосом, - но мне просто не хватает тепла, ласки, любви, мне очень плохо, меня никто не понимает, мне очень нужна поддержка, я поняла свою ошибку, но дайте, дайте мне телефон, пожалуйста!


Пауза. Шорох карандаша по бумаге. Он всё-таки даёт ей свой телефон! Какое безобразие... Какой позор!


- Спасибо, спасибо! - снова Наташа. - Можно я вас... поцелую?


- Нет, этого нельзя. Тренируйтесь вон... на Але Флоренской. Good-bye! See you next week.


Я дождалась, когда шаги учителя смолкнут на лестнице. Вышла в растрёпанных чувствах к подруге.


- Ты видела, видела! - Наташа, взбудораженная, размахивала своим блокнотом как трофеем.


- Слышала, но не видела. Тысячу раз пожалела.


- Прищучили педофила, поздравь меня!


- Мне так не показалось...


- Но я кое-чего добилась, правда?


- Наташа, дура, зачем?!


- Сама дура: это спорт, это тренировка охотничьих навыков! Я ещё прижму его, он попляшет у меня...


- Почему ты его так возненавидела, что он тебе сделал?


- А скажи: ты меня к нему ни капли не ревновала, ни чуточки?


- Тебя к нему?! - поразилась я.


- Что? - уточнила Наташа севшим, почти жалким голосом. - Совсем нет? Тебе всё равно, буду ли я с каким-то похотливым мужиком...


- Да, да, - нашлась я. - Сильно! Мне не всё равно, мне отвратительна мысль, что ты будешь с каким-то мужиком, и именно поэтому я тебя прошу, Тасенька, умоляю просто: брось это дело! Не доводи до греха!


- "Не доводи до греха!" - говоришь как наши ортодоксы... Дурочка моя славная, кто тебе сказал, что я "доведу до греха"? Я его просто доведу до белого каления, до той точки, знаешь, когда...


- Это всё равно называется "довести до греха"! - возразила я, очень умно для своего возраста. - В буквальном смысле слова, понимаешь? Потому что некрасиво это всё, очень некрасиво...


- Мы с тобой уже "дошли до греха" - ты забыла? - насмешливо протянула Наташа.


- Да, но это касается нас двоих, а не постороннего человека, и я себе дала обещание, что не буду переходить границ, знаешь, полного и окончательного...


- Чего - полного и окончательного?


- Падения... - это уже я промямлила совсем не так уверенно.


Наташа примолкла. Заговорила с изменившимся лицом:


- То есть ты считаешь, всерьёз, как какая-нибудь "благоверная", как Оля Смирнова, что всё, что между нами, - это падение?


Какой ужасный вопрос! Я набрала воздуху в грудь, чтобы отвечать, хотя как отвечать, понятия не имела.


Меня спас звук нового СМС-сообщения на моём телефоне: весёлая электронная овечка проблеяла: "Ме-е-е!"


- Что такое? - недовольно поморщилась Наташа. Я между тем уже читала сообщение, полуоткрыв рот. Сообщение было от Азурова.


Dear Alice/Ms F., I would ask you to please inform Nathalie Y. in your group that I am not going to answer her calls or reply to her texts. Upon some consideration, I am disgusted, disgusted with her behaviour. It looks too much like a honey trap to be sincere. If she does think she has problems, please advise her to go and see a psychologist. I am not one. Her repeated attempts to ask me to see her outside the school building will result in my reporting them to the school administration. Sincerely, A. M. A.


Без слов я показала экран телефона подруге. Та снова поморщилась:


- Понятия не имею, что он там понаписал! Почему именно тебе, кстати?


- Потому что я староста класса!


- Ну, переводи давай, "дорогая Элис"!


- Dear - это "уважаемый", к твоему сведению.


- Ага, ага... - отозвалась подруга с нескрываемой иронией.


Откашлявшись, я перевела сообщение, стараясь звучать как можно бесстрастней.


- Сорвалась рыба с крючка, - прокомментировала помрачневшая Наташа. - Ладно, не больно-то и хотелось. Умный мужик, однако. "Испытываю отвращение", видите ли, - передразнила она, - а я, значит, "без отвращения" торгую тут своей невинностью ради его жалких оценок! В зад себе пусть засунет своё отвращение, скотина!


- Ты что, всерьёз ради оценок торговала невинностью? - весело поинтересовалась я. - Цель-то другая была...


- Ещё она меня учить будет, какая у меня была цель! Так! А ты почему сияешь как медный женский таз?


- Я сияю? - не очень искренне поразилась я.


- Ты, ты! Как будто на твоей улице перевернулся грузовик с конфетами!


- Знаешь, Тасенка, я тебя сейчас... по голове тресну!


- А я тебя!


- А я... есть хочу, а до конца большой перемены остаётся десять минут, так что извини! - быстро чмокнув её в щёку и не давая ей опомниться, я уже сбегала вниз по лестнице.


"Dear Alice/Ms F.: как это на него похоже! - размышляла я по дороге в столовую. - Mr Azurov не уверен в том, что к школьнице нужно обращаться строго формально, даже боится, не в насмешку ли это прозвучит, с другой стороны, опасается, что обращение по имени будет фамильярным, поэтому и такая двойная форма, через косую черту. Да, в этом весь он! Интересно, свою кошку он тоже называет мисс и по фамилии? Есть ли у него кошка? Ms F. - это, видимо, Miss Florenskaya, точнее, Florensky. А хорошо звучит, да? Miss Florensky..."


~ ~ ~


[Cноска дальше.]


- Ms Florensky, you are still here! - окликнула меня директор.


- Sorry, I was... daydreaming, - не сразу собралась я с ответом.


- Nothing bad about it, but I was going to be off-do you want me to give you a lift?


Я благодарно закивала головой.


На дворе учебного заведения мы быстро упаковались в её очаровательную ярко-зелёную машинку, кажется Smart ForTwo, а может быть, Citroen C1 или Volkswagen up! - они ведь так похожи.


- I love your car! - призналась я, едва мы тронулись с места.


- Thank you, dear, glad to hear that. Are you enjoying your stay in London?


- I don"t get to see much of London as it is, Mrs Walking, - призналась я, - as I am sitting in my "den" day and night, and working on my lectures, and working, and working-it literally takes up all my time. On the days I am not working on them, such as this one, I-


- You go for a journey to the spiritual domains we mortals know nothing of-right?


- How do you know that? - поразилась я.


- Sir Gilbert told me, and he further said that he is deeply interested in what you write about your spiritual travels. I am just a little bit worried about... you don"t take any-substances, do you?


- I don"t use anything artificial, only a mirror and a burning fireplace, - решилась я немного поделиться технологией.


- Sounds so intriguing... And you... don"t you anticipate other dangers, such as choking from the smoke if the fire suddenly expires?


- I am a member of a nation which is always ready to face any danger, Mrs Walking, - отозвалась я с мрачным юмором. Директор вежливо рассмеялась. - But you may be right; because each time I go there, it is a different place which is a complete surprise to me...


- Oh! You take care of yourself there, will you?


○ ○ ○


...Взрыв на миг оглушил меня и заставил прижаться к стенке окопа - если это был окоп, конечно. Сверху посылалась земля. Меня потрепали по локтю:


- Зеркальце потеряла.


Боец, сидевший совсем рядом в той же, что и я, позе, спиной к другой стенке окопа, протягивал мне зеркальце.


- Спасибо, - поблагодарила и, взяв зеркальце, быстро огляделась. Пилотка, гимнастёрка, форменная узкая юбка, кирзачи. (Собеседник был в такой же форме, только в галифе и в шлеме-каске вместо пилотки.) А чумазая! Будто из угольной шахты. Я негромко вздохнула.


- На - глотни, умойся, - тот же боец протягивал мне фляжку, не солдатскую, а плоскую, маленькую, делая это спокойным, бытовым движением, да и вообще он был очень расслабленным, несмотря на новый грохот почти каждую секунду.


Не без опаски я приняла из его рук фляжку и глотнула, ожидая внутри водку или чистый спирт. Нет, обычная вода. Плеснув на руку, я действительно провела мокрой рукой по лицу.


- Лей, лей больше! - подбодрил он меня. - Вон, на правой щеке ещё... Ты откуда, с какого участка?


- Я с Земли.


- "Двухсотая"? - он даже не особо удивился. - Рано вроде...


- Н-нет, - я не сразу сообразила, что значит термин. - Я так, на пару часов...


- Ну? - мужчина улыбнулся, чуть приветливей, слегка насмешливо. - На экскурсию, что ли, как Витя-миномётчик?


- Получается так.


- Как зовут?


- Аля, - назвала я своё детское имя, меж тем не отводя глаз от знаков различия в его петлицах. Вёл-то мой собеседник себя совсем по-простому, по-солдатски, да и вообще казался молоденьким. Обычное русское лицо, несуразная рыжеватая бородка. Вот только смущали меня эти два малиновых прямоугольника... Они называются "шпалами", извлекла я откуда-то из глубин памяти, а вот какому воинскому званию соответствуют?


- Комбат я, комбат, - отозвался собеседник, обнаружив, куда я смотрю.


- А зовут вас как, товарищ майор?


- На "ты" давай, ладно? Комбатом и зови, а то, видишь, с Земли многие интересуются: не тот ли... Глупости это, будто я какая селебрити...


Ещё один взрыв, совсем рядом, густо осыпал нас землёй.


- Зря умывалась, - то ли с юмором, то ли с сожалением прокомментировал молодой комбат.


- Мы правильно делаем, что тут сидим? - заволновалась я.


- Расслабься, сиди, не кипишуй, куда тебе надо? Арта работает, не видишь?


- Артиллерия?


Комбат вздохнул. Пояснил мне терпеливо, как новичку:


- Арта - это от вражеского "зе арт", искусство то есть. Они там у себя, на Западе, склепают какое-нибудь унылое пропагандистское... кино, и лупят нам по мозгам. Моим бойцам не очень опасно. Тебе - не знаю, ты молоденькая...


- Мне двадцать восемь.


- Серьёзно? Выглядишь на двадцать.


- Ты, знаешь, тоже... на двадцать с хвостиком! - почти обиделась я (никогда раньше не думала, что женщину можно обидеть, сказав, как молодо она смотрится).


- Мне тридцать три.


Мы оба издали короткий смешок.


- Тут, да, на Линии, есть такой эффект, - продолжал Комбат, доставая из-за пазухи пачку папирос, чиркая спичкой. - Я закурю, ты ничего? Сама-то не?.. Тут, Аля, всё по-другому немного устроено: тут из ума всё состоит. Ты не думай, здесь люди тоже умирают. Вот поверишь в их унылое... в их кино, то есть, и хана тебе.


- Ты такой милый, так тщательно подбираешь слова, - похвалила я его, мысленно улыбнувшись этой замене обсценного слова, которого в России даже дети не стесняются.


- Да нет, какое подбираешь, я что, оратор? Дама просто, а я женщин-то три года не видел. С самой, значит, - он усмехнулся, - "телепортации"...


Что-то смутно знакомое мелькнуло в его лице, да ещё эта бородка... Но бестактно лезть с личными расспросами к человеку, который даже от имени отказался, заменив её на название воинской должности. Вместо этого я спросила что-то чуть более умное:


- Если сейчас артподготовка, значит, они скоро в атаку пойдут?


Комбат глянул на наручные часы и спокойно подтвердил:


- Пойдут. Минут через пятнадцать.


- Я могу быть полезной? - спросила я, неожиданно для самой себя.


- Ты?


Комбат выпустил струйку дыма.


- Да, - так же неожиданно ответил он. - Мне второй номер нужен в дот к пулемётному расчёту. Так-то я один справлюсь, но с подающим спокойней. Ты не думай, что если комбат - то он, типа, в штабе: я тоже работаю, тоже на равных. У меня и батальона-то полноценного нет - так, название. Тут две роты личного состава только...


- Я готова! Прошлого подающего... убили, значит?


- Переметнулся.


- А...


- Почему переметнулся? Рукопашная была, его скрудж укусил.


- Что?! - не поверила я: спокойная манера командира не предполагала сюрреалистический юмор.


- Ну скрудж, не знаешь, что ли, утки такие америкосские, мультик не смотрела, "Утиные истории"? Только ржать не надо, а то многие сначала ржут, я тоже ржал, утка покусала, смешно. А парнишка заболел: тоже сначала всё на деньги переводить стал, тоже доллары в глазах, ну, образно выражаясь. А потóм - она ведь прогрессирует, русофобия: "Мы здесь в полной ж...", "Нас все забыли" - вся клиническая картина. Ну что - вечером приступ, собрал шмотки, ушёл в закат. Получил там свою штатную бочку варенья и ящик печенья. Ладно... - Он отбросил окурок в сторону. - Готова? Идём!


За одну секунду он поднялся на ноги, совершив мгновенный переход от полностью расслабленного человека на отдыхе к офицеру, сосредоточенному на своём деле, этот переход поражал. Невысокий, даже немного ниже меня, крепкий, энергичный, он почти побежал по окопу, я едва за ним успевала. Пробираясь мимо бойцов, Комбат бросал реплики, деловые или шуточные:


- Не спим, не спим! Готовность десять минут! Гриша, подберись, разлёгся. Отец Филипп, рукава! (Сопровождая жестом, показывающим необходимость засучить рукава, к фигуре в монашеской рясе, таких фигур нам за время пути встретилось полдюжины, и мелькнуло одно тёмно-красное буддийское одеяние.) Молодец, готов, вижу. Беруши где? Тебе персонально нужно, не глупи. Огонь по красной сигналке. Прохор, привет, не виделись сегодня. Познакомься, это Аля, с Земли, на экскурсии. Передай взводным, что огонь ведём только по красной сигналке, а то я чуток замонался. Нет, мне не нужен второй номер, уже нашёл. Вот её и нашёл. Василич, пузо отъел, давай втянись, видишь, дама идёт...


Окоп, следуя за профилем местности, стал подниматься вверх. Мы оказались на вершине небольшого холма, а повернув налево и пройдя ещё несколько земляных ступенек - в импровизированном доте из несколько неряшливо сложенных бетонных блоков. Крыши у огневой точки не было; глянув мельком на небо, я поразилась лиловым, иссиня-чёрным, багровым с золотой каймой облакам, но поскорей отвела глаза: фантазийная роскошь неба мало вязалась с реальностью будущего боя.


Комбат, садясь на земляной пол, снова переключился в режим отдыха. Правда, не полного: подвинув к себе ящик с патронами, он стал, не особо торопясь, заряжать пустую пулемётную ленту. Я, присев на корточки рядом, принялась делать то же самое.


- На землю не клади - вон, брезент постели, - посоветовал он. - У меня так-то есть готовая лента, на двести. Две. Соединять как, знаешь? Одну в другую вставляешь вот так, чтобы было общее гнездо, - он показал, - и патроном замыкаешь, всего делов. Давай, сама пробуй. Не бось, не выстрелит.


- Комбат, если, как ты говоришь, здесь всё сделано из мыслей, почему тогда...


- Что?


- Почему у вас всё такое земное, твёрдое, железное, а не эти, как их... fireballs, лазеры, световые мечи?


- Мы с чем на Земле привыкли, с тем и работаем, - бесхитростно пояснил Комбат. - Там один дед вообще с трёхлинейкой ходит, видала? Почему железные, спрашиваешь? Потому что правда. У нас тут два типа боепитания, в основном, называются "железный аргумент" и "свинцовый факт". Оба калибра 7,62, для ПКМ как раз. Хотя кто его знаем, чтó это: ПКМ или так... платоновская идея. Ты, это, чередуй: четыре факта - один аргумент.


- А откуда они берутся?


- Земля поставляет. Съездишь вот ты, Аля, в Нью-Йорк там какой, в Лондон, опишешь, как там всё есть, по честноку - считай, у нас ящик боепитания.


Я чуть было не ляпнула в ответ, что мне и ехать никуда не нужно, а также то, что любой американец, походив по Москве с широко открытыми глазами, тоже вполне может поставить вражеской стороне целый ящик патронов, но вовремя прикусила язык.


- А файрболы твои, световые мечи - что это, детский сад, для подростков, - продолжал рассуждать Комбат. - Это у этих пи... нехороших людей, - он мотнул головой в сторону амбразуры, - световые мечи. Сейчас увидишь, погодь чуток...


Три последние минуты мы говорили не напрягая голоса (канонада стихла). В холодном осеннем воздухе между тем разлилось какое-то дрожание, вроде рокота барабанов, дальнее, но всё более определённое.


Быстро и бесшумно оказавшись у амбразуры, Комбат проверил стойку пулемёта, точными экономными движениями поднял крышку ствольной коробки, вставил ленту, опустил крышку; снял оружие с предохранителя; оттянул и довёл назад затвор. Опустился рядом с пулемётом у стены.


- Твоя задача будет следить за ровной подачей ленты, - пояснил он. - Поддерживай руками, чтобы шла под прямым углом. Сейчас сидим, ждём, не высовываемся.


Дрожание в воздухе между тем нарастало. Теперь стало ясно, что это музыка: ещё далёкая, но грозная, мрачная, захватывающая...


- А я знаю, что это! - сообразила я. - The Last Battle из "Спасти рядового Райана".


К моему удивлению, Комбат кивнул.


- Оно, - подтвердил он равнодушно. - Они вообще "Райана" любят. "Звёздные войны" ещё их тема, "Живоносец" там - "Джионозис" то есть, извини, я по-ихнему не очень... "Игру престолов" последнее время заводят, вот это тý-ту - ту-ду-дý-ту...


- Ты-то откуда разбираешься? - поразилась я.


- Ты чего: как это мне не разбираться в поражающем элементе? Большой разрушительной силы штука, так-то. Советский Союз, думаешь, из-за чего развалился? Из-за музыки вот их поганой и развалился... Наушники не нужны?


- Спасибо, меня не берёт, я привычная, - усмехнулась я.


- Спросил бы, где привыкла, да некогда... Посмотреть хочешь на клоунов? Мне не интересно, мне не впервой...


- Хочу! - призналась я. - Очень...


Экономным движением Комбат подозвал меня к себе и нахлобучил мне на голову шлем-каску, прямо поверх пилотки, а после вручил мне полевой бинокль.


- Осторожней высовывайся... - предупредил он.


Подобравшись к амбразуре, я обомлела. Всё широкое поле перед нами во весь окоём было занято марширующими фигурами (называть их солдатами не поворачивался язык). Фигуры всё шли и шли, цепь за цепью, цепь за цепью...


Бинокль позволил мне разглядеть весь паноптикум. Здесь были массивные негры с золотыми цепями на шее. Были кислотно-зелёные чудовища инопланетного вида. Были, действительно, скруджи с огромными глазами в песочно-полевой униформе, вовсе не выглядевшие как персонажи мультфильмов - скорее как кошмарные в своём реализме продукты генной инженерии. Были люди-икс - Росомаха и иже с ними. Были герои комиксов, каждый числом не один и не два: и мускулистые супермены, и тощие спайдермены, и бэтмены в чёрном латексе, и капитаны Америка с круглыми щитами. Были джедаи из "Звёздных войн" и астронавты лунной программы. Были женщины, напоминающие то ли Мадонну, то ли леди Гагу, в кожаной упряжи на голое тело. Были удалые мускулистые мóлодцы в такой же упряжи на голое тело, но розовой, с подведёнными глазами. Были динозавры, используемые как верховые животные, и вампиры в элегантных чёрных фраках. Были толстяки в бейсболках, радостно размахивавшие флажками в такт ходьбе. Были клоуны с яркими лицами размером с половину тела. Были молодые красавчики с холёными бородами на гироскутерах и моноколёсах. Были помятые жизнью интеллектуалы с брюшком и бледной кожей, авторы блогов и редакторы русскоязычной Википедии, солдаты диванных войск, с явно славянской внешностью. Были толстые старые феминистки с плакатами в руках, полностью голые - то ещё душераздирающее зрелище... Словом, весь цивилизованный мир шёл к нам в гости. Реяли в воздухе флаги на длинных древках, полосатые, звёздные, с эмблемами компаний, радужные; отбивали ритм барабанщики; чеканили шаг первые ряды; звучала величественная музыка.


- Вот всё время эта пи... эта шатия-братия на нас наступает, год за годом, век за веком, - услышала я рядом голос Комбата. - Со всей мощью их индустрии, со всей кучей их немеряного бабла, со всеми толпами этих русофобов, зомбаками покусанных, больных на голову, со всей их музыкой этой, всем их пафосом, всех их творческой обслугой. А у нас против них снова - только две роты ребят, да два типа патронов, да штык-нож "Голая правда". И что ты думаешь, сестрёнка? Думаешь, мы их здесь не положим?


Это звучало так похоже на браваду, а мне от вида этих бесконечных цепей, от этой не сомневающейся в своей победе горделивой музыки стало так муторно, что я в ответ только сумела прошептать:


- Почему наши не стреляют, Комбат?


- Потому что рано, Аля. Ты сядь вот как я, расслабься. Никогда просто так не напрягайся, не изнашивай себя, ни в бою, ни в мирной жизни. Сейчас, сейчас уже... поработаем...


Мы замолчали. Комбат, не отрываясь, смотрел на экран прибора, размерами и формой напоминавшего рацию, но с большой буквой М, похожей на логотип московского метро: то ли ожидал сообщения, то ли просто наблюдал за цифрами секундомера. Я следила за ним, начиная дрожать: никак не удавалось мне расслабиться. Всё ближе и ближе, всё грозней и грозней была музыка... Прибор коротко пискнул.


- Время, - шепнул командир и, выхватив из кобуры сигнальный пистолет, дал вверх залп красной ракетой.


В бою часто освобождаешься от панического, липкого страха, особенно когда у тебя есть обязанности в этом бою. Увидев, что от ленты осталось патронов пятьдесят, я умудрилась на ходу состыковать её с ещё одной, свежезаряженной, и замкнуть патроном - откуда и ловкость, и силы взялись! На Земле я бы, пожалуй, не повторила этот трюк... Не одни мы - весь фронт вёл огонь. Увидев, что я глохну от стрёкота пуль, Комбат, не отрываясь от пулемёта, достал из ближайшего ящика и бросил мне обещанные раньше большие жёлтые строительные наушники для шумных работ (стало легче).


Бой закончился так же внезапно, как начался, понятия не имею, сколько он шёл, час (как мне казалось) или три минуты (что ближе к истине). Сколько нужно, чтобы отстрелять три ленты на двести патронов, последнюю - не полностью? Явно меньше часа... Комбат отвалился к стене, выдохнул. Полез за куревом.


- Тебя зацепило? - испугалась я. - Или ленту заклинило?


- Да нет, нет: всё, сестрёнка, всё. Иди глянь: мы всю эту партию положили.


Мне и глядеть не нужно было (я боялась, если честно): тишина красноречиво говорила сама за себя. В небе с багрово-чёрными облаками стали собираться большие крылатые существа - на кого-кого, а на ангелов они точно не были похожи.


- Massacre of Balaclava, - прошептала я.


- Что-что?


- Резня под Балаклавой, говорю.


- Резня, да - а ты мне только скажи: их разве сюда кто-то звал? Их разве приглашали? Пойдём! - он отбросил окурок. - Сейчас эти... демоны-мозгоклюи будут их шáмать и в ад сволакивать. Не для девушки зрелище.


...Штабная землянка была на самом деле полуземлянкой: под крышей по всему периметру шли маленькие оконца, дававшие немного света. С большого стола самого простецкого вида по её центру убрали карты - вместо них дежурный раздавал всем сидящим алюминиевые миски. Комбат, смущённо, почти по-мальчишески улыбаясь, представил меня взводным командирам и "спецам":


- Ребята, это Аля, с Земли, знакомьтесь. Аля, ребята: Олег, Саша, Магомет, Роман, Марат...


Я, весело улыбаясь, пожимала руку каждому (на английский манер, еле встряхивая) - меня тоже щадили, деликатно беря мою ладошку за самые кончики пальцев. Подумав, я села за левую от командира сторону стола, где было посвободней.


Дежурный по кухне внёс и натужно приземлил в центр стола большой котелок с варёной картошкой, вызвавший возгласы бурного одобрения.


- Ребят, а картошка у вас тоже тут... из мыслей делается? - поинтересовалась я, беря себе одну картофелину, как и большинство - прямо руками. Мне ответили дружным хохотом и репликам вроде:


- Это, про мысли, Дизель вечно свою тему задвигает...


- Сам ты Дизель, - беззлобно огрызнулся Комбат. - Говорил же я тебе, что я не Дизель...


- Вин Дизель, значит, ха-ха! Извиняй, Комбат, шутка дурацкая...


- А ну вас, черти лысые... - командир и сам рассмеялся этому глупому очередному прозвищу. Вообще, здесь в минуту отдыха все были на короткой ноге с командиром, но чувствовалось: закончится обед, Комбат своим негромким, обычным голосом поставит задачи, и те, кто шутил про вин Дизеля, посуровев лицом, возьмут под козырёк.


Рядом со мной сидел, видимо, военспец, отличавшийся от всех новой, пиксельной униформой без знаков различия: скуластый коротко стриженый мужчина в тёмных очках. Где я его могла видеть?


- Мне кажется, я вас знаю! - без обиняков обратилась я к соседу.


- Витю-миномётчика много кто знает, - прокомментировал один из взводных. - Он свои дули отливает и фигачит на ту сторону через бромфилд-машину. Он у нас, Аля, как и вы, в гостях, а не на постоянке.


Миномётчик снял очки - поглядел на меня так знакомым его читателям ироничным взглядом.


- Виктор Олегович! - ахнула я; общее веселье сопроводило моё узнавание. - Вы ведь ещё живой - здесь какими судьбами?


- Каждый раз, когда я засыпаю, - стал брезгливо-устало пояснять военспец, - я ожидаю оказаться в чистых чертогах освобождённого ума. А вместо этого моя карма с железным постоянством раз за разом тащит меня в эту дикую русскую Вальхаллу, и я попадаю...


- Ха-ха, он попадает в один окоп с людьми, с которыми бы в жизни в одном поле срать не сел - да, Витя? А-ха-ха! - веселились взводные.


- Ребята, девушка за столом, - негромко заметил Комбат, и только после этого буйное веселье чуть улеглось.


- Вы нас извините, Аля, мы тут все простые люди, - с улыбкой попросил меня Саша-Прохор.


- Ой, Саша, перестаньте, - ответила я ему, тоже с улыбкой. - Я не хрустальная принцесса: я в жизни, на Земле, почти уже старая тётенька... И что, вам это, правда, противно, вы брезгуете здесь сидеть? - это я снова обращалась к военспецу. Миномётчик развёл руками:


- Да нет, нет! Почему брезгую - радуюсь! И вообще, принимаю свою карму: днём я смеюсь над другими - ночью другие смеются надо мной...


Рация в нагрудном кармане Комбата захрипела, буркнула пару слов - Комбат поднёс её к уху, послушал, коротко ответил, дал отбой. Объявил:


- В общем, личному составу после обеда отдых два часа. И, как его... там духовой оркестр приехал на Круг.


Последнее объявление встретили очередные одобрительные возгласы - и я меньше чем за минуту получила три приглашения на танец от трёх разных людей.


- Спасибо, ребята, спасибо милые! - объявила я всем. - Всем вынуждена отказать: я иду с вашим командиром!


- ...Вот ещё, Алька, придумала тоже, - ворчал Комбат, пока мы шли через берёзовую рощу (там и сям бойцы стояли в очередь к полевой кухне, перебрасывались кожаным мячом или в картишки, подтягивались на перекладине между двух деревьев, стирали и сушили на верёвках нательное). - Я и танцевать-то не умею...


- Я тебя научу.


- Зачем это всё? Шла бы с Саней, он ведь герой, знаешь? Он огонь на себя вызывал, ты в курсе? А я герой, что ли, по-твоему?


- Он герой, а ты дурак!


- Вот теперь и обозвали...


На широкой круглой поляне (я только сейчас поняла, почему танцплощадки в тридцатых годах прошлого века называли "кругом") по всему краю рассаживались бойцы - на пустые ящики, на перевёрнутые вёдра, просто на землю. С откинутого борта "Полуторки" на импровизированную сцену выгружался духовой оркестр. Музыканты пробовали инструменты.


- Мистер Джойс! - весело окликнула я ещё одно заочно знакомое лицо. - Это ведь вы, правда?


Дирижёр слегка поклонился, прижимая к правой груди руку в белой перчатке. Произнёс с акцентом:


- Это есть я, взаправду. Каковы ваши предпочтения для начала?


- "Осенний сон", конечно!


- Одобряю вашего выбора. Я мог это угадать...


Взмыли верх руки дирижёра, закружилась в воздухе трогательная мелодия старого вальса - и я в танце с неуклюжим Комбатом (он первые секунды боялся и шаг сделать, но быстро учился).


- Смотри, - шепнула я ему на ухо, - ведь это тоже британец. И музыка - тоже их. Они нам не враги, понимаешь?


- Понимаю, Аля, - отозвался Комбат. - Я ведь не фанатик, не идиот, не этот... с одной извилиной в голове. Я уже здесь понял: они там, у себя, как мы, тоже воюют, со всей этой... международной шайкой-лейкой. Только они обороняют последние очаги, а мы стоим одним фронтом от юга до севера, ясно?


- Линия - это просто Линия? За ней есть земля?


- Конечно есть, Алька! Глупости говоришь... Там, на восток, дальше... Что мы защищаем, по-твоему? Пустое пространство? Пойдём, покажу...


Оркестр играл новые вальсы, а мы, оставив танцплощадку позади, поспешили дальше через берёзовую рощу - и вдруг вышли на её восточную опушку. Я так и ахнула, увидев небо: огромное, начинающее темнеть, таящее в себе еле видные пока бледные звёзды, как древесные почки таят в себе листья. Вообще, небо в этом мире, каким бы оно ни было, всегда оказывалось значительнее земли.


- Смотри, - тихо сказал Комбат, показывая рукой на восточный горизонт, где постоянно меняли причудливые формы нежно-многоцветные облака: то ли древние соборы, то ли сказочные терема, то ли Кремлёвские башни. - И Советский Рай, и Святая Русь, и Русская Голгофа - всё там.


- А вы можете туда уйти, каждый из вас?


- Не нравится мне эта белая звезда, - ответил Комбат не относящейся к моему вопросу репликой.


- Почему?


- Белая потому что. Значит, вестовой от... оттуда, в общем. От начальства. Извини, я отойду...


Звезда, спикировав, ударилась в землю метрах в ста от нас и превратилась, как я могла отсюда увидеть, в рослого ладного мóлодца в шитом золотом белом кафтане и сафьянных сапогах с загнутыми носами, этакого Финиста-Ясного-Сокола. Комбат побрёл к вестовому; на его фоне он казался совсем маленьким. Я присела в траву, наблюдая за их неслышным мне разговором.


Холодная змеиная кожа коснулась моей руки - я почти не испугалась.


- А он хорош, правда? - прошептала Змея: в этом мире она выглядела как обычный, ничем не примечательный Уж. - Здравствуй.


- И тебе не хворать... Да, ещё бы! Скажи мне, Уж: ведь Линия Фронта - не самый высокий мир, правда?


- Не самый. До рая ему далеко, хотя это и не ад, конечно.


- Почему он здесь остаётся столько лет подряд? Разве это справедливо?


- Какой глупый вопрос... Спроси его самого. Увидимся!


Разговаривая со Змеёй, я прозевала момент исчезновения мóлодца в белом кафтане - Комбат уже возвращался ко мне через поле, слегка расстроенный.


- Что - всё очень плохо? - посочувствовала я ему издалека.


- Да не, не очень... Новое наступление послезавтра, какую-то шайтан-машину против нас выкатят... Ничего, прорвёмся... Звездопад ещё сегодня ночью - не люблю...


- Почему ты не любишь звездопады?


- Долго объяснять... Пойдём у меня в землянке посидим, а?


В личной землянке командира батальона, в отличие от штабной, окон не было совсем, зато имелась керосинка и железная печурка. Присев рядом с топкой на корточки, Комбат быстро и умело разжёг огонь.


- Ловко у тебя получается, - похвалила я.


- А, тоже мне искусство... Аль, ты... - Комбат присел на длинный деревянный ящик, служивший ему постелью; мне для сидения достался ящик поменьше. - Ты признайся: не просто ведь так здесь? Ищешь кого-то?


- Да - как ты угадал, чёрт возьми?


- Я и раньше умел, на Земле: ты или человека сразу видишь, или он тебя предаёт, а если он тебя предаёт, ты подставил людей, ты не командир, поэтому надо сразу видеть.


- Я ищу человека по имени Азуров...


- Я помню Азурова, - без удивления ответил Комбат. - Хороший мужик, спокойный. Он у нас в батальоне служил две недели; взяли как-то "языка" - он допрашивал. Я от него словечек-то этих нахватался, "селебрити" и тэ дэ. Думал, знаешь, даже курсы английского языка для бойцов устроить, чтобы он вёл, да не успел...


- Он... погиб?


- Да всё хорошо с твоим Азуровым, не кипишуй! Словил звёздочку и поднялся.


- Как это - "словил звёздочку"?


- Тебе пусть Саня покажет или там кто ещё, на личном примере, ему как раз уже срок выходит, а я не люблю об этом... И, как его, можно тебя ещё спросить, Аль? Ты значит... очень любишь этого человека?


- Не знаю... - растерялась я.


- Ты... сколько миров прошла, пока его искала?


- Ваш - третий...


- Ну вот, а говоришь - не знаешь...


Потрескивали дрова в печке, трепыхался язычок пламени в "Летучей мыши".


- За танец спасибо, - негромко произнес Комбат, не глядя на меня. - Не помню, когда последний раз танцевал. Здесь так вообще ни разу, наверное...


- Милый мой человек, что я могу для тебя сделать? - ответила я с большим чувством.


Комбат поднял на меня глаза - снова он, вопреки его зрелости и боевому опыту, мне показался совсем юным, почти мальчишкой...


У входа в землянку негромко кашлянули.


- Входи, Прохор, - скомандовал Комбат грубовато, с видимым облегчением. Смущённый Саша-Прохор сделал шаг вперёд, выступив из тени. - Хочешь чего от меня?


- Так точно, потому что... там звездопад начался, командир.


- А мне-то что?


- Тебе ничего, а просто бойцы спрашивают...


- Ну, иди, иди, - разрешил Комбат. - Отпускаю, заслужил. Алю вон возьми...


Жёлтая листва берёз до поры до времени закрывала от нас небо - но на круглой поляне оно вдруг раздалось во всю ширь: совсем тёмное, почти чёрное небо с огромными по меркам земных, фантастическими звёздами.


Медленно, задумчиво, словно исполняя новый странный танец, бойцы один за другим выходили на середину круга и поднимали глаза вверх. Тогда одна из звёзд начинала дрожать - и вдруг стремительно срывалась вниз.


Одна, вспыхнув красным, тут же погасала, превращаясь, скажем, в ящик с патронами или сухим пайком - подхватив такой ящик, боец отходил в сторону, освобождая место следующему.


Другая, цветом обычно оранжевая, разделялась в воздухе на несколько, которые приземлялись бойцу на погоны - или на петлицы - и затвердевали маленькими жёлтыми звёздочками или, скажем, красными "кубарями". Отходил в сторону и этот, с довольной ухмылкой.


А для третьего расцветала в ночном небе жёлтая звёзда, похожая на трепетный живой цветок.


Прочерчивая в своём падении красивый длинный шлейф, она у самой земли давала такую яркую вспышку, что было больно смотреть глазам.


А когда вспышка гасла, на месте затянутого в гимнастёрку или "цифру" солдата стояло новое существо, слабым свечением само похожее на звезду, только в преображённых чертах лица сохранившее с прошлым собой слабое подобие. Это новое существо сразу начинало подниматься вверх, при этом тая в небе. Бывшие товарищи провожали его безмолвными жестами прощания: вскинутой ладонью или двумя руками, соединёнными в рукопожатии над головой.


- Прощай, Саша, - едва успела я шепнуть, когда мой провожатый тоже шагнул в середину круга. Я заранее знала, что его ждёт именно жёлтая звёздочка.


Звёзды всё падали и падали - их было ещё очень много, звёзд всех цветов для именитых и безвестных русских героев...


А ведь Комбат отсиживается в землянке! - вдруг поняла я. Не первый и не второй звездопад, наверное...


Да, именно так: он был в землянке и, щурясь при слабом свете керосиновой лампы, набивал патронами пустую пулемётную ленту (очень, конечно, при звездопаде необходимое занятие).


- Арсен! - крикнула я с порога, только тогда вспомнив его земное имя, и опустилась рядом с ним на колени, пытаясь поймать его за руку. - Арсен, милый, почему, зачем?


- Ты не понимаешь, Аля - зашептал он, выдёргивая руку, быстро, горячо. - Я мог уйти в первый день, меня никто не держал. Что я там забыл, в вашем раю? Нужен мне ваш рай как собаке пятая нога! Что за слово вообще такое пошлое? Здесь-то кто останется? Сегодня придёт серия "двухсотых" - кто их будет тренировать, Витя-миномётчик? Таким, как Витя, доверь, конечно...


- За тобой придут другие командиры - почему ты думаешь, что их не будет?


- Будут, будут! Только я тоже останусь, до талого, у нас, знаешь, в Коми так говорят. Ты лучше... Аль, ты скоро вернёшься. Ты напиши моей жене...


- Какой из двух? - не смогла я не улыбнуться.


- ...Передай, что жив, здоров, посылаю привет, деткам тоже... Или хоть опубликуй где, вдруг прочитают... Какой из двух? Обеим. Осуждаешь, да? Ну да, глупо немного так вышло.


- Осуждаю? Какой же ты дурак, Арсен! Знаешь что? - решилась я. - Я принесу тебе звезду! Прямо сюда - только не уходи, хорошо?


И я действительно выскочила на улицу, добежала до Круга за минуту.


- Ребята, подождите, дайте мне выйти! - попросила я. - Мне для командира...


Бойцы почтительно расступились.


Выйдя на самую середину, я подставила ладони небу - и мне в эти ладони опустилась жёлтая звёздочка, живая, искрящаяся, электрическая, лёгкая, совсем не страшная.


Бережно, как хрупкий цветок, я донесла её до землянки командира и спустилась в землянку с ней в руках.


Комбата в землянке не было.


Звёздочка, огорчённо мигнув, начала гаснуть.


- Нет-нет, ты не погаснешь! - прошептала я, доставая из кармана гимнастёрки зеркальце. Зеркальце я положила на высокий ящик, служивший столом, а звёздочку - на зеркальце, чтобы ненароком её не запачкать. - Мы ведь дождёмся Комбата, правда? И ты не погаснешь...


И долго, долго я сидела так, слушая треск дров в печи, глядя на угасающую звёздочку, пока не поняла, что печь - это на самом деле камин, а зеркальце - осветившийся экран моего телефона, что я давно нахожусь в темноте своей комнатки-студии на Eversholt street. Только слёзы в глазах - только они были настоящими.


ГЛАВА 4


[Сноска через несколько страниц.]

DEAR STUDENTS, the subject of this lecture is female music artists in Russia: as usual, we will have a closer look at one of the songs performed by some of these artists (there is no mistake here: at least three well-known female artists have created their own interpretation of the song in question at different times). Many of you still see Soviet Russia as a very patriarchal society, a society, that is, where a successful female singer would be an exception rather than a rule. "Wro-ong!" to use an expression of Mr Donald Trump (I cannot imitate his accent, sorry for that). Why is this vision wrong? Or is it me who is mistaken when saying that this image is wrong? To understand that, we must deal with "the gender question" in the Soviet Union, but before we ever come to that, let us please give a thought to this question in general. I don"t think that we can avoid it any longer. You might get the wrong impression of me as someone who is deliberately trying to avoid dealing with the problem-which is "wro-ong," again.


For some of you, the problem itself never comes into question, as it appears to be solved for ever. "It is not homosexuality but the freedom of our choice which is sacred," as one of you put it in a private conversation, so the only thing we can do presumably is to accept this freedom-and to be happy with the world that is there as the result of numerous individual choices of gender identity. Nothing to talk about-full stop.


You see, it is not that simple... True enough, male or female homosexuality cannot be categorised as "homosexualism." You know as much as I do that the scientists have proved to us that it is not an illness. I have never doubted of it. To call your ideological opponent an ill person is a much too easy way to refute his or her views. You cannot really argue with someone who is ill, you only can try to cure him or her-or claim that the person in question needs special care in a mental hospital. This cheap weapon can easily be turned around against yourself. Homosexuals, bisexuals, transsexuals, non-binary persons, and such do not deserve to be treated as imbeciles or lunatics, because normally, they are perfectly aware of what they are doing. (I am saying it because, as you may remember, I also used to be one.)


Respecting the individual freedom of sexual orientation as a sacred right of each human being still leaves us with two questions, the first of them being the necessity of moral choice between two (or more) groups or individuals. "All animals are equal, but some animals are more equal than others" (I am quoting from Animal Farm, a dystopian novel by George Orwell, just in case), and so the question emerges what "animals" must be seen as "more equal" in the brave new world of today. You cannot easily respect the rights of each minority because members of different minorities disagree on most essential matters. A sheep normally disapproves of dietitian habits of a wolf; a wolf doesn"t want to peacefully graze on a lawn. You probably would recommend to keep the two species apart, "to live and let others live," to give Jedem das Seine (which is the literal German translation of Latin suum cuique, meaning "to each his own")-and to be happy with it. It doesn"t work this way because human society is made of persons interacting with each other, not self-sufficient individuals. We "do not live alone," to quote again from J. B. Priestley, and we still need each other. We cannot arrange our hair by ourselves, not any more, we need a hair stylist for that-what if the hair stylist refuses to do our hair for our wedding because it is a homosexual wedding the very thought of which is almost revolting to him who is a regular church attender? We cannot educate our children at home: firstly, because we don"t possess substantial knowledge on all school subjects; secondly, because we as parents are a very poor substitute of classmates for our children. But then, our right to give our children essential knowledge on the diversity of genders clearly violates the right of religious minorities to give no such knowledge to their children. And the other way around, our right to teach catechism to our children obviously transgresses the right of atheistic minorities to keep their children as far away from any religion as possible. Imagine that you, as a school principal, only have means to employ one new teacher, thus attending to the needs of only one minority and completely ignoring the others-maybe even insulting them. What would be your choice in this imaginary situation? What group of your students would you see as "more equal" among other equals?


It is not the necessity to make an arbitrary choice in itself but precisely the fact that your choice will necessarily be arbitrary that terribly complicates the matter. There is no reliable criterion on which your choice can be based. Why is there none? Because the proud humanity of today "has done with the Bible," so to speak; it has voluntarily rejected all systems of old religious beliefs as insufficient, erroneous, or obscurantic. Those belief systems might have been obscurantic all right; and yet, having done with them, we as humanity are left with no moral compass at all. Science fails to provide us with reliable knowledge of what is Good and what is Evil, just because the very terms of "Good" and "Evil" are unscientific. (Why are they?) So away with morality, let us move on from the Bible, let science and rationality be our new compasses! The tiny problem is that the choice between two groups of people whose views contradict each other is a moral one: it cannot be made reliable by applying the criteria of rationality, pragmatism, or efficiency. You see, Mr Joseph Goebbels who was a minister of propaganda in Nazi Germany thought it very "rational," "pragmatic," and "efficient" to finally solve the Jewish question by establishing the Auschwitz concentration camp and other similar means. Every time you start talking of "eliminating" a person you must be prepared to be "eliminated" in a similar way, because your unique personality, your race, or the group you belong to may also be found "inefficient," "irrational," or "obscurantic" one day or another.


The second question we are left with in view of today"s sexual freedom is patriarchal family or, rather, what it can be replaced by. It is perhaps very true to say that patriarchal patterns of behaviour enslave women, encourage toxic masculinity, nurture family abuse, psychologically traumatise younger demographics, and so forth, and I am not even trying to argue with someone who would say it. Patriarchal family can do all that. (Kitchen knives can be used as deadly weapons, but people still keep using them, the only class of people from which they certainly must be removed being patients of a mental institution. Doesn"t our passionate longing for a "safe world" actually turn us into patients of a mental clinic?) All that having been said, there is one thing at which patriarchal families are good, and this thing is procreation. Transgender men with a functioning vagina, ovaries, and a uterus still can have children; the same applies to non-binary people. Most of lesbians, too, can conceive and give birth; most of male homosexuals can beget a child. It would be therefore wrong to say that procreation is impossible for anyone whose gender identity is other than heterosexual. The problem is that people stop having many children as soon as they reject the image of a patriarchal family. "The world is over-populated anyway," some of you would probably reply to that. To me, this reply appears as a way to escape the problem rather than to solve it-because those nations that don"t subscribe to this Western point of view would go on with their patriarchal standards of behaviour and sexual ethics so that your hypothetical children would have no chance to live in a less populated world. Instead of it, they would find themselves in the world where Western societies would progressively shrink in both number and political influence until the moment when Western nations would completely lose the Darwinian "struggle for life" and so become a part of the past. Please don"t think that I would rejoice over the perspective-quite the contrary, I would be very sorry if it happened. The truth is that my sentimental sympathy for the Western nations is absolutely insufficient in order to save them (you, in fact). Something must be done in order to escape the bleak dystopia of Soumission, which is the French title of a novel written by Michel Houellebecq, a contemporary French author. The novel in question imagines a situation in which a Muslim party upholding Islamist and patriarchal values is able to win the 2022 presidential election in France-and to consequently reorganise social standards and family ethics. Is Soumission a horrifying dystopia or, rather, a realistic prediction of upcoming events about which we shouldn"t become too sentimental? We might want to discuss this question today.


Soviet Russia had her own ways to deal away with "the gender question." Gender identities other than heterosexual never were tolerated which has never stopped men and women to exchange their social or professional roles that are normally seen as "gender-specific" in a truly patriarchal society. No wonder, considering that the Communist doctrine proclaimed "the liberation of a woman" as one of its ideals. According to both Karl Marx and Vladimir Lenin, women should be freed from their petty domestic concerns in order to become politically active members of the Communist society. Practical measures to achieve this effect were also taken: a big number of state nurseries and kindergartens were opened in the 20es of the last century. As a result, women in Soviet Russia gained access to basically all occupations that were seen as "male" jobs in the Russian Empire before 1917. During WWII, Soviet women served in the army as soldiers, officers, political instructors, even as army pilots and snipers-voluntarily so, as there was no draft for them, meaning that no compulsory enrollment for women existed. It was probably these very women who, having returned from the front line, contributed to a very specific phenomenon of the Soviet culture which existed mostly in towns and which can, for the sake of our discussion, be referred to as "mild Soviet feminism." (You can write down the term, but I think you would never be able to find it either on Wikipedia or anywhere else on the web, your attempts to google it leading you to either Feminism in Russia or such articles as Is Feminism in Russia a Mortal Sin? [the author is Valeria Kostra-Kostritsky] and the like.)


Soviet women had no problems in occupying prestigious or leading positions ever after the war. They became authors, singers, actors, state ministers, directors of state factories, heads of statistic bureaus, and so on. I guess that, once having been in the front line as a commanding officer, you would never have psychological difficulties in running a factory... In an urban family, Soviet women often prevailed over their husbands-in a mild manner suggesting that the husband still is "the breadwinner" and the formal head of family but which would allow the wife to take all serious decisions. Some of you might have watched Moscow Doesn"t Believe in Tears, a 1980 Soviet film that won an Oscar for Best Foreign Language Film in 1981. The main character of the film, Katerina, goes through a long process of both personal and career development during which period she has relationships with different men-all of them turn out to be either "bad guys" or nonentities. Meanwhile, she is promoted to an executive director of a large factory. When she finally meets Gosha for whom "she had been looking for so long" and who is by the way just a tool-and-die maker she doesn"t tell him about her professional position because she is afraid to hurt his pride. At one moment, Katerina makes an attempt at domination and rebukes Gosha for his behaviour with her grown-up daughter whom he had helped out of a difficult situation. Even though Alexandra gratefully accepts his help, her mother knows better what must be done and how it must be done. A very matriarchal behaviour, don"t you find? Gosha then leaves the apartment which is more or less unusual in itself: I guess all men Katerina had before him would most likely accept her dominance. Watch the film and learn how this story ends... The situation and the film in general precisely describe the "mild feminism" of Soviet urban women that I am talking about.


Now, can you understand why such articles as Is Feminism in Russia a Mortal Sin? by Valeria Kostra-Kostritsky totally miss the point? Something which is a part of your everyday behaviour cannot possibly be a mortal sin-you must suffer from serious schizophrenia if it is. I do not want you to miss the point and to falsely see Klavdiya Shulzhenko, Maya Kristalinskaya, Anna German, or other such outstanding Soviet female artists as "suave little women," as shy and submissive conformists justifying patriarchal dominance. Nothing of the sort-and if you still cannot grasp why it is not so then I am very disappointed in you, or maybe very upset by my poor skills of a lecturer.


The song to which I want to draw your attention is a female song by its very nature, as it is a lyrical ballad whose heroine asks herself how she is supposed to live these few hours when her husband or partner is "flying on"-and "stars reach out to him their tenderness."


"Tenderness" was composed in 1965. The music was written by Aleksandra Pakhmutova, with lyrics by Nikolay Dobronravov and Sergey Grebennikov. It was originally recorded by Maya Kristalinskaya in 1966 and was covered many times by many female and-surprisingly enough-male artists in the Soviet Union and Russia. The English Wikipedia has a special article on the song-a fact not many Soviet songs can be proud of; you can find the article putting Nezhnost" into the search field. After less than five minutes of Google search, I have found three different translations of its lyrics into English, all of them being not so bad, although I would agree with Vladimir Zakharov who in his capacity of a professional translator states that even his own translation "miserably fails to convey the piercing power of the original lyrics." Here is his translation of the first verse, by the way.


Earth is empty when you"re not around;

Minutes flow like hours, and hours like days.

Still, the orchard leaves keep falling down,

And the cabs keep rushing on their ways.

Oh, how empty has the world become without you.

And you, you keep flying, and stars

Share with you all their tenderness . . .


I must note at this point that "Tenderness" was dedicated to all Russian aviators and cosmonauts. We can only guess if it really was Yuri Gagarin"s favourite song as the Wikipedia article claims, but we know for sure that the first astronaut in human history did love it.


I hope I will be able to play a short video with the first performance of this song by Maya Kristalinskaya which Vladimir Zakharov characterises as "lyrical, sensuous (but not sensual), breath-taking, and throat-lumping." "Notice," the translator says, "how Kristalinskaya, with nothing but her eyes, makes all the underfed and underclothed starlets of our time pale in comparison." I absolutely love what he writes.


I could go on and on naming you other famous Soviet artists who have covered the song at various times, including Lyudmila Zykina and Tamara Gverdsiteli-the thing is that you almost certainly would dislike their very stately, very matronly manner. It is worth noting that in contemporary Russia, the song was performed live separately by each of the two female founding members of the Nochniye Snaypery rock band, being Diana Arbenina and Svetlana Surganova, who are also said to be... well, they have never come out as lesbians, so let us please respect their right not to do so. Yet another worthy performance of it is that of Dmitri Hvorostovsky, a Russian opera singer who passed away less than two years ago. Hvorostovsky, accompanied by a symphonic orchestra, unperturbedly sings away the original lyrics without even trying to tell this story from the perspective of a man, and it is precisely his calm and dignified operatic manner, completely devoid of any sensuality, rising above all gender trivialities, that makes his performance so fascinating.


Let us stop with superlatives and exclamation marks for a while. Let us behave as someone who wants to explore the significance of this song in all its ramifications rather than simply enjoy its sweet tune and sentimental lyrics. But are they sentimental, to begin with? The Wiktionary defines "sentimental" as either "romantic" or "characterised ... by excess emotion." The same resource determines the meaning of "romantic" as "pertaining to an idealised form of love" or maybe as "fantastic, unrealistic, fanciful, impractical." The song is far from being overemotional, though; one of the main shortages of Diana Arbenina"s interpretation of this song is that she puts too much emotion into it, literally tearing its gentle matter into pieces, so that there is nothing there but the artist"s naked personality left in the end. And it is anything else but fantastic or unrealistic, because when a pilot or an astronaut performs his mission he literally is not there on this earth. He is not there-and no-one guarantees his return. I guess the suitable adjective is "archetypal." (Could you please give examples of some more archetypes or maybe of the same archetype as it re-emerges in different national cultures throughout the ages?) Even though the song still can be emotionally accepted by someone whose gender identity is other than heterosexual, the original underlying image of it is not two men, or two women, or two non-binary persons one of which is waiting for another. It is a feminine woman expecting a courageous man who is on his mission, and the very picture of it is of course an archetype, especially when we consider the second verse of this song that goes as follows.


It was just as empty on the earth,

As Exupéry flew West, or North.

Just as now, the air held falling leaves,

And the earth simply could not conceive:

How was she to live without him, while

He flew on,

Flew on, and the stars

Shone down, reaching out to him their

tenderness.


Antoine Marie Jean-Baptiste Roger, comte de Saint-Exupéry, whom the second verse refers to as simply Exupéry, was a French writer, poet, aristocrat, journalist, pioneering aviator-and an iconic figure in the Soviet mass culture. Soviet citizens eagerly forgave him even his aristocracy for the sake of his being both a celebrated author and a pilot-which occupation was at his time a very manly profession. The very beginning of Chapter Two of The Little Prince can easily convince you of that-let me quote it for you, by the way.


So I lived all alone, without anyone I could really talk to, until I had to make a crash landing in the Sahara Desert six years ago. Something in my plane"s engine had broken. Since I had neither a mechanic nor passengers in the plane with me, I was preparing to undertake the difficult repair job by myself. For me it was a matter of life or death: I had only enough drinking water for eight days.


The image of a man who can undertake "the difficult repair job by himself" after he has completed a sublime poem fitted very nicely into what the Communist doctrine expected from an ideal citizen, a "Soviet renaissance man." Now comes a bunch of my questions to you: Why is this ideal so attractive (provided it is attractive)? Is it realistic? Why is it, or why isn"t it? Can you imagine yourself in a situation where you had to professionally perform manual labour for the sake of your artistic work? Why can you, or why cannot you?


As it is, there are some more questions in store for us. The first line of the song poses a "tremendous" question when it states that


[e]arth is empty when you"re not around.


We have agreed before not to see it as pure sentimentality. Earth is not empty of other human beings when an astronaut is in the space, not physically so-and yet, by his wife it is seen as psychologically empty. You see, the absence of someone whom we would normally describe as our "date," or "partner," or "boyfriend," can hardly create this painful feeling of emptiness, I guess because our boy- or girlfriends are easily replaceable, as both you and I know, whereas our "significant others" are not. Can we, shall we "move on" from the culture where this feeling of emptiness inevitably gives us so much suffering to the culture where we easily can "do the repair job" by ourselves and replace one partner by another in the same way in which de Saint-Exupéry used to replace one broken detail in his plane"s engine by another? Isn"t there something that gets irretrievably lost when we apply this mechanistic approach to our emotionality? What is it, given that there is something to lose?


And there is still more for us to explore. "Tenderness" features in Three Poplars in Plyushchikha, a 1968 romantic drama film directed by Tatyana Lioznova which in itself is an iconic Soviet movie. The plot of the film is, in terms of today, upsettingly simple. Anna, who is a married woman and mother of two children, comes from a village to Moscow to sell home-made ham. There is a meaningful conversation between Anna and her husband Grigory before she departs. Anna complains that she doesn"t get much tenderness from Grigory to which he nonchalantly replies, "Well, I don"t beat you, and it is something at least." Grigory is very patriarchal, so no "mild feminism" comes into question in Anna"s case.


The first person Anna meets in Moscow is Alexander, an intelligent taxi driver, who must pick her up to her husband"s sister. The drive to the "Three Poplars," a location in the Plyushchikha street, is long, and Alexander is in no hurry-at one moment, he stops and resets the taximeter. A feeling gradually unfolds between the two of them; towards the end of the film Alexander dares ask her on something resembling a date. Anna eagerly agrees-but when Alexander comes to her in-law"s apartment to take her to the cinema she never leaves the flat although at forty minutes past seven, she is very close to do it. She cannot unlock the door-or maybe, when her first rush of emotions is over and she has finally found the key, she doesn"t want to. She is perhaps painfully aware of the fact that the development of this connection would crush her married life and make her a "dishonest woman," someone like her husband"s sister Nina whom Anna both criticises and envies. Alexander is expecting Anna for an hour-she still can see him from the window of her apartment. Then he finally drives off, and this is how this very plain and piercingly powerful story ends.


What is it that makes me call this common story piercingly powerful? I will be glad to receive your answers to this question in half an hour or so. There seems to be a "wholesale pack" of questions that go together with the first one, such as: Is it bad to be unfaithful to our partner, even if he or she would never discover that we had cheated on him or her? Why is it, or why isn"t it? What is, basically, a cheat? What would you do in Anna"s position (bear in mind that you would have a husband, a son, and a daughter)? I am somewhat sorry to ask you these very childish questions. You have full right not to answer them, by the way, especially when you think that they are too personal. Remember, though, that it is precisely childish questions or, rather, answers to them that provide a cultural foundation for each human civilization. "No wonder ... that philosophy, the only objectivation of rationality of intellect, has always raised precisely the childish questions," as Agnes Heller who is a Hungarian philosopher and lecturer puts it in her book entitled The Power of Shame: A Rational Perspective.


The last step of our analysis takes us to the interstellar space where the cosmonaut "flies on," and where the stars "reach out to him their tenderness." Can real stars actually be tender? Science fiction tells us that they cannot; it imagines stars as huge globes of hydrogen and helium that must be deadly dangerous for an astronaut. But why shall we believe in science fiction, or in science in general? (What I am saying sounds very obscurantic, I know.) Just think of the fact that no single space ship, no single space probe has reached a star yet. To be certain, the mundane body of ours would not allow us to come very close to a star when we stay embodied. And yet, things impossible for an astronaut would perhaps be possible for a spiritual traveller.


Let me give you a long quotation from Rose of the World by Daniil Andreev who was a Russian writer, poet, and Orthodox Christian mystic of the 20th century.


I lay with eyes closed, and beautiful white stars, large and blossoming, not at all like those we are used to seeing, also floated along the world-turned-river like white water lilies. Although the sun was not visible, it was as if it, too, were flowing somewhere just outside the range of my vision. Everything was suffused not by its glow but by a different light, one I had never seen before. Everything flowed through me and at the same time rocked me, like a child in a cradle, with all-soothing love.


It may be exactly this all-soothing love, not just a common sentimental feeling, that gives to the song its name and its more than mundane significance. It is I think precisely this significance that induced Dmitri Hvorostovsky, a first class opera singer with an impeccable taste as he was, to perform this popular song, accompanied by a symphonic orchestra. It must be the cosmic reality the song refers to that made it possible for him to sing it in a very detached and concentrated manner that has nothing to do with our "human, too human" feelings or, indeed, with the question of gender identity. We human beings are a part of the Universe as much as we are inhabitants of the Earth-this is what

"Nezhnost" " might be telling us. You are free to disagree with what I am saying right now; in that case, I would ask you to please explain why you do. This request concludes my lecture of today.


~ ~ ~ ~


Наши личные истории и повороты жизни повторяются: иногда через десять лет, а иногда через три дня. К концу этой лекции Патрик снова занялся писаниной. Правда, на семинарские вопросы он в этот раз отвечал, и достаточно неглупо. В частности, в качестве примера архетипа женщины, долго ожидающей мужчину, он привёл не только предсказуемую Пенелопу, но и Джейн, ждущую Марка, из "Этой мерзкой плоти" К. С. Льюиса, оговорившись, конечно, что Марк находится не "на задании", в отличие от Юрия Гагарина, а в поиске себя. Поиске, который на волосок подошёл к переходу нравственной черты, отделяющей порядочного человека от преступника, добавила я, с чем Патрик, подумав, согласился. В уме я поразилась тому, что кто-то из британцев в свои двадцать лет, оказывается, добровольно читает из К. С. Льюиса что-то другое, кроме "Хроник Нарнии"; примерно так же я удивилась бы, если бы преподавала в российском вузе и узнала, что мои студенты добровольно, в охотку прочли что-то вне школьной программы из Лескова, или "Несвятых святых" о. Тихона Шевкунова, или... кто там ещё есть из современных православных писателей и публицистов? Вот ведь и не знаю никого, не читаю русских газет, почти потеряла связь с родной землёй. Правда, я и британские не так чтобы очень читаю...


Лист бумаги, на котором писал - в этот раз отдельный, белый, альбомного формата, - Патрик к самому концу семинара, когда я уже хотела всех поблагодарить и попрощаться, сложил втрое и демонстративно протянул мне со словами:


- You have got a mail.


Этим он вызвал общий сдержанный смех, конечно.


- Must I read it aloud? - спросила я, хмуря брови, но при этом с трудом удерживаясь от улыбки. Новые смешки.


- No. Please don"t, it is personal, - прибавил Патрик с серьёзным видом, увидев, что я собираюсь открыть и прочитать письмо. Новые смешки, восклицания на уровне междометий; Люк хлопает Патрика по плечу, тот, недовольно дёрнув плечом, скидывает его руку.


Что ж, personal так personal: я убрала письмо в сумочку, сложив ещё вдвое, а группу отпустила.


Прямого удобного автобуса между колледжем и моей квартиркой не ходило: мне пришлось идти минут пятнадцать до остановки двадцать четвёртого: по England"s Lane, Haverstock Hill и Prince of Wales Road. На тридцать первый можно было сесть почти сразу у колледжа, но тот довёз бы меня только до кемденского рынка. Наличных в автобусах здесь не принимают, но я намедни завела Oyster, сине-голубую транспортную карту размером с банковскую, которую можно было пополнить через автомат на станции метро. Ещё неделю назад я не стала бы тратить фунт пятьдесят на автобус, а теперь вот ценила своё время больше денег. Двадцать четвёртый подошёл к остановке почти одновременно со мной: повезло. Приложив карту к валидатору на входе, я прошла в салон и хотела было подняться по центральной лесенке на второй этаж, а потом передумала: там душно, низкий потолок, а ещё часто на втором этаже "новые граждане" с небелым цветом кожи начинают орать в телефонную трубку или, скажем, компания иноязычных туристов громко лопочет на своём языке, который я не понимаю и учить не хочу: спасибо, выучила уже один... на свою голову. Села у окна, подняв воротник пальто. Эх, когда это я, русский человек, такой расисткой стала? Поживёшь где угодно - кем угодно станешь: русская всемирная отзывчивость, ха-ха... Почему расисткой, впрочем: просто хочу покоя... А как смешно (улыбнулась я воспоминанию): помнится, Ксюша с серьёзным видом доказывала Александру Михайловичу, что якобы двухэтажные автобусы в Лондоне существуют только для туристов, а обычных людей не возят...


* * * *


Потому это случилось, что в ноябре мы разбирали тему "Великобритания. Лондон": Азуров вместо, скажем, чтения учебника принёс ноутбук и стал нам показывать фотографии, сделанные им в Лондоне, сопровождая небольшим комментарием каждую. (Он не рассказал нам при этом, зачем был в Лондоне, и когда, и при каких обстоятельствах, или сколько раз - от него вообще непросто было добиться личной информации. Мы и не спрашивали.) Ксюша, девочка очень гордая и очень себе на уме, вдруг решила поспорить с ним и заявила, что "даблдэкеры" - чисто туристическая вещь.


- No, you are mistaken, Xenia, - возразил Азуров. - All in all, what you say is laughable. You came to believe that something that is not there exists or maybe the other way round. Now you are trying to convince me of that, and you ignore the fact that I used to live there. Over-confidence combined with lack of knowledge is a characteristic feature of "Russian boys," mentioned by Dostoyevsky-of Russian girls, too, as it is. Do you understand me? Alice, could you please translate for Xenia what I have just said?


Я перевела, внутренне улыбаясь сказанному. Я ведь даже помнила это место из "Карамазовых"! Разумеется, само то, что я его помню, заставляло меня думать о себе как об очень умненькой девочке.


- I remember this place in the novel, - зачем-то прибавила я по-английски, переведя. Ну, как зачем: просто хотела похвалы. - It is the dialogue between Alyosha and Kolya Krasotkin.


- Do you, really? - Азуров улыбнулся, глянул на меня с интересом. Я отчего-то смутилась. Ну, а Ксюша предсказуемо надулась.


Это был не единственный "микроконфликт" между ним и нами. Вообще, такие мелкие стычки, такие, что ли, проверки учителя на прочность со стороны класса почти неизбежны. Наш педагог по английскому языку в основном пытался их закруглить и оставить в прошлом какой-нибудь отстранённой фразой вроде You believe so. I don"t, после чего вопрос считался исчерпанным и нам предлагалось заняться чем-то другим. Это не всегда работало, ведь гордость многих из нас была задета его равнодушием: что же, нас даже не считают за людей, если не хотят с нами спорить? Когда такое назревшее расхождение прорывалось, то Александр Михайлович встречал его лицом к лицу.


Вот, например, надувшая губы на том уроке Ксения (родители у неё были, кажется, богатыми людьми с недвижимостью за границей; как это сочеталось с их православием - не спрашивайте, но, видимо, успешно) не удержалась от того, чтобы высказаться, когда Азуров предложил нам подумать и сравнить русский и англо-саксонский национальный характер в "нашем" и "их" отношении к нескольким ключевым понятиям вроде собственности, брака и семьи, личного пространства, религии, искусства, государства и так далее.


- Конечно, они отличаются от нас! - заговорила Ксюша, едва ей дали слово. - Конечно, в лучшую сторону! Потому что их государство о них заботится, а наше о нас ни черта не заботится! ("Чёрт" покоробил "благоверных", и Оля Смирнова издала предупреждающее грозное хмыканье.) Вот я приведу пример: мою бабушку должны переселить из ветхого жилья. Она ждёт этого переселения пять лет. Пять лет! Это что такое? Это разве забота?!


Азуров издал короткий смешок. Спросил:


- The run-down house or the flat your grandma lives in is her private property, isn"t it?


- Y-yes, - ответила Ксюша, не сразу поняв вопрос, так что учителю пришлось повторить его.


- Well, I tell you, then, that Russia cares more for her citizens than Britain does, - ответил Александр Михайлович спокойно. - Your grandma will get removed sooner or later or maybe she will receive a refund from the state. In the United Kingdom, her private house would be her own concern that nobody, nobody would ever take care of. If her private house were accidentally destroyed by fire she would get no compensation from the British authorities, nothing whatever. She would have to go to a retirement home, provided her children would pay for that, or simply live in the street in her old age. Most of what some sixteen-year-old boys and girls or even their parents believe about the West is a myth that has nothing to do with reality. This myth exists in your young heads only.


Кто-то перевёл ей эту реплику: не помню, я или сам Азуров. Ксюша набрала в грудь воздуху, чтобы спорить - но так ничего и не ответила. Я же в ту самую секунду почувствовала, что всё сказанное - правда, что эта правда на Западе применима вовсе не только к частной собственности; что мне, если когда-либо окажусь "там" (предчувствовала ведь!), придётся рассчитывать только на себя. Да и вообще, лучше прямо сейчас начинать это делать...


Это "осаждение Ксюши" вызвало, похоже, поддержку "ортодоксов" внутри нашего класса (Оля, Лиза, Маша и отчасти Варя), которые какое-то время обсуждали, что учитель английского - похоже, патриот, да и вообще не такой плохой дядька. Им пришлось радоваться не очень долго, потому что в марте, когда мы изучали тему "Образование", он огорчил и "благоверных". (Да, мои воспоминания не очень хронологически последовательны, но ведь это вообще свойство человеческой памяти.) Неделей раньше дали нам задание подготовить доклад по теме "Проблемы образования в странах изучаемого языка", которое большинство из нас поленилось сделать. Расслабились мы к марту... Кажется, и само задание нам не очень понравилось: "ортодоксы" считали, что в западных странах проблема на проблеме сидит и проблемой погоняет, так что зачем и начинать говорить о них, а уверенные в себе девочки вроде Ксении, напротив, полагали, что проблемы прекрасного Запада ни в какое сравнение не идут с нашими, и не нам, сидя в нашей луже, патриотически квакать о проблемах их образования. (Наташа, помнится, тоже насмешливо высказалась о необходимости готовить такой доклад - не в глаза педагогу, конечно.)


- Fine, - отозвался Азуров, увидев, что задание сделали два или три человека из тринадцати. - I have a plan B. You will now receive a copy of an article; each of you will get her own paragraph to read and translate; you will be given five minutes to do so. I cannot guarantee that you"ll like the text. But if you don"t do what you are asked to do you must deal with my materials.


Уж не помню, из какой газеты была статья, распечатку которой он тогда нам раздал. По стилю, как припоминаю, это было похоже на the Daily Mail, которая - газетка вполне себе "жёлтенькая", хоть и не откровенно желтушная, или, как выразился один мой знакомый по Петербургу редактор, "мягкий бульвар". Мог быть и The Guardian, впрочем. Так вот, газета в материале с нелепым заголовком Sir, Are You Queer? с беспокойством писала о том, что учителя, дескать, не борются с гомофобией среди учащихся - а должны! - из страха обидеть, к примеру, верующих родителей. Уже тогда, в 2009 году, все акценты расставлялись "как правильно"...


Наш класс, как помню, воспринял статью в штыки, ведь требовалось не только прочитать вслух пару предложений из своего абзаца и перевести его, но и высказать о нём своём мнение, по-английски или по-русски. Сидели мы за общим столом, Азуров спрашивал нас одну за другой по часовой стрелке. Первые три девушки - всё "благоверные", как на грех! - с большим неудовольствием перевели свои абзацы и обсуждать их отказались. Дело дошло до Вари, которая с прямотой сообщила:


- Я ничего не поняла и не перевела.


- You didn"t try very hard, - заметил Азуров.


- Да, я не очень "трай хард", - согласилась Варвара, - потому что мне вообще противно это всё читать, и я не понимаю, зачем мы это делаем, нас это не коснётся. (Наташа усмехнулась. Я легонько пнула её носом туфли: мы с ней сидели рядом.)


- As you wish, - холодно пожал плечами Азуров. - You will get your F, then.


- Меня наказывают за то, что мне неприятна вся эта их голубятня? - спросила Варя громко, чётко. Эта девушка, как и я, была "поповной из села", но, в отличие от меня, от сельских замашек избавляться совсем не спешила, а под мыслью нашего учителя о том, что православному человеку английский язык не очень нужен, высказанной в частной беседе с Наташей, подписывалась руками и ногами.


- No, not for that, but you have not prepared your report either, - с таким же неудовольствием ответил Азуров. - Please stop this discussion. Next, please!


Следующей за Варей шла Катя, которая тоже выдавила из себя:


- I am sorry, я тоже ничего не поняла, и не понимаю, зачем мы читаем...


- You see, Kate... - начал было педагог.


- Александр Михайлович, правда, зачем мы это читаем? - встряла Наташа: она как-то даже выпрямилась на своём месте. - Вот посмотрите: мы все здесь такие разные, у всех разные убеждения, а нам всем это неприятно! У кого-то даже есть... гомосексуальные друзья, но они ведь не пропагандируют свои ценности! Они просто хотят, чтобы их оставили в покое! Чего вы хотели добиться? Зачем вы всем нам этой статьёй испортили настроение? (На этом месте я снова легонько пнула её носом туфли, а то бы она, пожалуй, и дальше продолжила.)


Кажется, теперь на него смотрели все и все ждали ответа. Азуров коротко кашлянул, встал, заложил руки за спину, немного прошёлся по классу.


- Вы все неправы, - заговорил он по-русски, что делал не очень часто. - Вы все, абсолютно, и те, кто думает, что вас это не коснётся, и те, кого это уже коснулось. Да, коснулось! Потому что если яд индивидуализма уже проник в вашу голову, остальное - вопрос времени. Вы, консервативное большинство, про которое я, кстати, не уверен, что вы - большинство, даже здесь, в православной гимназии: чтó вы скажете, если лет через двадцать ваша дочь придёт к вам и спросит: почему девочке нельзя ложиться в постель с девочкой? Какие аргументы вы найдёте? У вас не будет аргументов, потому что вы не начали думать о них заранее, а заранее не стали думать потому, что вам было "противно" об этом думать! Разве могли бы учёные создавать средства от гельминтов и вакцины от вирусов, если бы руководствовались вашим "противно"? Вы останетесь невнятно мычащими что-то своё немыми для тех, кто вам близок и дорог, потому что, вот сюрприз, иметь правильную веру не всегда достаточно! Хотя нет: ваша дочь не придёт к вам с таким вопросом, вы ведь и обсуждать это запретили: так и проживёте в блаженном неведении лет до сорока, пока вам не скажут: "Мама, познакомься, эта девочка - мой муж..." А вы, кто жадно вытягивает свои тощие шейки в сторону Запада и рукоплещет их "смелости" использовать своё тело любым образом, хотя для этого не надо ни большой смелости, ни большого ума: не там ли вы услышали, что ваше настроение - это якобы неприкосновенная святыня? Это не так, вообразите себе! Представьте себе на миг, напрягите силу вашего воображения и подумайте о том, что образование совершается совсем не для того, чтобы вам было "приятно"! Вы, кто хочет убежать от проблем и прячет голову в песок, и со стороны "единой, святой, соборной", и со стороны "сияющего града на холме": неужели вы не понимаете, что вы похожи на страусов? Неужели вам не ясно, что от жизни нельзя спрятать голову в песок, потому что вместо песка она слишком часто подсовывает бетонный пол? Я очень недоволен вами; а вами, мисс Яковлева, - это была Наташина фамилия, - особенно: это уже вторая ваша попытка заткнуть мне рот, ссылаясь на ваши оскорблённые чувства. Ещё одна такая попытка - и вы будете удалены с занятия. Вы все получаете "два" за сегодняшний урок, кроме тех, кто подготовил доклады, и тех, кто перевёл свой абзац. Это не месть; просто вы ничего больше не заслужили. Можете пожаловаться на меня директору: я в этом случае не задержусь в вашей гимназии ни минуты. Я передам вам домашнее задание через старосту. До свиданья.


При нашем полном молчании он быстро собрался и вышел из класса, хотя до конца сдвоенного урока оставалось ещё минут семь. Надо ли говорить, что сразу началось бурное обсуждение! "Обсуждение", правда, здесь не очень годится: взаимные упрёки. "Благоверные" набросились на мою подругу, а девочки вроде Ксюши - на "благоверных", и всё это быстро превратилось в такой птичий двор, что я только диву давалась, почему Роза Марковна не заглянет к нам и не задаст нам жару. Случай продолжили обсуждать и в столовой. В целом, когда страсти немного улеглись, большинство "ортодоксов" сошлось на том, что давно было пора начать строить наш "безобразный класс", жаль только, что Александр Михайлович ещё и не наорал на нас всех, лучше бы подействовало, а что до газетной статьи, то да, конечно, статья про "английскую голубятню" - то ещё безобразие, но дали нам её в качестве наказания за неуважение к учителю, выразившееся в массовом саботаже домашнего задания, так что сами, по сути, и виноваты. Немногое они, похоже, поняли из его тирады: мысль о том, что в даже ненавистном нам предмете надо разбираться и уметь аргументировать причины своей неприязни, никто не поддержал. Но ведь и я вслух не поддержала! Тоже отмолчалась... Нет, молчание - не "преступление", как твердили написанные в Советском Союзе книжки, думаю я сейчас. Молчание - это всего лишь бегство, капитуляция, добровольная передача ключей от будущего тому, кто оказывается пусть менее сообразительным, но более громким. Вначале нам думается, что мелкий случай не стóит нашего голоса и нашей защиты, а когда появляется необходимость защищать что-то более значимое, нас вдруг уже не слушают...


"Вторая попытка заткнуть мне рот", - сказал Азуров в марте - а какая первая? Ах да, конечно, как я могла забыть! Первую попытку Наташа предприняла в декабре 2008 года - и она была куда более дерзкой, скажем честно.


В рамках темы "Различие культур и межкультурный диалог" мы смотрели фильм "Горький чай генерала Йена" Фрэнка Капры, прекрасный, кстати, фильм 1933 года, смотрели весь сдвоенный урок, а на следующей неделе обсуждали. Педагог заранее давал нам вопросы, на которые требовалось ответить; кроме этих домашних вопросов, он любил задать и дополнительные. Отвечать разрешалось на английском (для претендующих на "пятёрку" и "четвёрку") или на русском (для тех, кому хватало "тройки"). Очередной вопрос достался Наташе (ответы нужно было иметь на все, так как никто из нас не знал, какой вопрос ей выпадет). Вопрос звучал очень просто:


Do you like General Yen? Why/why not?


Я помогала Наташе с английским и заранее написала в её тетради то, что она попросила меня написать. Мне, правда, и самой не нравилось, что я это делаю, но никого, кроме Наташи, я с английским не выручала (девочки на меня обижались). Итак, моя подруга чётко и внятно, с незабываемым русским акцентом, прочитала ответ:


- Йес, ай лайк хим, бикоз хи из э брэйв мэн, бикоз хи из э фэйтхфул пёрсон, анд бикоз хи дифэндз традишынал вэльюс.


Наш учитель так и "завис", услышав этот ответ, про который я, переводя его накануне, уже усомнилась и уже спросила подругу: это правда именно то, что она хочет сказать? Наташа только отмахнулась: мол, я ничего не понимаю. Что ж, ладно... а я действительно, как выяснилось, не поняла.


- So you like him because he is masculine, because he is a believer, and because he is a supporter of patriarchal values? - уточнил Александр Михайлович, сомневаясь: он, похоже, всё понял про мою подругу сразу с той неудачной попытки "разговора по душам". - Is it you who says that? Are you sure?


- Йес, ай эм шур, - Наташа просто сияла, наслаждаясь этой провокацией, а я с запоздалым раскаянием сообразила, что моя подруга затеяла именно провокацию.


- Very nice of you to say that, indeed... if, of course, you believe yourself in what you say, - сообщил учитель и перешёл к следующему вопросу.


Я от небольшого ума захотела ещё удостовериться, точно ли моя подруга поняла сказанное, и написала для неё перевод в своей тетрадке, в части для черновиков. Азуров, заметив, что я делаю, слегка нахмурился:


- You shouldn"t have done that, Alice, - заметил он.


Но сделанного не воротишь, да она бы и без меня, наверное, поняла - возможно, потому, что именно такого ответа и ожидала. На перемене Наташа подошла к учителю - он записывал тему урока в классном журнале - и громко обратилась к нему:


- Александр Михайлович, у меня есть к вам разговор.


- Please be seated, - предложил ей педагог, показывая на соседний стул.


- Нет, благодарю, я постою. Вы уверены, что хотите здесь вести этот разговор? - с иронией спросила девушка.


В классе оставалось человек шесть, включая меня.


- Тогда я встану, а то, видите ли, мне не нравится, когда надо мной нависают... - педагог встал: не очень высокий, он был даже немного ниже своей ученицы. - Да, я уверен: мы уже проходили... другой вариант. Я вас внимательно слушаю, Наташа.


- Как скажете... Александр Михайлович, вы сказали во время урока, что сомневаетесь, будто я верю в то, что говорю, то есть сомневаетесь, говорю ли я правду.


- Да, именно это я и сказал.


- Мне было очень неприятно это слышать, - с нажимом произнесла Наташа, - и я хотела вас попросить никогда больше не говорить таких вещей.


Александр Михайлович примолк, устремил взгляд на невидимую мне точку стола. Мне показалось, что у него от гнева даже губы побелели.


- А я бы вас хотел попросить, Наташа, - заговорил он негромко, слегка подрагивающим голосом, - собрать сейчас свои вещи, выйти и не возвращаться до конца урока. Я думаю, что вас нужно перевести на индивидуальную программу. Я не могу это сделать по своей прихоти, я должен буду посоветоваться об этом с директором или завучем. Все подробности наших бесед, включая самую первую, мне тоже придётся пояснить. Так, чего вы застыли? Чего вы ждёте?


- Вы не можете меня просто так выставить с урока... Куда я пойду? - пробормотала Наташа, слегка стушевавшись (или делая вид, что стушевалась).


- Kindly obey, please! - вдруг прикрикнул на неё Азуров. Он так нечасто повышал голос (даже во время мартовской тирады он не кричал, а говорил едва ли не тише обычного), что это подействовало. Наташа собралась и вышла, поджимая губы, с прямой осанкой.


Всю вторую половину урока я сидела сама не своя. Этот человек не тратит слов попусту, думалось мне: он действительно в большую перемену пойдёт к Розе Марковне и всё ей расскажет, включая этот дурацкий наш "капкан на педофила" месячной давности. (А почему, собственно, наш? Я наоборот, сопротивлялась... Да, но ведь и подслушала... Да, но ведь и записку написала...) И тогда кого-то отсюда с высокой вероятностью попросят: или его (но за что?, хотя могут и "просто так", лишь бы чего не вышло), или, скорей, всего, Наташу. И так будет плохо, и этак... Уже после финального несколько старомодного Thank you, you are dismissed я подняла руку:


- Mr Azurov? I need to talk to you... about Natasha.


Учитель хмуро кивнул. Я дождалась, пока все выйдут из класса, и зачастила:


- Простите, что по-русски, но я не соображу сейчас так быстро по-английски: волнуюсь... Она... Это нехорошо, это некрасиво, но, может быть, стоит дать ей ещё шанс? Я поговорю с ней, я обещаю...


- А она просила вас об этом, Алиса? - уточнил Азуров без улыбки. - Написала вам сообщение за это время?


Он и по-русски называл меня Алисой: вроде мелочь, а приятно.


- Нет, она не просила, но и так можно догадаться, и вообще легко представить, чем закончится...


- А чем закончится?


- Тем, что вы расскажете Розе Марковне всё... вот это.


Педагог вздохнул:


- Если бы только то, что вы сегодня видели, было всем! Вы просто не всё знаете...


- Я знаю, - ляпнула я.


Он поднял на меня взгляд, внимательный, испытующий, и я совсем тихо прошептала (как сильно снова стучало сердце!):


- Я стояла там, рядом со скамейкой, на лестнице в храм, в темноте...


Мы оба замолчали. Педагог спросил, сомневаясь:


- Скажите, это ведь вы написали ту записку? Я всё хотел поблагодарить вас за неё, и всё сомневался, насколько это уместно, как будет воспринято, да и не ошибся ли...


- Я.


- Спасибо! Лучше сказать это поздно, чем никогда.


- Пожалуйста.


- А почему? - вдруг спросил он.


- Потому что я не хотела, чтобы вы вляпались по её вине в какую-то глупость, и для неё тоже этого не хотела, потому что всё изначально было глупостью, всё, всё!


- Понимаю, но - какое вам дело до меня и до того, вляпаюсь я в глупость или нет? Извините, если грубо звучит.


- Мне жаль, если от нас уйдёт незаурядный учитель, который многое делает для того, чтобы мы поглядели на мир под другим углом зрения, - мужественно произнесла я.


- Это лестно, мерси, хотя и громко сказано. Так, а что про Наташу? Почему вы так забеспокоились о том, что с ней могло бы тогда случиться - да и не могло бы ничего! - что нужно было подслушивать? Я не обвиняю вас, я хочу понять.


- Я волновалась о подруге.


- Только подруге? - он пристально, глубоко заглянул мне в глаза. - Алиса, можно мне вам задать очень, очень бестактный вопрос?..


Я покраснела вся - сразу, горячо, пунцовым цветом, наверное. У меня, кажется, даже слёзы на глаза навернулись.


- Хотя что там, и так понятно... - пробормотал Азуров.


- Вы меня... очень осуждаете? - вдруг само сказалось у меня то, что я и не собиралась говорить вслух.


- Я - вас? Нет. Почему, вы спросили?


- Не спросила, но... считайте, что спросила.


- Потому что вы не моя дочь, во-первых. А и были бы ей, это был бы ваш выбор. Скверный, нехороший, но ваш.


- Я и сама знаю, что не очень хороший... И что же нам делать?


- Вам с ней?


- Нет: просто с ней...


Азуров пожал плечами. Поинтересовался:


- Ваша... подруга могла бы обещать, что воздержится в будущем от просьб такого рода? Потому что - вы не представляете, Алиса, насколько мало меня мало заботят чувства человека, который не очень честен!


- Я не знаю... но я поговорю с ней сегодня.


- Поговорите и напишите мне - хорошо?


- Хорошо. А почему не очень честен? Может быть, ей вправду понравился генерал? - простодушно поинтересовалась я.


- Не думаю, но дело не в генерале - Бог с ним совсем... Дело вот в этом "Мне плохо, больно!", которое вы тоже слышали, когда стояли там в тени. (Я снова начала густо краснеть.) Нельзя шутить такими вещами, потому что если обесценивать их, тогда тот, кому по-настоящему больно и плохо, уже не сможет ни к кому обратиться: ему тоже не поверят. Кстати, почему вы мне не сказали простыми словами, зачем написали записку?


- Я сообразила только в последний момент, потому что сначала...


- Да?


- Я... была с ней заодно, сначала.


- А потóм не заодно?


- Ужасные вопросы... Нет, не заодно, не в таком деле. Так нельзя... Но вы тоже... Почему вы пять секунд молчали? - вырвалось у меня требовательное, настырное.


- Какие пять секунд?


- На Наташин вопрос, не хотите ли с ней встретиться вне занятий.


- И это - ужасный вопрос, - признался он, слегка помолчав.


- Вот видите...


- Вижу. Вы очень неглупый человек, Алиса.


- Да и вы тоже... Боже, как это кошмарно звучит! - рассмеялась я, только тогда сообразив, чтó сказала, но бестрепетно продолжила: - Нет, на самом деле! Мне очень досадно, что мы с вами разговариваем только на уроках, да и на них не о том, о чём хочется.


- Что ж, так устроена жизнь.


- Да - но вы могли бы мне пообещать однажды подробно, долго поговорить со мной обо всём на свете, о всяких разностях? Мне семнадцать лет, я ищу ответы на такую уйму вопросов...


- Думаю, я буду никуда не годен в качестве такого вот классного руководителя или пионервожатого, каким вы меня представляете, - попробовал отшутиться Азуров.


- Но всё-таки? This is not a honey trap! - прибавила я, вдруг сообразив, чего он может опасаться. - Я не поведу себя как Наташа. И потом... вы же знаете, что со мной вам не нужно беспокоиться по кое-каким причинам.


Учитель рассмеялся в голос:


- Да! Кто бы мог подумать, что от этого бывает не только вред, но и польза. It sounds very rude, I am afraid... Я... хорошо, - сдался он. - Я бы не стал использовать такого торжественного слова, как "обещаю", но может быть: если у нас обоих однажды найдётся время и если ваши вопросы к тому времени не отпадут сами собой. А ещё мне кажется, что вам надо спешить в столовую, а то там съедят всё без вас, правда?


~ ~ ~ ~


- ...This boy over there looks as if he has nothing to eat, right? - спрашивал меня, оказывается, старичок на сиденье напротив, показывая на колоритного персонажа, бредущего по тротуару: молодого бездомного, или панка, или, может быть, уличного артиста, кто их поймёт. Я кивнула. Это верно, многовато в Лондоне бездомных... Заодно улыбнулась, поблагодарила: замечтавшись, едва не проехала свою остановку. Ещё парой реплик мы перебросились. Словоохотливый здесь народ всё-таки! Лондонцы, пожалуй, раза в два чаще заговаривают с незнакомыми людьми, чем петербуржцы, а уж с москвичами нечего и сравнивать.


Закончив с обедом и заварив себе чаю, я с некоторой опаской раскрыла письмо от Патрика. До того читать не хотела: боялась испортить себе настроение, ведь если он мне снова начнёт рассказывать, как я перехожу границы приличий...


Ms Florensky,


I want to apologise for my escapade last Friday. I still regard my right to be homosexual without being pitied for it as my sacred right. At the same time, I clearly saw that your coming out as a lesbian was an unpremeditated act, triggered by my answer, and that is was something you probably felt uncomfortable with. I don"t think that you had to justify yourself this way, considering that my accusation was only "jocular." Or maybe it wasn"t, because at one moment you did sound like a homophobic person. But, on the other hand, why shouldn"t a homosexual be homophobic? Little do I know of lesbian relationships and how toxic or traumatising they can be. This last sentence should never have been written. I sometimes think I am very homophobic. It took me a lot of time to write this paragraph, and I utterly dislike how it looks on paper.


You are a mysterious person to me. At first glance, you look so very "suave little woman" that you have described last Friday; Victorian composure and loving kindness in each feature. Which is a totally wrong impression of you, because you are someone who can fight and strike back, someone like these Soviet women who voluntarily enrolled for the army during WWII and who I think kept the same composure and the same loving smile with guns in their hands. There is something about you that makes one think that you have recently been on the front lines-or perhaps that you are still there. Terrible-and fascinating.


I know that my mail is very unconventional and far beyond the bounds of propriety. Please forgive its style and its content. You see, I am just attempting to be honest, as honest as I can be. May I please ask you for a long, personal conversation or for a number of such conversations? There are such an awful lot of questions that need to be asked. I know I am asking much because you must be a very busy person, active both artistically and academically. I suppose you"ll simply say "no" to my request, and that will end it. It was worth trying, anyway.


Patrick Shepherd


В самом конце письма был указан адрес электронной почты.


Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Да, грубовато при всех церемонных и чисто британских попытках соблюсти вежливость, да, очень по-юношески, но как мило! И, скажем честно, действительно unconventional и действительно не без доли мужества. Ну, он и знал, кому писать: я русский человек и на всё это не обижусь.


Открыв свой нетбук и почтовый клиент в нём, я быстро набросала коротенькое письмецо, которое начиналось с Dear Patrick. Азуров - тот наверняка бы начал такое письмо с Dear Patrick/Dear Mr Shepherd, наверняка! Но я - не он, и буду жить как хочу, писать что хочу... Суть моей записки сводилась к тому, что да, я совсем не против - вот, например, послезавтра, в среду, я собираюсь в Tate Modern, в котором так и не побывала в свою прошлую бытность в Лондоне, а он, если захочет, может составить мне компанию.


Уже отправив это письмо, я задумалась о двух вещах. У Патрика в среду, пожалуй, будут и ещё "пары", кроме моей, это я отработаю вторую - и свободна. Ну что же: пусть отпросится или даже прогуляет, если ему это так важно. А если не очень важно или не найдёт он в себе смелости, то и чёрт с ним совсем! Вторая: меньшинство-то он меньшинством, но что если возьмёт парнишка и влюбится в меня нечаянно? (Я бросила украдкой взгляд в большое зеркало над камином.) Так вот, насколько этично с моей стороны будет его завлекать, если можно так выразиться? И насколько этично с моей стороны будет самой, скажем, немного увлечься? Фу, мисс Флоренски, как не стыдно: последнее - вообще табу, как тебе однажды объяснили. Нет, без шуток. Правда, британцы, кажется, проще к этому относятся... но то британцы, а я - русский человек! Или уже не совсем? Помнится, Штирлиц в третьей серии "Семнадцати мгновений весны" едет по Берлину, наблюдает разруху, с досадой думает: "Какая у нас бесхозяйственность!" - и вдруг осознаёт, что мысленно произнёс "нас". Не знаю, насколько Юлиан Семёнов - глубокий автор, но вот с этим "нас" он попал в самую точку.


Про меня всё ясно, а что до Патрика, его никто и не завлекает. И в мыслях не было! Просто вот педагог идёт навстречу просьбе студента. Просьба, конечно, немного странная, и немного странно отвечать на неё, но и педагог - творческая личность, не в смысле эпитета, а вполне официальный creative working professional, так что, будем надеяться, некоторые странности мне простятся...


Зеркало напомнило мне о моей "миссии психонавта". Так, а не прекратить ли её совсем? Что меня заставляет раз за разом совершать эти погружения? Кому от них какая польза? Зачем я это делаю? Хочу увидеть Азурова, передать ему последнее "спасибо" и сказать последнее "прощай"? Для чего? Тот, живой, Азуров, остался в прошлом. Всё, милая моя, в жизни нужно делать вовремя, вовремя! Жестокий урок, один из тех, который каждый в жизни обязательно должен выучить.


Да полно, нужна ли ещё я ему, и зачем? Два года прошло после его смерти - он уже далеко, в каком-то из миров "восходящего ряда", занимается чем-то, нам, людям, малопонятным. Или просто отдыхает от этой утомительной жизни - он имеет право, он заслужил. И тут вдруг я свалюсь ему как снег на голову: здрастье, Алексан-Михалыч! Я ваша бывшая ученица! Как вам тут живётся-можется?


Пока я так сомневалась, взвешивала на ладонях ума эти тяжелые, весомые сомнения, мой нетбук сигнализировал о новом письме. Неужели Патрик ответил?


Нет, не Патрик. Сэр Гилберт.


Dear Alice,


Thank you very much for sending me your lectures. They are very interesting-but your reports of your "spiritual journeys," written in Russian, are much more so.


Let me be absolutely frank with you. My first reaction to your third travel "through the looking glass" was a mixed feeling of horror and maybe anger or, rather, disgust. How could you, a truly British character (even though you are Russian), join your countrymen in a battle in which the other side, namely the Anglo-Saxons, are seen through the scope of a gun, and help some recently deceased "heroes" from the Donetsk republic operate their deadly weapons?


Very gradually, I came to realise that such persons as you must not be judged by common standards. Does the fact that Dante Alighieri was a political combatant and an active supporter of the Guelphs, being one of the two parties of the Guelph-Ghibelline conflict, make him less significant? No, because it is his creative writing for which we admire him, not his dubious political views. But why call them dubious? I have no idea where my own place in this medieval conflict should have been if I were Alighieri"s contemporary.


Neither do I know my place in the conflict that you have described with such vividness; because Donald Duck or Captain America are not among the figures your humble servant would be ready to sacrifice his life for. This battalion commander of yours seems to be a decent fellow, judging by what he says...


My absolutely juvenile reaction to your creative writing reveals to me that your text may be more than a piece of fiction. Alice, I know that you may have your doubts on whether you must go on writing this "very strange" text for which your diving into the depths of the collective unconscious is of absolute necessity and which has only one reader so far. (Two readers-I hope you forgive me the liberty of employing a translator.) Please do. Please think that the bard of Florence might have had the same doubts. I implore you to do it, and I am perfectly serious when I use this solemn word. Don"t do it for my sake-write for posterity. If technical hindrances or petty concerns are in your way, let me know of them; say one word, and I will do my best to remove them. For my entire life, I"ve been trying to help deserving creative individuals. I would be very upset if I were unable to help your case. That would be unpardonable.


Affectionately,


Gilbert


Я тяжело вздохнула. Вот так: пишите, дескать, для вечности, дорогуша, а я вас обеспечу всем нужным. Ерунда, конечно... Или нет? Не попросить ли мне у господина баронета что-нибудь этакое? Поэту Райнеру Марию Рильке одна богатая почитательница его таланта как-то подарила башню. Может быть, и мне нужна башня?


А если серьёзно, то не нужна мне никакая башня. Мне нужен человек, понимающий меня всю, целиком, включая мои странные путешествия по чему-то, для чего и названия нет. Не считать же, что я действительно оказываюсь раз за разом в мирах человеческого посмертия? (Или именно так и считать?) С какой стати именно я, не самая умная, далеко не самая порядочная, не самая красивая и не самая молодая одинокая девочка? Как ему пришло в голову без иронии сравнивать меня с великим итальянцем? (Спишем на куртуазный стиль и старомодную вежливость.) Патрик, увы, не входит в число таких людей. Поэтому что ж... Пойду за углём в Poundland. В Первом краснознаменном отряде лётчиков-психонавтов объявлена двухчасовая готовность.


○ ○ ○ ○


В этот раз я даже не ощутила перехода, таким плавным он оказался. Просто мне почудилось, что я сижу в кресле достаточно долго, что пора бы и выйти, глотнуть свежего воздуха. Настенное зеркало показало меня моложе лет на семь и в немного легкомысленном коричневом платье в крупный горох, только так я и поняла, что погружение уже совершилось.


Захватив поменявшую цвет сумочку - на ней теперь обнаружилась забавная застёжка в виде двух металлических шариков; мило, и почему в наше время такие не делают? - я поспешила на улицу.


На улице не было ни души, ни автомобиля. Нет, был один, в двух шагах от калитки: голубая "Волга ГАЗ-21" с горящим на лобовом стекле зелёным огоньком. Водитель высунулся из левого окна (удобно при левом руле и левостороннем движении):


- Вы вызывали на Эвершолт двести сорок семь?


- Да... только у меня денег нет! - сообразила я.


- Садись, Алла Сергеевна, без денег довезу! Лишь бы человек был хороший...


Я не заставила себя долго просить. Машина мягко тронулась с места.


- Очень вы на актёра одного похожи, - заметила я. Водитель усмехнулся и ничего не ответил. Покрутил ручку радио, может быть, в поисках своей любимой песни, но поймал только передачу "По заявкам пограничников".


Говорит радиостанция "Юность"! ...Каждый, кто носил зелёную фуражку, остаётся в душе пограничником на всю жизнь. Сколько бы ни прошло лет, чем бы ни занимался потом бывший пограничник, воспоминания о родной заставе бережно хранятся у него в сердце. И порой нужно совсем немного, чтобы вернуться к прекрасным дням своей пограничной юности...


- Оставьте, оставьте! - попросила я. - Прекрасно расслабляет... Я немного прилягу у вас на заднем сиденье, вы не против?


- Делай как знаешь...


Мы ехали по пустым лондонским улицам никуда не торопясь, столько же времени, сколько и в нашем мире старая "Волга" везла бы меня по этому маршруту, так что пограничники успели передать все свои заявки, а неизвестные мне советские певцы с проникновенными голосами успели их исполнить. У двадцать первой "Волги" мягкий, убаюкивающий ход, я сумела если не задремать, то, по крайней мере, понежиться на заднем сиденье с закрытыми глазами. Мелькнуло за окном здание Парламента и знаменитая башня, вся в лесах, а на самом мосту густой туман уже не давал возможности ничего увидеть. Да полно, тот ли это мост вообще?


Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля!


- грянуло примолкшее было радио, так что я даже вздрогнула. Да, конечно, никакой это был не Вестминстерский мост, а наш, Большой Каменный.


- Мы уже в раю, Олег Николаевич? - встрепенулась я.


- Кто говорит, что я Олег Николаевич? Я просто Саша. Никакого рая нет, Алла Сергеевна, потому как мы материалисты, - рассудительно отозвался таксист. - Рай - поповские сказки. Где ты тут видишь рай? Это - Советская Земля. А ты мне лучше адрес, адрес скажи, по какому тебя доставить!


- Адрес? - я растерялась. Откуда же мне было знать адрес, тем более в этой Москве? Я и в обычной-то была не припомню уж когда. Вот разве что...


- Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира двенадцать! - нашлась я.


- Сделаем в лучшем виде, - с благодушной ленцой отозвался водитель, закладывая поворот.


Интересно, есть ли в исторической Москве такой адрес... А здесь? Похоже, есть: вот и храм, а вот и многоэтажка, знакомая каждому русскому человеку, который в канун Нового года смотрит Первый канал. Какая прелесть! Только Жени Лукашина не хватает. Ну, уж с ним-то я найду общий язык...


- Проводить тебя, или сама дойдёшь?


- Сама. Спасибо!


- Ну, гляди... - снова на лобовом стекле загорелся зелёный огонёк, означающий, что такси свободно.


На подъездной двери жилого дома висела строгая табличка казённого вида.


Управление по делам вновь прибывших


Видимо, потому его здесь и разместили, что это был самый известный адрес для всех, кто в Советском Союзе как следует и не пóжил - вроде меня, например. Славно, конечно, что я попала именно по адресу, но, может быть, удастся обойтись без бюрократии? На Линии Фронта, помнится, не было никакого управления...


Решительно я толкнула дверь, прошла предбанник - застыла на пороге.


Не ждал меня здесь никакой Женя Лукашин! Ждал огромный "Приёмный отдел" с высоким потолком (метров пять, не меньше) чисто конторской внешности, с несколькими десятками столов, уставленных пишущими машинками и допотопными, по моим ощущениям, арифмометрами (я даже не сразу нашла в глубинах памяти это слово), заваленных бумагами, древними папками "Дело" и гроссбухами разной степени толщины. За каждым из столов сидели сотрудницы, и все работали, производя шум на уровне хорошего цеха. Я раньше и знать не знала, что советский арифмометр - довольно шумная машина. А представьте себе сорок работающих арифмометров!


Женщина за одним из столов уже махала мне рукой - приветливо, но очень энергично. Приталенная светлая блузка с воротничком, яркая помада, крупные кудри от домашних бигудей. Неужели она считает это красивым? Хотя на вкус и цвет... Неслышно вздохнув, я отправилась к ней. Присела рядом со столом на простецкий деревянный стул для посетителей, вроде тех, какие, думаю, в России и сейчас можно найти в любом заброшенном доме культуры или заштатной библиотеке. Что-то и впрямь не очень смахивает на рай... Или так выглядит наша национальная версия?


- Имя? - помахавшая мне рукой дамочка хоть и улыбалась, но задавала вопросы громко, почти криком, иначе её и услышать было бы нельзя. При этом она ловко заполняла машинописную анкету на массивном ундервуде, внося свой вклад в общий шум. - Фамилия? Отчество? Дата рождения? Национальность? Место последней регистрации? Семейное положение? В какой партии состояли? Судимости были?


Так, а теперь самое важное! - мадам отодвинула машинку в сторону, взяла в руки листок бумаги и карандаш. - Вы, Алла Сергеевна, как родившаяся в 1991 году, автоматического права пребывания на Советской Земле не и-ме-ете! Поэтому вам необходимо сообщить, что хорошее вы для нас сделали! Пожалуйста! Прошу! Я записываю!


- Хорошего? - пролепетала я. - Для вас - это для кого?


- Для Советской власти! Для торжества коммунизма на планете Земля! Что за глупые вопросы, в самом деле!


- Я... я прочитала лекции о двух советских песнях, Матвея Блантера и Александры Пахмутовой, - сообразила я не сразу.


- Что ж, негусто, ну давайте посмотрим, насколько вытянет, - ничуть не удивилась сотрудница Управления. - Хвалю, что не соврали, как эти... эмо-коммунисты.


- Эмо-коммунисты?


- Ну, знаете, сёминцы, удальцовцы, грудининцы и иже с ними. Последнее время валом валят... Длительность?


- Извините?


- Длительность ваших лекций, длительность, говорю!


- Сорок пять минут, да ещё два семинара по столько же.


- Количество студентов?


- Восемь...


- Негусто, гражданочка!


- Но зато они были на английском языке! - вспомнила я.


- А! Это уже кое-что, это повышающий коэффициент 2,5... или 2,8... Нет, всё равно так не вспомню... - Придвинув к себе толстенный справочник, мадам долго искала ставку повышающего коэффициента, беззвучно шевеля губами. Затем начала крутить ручку звонкого арифмометра, записывая карандашом промежуточные итоги. Объявила через минуту:


- Готово! Алла Сергеевна, сообщаю вам, что вы получаете восемнадцать рублей сорок пять копеек и девять талонов на питание. Да, не разгуляешься, но недельку-другую протянете. Всё что могла! - послюнявив пальцы, она уже ловко отсчитывала зеленые "трёшки" и твёрдые картонные талоны.


Деньги я, подумав, взяла, вместе с одним талоном - а восемь отодвинула:


- Спасибо, мне не понадобятся. Я здесь на пару часов всего...


- Как это - на пару часов?! Вы... вы что, не умершая, что ли?!


- Нет, - извинилась я, чувствуя себя неловко за такое упущение с моей стороны. Я - этот... психонавт...


- Психонавт?!


Застыл на секунду стрёкот пишущих машинок и лязг арифмометров, так что каждый смог услышать одинокий крик измученной сотрудницы на другом конце операционного зала:


- Какой ты, к лешему, коммунист, гнать таких "коммунистов" надо ссаными тряпками отсюда! Ой! Извините...


Женщина за моим столом, вышла, оправила юбочку, протянула мне руку, встряхнула мою ладонь чисто мужским крепким рукопожатием:


- Здравствуйте, товарищ психонавт! С прибытием! Извините, сразу не признала... Позвольте, я вас провожу в ваш отдел. Вам повезло: Сергей Павлович здесь бывает по понедельникам, вы ещё застанете!


Из-за самой обычной, обитой чёрным дерматином дверью с табличкой "Отдел психонавтики" (вы подумайте, они здесь всё предусмотрели!) доносились возбуждённые голоса. Я попробовала было постучать, но мягкая обивка гасила всякий звук. Пришлось мне войти без стука.


Кабинет, достаточно большой, выглядел как нечто среднее между конторой и провинциальным конструкторским бюро: два письменных стола, доска для мела на стене, этажерки с книгами, два кульмана.


- ...А вы не понимаете, Иван Антонович, что люди не летают как птицы, нет? - напористо допытывался крупный жизнерадостный дяденька лет пятидесяти, которого я для себя назвала "толстяком" (он не был по-настоящему толстым - просто крупным человеком).


- А вы не понимаете, Сергей Павлович, что вот здесь, в нашем мире, они очень как раз летают, и как угодно они здесь летают? - спокойно возражал ему мужчина с выразительным строгим профилем.


- Но вы не можете посылать экспедицию без технических средств, вам это непонятно? Голыми вы их отправите, что ли?


- "Технических средств"... А вы, уважаемый Сергей Павлович, из какого такого материала будете лепить ваши технические средства? Вы хоть осознаёте, что здесь совсем другая материальность?


- Вы как были фантастом-прожектёром, так и остались прожектёром, с вами невозможно работать, тьфу на вас!


- А вы как были исполнительным советским чинушей, который ссылку от таракана усатого съел и не поморщился, так и остались этим... принцем Госплана, передовиком-затейником. Плюйтесь, плюйтесь! Мне-то что!


Я негромко кашлянула. Оба повернули головы ко мне:


- Вам чего, девушка? - нашёлся первым толстяк.


- Я... меня к вам направили! - сообразила я.


- Кто направил, по какому вопросу? - требовательно допытывался упитанный товарищ.


- Не знаю - верней... я ищу умершего два года назад Александра Михайловича Азурова...


- А он чем известен, ваш Александр Михайлович? - подал голос гордый профиль.


- И какое отношение он имеет к нашему отделу? - толстяк.


- Боюсь, ничем особенно не известен, и, боюсь, никакого, - призналась я.


- Ну, вот видите! - это был шумный товарищ. - Что и требовалось доказать! Проходите, девушка, не задерживайте, не видите, люди работают!


- Ну вы и хамы, дорогие соотечественники! - сварливо заметила я. - А я, между прочим, психонавт с Земли!


Оба застыли. Затем толстяк, подбежав ко мне, схватил меня за руки и чуть не насильно заставил войти в кабинет. Усадил в единственное здесь колченогое кресло рядом с окном. Попросил совсем другим, почти задушевным тоном:


- Ну, рассказывайте!


- Что, Сергей Павлович? - насмешливо произнёс гордый профиль за его спиной. - Девушка-то сюда без всяких технических средств добралась, вы заметили?


- Ты, Ваня, дурак и не лечишься... Так! Из какого города производился старт?


- Из Лондона, - призналась я не без опаски. Лицо моего собеседника огорчённо вытянулось, а "Ваня" расхохотался:


- Вот так вот! Видали торжество советской психонавтики?


- Я тебя сейчас по загривку тресну, дандароновец недобитый... Ты погляди, она же русская, русская, это главное!


- Так если она русская, не всё ли равно, из какого города?


- Вот именно! - легко согласился толстяк. - Девушка, мы обязательно наведём справки о вашем Азурове или как там его, а сейчас признавайтесь: в Лондоне - совсем плохо?


- По-разному...


- Нищие по улицам, небось, ходят?


- Ходят, - неожиданно для себя ответила я. (И то ведь, ходят!)


- Знаете что? Вам нужно, нет, вы обязаны просто прочитать лекцию перед студентами МГУ! Как первый английский психонавт-женщина русского происхождения! На тему "Лондон - город контрастов"!


- Из меня так себе лектор... - попробовала я отбояриться.


- Нет-нет, не спорьте! - осадил меня мужчина. - Во-первых, я тут старше, да и вообще... Родина вас вырастила, воспитала, образование дала, а вы? Нехорошо так, неправильно! Долг платежом красен! Собирайтесь, я вас довезу! Где ваши вещи? Вот этот ридикюль - все ваши вещи? Прекрасно, я сам донесу, мне не тяжело! Иван Антонович, так, а ты куда собрался?


- Попрошу Зину из Приёмного отдела сделать звонок в МГУ и предупредить о нашем приезде, - пояснил второй. - Ну, а после с вами, само собой! Неужели я пропущу лекцию первой англо-русской женщины-психонавта!


Чёрная министерская "Чайка" (ГАЗ-13), в которую мы проворно упаковались (правильней сказать, в которую проворно упаковали меня: мужчины сели слева и справа) чем-то напоминала лондонский кэб: та же перегородка между водителем и пассажирами, тот же простор в салоне. Пожалуй, ещё просторней, ещё роскошней. Только вот в кэбе любой лондонец может прокатиться, а "Чайка" в Советском Союзе была недоступной большинству роскошью. Пожалуй, и здесь осталась. И где, спрашивается, забота о простых тружениках? Неужели и на небе нельзя обойтись без номенклатуры? Всё это я высказала вслух. Иван Антонович нахмурился. Заметил:


- Наша гостья во многом права.


А Сергей Павлович рассмеялся:


- Ну, а что вы хотели, моя хорошая! По Сеньке и шапка! Кто-то всю жизнь горбатился, как... как я, например, а кто-то филонил, что же теперь: всем подавай лимузин?


- Она ведь не об этом, Серёжа...


- Скажите, ведь Советская Земля не всегда выглядела так, как сейчас? - поскорее спросила я, чтобы избежать нового приятельского спора (странно, не припоминала я, чтобы на Земле эти двое были приятелями; видимо, уже здесь сдружились). - Когда-то ведь её не существовало?


- Конечно, не существовало! - словоохотливо откликнулся Сергей Павлович. - Какая же при самодержавии могла быть Советская Земля? А сразу после семнадцатого года, сражённые белогвардейской пулей, стали сюда прибывать наши духовные пионеры, целинники, первопроходцы. Нелегко приходилось этим людям! Ночевали они часто в единственной агитке, в какой-нибудь жалкой рифме, спроворенной пролетарским поэтом; стрелы злобных блоковских скифов, ранее обживших это неуютное пространство, свистели у них над головами...


- А сапоги пассажиров "Философского парохода" над их головами не свистели? - иронично прокомментировал Иван Антонович.


- Ах ты, паскудник... Барышня, давайте поменяемся с вами местами, и я ему выпишу пару ласковых!


- Нет-нет, - возразила я, - я очень хорошо здесь сижу. Расскажите мне, а кто правит этим... этим удивительным местом? Или у вас нет руководства?


- Как это - нет руководства, что это за глупости? - обиделся массивный Сергей Павлович. - Кто же ещё может нами править, как не наш Творец, барышня! Наш, так сказать, Демиург! Кстати, всё забываю спросить ваше имя...


- Её зовут Алла Флоренская, я разузнал в Приёмном отделе, - откликнулся его собеседник. - И поскольку вы уже назвали нас "раем", Аля, вам будет небезынтересно узнать, что Лениных у нас тоже три, верней, это одна и та же сущность в трёх лицах.


- Как он говорит, "Лениных", я поражаюсь! - темпераментно возмутился мужчина слева. - Никакого уважения, богохульствует прямо! Он, Аля, знаете, и на Земле ещё криптодиссидентствовал!


- Ничего подобного, - с ледяным достоинством отозвался мужчина справа. - Все диссиденты в Нижних Грязищах. Я похож на человека из Нижних Грязищ?


- Ты? Да тебя в темноте мама родная испугается, филин!


- А почему их трое? И как вы их различаете? - осведомилась я невинным голосом, чтобы снова сбавить накал дискуссии.


- Ну как, очень просто! - ответил собеседник справа. - Дхармакая мифологии, нирманакая исторического облика и самбхогакая радостно-детского восприятия.


- Вот, снова Антоныч взялся за свои дандароновские штучки...


- Вы как дети, честное слово! - пожаловалась я. - Как Квази-Черепаха и Грифон! У меня от вас даже голова заболела! Можно мне открыть окно? Да, Иван Антонович, придётся мне ради этого с вами поменяться...


Едва я отдёрнула шторку на окне, как произошла примечательная вещь: полноватый гражданин с высоким лбом, густыми бровями, выразительными глазами, мирно выгуливавший на поводке своего питомца, вскрикнул, увидев меня, и бросился автомобилю наперерез - едва не угодил под колёса! - замолотил по капоту ладонями! "Чайка" затормозила. Иван Антонович между тем открыл дверь и с любопытством глядел на гражданина.


- Что тут такое? - крикнул Сергей Павлович. - Что вы себе позволя... как вам не стыдно, товарищ?


- Борис Владимирович, вы ведь, как и я - член Союза писателей, уважаемый человек, - между тем заметил мой спутник справа, с мягкой иронией обращаясь к своему, похоже, знакомому. - Зачем, правда, такой тарарам?


- Отдайте мне Алису! - продолжал кричать человек, названный Борисом Владимировичем (я невольно вжалась в спинку дивана). - Вы не имеете её права задерживать, сатрапы! Она моя!


- Я вас не знаю, - промямлила я.


- Зато я тебя очень хорошо знаю, дорогуша! Я тебя перевёл!


Смутная догадка забрезжила у меня в голове:


- Вы, наверное, не меня переводили: я - не та Алиса...


- Как же не та, если та! Та самая! Меня-то не обманешь! Деточка моя милая, зачем ты рассказываешь сказки старому еврею? Это моя профессия - рассказывать сказки! Нехорошо...


Мои спутники озадаченно переглядывались, не зная, что предпринять. Домашний питомец дяденьки, больше всего похожий на огромную серую ондатру, между тем запрыгнул внутрь автомобиля и напрудил лужу прямо посреди всей этой министерской роскоши, как бы посылая коммунистический привет от трудящихся, которых и в этом новом мире оставили за воротами хозяев жизни.


- Так, это что ещё такое?! - простонал Сергей Павлович в бессильном возмущении.


- Хорошо! - решилась я. - Дайте мне побеседовать с товарищем писателем, пока эта зверушка вам тут всё не попортила! - и, не дожидаясь ответа, выпрыгнула из машины на улицу.


- Пойдём в универсам, скорей! - шепнул мне на ухо Борис Владимирович, едва я оказалась на тротуаре.


- Почему в универсам? - ответила я таким же шёпотом. Было в этом дядьке, несмотря на его солидный возраст, что-то наивное, подкупающее, мальчишеское.


- Да куда угодно, лишь бы отсюда подальше! А то эти двое тебя заговорят до смерти, что я их, не знаю? Кавот, за мной!


Исполинская ондатра, обогнав нас, побежала впереди, волоча за собой по тротуару брошенный поводок: это была, похоже, полностью ручная зверушка, поводок ей требовался только ради приличия.


- А я вот вас не знаю, честно!


- Зато я тебя знаю всю, от "гребёнок до ног, как трагик в провинции драму Шекспирову", пользуясь выражением тёзки! Куда они тебя везли?


- Читать доклад студентам МГУ о том, что Лондон - город контрастов...


Борис Владимирович возмущённо фыркнул:


- С них станется! Ты, это, обещаешь как-нибудь побывать у меня в Долине сказок? Я там обычно и живу, а сюда уж так заглянул, друзей проведать.


- Вы и Кавота оттуда с собой притащили? - весело уточнила я. - "Мне с постели вставать неохота: // Я боюсь наступить на Кавота" - это тоже вы? Какой вы умница, а я и не знала автора! Рада знакомству! Не обещаю, но... Нет, серьёзно: меня ведь там студенты ждут!


- А ты знаешь, что им рассказывать?


- Не очень, - призналась я.


- То-то и оно! Ты обратила внимание, что советская власть с шутками и прибаутками, с неиссякаемым своим оптимизмом даже здесь любит, так сказать, подписывать людей на те газеты и журналы, которых они не заказывали? Хотел "Мурзилку", получаешь "ЧИЖ и ЁЖ"!


- Я заметила, да... но, Борис Владимирович, я живу в той культуре, которая грешит противоположной крайностью, где даже порок человека бережно лелеют как его "священное право", поэтому, честное слово, не знаю, что из этого хуже.


- А ты всегда была умненькой... Какой я тебе "Борис Владимирович"! - возмутился писатель. - Сейчас Кавота на тебя натравлю, и он тебя покусает за ляжку!


- All of you Soviet people are fond of mild abuse, as it seems, - заметила я, конечно, в шутливом ключе.


- Поговори мне тут ещё...


("Вот это "Поговори мне тут ещё..." совершенно непереводимо на английский язык, то есть не само по себе, а его смысл, - подумалось мне. - Британец, пожалуй, ещё поймёт скрытые в этой фразе добродушный юмор, и нашу русскую самоиронию, и целую философию советской повседневности, в которой чрезмерная деликатность только усложняет жизнь, то есть после соответствующих разъяснений он это всё поймёт, а американец? Безнадёжное дело...")


Между тем мы уже прошли распашные двери универсама, где глаз, прямо как на красочной картинке из букваря, радовало изобилие продуктов: громоздились на полках бордовые копчёности и сыры цельными головками в алом парафине, треугольные красно-синие пакеты молока и бутылки кефира с крышечкой из мягкой зелёной фольги, трёхлитровые банки полупрозрачных соков и чёрно-золотистые колонны рижских шпрот, рыжие апельсины и мандарины, румяные нарезные батоны и пёстрые торты без грамма консервантов. Какие всё же приятные цвета имел Советский Союз! Немного стёртые, слегка бледные, очень естественные, ни одного назойливого или вульгарного современного оттенка...


- Они заслужили это всё, - пробормотала я. - Но ведь наполнить продуктовую корзинку хотя бы на небе - не самая возвышенная мечта, правда? Как жаль...


- Эх, Алиска! - вздохнул мой спутник, который, думаю, отлично понял моё незавершённое "Как жаль...". - Хватит думать о грустном! До тебя уже всё передумали... Ты же не просто так сюда заглянула? Явно не ради старого толстого еврея, который, конечно, ужасно тебе рад?


- Да! Я ищу умершего два года назад человека, ничем не примечательного, как сказали ваши ведущие конструкторы-психонавты ...


- Они тебе скажут, слушай больше! Пойдём - я тебе сейчас устрою одну встречу!


- Где - встречу? - не поняла я.


- Да здесь же, в детском отделе!


В детском отделе универсама имелся выложенный плиткой прямоугольный бассейн, в котором плавали яркие резиновые мячи, черепахи, крокодилы. На бортике бассейна сидел юноша с упрямыми, выразительными чертами лица, странно знакомый...


- Ром, привет! - окликнул его писатель, при этом легонько подталкивая меня к нему: - Иди, познакомься с Романом!


Ромка! Ну конечно...


Я осторожно присела рядом на кафельный бортик и обратилась к юноше:


- Простите, не знаю вашего настоящего имени-отчества.


Юноша печально улыбнулся:


- Это не очень важно, вы не находите? Для жителей этого мира я навсегда останусь советским Ромео восьмидесятых.


- Отсутствие рядом с вами вашей Джульетты, то есть Кати, смотрится очень выразительно... и грустно.


- Да, но ведь она ещё жива.


- Я как-то не держала в голове, что вы уже умерли! Вы были совсем молодым в том фильме...


- Девяносто первый год, двадцать семь лет, лейкоз. Представьте, я каждый день прихожу в этот универсам и каждый день её ожидаю. Это, конечно, очень глупо, и очень дурно с моей стороны - ожидать, то есть...


- Не знаю про "дурно", но не согласна с "глупо", - возразила я. - Зрительное отсутствие девушки рядом с вами... вот, я на минутку присела на её место, но я ведь её не заменяю, верно?


- Это очевидно, - согласился юноша. - И очевидно про любую.


- ...Её отсутствие здесь - это лучшая иллюстрация моей сегодняшней лекции для лондонских студентов, в которой я говорила, что гёрл- или бойфренды легко заменяются, как однотипные детали мотора, а вот "значимые другие" - нет, - едва произнеся это вслух, я вдруг поняла, что этот простой урок я в первую очередь должна усвоить сама.


- А я вот как раз в Лондоне и умер, - собеседник усмехнулся. - Будьте осторожны! Небезопасен их воздух для советского человека...


Из бассейна между тем выглянула и просунулась между нами зелёная резиновая голова. Голова уставилась на меня большими выразительными глазами - я едва не вскочила на ноги от неожиданности.


- Ну, снова ты вылез, Сеня! - прикрикнул мой собеседник на резиновую голову. - А вы чего испугались? Это Сеня, крокодил.


- У вашего крокодила слишком длинное узкое тело и слишком маленькие лапки, что делает его не совсем крокодилом...


- Я крокодил-мутант, - сообщил Не-Совсем-Крокодил низким хрипловатым голосом. - Завожусь в сибирских реках как следствие слива отходов советской промышленности. А вообще-то я по делу вылез, не шутки шутить. Твоего Азурова тут, скорее всего, нет. Ни здесь в универсаме, ни в этом мире вообще. Но если ты хочешь знать наверняка, поезжай в Статистическое учреждение. Оно в одном здании с Нии Чего, Главкостью и Мосрыбстроем.


"Статистическое учреждение" (не самое серьёзное название, доказывающее, что советские люди никогда не были лишены чувства юмора) уже закрывалось, но внутрь меня пустили. Я прошла через пустой зал, знакомый, наверное, каждому русскому человеку. Вот рабочее место Оли Рыжовой, а рядом и товарищ Новосельцев сидел, пока его не повысили до начальника Отдела лёгкой промышленности... Поднялась на второй этаж, попробовала постучаться в кабинет директора и, вновь по невозможности произвести громкий стук в обитую дерматином дверь, приоткрыла её, заглянула внутрь:


- Разрешите?


- Прошу вас, товарищ Флоренская! - ответили мне. - Проходите, присаживайтесь, пожалуйста.


- Благодарю вас, Людмила Прокофьевна... или Алиса Брýновна?


- Как вам угодно, я откликаюсь на оба варианта.


- Удивительно вас видеть здесь, ведь вы...


- ...Ещё жива? - уточнила моя тёзка, грустно улыбаясь одними глазами. - Я уже немолода, миленькая, часто засыпаю, причём даже днём, вот и оказываюсь здесь, на своём рабочем месте - притом, что вовсе не считаю эту роль лучшей в своей карьере, заметьте! Есть просто собирательные образы, к которым приковано внимание людских множеств, они овеществляются, эти образы, очень сложно избежать их гравитации, как бы вы ни хотели... Например, когда масса людей искренне поверила, да и продолжает верить в то, что жизнь в Советском Союзе была так хороша, наш мир просто не мог не появиться.


- А она была хороша? - наивно спросила я.


- Не для всех, не всегда, а в бытовом плане часто скудновата... Но вот что удивительно: небо было ближе! А небо становится ближе тогда, когда человек перестаёт жить для одного себя. Мы все как страна перестали быть, когда образ прекрасного далёко победила мысль о колбасе. Но мы ушли сюда, создали свой советский Китеж, пусть лично вам он немного смешон и напоминает картинку из букваря. А вы, родившиеся после нас: вы сумеете создать свой? У вас разве есть образ общего будущего? Извините, вам это, должно быть, малоинтересно...


- Напротив!


- ...Да и я не буду вас задерживать. Борис Владимирович позвонил мне и сообщил о вашем вопросе. Я уже озадачила секретаря, и он уже подготовил справку - извольте.


Я пробежала глазами машинописную справку, говорившую, что Азуров А. В., 1968 года рождения, русский, беспартийный, прожил на Советской Земле примерно полгода, а после отбыл в Долину сказок.


- Спасибо! - поблагодарила я. - Кажется, это всё, и... в вашем кабинете ведь было зеркало?


- Было и есть - но подождите уходить! Вы вряд ли уже побываете в нашем мире; даже после смерти, возможно, к нам не заглянете, слишком иной у вас вкус, поэтому спрошу сейчас: перед отъездом вы не хотите встретиться с Творцом?


- С Творцом? - растерялась я. - Тем самым, единым в трёх лицах? А у вас есть... прямой провод?


- Ну да, я ведь руковожу большим учреждением... вот, чуть не прибавила "работу свою люблю, многие меня уважают, некоторые даже боятся"! - рассмеялась Людмила Прокофьевна. - Как это ужасно - всю жизнь говорить штампами, правда? Даже когда это хорошие, проверенные, благотворные штампы. Нет, в самом деле, лучше не возвращайтесь к нам, у нас тут сплошная пионерия, вам быстро наскучит... Да, у меня есть прямой провод! Вот только к одному лику нашего демиурга очередь на месяц вперёд, к другому - на полгода. А не хотите к дедушке Ленину? К нему очереди почти нет, потому что поток детей, для которых Ленин остался значим, почти иссяк - увы или к счастью, не способна вам сказать... Я могу снять трубку и договориться прямо сейчас - хотите?


Я кивнула.


Древний, довоенной внешности чёрный Renault с матерчатым верхом, с зауженным и покатым, похожим на утюг моторным отсеком быстро довёз меня до Ленинских горок и, не доехав до главного здания усадьбы, остановился напротив небольшого одноэтажного флигеля. Солнце уже заходило, когда я взошла на веранду, где за общим столом сидело с полдюжины ребят.


- Ты тоже к Ильичу? - спросил меня один бойкий мальчик, а в ответ на мой кивок задал новый пытливый вопрос:


- Ты тоже входишь в Общество чистых тарелок?


- Не знаю... - растерялась я.


- Хочешь вступить? Пиши заявление! Я - секретарь!


- Какие у вас, коммунистов, странные детские игры...


- Что значит "игры"? - обиделся мальчишка. - Не игры, а формирование опыта общественной жизни и принятия решений! Пиши, Ильич лично резолюцию наложит!


Вздохнув, я села за стол и принялась писать заявление с просьбой принять меня в Общество чистых тарелок.


- Дата! Подпись! - комментировал юный секретарь, зорко следя за тем, что я вывожу на бумаге. - Ну а теперь бери заявление и беги во-он туда - видишь, сам Ильич шагает! Сразу и подпишет!


Побежать я, конечно, не побежала, но действительно пошла навстречу фигуре в костюме-тройке и хрестоматийной пролетарской кепке.


- Здравствуй, Аля, - миролюбиво поприветствовал Ильич, заговорив со мной первым. Он не выглядел как божество: вблизи он был совсем простым человеком. Может быть, и его каждый видит по-своему? - Ты и правда хочешь вступить в Общество чистых тарелок?


- Нет, если честно...


- А зачем тогда писала заявление? Люди небрежно относятся к письменному слову! Пишут одно, думают другое. Или не думают! Вот и страдаете. Пойдём присядем на лавку...


Мы сели.


- А вы сами разве не так же поступали, Владимир Ильич? - спросила я, удивляясь своей смелости. - Писали одно, думали другое?


- Эх, Аля! - вздохнул демиург и на миг увиделся очень уставшим, осунувшимся, измученным немолодым мужчиной. - Полжизни тратишь на создание того, чего ещё никогда не было на Земле, а потом приходят такие, как ты, и задают свои безжалостные и подлые вопросы о том, что я говорил и что я думал. Тут же надо вникнуть...


- Простите, я не хотела, - искренне повинилась я. Какое мне, правда, дело до политической честности Ленина? Сама ведь недавно соврала о том, что плохой лектор... И с чьего чужого голоса я рассуждаю о его нечестности? Как можно судить о ком-то, не зная человека лично, как можно вообще доверять информации из вторых рук? Ни строчки ведь его не прочла. Не то чтобы очень хотела, да и не захочу, но почему всё образование наше, вся наша академическая культура - это окормление студентов полупереваренной, и часто плохо переваренной пищей из чужих желудков? И в преподавании литературы, и в обучении истории, и в разъяснении теологических истин, наверное, тоже мы так бережём слабые и нежные умственные зубки учащихся, что никогда не даём им текстов подлинных рукописей, фотографии оригиналов исторических документов, настоящих газет изучаемого периода, неотредактированных нападок злобных современников, неподдельных писем великих людей со всеми их несдержанностями - лишь мелко протёртую кашицу безопасного мнения и дистиллированную водичку того, "что будет полезно", будто сами достоверно знаем, чтó полезно. А в итоге получаем поколение прямолинейных инфантилов, которые, встретившись с масштабной личностью, только и способны, что воспроизвести чужой кургузый штамп... вроде меня, например.


- Прощаю, - ответил демиург. - Тяжело тебе в Лондоне?


- По-разному. Всё-то вы знаете, Владимир Ильич...


- Я творец красного рая, русский Амитабха, как выражаются товарищи буддисты, мне полагается. Я ведь тоже жил в твоём Лондоне.


- Правда? - удивилась я (не знала!). - А где?


- На Тэвисток плэйс, тридцать четыре. Рядом с Тэвисток сквер гарденс.


- Это ведь совсем рядом со мной, кварталах в четырёх! Я зайду, погляжу...


- Да нечего там глядеть: дом как дом... Ты в Долину сказок собралась, товарищ Флоренская? Я тебе с этим не помогу: из меня так себе сказочник...


- Кое-кто сказал бы, что совсем наоборот... - не удержалась я от шпильки. - Извините!


- Извиняю. А как русский человек русскому человеку я тебе всё же подсоблю. Давай своё заявление!


Достав из кармана карандаш, Ильич решительно перечеркнул моё политически незрелое заявление крест-накрест, а на обороте размашисто начертал:


Подателю сего А. Флоренской дальнейшее пребывание в Великобритании прошу разрешить. В. И. Ульянов (Ленин)


- Спасибо... Вы уверены, что это поможет? - с сомнением уточнила я у демиурга. - Предметы ведь не перемещаются между мирами...


- Возвращайся - и увидишь, - предложил Ильич. - Где твоё зеркальце? Вместе с ридикюлем конфисковал ответственный за психонавтику, да? Безобразие и дикость. Ладно, мы тебя нашими пролетарскими средствами... Читай! - из другого кармана пиджака он вынул и вручил мне засаленную брошюрку "Лев Толстой как зеркало русской революции". - Вслух!


- "Сопоставление имени великого художника с революцией, которой он явно не понял, от которой он явно отстранился, может показаться на первый взгляд странным и искусственным, - начала я чтение. - Не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает явления правильно? Но наша революция - явление чрезвычайно сложное; среди массы ее непосредственных совершителей и участников есть много социальных элементов, которые тоже явно не понимали происходящего, тоже отстранялись от настоящих исторических задач, поставленных перед ними ходом событий..."


Ленинские тяжеловесные фразы навевали такую скуку, что я на секунду прикрыла глаза. Надо ли говорить, что открыла я их уже в своей комнатке-студии на 247 Eversholt street. За окном снова совсем стемнело.


Интересно, Ленин и вправду жил в четверти часа ходьбы отсюда? А если жил, то есть ли на здании мемориальная табличка?


ГЛАВА 5


[Сноска через несколько страниц.]

DEAR STUDENTS, I recognise that I am notoriously known for my lectures being somewhat "too general." You may suspect that, should I ever deliver a lecture about children"s songs, I most likely would start with such questions as: what are children? How do they differ from adults? How is a child to be educated? I am about to prove your suspicions right and to do precisely that. Today, I am going to talk about Russian songs for children and to deal with these outrageously general questions before we ever come to look at one of the songs.


To dare ask general questions one must have something of a child, indeed. Once again, I want to remind you of Agnes Heller, a living Hungarian philosopher who clearly states that philosophy has always raised precisely the childish questions. Why do children ask childish questions at all? My answer is: because they, unlike us, are not fully aware of overt and covert mechanisms of this life of ours, the life that in all its particularities, including their own toys, games, and school activities, is shaped by adults, not by them. In other words, they do not feel at home here on earth, not as yet. They still have to learn how to grapple with both routine and not-so-routine procedures of our everyday and social life, from buying groceries to dating a girl, and from having a job interview to running a company. These procedures clearly differ in different cultures-even today when the world has become so monotonously standardised-and this is why tourists, expats, or refugees sometimes produce a very helpless impression, a very "childish" impression, I might say: they, too, still have to learn how dating a girl in Rwanda differs from dating a girl in North-Atlantic countries. (One of the great errors of today, to note in parenthesis, lies in mistaking helplessness of a refugee for his or her innocence: the two characteristics are not synonymous, and never have been.)


(Another quick note: I also wonder why philosophers ask childish questions and will welcome your guesses about that.)


All this was an attempt to answer the first question of this lecture, namely, what are children. They are human beings very unlike ourselves, beings who do not know as yet how very mundane things, indispensable to exist here on earth as a grown-up person, are to be done. We, too, can learn from them how to behave in the spiritual realms that have been, so to speak, the country of their departure before they happened to arrive here. To be certain, my last remark is true for you only if you admit that these "spiritual realms" exist at all. If, on the other hand, you firmly believe that our consciousness is just a result of material causes and conditions, such as the chemistry of our brain, my last remark immediately becomes full nonsense-and so does any sacred book of any religion that an atheist normally regards as a piece of a good-or bad-fiction. Bud this is quite another story.


Children still are to learn a big deal, and they do so by imitating what we adults do. This is exactly how words of one"s native language, among many other things, are learned by a three- or a five-year-old. No imitation is perfect, not at its beginning, and so children must be allowed to err; must be given a "safe space" where they won"t have to answer for their mistakes. Each culture provides, or used to provide, children with such. Games in particular, childhood in general were seen as "the green zone," as a safe area with no (real) answerability for its inhabitants.


But not only that: each culture gradually invites, or used to gradually invite children into the "yellow zone"; to involve them into doing household chores or maybe into professional activities of their parents, to charge them with more and more adult tasks by performing which they would learn how to make grown-up choices-and how to answer for them. I cannot help recalling the charming and malicious Becky Sharp, a character in W. M. Thackeray"s Vanity Fair who starts working as an assistant teacher even before she leaves her school or-a more unsettling image-Petya Rostov in Leo Tolstoy"s War and Peace who dies as a cavalry officer in the battlefield when he is barely fifteen. (His is, of course, an extreme example of a young man placed in the "red zone," a zone, that is, where freedoms and obligations of a teenager completely coincide with those of a fully grown-up person and where, as a result, teenager"s choices and decisions become "deadly serious"-literally so in his case.)


Your humble lecturer sees the first two zones as absolute necessities in education of a child, in turning him or her into a fully responsible, fully answerable human being. The sad fact of our culture is that we do not know how to establish both of them any longer.


The children of today are given no real safe space where they could enjoy their naïve self-invented games at their heart"s content. A book like The Lion, the Witch, and the Wardrobe could never be written nowadays-no more wardrobes to peep into, no old houses to explore without adult supervision. Instead of it, our children have to deal with the sophisticated machinery of computer games that never encourages their own imagination and that basically sees them as little adults-"little adult consumers" would be a more appropriate term. Computer games, instead of nurturing children"s fantasy or other creative powers, coerce them into following a pre-approved pattern of very pragmatic, very rational behaviour. In a classical "shooter," for instance, you shoot down your "enemies" and collect your rewards-otherwise, you get shot and lose your game. No third option is available, and the very necessity of killing those "enemies" or, indeed, of seeing them as such never can be questioned, as the pseudo-reality of a computer game literally has no character or algorithm who (or should I say "that"?) can answer such questions. One could almost say that the mechanisms underlying the reality of computer games and the political proceedings of today are essentially the same; that we as political puppets are given the same limited choices between two options falsely presented to us as true alternatives; that the Pavlovian training of primitive social reflexes which the computer games have in view is therefore highly justifiable. But this would lead us too far away from our subject. We should never forget, by the way, that anyone who undergoes this primitive training is exposed to an enormous psychological pressure which completely excludes computer games from the list of protected areas-this was my point when I started talking about them.


Neither can the school of today be seen as "the safe zone." Saying this, I do not specifically refer to numerous cases of school abuse and school bullying. What I really mean is the fact that contemporary school is a place where you as a student must "excel" and compete with other learners, not one where your mistakes can be easily pardoned, let alone quietly discussed in a fruitful manner. It is true for parents as much as for their children, perhaps even more so for the former. Each parent almost feels as if a mistake in choosing a "good" school would turn fatal for the career of his of her child, even though he or she has no clue at all what a "good" school really is. But surely, if we start to talk of school education in the light of children"s future career, the most reasonable choice is to stuff up students" schedule with "realistic" and "profession-like" learning and extracurricular activities that never are really "green" in terms discussed before. Neither are they really "yellow," of course: they are as grey as the everyday of an office clerk.


There is yet another sensitive subject to touch upon. A safe space to me who is a fully grown-up human being is a place where I can be left alone without being compelled to make consumeristic choices of any sort, sexual choices among them. (Please accept the obvious idea that each sexual contact separated from any long-term involvement and its obligations becomes exactly a small adventure to consume, nothing more.) We can, and we do sometimes afford ourselves this luxury of being left in peace. However, we do not allow it to our children who need it more than any of us does. We forcefully make them face the contemporary reality of sexual life, we literally force them to make choices we as adults are so often happy to refrain from, and we ignore the fact that some of these choices forced upon a young person who doesn"t yet see the full range of their consequences can never be corrected afterwards. A school like this is in my humble opinion anything else but a green zone.


Unfortunately, it also fails to be a yellow area. We do not let children be children in a proper sense because giving room for their self-invented games is "careless" and "irresponsible" in the light of the competitive job market of today. At the same time, we do not allow them to be adults because we ourselves seem to have effectively unlearned how to be ones. We will never let the young Petya go to war because we have long forgotten how to sharpen his sabre, to provide you with a metaphor. In a world from which danger is successfully eliminated and where no hard choices must be met, in a world where we as adults do not have to be adults any more it makes perfect sense to prolong the puberty of our children for as long period as it is possible.


All these thoughts are essentially my own-but I was very happy to stumble upon them in Lost Icons, a book written by Revd Rowan Williams who used to be the archbishop of Canterbury for ten years. He had to quit this position in 2012-because he, while holding it, tended to ask a great number of "childish" questions which behaviour is never looked upon very favourably for a clergyman of a high rank. The book was written in 1997 as still is in my opinion a highly recommendable reading-you would be uncomfortably surprised to discover how contemporarily it reads. A personal note: at one moment of my long stay here in Britain, I had a painful urge to reconnect with my native culture; a book entitled Lost Icons seemed to be a perfect device for that. To be sure, Dr Williams deals with icons in a more general sense (even though he does say a few words about the famous Trinity of Andrei Rublev) and comes to regard as icons those important parts of our culture that appear to be irretrievably lost, "childhood" being one of them.


All this was an introduction-a long introduction, I admit-into the subject of songs for children. Today, Russia is a part of global social and economic processes, which means to say that our children face the same problems as children all over the world. They, too, are exposed to the early pressure of the job market; they, too, are not given any real models of responsible behaviour or much space for their creative activities; they, too, are prematurely sexualised, even if school education in Russia takes no part in the process. The situation was substantially different for anyone who was born in the Soviet Union.


Some of you may be familiar with "Russians," a song dealing with the threats of a nuclear war and political hysteria on both sides "of the political fence." It was composed by Sting in 1985, and it again becomes unpleasantly contemporary in 2019. What you perhaps do not know is the story of how this song was written. The artist was very impressed by a show for kids broadcast on the Soviet television-"Good Night, Little Ones" it was I guess. Let me perhaps quote what Sting himself said on the occasion.


I had a friend at university who invented a way to steal the satellite signal from Russian TV. We"d have a few beers and climb this tiny staircase to watch Russian television... At that time of night we'd only get children"s Russian television, like their "Sesame Street". I was impressed with the care and attention they gave to their children"s programmes. I regret our current enemies haven"t got the same ethics.


It was this care, attention, and tact that inspired him to write that "Russians love their children, too," the famous line which concludes each of the three verses of the song in question.


Soviet television could never boast of being very entertaining, and yet, Soviet children enjoyed a happy abundance of very good TV shows for kids, animation films for kids, feature films and TV series produced specifically for kids none of which was really bad: in fact, they could compete with films for older demographics in terms of their artistic value. Not to forget board games for kids, magazines for kids, and books for kids, starting from nursery rhymes and reaching up to regular novels-saying "novels" I do not mean graphic novels of today with their cheap sensationalism and with their characters who are as flat as a table. Do you know that Dunno on the Moon, a famous book for children of the Soviet era written by Nikolai Nosov in 1965, has approximately as many words as an average novel by Jane Austin? The book was supposed to be read, not looked through; just believe me when I say that Dunno on the Moon, created as a satire on Western capitalism, is a very good novel. Soviet writers never underestimated the intelligence of "the little ones," they never spoke to their young readers in a condescending manner; their never appealed to children"s consumeristic instincts (could you speculate about why they didn"t?). I forgot to say about various extracurricular activities available at each school or at special institutions called "houses of young pioneers." You may want to criticise the Soviet Union for its lack of political freedoms, for regular shortages of most essential goods, for its quick and easy manner of dealing away with dissidents, for God knows what else, but you absolutely cannot criticise it for what it made for its children. Soviet mass education, in the broadest sense of the term, was exemplary. Soviet Russia was very good at creating and maintaining both the green and the yellow zone of childhood-of our childhood, I am tempted to say. These days, in Russia as much as in the United Kingdom, both of the zones begin to look as a thing of the past, as a "lost icon" of our culture that we are unable to restore, even though some of us are still capable of understanding what exactly-and how much-was lost.


A large number of Soviet animation films for children had a "catchy tune," a song that, once featured in the film, could do perfectly well on its own. The famous animated mini-series about Cheburashka, a fictitious animal character created by Eduard Uspensky, had two such songs, namely "The Blue Coach" and "Let Pedestrians Run Clumsily Across the Puddles," both of which are now a part of Russian everyday culture: the second of them could, and still occasionally can be sung in a kindergarten group when someone"s birthday was (is) celebrated. My first intention was to talk at length about "The Blue Coach," especially as it is translated into English. Simplistic as it is, it still encapsulates a certain philosophy, seeing an ordinary train journey as a metaphor of our life and poignantly reminding us that "this too shall pass," a Persian aphorism that emerges somewhere in the Old Testament. On second thought, I decided that you can analyse it without my assistance (please see it as one of the tasks for the second part of our lesson). I then recalled another song that, too, may be definitely worth looking into. It is called "Wind of Changes" and features in Mary Poppins, Goodbye, a 1984 two-part musical mini-series based on Mary Poppins stories by Australian-British writer Pamela Lyndon Travers. The music was composed by Maxim Dunayevsky; the lyrics were written by Nikolai Olev.


I have to note that the Soviet adaptation in question has everything that a good film for children must have. It never tries to provoke cheap emotions that are so easily provoked in both children and adults or to sensationally strain the nerves of the audience, it has clear moral messages to deliver rather than simply entertain its spectators, it elaborates its characters as credible and complex personalities, it never simplifies reality to the extent that it begins to look like an ugly caricature of itself, it is still interesting for an adult person. In other words, it is unpardonably "boring" and unashamedly "old-fashioned" for kids in 2019. (What makes me say that? Why do the entertainers of today never treat our children in the same dignified, responsible, and respectful manner in which Soviet films used to treat them? What is to be done about it-that is, if anything can be done at all? Please note these questions for our discussion.)


Here comes the song-or maybe a video-sequence from the film in the case the equipment doesn"t let me down. Would you ever recognize it as a song for children, judging from its melody only? Truth be told, the song balances between the two ages, as it also balances between secular and religious philosophy or, rather, worldview, if "philosophy" seems to be too heavily loaded a term.


The first verse of the song begins with the description of Earth where "winds of our personal losses" blow for ages. Those evil winds are said to be numberless. They creep into our hearts, they tear off the doors of our homes, they crush our hopes and inspire fear. They always return; all this happens for hundreds and hundreds of years; it is how it has always been; it is as inevitable as the Earth that goes round and round.


What a bleak, what a morbid picture-what a true picture, one might want to say! How far is it from what we normally think poetry for children should depict or talk about! How dangerously close is this image of our world to that drawn by any major religion, be it Buddhism that sees samsara as the domain of suffering or medieval Christianity with its tendency to suspect Evil everywhere around us and especially within us! (I utterly dislike these three exclamation marks in a sequence that normally are to me a characteristic of bad style-I couldn"t help putting them, though.) Apparently, the authors of "Wind of Changes" refuse to address their audience in the same language in which the creators of Hello Kitty and other such cartoon characters talk to theirs. The sad paradox is that some Soviet songs for children used to be more serious that columns in glossy magazines for grown-up persons of today-I highly recommend "The Infantilization of Western Culture," an article written by Simon Gottshalk and published in The Conversation on August 1, 2018, as an additional reading on the problem. The colour of the first verse is not green, to use the terminology suggested before; it is yellow-red perhaps.


The question of whether red is permissible in moral education of children asks itself. Can we talk to children about the true character of social affairs, as we see them? Can we-if seldom-ask them to embrace full responsibility for deeds that must be done, to do something beyond their abilities (provided there is no-one else to do the job), to-in the extreme case-sacrifice their lives for the sake of other fellow humans? The Soviet literature for children tended to answer these questions positively-less and less so towards the end of the Soviet Union, I must add-even if it admitted that a teenager "in the red zone" is an unwelcome aberration of the normal order of things allowable only in extreme circumstances when perhaps the survival of the whole nation is at stake. I am very eager to know your own answers to the questions above in half an hour or so.


But then, the second verse goes on to say, there is another wind, the wind of changes. It will come and remove all evil winds. It will stop our treacheries, our separations from the people we love, and our petty grudges. The colour switches to green-and you in your capacity of a responsible parent can exhale now. You absolutely cannot if you are one of my students who want to speculate about the meaning of this song rather than to emotionally agree or disagree with it.


What is the wind of changes that the song promises will be there? The political reading of the metaphor is of course very inviting: a parallel to the "Wind of Change," a famous ballad by Scorpions written in 1990 and celebrating the ongoing collapse of the Soviet Union, is obvious. For a short moment in the world history, all controversies between the Russian and the North-Atlantic culture seemed to be reconciled and forgotten for ever. Allow me to remind you of the famous rhetoric question posed by Scorpions.


Did you ever think,

That we could be so close, like brothers?


This happy fusion of two cultures into one, this "end of history," in terms of Yoshihiro Francis Fukuyama who is a living American writer and political scientist, never happened, though, and I would be very curious to know your ideas about who you think is responsible for the fact that it never did.


I must remark, though, that such a simplified reading of the second verse of the song sits at odds with both the first verse and the general atmosphere of the film. Some Soviet films did try to give political hints to their audience, but I think we can safely exclude Mary Poppins, Goodbye from this category. A facile reading like this makes me think of the popular meme with a horse whose backside is depicted realistically and whose head is drawn in a very sketchy, childlike manner. Soviet authors for kids didn"t produce rubbish, whatever else they did.


What is the wind of changes, then? It is, to use the "unpardonably old-fashioned terminology," the second arrival of Christ: a unique event in human history that would "change the world physically." A doubtful reading of a song for children, you might say, but not an improbable one, when we take into account that "the wind of changes" has never ever blown before and that its coming will stop the evils of our life for ever. The new wind is predicted as a one-time arrival, not as a recurring process. What recurs throughout the ages is the evil winds of our losses that are there now and that have always been, but that will be there no more.


Certainly, "doubtful" is too mild a word for my risky attempt to freight the "wind of changes" of the Soviet song with this meaning. You are of course free to reject my reading of the second verse, as well as the idea of Christ"s second arrival in general. The tiny problem is that, by doing so, you also reject all hopes for the fundamental change of the human nature for the good-and agree to go by the evil winds of petty grudges for ever and ever, as long as the Earth rotates. In another book by Revd Dr Williams, I came across a passage that-or so it seems to me-perfectly explains what I am now trying to phrase.


One can read without that response; the only thing the novelist has to say then is that the question still lies on the table: how much can you live with? The issue over the anchorage of values is not going to go away just because the response of Orthodox (or any other) Christianity, for whatever reason, fails to persuade. And the refusal of the freely admitted paradoxes of Christian belief does not absolve you from paradox and struggle. If you cannot live with the tension Ivan so unforgettably depicts <...> you will have to live with another kind of tension, the recognition that such a ground of value is indispensable for a recognizably human life, yet at the same time an illusion depending on the human will [Williams, Rowan. Dostoevsky: Language, Faith, and Fiction. London: Continuum, 2008. P. 235].


Ivan Karamazov has a lot to say in his long scornful tirade, and his vigour almost makes us forget that it is precisely the eternal harmony at the end of times which he so fiercely defies stating that God"s world is unjust; in other words, it is exactly the powerful "wind of changes" that comes to rectify all things at the true end of history, it is the Christ of the Apocalypse against whom Ivan rebels and to whom he "most respectfully returns his ticket."


You see, Alyosha, it may well be that if I live until that moment, or rise again in order to see it, I myself will perhaps cry out with all the rest, looking at the mother embracing her child"s tormentor: "Just art thou, O Lord!" but I do not want to cry out with them. While there"s still time, I hasten to defend myself against it, and therefore I absolutely renounce all higher harmony [Dostoyevsky, Fyodor. The Brothers Karamazov. Transl. by Richard Pevear and Larissa Volokhonsky. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002].


But if you, like Ivan Karamazov, are unable to live with this tension, if you accuse the "wind of changes" of coming too late, or if you-like true atheists which Ivan is not-reject the very idea of this final all-rectifying force as unrealistic and laughable you will have to live with another sort of tension, namely, with the fact that everything you can rely upon are the evil winds of human losses that creep into our hearts, crush our hopes, and are certain to return each year, each month, each day until the Earth goes round.


Soviet culture, "unable to live with the tension Ivan so unforgettably depicts," has essentially done with the preceding spiritual legacy-it was aspiring to manage without any religion at all. It is very strange to observe how, in its brave attempts to produce a New Man, it was effectively recreating its secular substitute. If sacred texts of all religions were destroyed their essence could perhaps still be restored from Soviet songs, including songs for children.


I repeat that my own interpretation of the song may be doubtful, both in my endeavour to read the text in ecclesiastical terms and in my usual attempts to get from it more than it probably can give. Your own interpretations of the song are welcome and must be dealt with after the break. The first part of today"s lesson is over.


~ ~ ~ ~ ~


Патрик уже ждал меня в вестибюле у выхода (слово "вестибюль" я вспомнила, обратившись к словарю, а до того, ничтоже сумняшеся, хотела написать "лобби". Конечно, моё "ничтоже сумняшеся" плохо рифмуется с тем, что я забыла такое простое слово, но человеческий мозг - вообще очень странная вещь.)

[Сноска через несколько страниц.]


- Do you go with me? - обрадовалась я.


- Uh-huh.


- They won"t penalise you for that, I hope-I mean, for the fact that you will skip other classes.


- Actually, I have written to Mrs Walking asking her permission to accompany you today, and she replied saying nice words about how thoughtful it was of me, and so on-here I am!


(Мы уже выходили на улицу.)


- It was a very good and a very mature thing to do, - сдержанно похвалила я и сразу прикусила язык, сообразив, что mature звучит снисходительно. Патрик, конечно, это тоже уловил, и возразил:


- You treat me as a child, Ms Florensky!


Впрочем, это он сказал не с обычной своей ершистостью, а с таким мягким упрёком, что ли.


- No, definitely not-in every case, I am not your mother...


- Is the car waiting for you?


- For us both. I called a minicab.


Уже внутри такси я пояснила:


- I am about to pay a very short visit to a friend of mine who has helped me with my new visa before we go to Tate Modern. I got the "exceptional talent" type of visa yesterday, so I can stay in Britain for five more years. This visit won"t take longer than three minutes. Do you mind very much?


- No-that is, if you say...


- You can come with me.


- Your friend has not invited me.


- He is a very old man, and he certainly won"t mind your coming. He isn"t visited much these days.


- If you absolutely say that I can come uninvited, which is very strange.


- He is Russian, - нашлась я, - so it is perfectly acceptable to come uninvited.


- So, this explains it... Erm... I"d better not say anything.


- To avoid accusations of being a xenophobe?


- Exactly.


- You do have a sense of humour, after all.


- I get by. There must be something in your nation, Ms Florensky, that accounts for how you think. Today, I was pretty much impressed by your idea about the necessity of being left alone, which is also a sexual preference of a sort.


- You know, Patrick, - вдруг решила пооткровенничать я, правда, не без задней мысли, - the first person I met here in London was a handsome man who very nicely helped me collect the keys from my room so I was even considering for an instant whether... But I dropped the idea the very moment it entered my head because I clearly saw that a new relationship was the very last thing I needed at the moment. You cannot imagine how happy I was to understand it!


Патрик откашлялся. Слегка поёрзал на сиденье. Ничего не ответил. ("Что: неужели принял как неприятное известие? - весело подумалось мне. - Но это я вовремя сказала: словно бы спонтанно, в приступе искренности, но и кстати: вдруг он неосознанно на что-то надеялся? А вообще, я придумываю его мысли на пустом месте".)


- Ahem, - нашёлся Патрик. - Speaking of your lecture: don"t you think that children "must be slowly admitted into the yellow zone," as you put it today? Sex is such a zone, after all.


- It is not yellow, Patrick. It is red.


- Why?


- Because girls can get pregnant.


- Suppose they won"t-suppose they take precautions. Why deny them a right to-


- To sleep with someone who is sixty?


- I didn"t mean it that way.


- But surely you cannot deny the imaginary someone this right since a twelve-year-old girl is allowed to enter the red zone and explore it and since you definitely cannot discriminate against the senior person whose rights are as much sacred?


- Hard as it is to imagine, Ms Florensky, we probably must assume that in some cases-


- Do you really like the picture of the world that is there as the result of this assumption? - перебила я: это постепенно начинало меня заводить. - Or, if you allow me to be straightforward, do you honestly like the image of the twelve-year-old Matryosha who was seduced by Nicholas Stavrogin and then killed herself because she felt she had committed a sacrilege, a crime against the best within her, even though the thing was done voluntarily on both sides, and who is now hanging there in the small closet under the roof?


Патрик, хоть он почти наверняка не читал "Бесов", вздрогнул, примолк. Выпрямился. Я снова прикусила язык: вдруг у него самого есть в анамнезе что-то вроде воспоминаний Матрёши? (А если и есть, то мне, однако, что за дело? Я ему не доктор.)


- Sorry if I touched upon something you wouldn"t like to remember, - прибавила я вполголоса.


- No, you... - Патрик криво улыбнулся. - How come you say it was a man who you ran into when you arrived here? I thought you were a lesbian, after all. Sorry if it sounds-


- Not at all, - бойко откликнулась я. - I used to be one, before I understood I do not want any of this anymore.


- Excuse me: do these preferences change at all? - Патрик нахмурил свой британский лоб в честных попытках осмыслить то, что явно расходилось с либеральной догмой. Я едва не рассмеялась:


- They certainly do! They did in my case.


- I have never heard of such a thing before, - с сомнением возразил он.


- Believe me or call me a liar, it is up to you, but you must do one of the two. As for your never hearing it before, it is just that not everybody is that open. People do not eagerly admit their mistakes.


- I must say that I absolutely respect your right to be whatever you want to be, Ms Florensky!


- Thank you for that, - насмешливо заметила я. Впрочем, ладно: хоть и на том спасибо.


- You are welcome, - поблагодарил Патрик с полной серьёзностью. - And why do you call a mistake something that gave you-


- ...So much happiness? - уточнила я, снова иронически.


- I know nothing about the exact amount of happiness, you know; I was just saying...


- Look, Patrick, people of the same sex can have their moments of happiness, they can be attached to their former partners or remember them with gratitude, which I probably do, but they can still regard what had been between them as a mistake.


- What if it is done deliberately? - не сдавался он. - I mean, as an attempt to-to-to help another person, even if some doubts about personal gender orientation might exist?


"Вот оно как, значит... Бедняга!" - подумала я c настоящей, острой жалостью, но, рассудив, что любая жалость здесь будет оскорбительна, да и совсем не тем, что ему нужно, вслух произнесла:


- Erotic attraction, or emotional ties, of friendship, or gratitude, or a wish to morally reform another person do not yet constitute love, even if they help built its foundation. One easily mistakes one thing for another, especially when one is young. My apologies if it sounds too much like a sermon. ("Эх, да на нём совсем лица нет!") Some fresh air would do you good, Patrick, - прибавила я, - because we have arrived, you know!


...Круглая синяя керамическая табличка, установленная обществом охраны памятников архитектуры на доме по адресу Тэвисток плэйс, 34, сообщала, что Владимир Ленин, основатель СССР, жил здесь в 1908 году. Я некоторое время постояла перед ней, улыбаясь своему. Затем негромко произнесла вслух:


- Thank you,


- коротко поклонилась и обернулась к Патрику, который наблюдал этот ритуал расширившимися от изумления глазами ("по два рубля штука", как говорили в нашем детстве).


- So this was the friend of yours you told me about?! - наконец сообразил тот.


- Sure.


- Are all Russians... I actually wanted to ask: how did he help you with your visa?


- I don"t know, - безмятежно откликнулась я. (Эх, тяжело им с нами! Не оцифровать русского человека.) - He just promised to help me, and he did.


- Do you mean that you sort of talked to him? - уточнил Патрик с подозрением. Я кивнула. - As a clairvoyant, or a spiritualist, or what do you call these things? Forgive me for asking, that is.


- No, in a dream.


- Can dreams be valid for getting a visa?


- Life proves they can. Call it a premonition if you like, - мы между тем уже дошли до перекрёстка и свернули на Уобёрн плэйс, налево.


- You just wanted to make fun of me like you always do, - пробормотал мой попутчик. Я сдержанно рассмеялась. - Are we heading for Tate Modern, at last? - Получив мой кивок, Патрик уточнил:


- Shall we go by tube?


- I intend to walk, actually. - Я действительно собиралась идти пешком, хоть и не могла похвастаться особым знанием лондонской географии. Помнила только, что если продолжать двигаться дальше, рано или поздно выйдешь к Темзе. А уж там по набережной несложно дойти до собора Св. Павла и перейти реку по новому пешеходному мосту.


- To wa-alk?! - это был почти стон. - The whole distance?! Are we athletes or what?! Do you prepare for a marathon?


Эх, какие же вы все изнеженные, молодёжь...


- You don"t imagine walking for two hours? - спросила я, даже с некоторым разочарованием. - You can say goodbye to me anywhere on the way.


- Two hours! Okay, but-ugh... I wish I were so confident...


Я едва удержалась от вопроса, что же ему мешает. Вместо этого, правда, миролюбиво пояснила, что совсем не ставлю своей задачей непременно дойти до Тэйт Модерн. Просто хочу гулять по Лондону и радоваться хорошей погоде. Если устанем - найдём по дороге кафе. А галерея современного искусства - да гори она синим пламенем! Что я там не видела, в конце концов! ("Никаких я ваших стихов не читал! Ну, что ж тут такого, как будто я других не читал?" - как сказал об этом Мастер Ивану Бездомному; но цитату из Булгакова переводить и пояснять я не стала.) Патрик выслушал всё это со смесью недоверия и восхищения: в его голове, похоже, не укладывалось, как можно поставить цель и не достичь её, верней, как можно что-то делать просто так, получая удовольствие от процесса, а не от результата. В ответ он пробормотал, что, мол, творческие люди имеют право на свои чудачества, и чем больше их талант, тем больше эксцентричность. Эх, почему молодое поколение британцев всё больше смахивает на каких-то скучных немцев? Правда, кто их вообще разберёт, на кого они смахивают... После этой его реплики мы некоторое время шли молча.


- Shall we talk about art? - это он нарушил молчание.


Я не могла не улыбнуться:


- Please don"t feel like you must ask questions or entertain me, Patrick! I am comfortable as it is. But I certainly don"t mind talking about art or about whatever you like.


- You know, I have composed a list of questions before our conversation -


- Go ahead, - подбодрила я его.


- The trouble is that they seem to me rather stupid now when we talk face to face.


- Try one.


- "What makes a successful artist?" Because, you know, music is what we are supposed to do after we leave the college.


- What makes an artist successful? I have not the slightest notion, Patrick dear!


- But-sorry for asking-do you see yourself as one?


- I have recently sold one of my paintings for £5000, and I was artistically active for three years selling my pictures-for smaller sums, to be honest-and occasionally giving drawing classes, but-


- So the answer is "yes."


- The answer is "no," actually, or, rather, "I don"t know." I definitely am not the most talented painter of our time. My ambitions are in the realm of, erm, creative writing, if we must call them ambitions at all.


- Are you qualified for such writing? Sorry if it sounds rude. I mean, would the general artistic impulse be enough for me to start doing something else other than music after I leave the college?


- You mean whether I have received any formal training as an author at an educational institution of some sort. No, never. Artistic training might give you elementary skills, but it never teaches you anything beyond. It doesn"t do that. Instead of it, it tries to reconnect students with the previous artistic tradition.


- Which is sort of important, isn"t it?


- "Sort of," precisely, as long as you recreate this tradition or help maintain it with your own activity. Just bear in mind that the most important works rarely, if ever, have traditions to be fitted into. Language matters, and the creative language in which you can say what you want to say may not yet exist, so you will have to develop one. Or the tradition which provides you with the language may be essentially misused by your predecessors so that you will have to start anew all the same. But I guess you can only start if you are able to get in touch with "something beyond you" rather than with any of the artistic traditions-a poor explanation, I know. It is very far from "expressing yourself," as people call it. It rather resembles a process of making essential self-existing thoughts and images visible by your mediation, of letting things slowly grow through you, for which you have to be humble and to make your own personality as little visible as possible.


("Приятно иметь кого-то, кому не лень это всё выслушать, - мелькнула у меня мысль. - Только с таким слушателем и проговариваешь для себя все эти вещи, и сама их отчётливо понимаешь".)


- But they don"t pay for such things? You know, I can sound cleverer. I can say things like "the audience doesn"t give much attention to the unconventional forms of art, whose authors cannot count on sufficient financial support, can they?" I just want to be short and clear.


- I see, and I like it.


- I knew you would... Do they?


- It depends-you may run into a rich connoisseur... Usually they don"t, obviously so. Which leaves you with a dilemma: to create meaningful works and to earn your living by something else-or to fabricate away products of little significance, pleasing the general taste, or perhaps to do both at once in turns.


- Which is kind of schizophrenic?


- Quite true. Art is not a very healthy occupation as it is, Patrick. At the art colleges, they invite their students to see art in general as the highest achievement of human race, as the fragrant essence of culture, as the very best that a free individual can produce.


- You mean to say that they tell lies?


- Oh yes, they do! - ответила я совершенно искренне. - Which, in its turn, is only half-true, but there is a good part of truth in it. Art in the modern world is a means to create objects of investment, another safe commodity, a tool to legalise your income or, in the very best case, an instrument of subtle propaganda that manipulates people into engaging themselves with false choices, as the choice between two politicians, both of which say essentially the same, or between two girls, a blonde and a brunette, or between two types of sexual gratification, and so gives them allegedly meaningful things to do, while keeping them very far away from the real sources of life, wherever these sources may be hidden.


("Удачно сказано! - подумалось мне. - Жаль, не перед кем похвастаться...")


- I disagree with your wish to see religion as the true source of life, I protest! - вырвалось у Патрика. Я даже притормозила: так неожиданно это было. Заметила, немного беспомощно:


- I didn't say a word about religion-


- Sorry, it was very idiotic of me! - сил его протеста хватило очень ненадолго. - Sorry, sorry! Of course you didn"t, it is just-but why should you deal with my own complexes and traumas, what makes me see you as my psychotherapist, it is ridiculous...


"Совершенно верно!" - едва не прибавила я, но удержалась. Это был бы очень британский ответ, а русскому человеку полагается жалеть своего собрата и, это самое, спасаться коллективно. Только вот он не мой собрат... или всё-таки, в каком-то высшем смысле? Мы продолжили идти, и пока я гадала об этом, а также думала, стóит ли мне сохранить свою насмешливость к нему, с которой почти любой живущий в Европе русский глядит на среднего европейца, или начать воспринимать его всерьёз, Патрик выдал:


- What I really wanted to say is that you, Ms Florensky, can never be categorised as a sort of women that are not worth choosing between, like one stupid blonde and another stupid brunette you spoke about. I wonder how you see me-as a naïve youngster perhaps-


Я, немного помолчав и перебрав разные варианты, ответила:


- As a naïve young man, indeed, for whom I have a lot of sympathy. It is not bad to be naïve when you are still young, Patrick, provided you can slowly unlearn to be it, and the very recognition of one"s own naivety means something. It is much worse to be fake-if you understand what I mean.


- Perhaps I do. You know, you are so confident, so knowledgeable, and so kind that I basically start to see you as my relative, as "Aunt Alice"-sounds funny, what? I never had an aunt by this name, but I would be happy to have one.


- Thank you for that, Patrick. I don"t object to being called "Aunt Alice," - улыбнулась я. Он разве тоже ёж, что ли, чтобы меня так звать? Что-то в нём есть от ежа... А хорошо, однако, что он не слышит моих мыслей! И хорошо иметь родной язык, на котором можно их думать.


- And yet, and yet... Imagine a parallel reality where my sexual orientation was different-and I still think it is something to be born with. Do you-hypothetically speaking-believe that, in such a parallel reality or-or-or in this reality even, it would be very bad of me to ask you for something like a date?


Я не сразу сложила смысл этих несложных слов в предложение, а сложив, рассмеялась:


- Oh Patrick! So sweet of you... Speaking of tastes: why don"t we sit down and have a lunch somewhere?


- I am glad you say that; I am terribly hungry, - признался Патрик. Да, загоняла я мальчонку по лондонским улицам... Стыдно, тётя Алиса!


Крохотное кафе с названием Bicafe Piccolo Bar (белые буквы на красной вывеске, странное "би" в названии - то ли намёк на двойную природу, бара и кафе, то ли уступка современной политкорректности) выходило прямо на улицу королевы Виктории (угол с крошечной улочкой холма Св. Андрея) и имело, кажется, два тесных столика внутри, а также два снаружи: их уже выставили, вопреки тому, что на улице было всего около плюс двенадцати. Но британцы вообще - морозоустойчивая нация. Я заказала аппетитный длинный сэндвич с богатой начинкой и чай с молоком. Патрик взял то же самое: то ли из солидарности, то ли потому, что ему некогда было думать: он ждал моего ответа. Думать, и очень быстро, приходилось мне. Как сложно прожить взрослую жизнь, чтобы никого горько не обидеть, но при этом не наделать глупостей!


- What I am going to say will sound very banal, - начала я, когда мы уселись за столик в ожидании нашего заказа, - but-why cannot we be friends in the most innocent, most childish sense? I would enjoy this friendship. I, too, need someone to talk to. Come and visit me once in a while! - прибавила я в порыве великодушия. - We can have long, comfortable talks in front of the fireplace, given that you can see me as "Aunt Alice" and just that. I think we must exclude the romantic component in both the parallel and the actual reality. One person specifically taught me that, whatever feelings may develop, this component is a taboo between a teacher and a student.


- Do I know this person?


- Not very likely; it was my teacher of English who passed away two years ago.


- Sorry to hear that. He must have been a remarkable man, judging from... from everything, you know.


("Деликатный человек! - подумалось мне. - "Из того, что вы, кажется, были в него влюблены", - мог бы он сказать, да, по сути, и сказал, только не напрямую".)


- And he was, - подтвердила я. - I recall another long walk, some ten years back or so, when I kept asking him very similar questions. I was then exactly your age. I guess one could say that I am now observing the whole situation from the other perspective.


- Do you remember that conversation and what questions you asked?


- I do. It is still so vivid in my memory that I think I can easily reproduce all of it.


- Would you like to?


Я кивнула - и Патрик, конечно, не удержался от просьбы вспомнить всё в деталях. Я попросила его подождать, пока расправлюсь со своим сэндвичем, - и, покончив с ним, начала рассказывать.


* * * * *


Выйти из стен гимназии разрешалось, но на вахте всё равно требовалось сказать, куда мы идём и зачем. Изучив внимательно расписание уроков, я выяснила, что у нашего учителя английского в пятницу после нас, одиннадцатого класса, никаких занятий нет. Ещё не решилась бы я его подкараулить, когда бы не совпало так, что в одну февральскую пятницу мне не потребовалось сходить в магазин за бытовым женским товаром, о котором даже стесняюсь упоминать. Надевая куртку в холле первого этажа, но продолжая сомневаться, стóит ли тратить большую перемену на прогулку до магазина или можно подождать, я увидела Азурова, спускающегося по центральной лестнице, и мои сомнения сразу исчезли.


- Александр Михайлович! - радостно окликнула я его уже на улице. - Это я! Вы мне обещали долгий разговор обо всём на свете, помните?


Было в моём спонтанном решении его догнать, конечно, что-то очень игровое, детское - или юношеское: нащупывание границ, проба сил, проба становящейся женственности.


- Ой, Алиса... - Александр Михайлович и обрадовался, и смутился.


- Я вас провожу - если только не помешаю, конечно. Вы не против?


- Не против, только боюсь, что вы пропустите свой обед!


- Наташа попросит, чтобы для меня оставили мою порцию.


- А так можно? - полюбопытствовал он.


- Не очень, но вообще зависит от того, кто из двух поварих дежурит, тётя Маша или тётя Люда...


Падал снег, и при этом сквозь облака пробивалось неяркое зимнее солнце. Мы шли рядом, немного медленнее, чем я могла бы в одиночку: я только тогда разглядела, что он еле приметно хромает.


- Вы... ведь недавно потянули ногу?


- Нет, это старая травма.


- Ну вот, а я ничего не замечаю! - легковесно покаялась я.


- Что, может быть, простительно и естественно: едва ли мне в вашем возрасте был бы интересен немолодой и неразговорчивый дядька и уж особенно такие подробности, хромает он или нет.


- Я обезоружена, - призналась я, - потому что на этом месте должна была бы сказать, что вы вполне молодой и очень даже разговорчивый, но так как не могу, по правде, сказать ни того, ни другого, то и не знаю, что сказать! - Азуров негромко рассмеялся, а я, сообразив, что вышло грубовато, слегка покраснела.


- Нет, если честно, - мужественно продолжила я, - то... простите, кстати, если что не так, я молодая и глупая! - если честно, я в самом деле, без шуток, хотела спросить вас массу вещей! Как назло, ни одной не приходит на ум... А не приходит потому, что я пытаюсь понять вашу позицию, ваш взгляд на жизнь, и этот взгляд не перескажешь ведь в двух словах, не уместишь в один вопрос, верно?


- Абсолютно точно, Алиса, хоть я при этом сомневаюсь в том, что взгляд на жизнь можно вообще передать, хоть в тысяче, хоть в сотне тысяч слов. Вы, может быть, знакомы с Silentium, стихотворением, которое очень отчётливо передаёт всю безнадёжность любого разговора о самом важном.


- Да, знакома, мы только в прошлом году изучали Тютчева! Вот, само то, что вы со мной говорите, хоть это и "безнадёжно", и совершенно всерьёз, уже кое-что для меня значит! Виктория Денисовна, наверное, тоже не отказалась бы поговорить с любой из нас, и всерьёз, но только она не очень далеко ушла от нас самих, и поэтому я, наверное, её не буду ни о чём спрашивать... Это не очень высокомерно с моей стороны, нет? На самом деле, не всё же так безнадёжно, правда? Поэтому я попробую - можно? Вот, например, очень общий вопрос, чем общéе, тем лучше, - я нарочно вставила в разговор грамматическую неправильность, как приглашение к полной, нешкольной, искренности, во-первых, как "тест на зануду", во-вторых. - Что такое образование?


- Образование? - он почти не удивился, а моего "общéе" даже не заметил, таким образом успешно пройдя проверку. - Образование - это попытка передать что-то важное, что находится вне слов. То есть это много что ещё, но, помимо прочего, это именно оно и есть.


- Как точно! - согласилась я. - И как хорошо сказано... Александр Михайлович, а вы - извините, если вопрос странный! - а вы сами пытаетесь передать вот это нечто важное вне слов? Или я не должна спрашивать такое?


- Да нет же, почему, you are very welcome... Да, я пытаюсь - с переменным успехом, конечно. Вот, например, я, как ни странно, делаю это прямо сейчас, - это было сказано с лёгкой иронией.


- Но по моей инициативе, заметьте!


- Совершенно верно, но если одна из моих учениц по своей собственной инициативе и в своё свободное время задаёт мне колоссально интересный вопрос о том, что такое образование, то выходит, что я не так уж и плох как учитель, не так ли? Я, кстати, по профессии вообще не учитель.


- А кто же? - поразилась я.


- Переводчик. Военный переводчик. Мне пришлось возвратиться из последней "командировки", назовём так, по причинам, связанным со здоровьем. Я буду восстанавливаться как минимум до весны.


- Так вот откуда ваш блестящий английский! - догадалась я.


- В том числе: жизнь забрасывала в разные места.


- И неужели вы весной снова уедете... у вас ведь, кстати, поэтому безымянный палец без колечка?


- И это она разглядела! Не только поэтому... А про образование я могу сказать вам ещё одну вещь, Алиса: это - такая попытка передать сложнопередаваемое, которая обязательно связана, по моему скромному разумению, с созданием пространства свободы. Не свободы делать что угодно, а готовности учителя скромно, без трагедии и шума, принять, что его ученик может не понять, не одобрить или просто отказаться считать важным для него, учителя, близкое и драгоценное. Это может быть по-человечески очень обидно, но ученик имеет на это право, понимаете?


- Понимаю, хотя даже не притворяюсь, что полностью. Это ведь... это разве не похоже на "Возьми у меня, что можешь, а если не можешь, то пошёл вон!"?


- Только если формулировать очень грубо. Вы нашли крайне прямую, но в каком-то смысле удачную формулировку.


- А разве нет в этом какого-то обжигающего, очень обидного равнодушия?


- Думаю, кто-то видит это именно так - по своим личным причинам. Но какова альтернатива: насильно вливать вашему ученику добро через воронку, просверлив дырку в его голове? Нет, это не равнодушие, это скромность сродни монашеской, которой не стыдно учиться всю жизнь. Но вообще монахи на "захожан", на тех, то есть, кто заходит в храм раза два в год, часто производят впечатление очень равнодушных людей, это правда.


- Вот, вы ответили мне про образование, полнее некуда, а вопросов меньше не стало. Если уж про монахов вы сами заговорили, то: вы верующий человек, Александр Михайлович? И снова извините за прямоту, - прибавила я.


- Не на чем. Да, естественно.


- Почему естественно? Я, дочь священника, совсем, например, не считаю, что это естественно.


- И это тоже естественно, простите за каламбур.


- А второе "естественно" почему естественно?


- Потому что... уж если у нас идёт раунд крайне прямых вопросов, и если мы готовы оставить в стороне такт ради добросовестности ответа - кстати, мы готовы? (Получив мой кивок.) Потому, что я тоже чувствовал бы себя не в своей тарелке внутри православия, если бы вступил в однополые отношения в вашем возрасте.


Я густо покраснела, как и в прошлый раз, и, наверное, целую минуту не могла найтись, что сказать, просто шла рядом, глотая морозный воздух. Расстегнула верхнюю пуговицу куртки.


- Я вас не очень сильно обидел? - осведомился Азуров.


- Нет: вы просто снова попали молоточком по нерву... То есть я грешна, потому меня и Бог не слышит, потому для меня Его и нет - так, по-вашему?


- Вы всё находите такие удачные, такие точные формулировки, и притом совершенно самостоятельно! - он снова негромко рассмеялся. - Нет, Алиса, я не собираюсь рассуждать о том, грешны вы или нет, и насколько грешны, увольте!


- Так, оставим в покое мой сомнительный моральный облик... А что, Александр Михайлович, для вас самого в православии нет ничего, от чего бы вам хотелось полезть на стену? И когда вы были моложе, тоже не было?


Спрошено было несколько мстительно. Я была уверена в том, что он скажет "нет", заранее готовясь записать такой ответ не в его пользу, но, к моему удивлению, Александр Михайлович произнёс, причём не сразу, а подумав, спокойно, доброжелательно, как бы игнорируя заложенный в моих словах вызов:


- Может быть... Я... можно мне надеяться на строгую конфиденциальность этого разговора, Алиса? - Я кивнула, чуть испуганно. - Меня порой начинает подташнивать от семинаристского духа русского православия, от этого утомляющего желания ретивых новоначальных всякому прихожанину, как уже сказано раньше, просверлить дырку в голове и назойливо вливать в неё идею всеобщей порочности и душеполезности страха Божьего, выдавая эту сомнительную на мой вкус идею за сладкий нектар святоотеческих истин. Лучшие православные клирики, писатели, даже миряне, как я могу судить, такого желания полностью лишены, но беда в том, что не лучшие, а заурядные создают общую церковную атмосферу, просто потому, что их больше, и оттого их лучше слышно.


- Может быть, я даже понимаю, очень примерно... И что же - как вы боретесь с этим чувством тошноты?


Сказав "тошноты", я вдруг сама отчётливо испытала это ощущение. Ой! Как не вовремя...


- Я не сказал "тошноты", то есть не так резко, - отозвался Азуров. - Как борюсь? I abstain from judging. Я не имею права, Алиса, судить то, за что не беру личную ответственность и не пробую улучшать своим собственным трудом. Я не монах и не священник, хотя одно время я подумывал, чтобы стать тем или другим. А если бы стал, то наверняка передо мной отворилась бы такая бездна трудностей, что я навсегда бы прикусил свой осуждающий язык. И если вы вдруг спросите меня, как я отношусь к политике...


- Я собиралась, кстати...


- ...То я отвечу: точно так же. Те, кто осуждают руководство нашей страны, не руководили даже областью - даже городом - даже детским садом - даже библиотекой. Осуждать кого-то, ни разу не побывав в его сапогах, лаптях или бальных туфельках, - это самая... послушайте, Алиса, что с вами? Вы белая как лист бумаги!


Мы как раз, на моё счастье, шли мимо какого-то памятника с низким гранитным ограждением. Александр Михайлович едва не насильно меня усадил на это ограждение, предварительно счистив с него снег перчаткой и, кстати, бросив на камень обе свои перчатки, чтобы мне было не так холодно.


- Нет, ничего... - я через силу улыбнулась. - Это... бывает.


- Это... ежемесячное? - догадался он.


- Да, да...


- Ношпы у вас нет с собой? - я помотала головой. - Останьтесь здесь, пожалуйста, и подождите меня!


Я даже не сумела проследить, куда он ушёл. От волнообразной боли мне на секунду показалось, что я сейчас потеряю сознание. Что это, за что женщина так странно устроена, почему именно во время нашей прогулки это должно было случиться, где справедливость на белом свете?


Александр Михайлович вернулся с бутылкой минералки, пластиковым стаканчиком и маленьким пузырьком, из которого он проворно накапал мне в стакан поверх воды капель десять тёмной жидкости с сильным запахом.


- Это ведь не ношпа? - сложила я одними губами.


- Это другой спазмолитик, сильный. Пейте!


Меня едва не вырвало, но зато уже через две минуты после того, как я заглотила эту убийственную дрянь, запах которой мне помнится до сих пор, немного отпустило.


- Я вызвал такси, чтобы вернуться в гимназию, - негромко сказал Александр Михайлович (он, оказывается, присел рядом).


- Это лучшее, что вы могли придумать - только я доеду одна, хорошо?


- I feel like I must...


- Нет, пожалуйста! Начнутся разговоры о том, что... вы сами понимаете.


- Понимаю.


- Ну и прекрасно: вы всё понимаете... Александр Михайлович, спасибо! - поблагодарила я очень искренне. - Как стыдно, как неловко, почему именно сейчас...


- Это ерунда, ничего не случилось. Я... могу ещё что-то для вас сделать?


- Это носовой платок? - я вдруг разглядела бумажный носовой платок, который он держал в руке, может быть, на тот случай, если меня вырвет. - Дайте, пожалуйста... нет, вот так, - и, взяв его руку, я провела прямо его рукой с чистым носовым платком по своему лбу, вытирая холодную испарину. На секунду, не очень понимая, что делаю, прижала его пальцы к своей щеке.


Затем, опираясь на его руку, дошла до такси, и, уже сев, осмелилась поглядеть ему в глаза. Спросила, беспомощно улыбнувшись:


- Я ещё напишу вам сегодня, можно?


~ ~ ~ ~ ~


Я закончила рассказ - и заодно приветливо кивнула вышедшему на порог хозяину кафе, обозначая, что нам можно принести счёт. Патрик, слушавший меня не отрываясь, выдохнул. Пробормотал

[сноска дальше]:


- You are a brilliant narrator. I almost could see this provincial Russian town, the mysterious Mr Azurov and you as a girl beside him. And the ending was realistic, too.


- I would describe it as "unpredictable," - грустно улыбнулась я.


- This is what I actually mean by saying "realistic." You know, your story feels like a mug of tea left on the table by someone who you never saw, but you can sense the person was there because the mug is still warm.


- A powerful image. Thank you.


- Thank you. So strange to think that "Aunt Alice," too, used to be a girl of seventeen and had a crush on her professor. I wonder what you looked like when you were seventeen.


- I was much prettier; you can rest assured of that.


Телефон Патрика вдруг издал громкий и не особенно мелодичный сигнал, заставивший того вздрогнуть (а я, признаться, предчувствовала что-то такое). Извинившись и помрачнев, он стал просматривать сообщение на экране.


- Nothing very bad? - осторожно полюбопытствовала я.


- No! Adam who is-who is actually my partner asks me where I am.


- Adam? - вежливо удивилась я - и тут в моей голове всё срослось. Да, конечно, Адам, этот высокий крайне молчаливый парень на первом ряду, похоже, страдающий аутизмом в лёгкой форме, по отношению к которому Патрик, добрая душа, видимо, взял шефство, перепутав стремление помогать и сочувствие с... ну, да это не моё дело. (И всё же любопытно: как это могло случиться? И неужели ни одной симпатичной девочки не нашлось рядом? Грустно, ребята, грустно...)


- It really looks like I must go now, - сообщил осунувшийся Патрик. - I am so sorry to leave so abruptly.


- You"ve got your obligations, I respect them, - откликнулась я какой-то очень стандартной фразой "из тех, которые у каждого должны быть заготовлены на такой случай", как говаривал Лермонтов.


Хозяин кафе вынес счёт. Патрик начал торопливо рыться в бумажнике, внезапно уточнив:


- Would you let me pay the bill?


- No! - удивилась я. - I guess we must split it. Thank you for suggesting anyway.


Странно, что ему вообще пришло в голову... Или это мой рассказ так подействовал? Ведь Александр Михайлович не предложил мне поделить стоимость такси пополам. А ещё я подумала, что, предлагая заплатить за наш обед, пусть даже и "по-дружески", Патрик уже отчасти понимает, что я, в отличие от многих, на это предложение не обижусь, уже отчасти знает меня и показывает, что знает. Всё-таки он не робот, не заложник клише, он постепенно меняется...


- You are such a lovely couple, - вдруг заметил хозяин кафе, наблюдавший за нами с порога. Патрик покраснел словно девица. Я звонко рассмеялась:


- We are an aunt and a nephew, my good sir!


- My apologies! - теперь смущены были оба.


Патрик быстро попрощался, и через минуту его и след простыл. Я же ещё немного поболтала с хозяином кафе, который, повторно уверившись, что молодой человек мне именно племянник, задал предсказуемые вопросы о том, не одинока ли я случайно и как я смотрю на чашку кофе в его компании как-нибудь на днях. Я с улыбкой обещала подумать над его предложением. (Едва ли он спрашивал совсем уж всерьёз, поэтому едва ли сильно огорчился моим завуалированным отказом.) Увы, вздохнула я, прямо сейчас мне нужно возвращаться на работу. Чем же я занимаюсь, где работаю? Да вот, чем-то вроде дайвинга... Дайвинга? - изумился хозяин кафе. Звучит интригующе! Именно, но подробности опустим. Это ведь только на словах звучит интригующе, а в жизни бывает очень по-разному. Ближайшее погружение - уже сегодня вечером. А каким оно будет - Бог весть...


○ ○ ○ ○ ○


Переход в этот раз занял больше времени. Почти час я пыталась поймать новую тонкую точку фокуса, заодно осмыслив, что все предыдущие путешествия тоже, по сути, не были сном, а лишь чем-то очень похожим на сон. Как будто на лестнице спуска в сон открывалась маленькая боковая дверца, и требовалось не проскочить эту дверцу...


Наконец, на минутку прикрыв глаза, я заметила, что комната как бы отразилась слева направо: зеркало, висевшее чуть правее напротив кресла, оказалось чуть левее, переехал налево open storage unit, превратившись в забавный пузатый комод; сотовый телефон на столе вырос в древний дисковый аппарат; поменялись местами окно и дверь. Да и без этого можно было бы догадаться, что я - в новом пространстве: краски стали тёплыми, яркими, светящимися как будто сами по себе, а контуры вещей забыли понятие о строгих прямых линиях, да и вообще выглядели немного условными, будто не вполне обязательными. Изменилась и я сама: отражение показало мне юную девушку в несколько старомодном платье. Волосы этой девушки, в которой я себя узнавала с трудом, забавно переливались волной от бежевого цвета до тёмно-морковного (интересно, есть такой?) и лилового. Какая прелесть! Вот бы и в жизни так было! Хотя нет: утомительно, и что студенты скажут...


Освоившись в зазеркальной комнате с её множеством шкатулочек с секретом, портретов, подмигивающих со стен, кованых фигурок на каминной решётке, которые корчили мне забавные рожи, я поспешила к выходу. Неужели, попав в Долину сказок, сидеть дома! Распахнула дверь...


Внешнее пространство, как я и предполагала, начиналось сразу за дверью, но выглядело более тусклым, чем мои ожидания. Более тревожным, пожалуй!


Вокруг дома, куда ни кинь взгляд, расстилалось поле: подвижное, живое, переливающееся всеми оттенками зелёного, радующее яркими полевыми цветами. С полем всё было в порядке... А вот поверх поля шёл дождь: серый, хмурый, непроглядный, реалистичный, в смысле нашей земной реальности, да и вообще крайне неприятный: подставив под него руку, я обнаружила, что дождь ощущается кожей словно одно из тех промышленных моющих средств, которые полагается использовать только в резиновых перчатках. Самим своим видом дождь напоминал своего собрата из Нижних Грязищ, заставляя думать, что один мир вторгается в другой. Неужели хотя бы детей нельзя избавить от этих вторжений?


Из травы в двух шагах от меня вдруг поднялась большая голова на длинной толстой шее. Я едва сдержала крик и успокоилась, только когда разглядела, что передо мной - Удав из мультфильма про тридцать восемь попугаев, да и вообще, кажется, мой старый знакомый.


- Я не из этого мультфильма, - откликнулся Удав низким голосом с хрипотцой, читая мои мысли (что меня в этом мире не удивляло, конечно). - Я Удав из сказки про Маленького принца, который съел слона, - и на миг он раздулся, притворяясь, что и вправду съел слона или гигантскую шляпу. - Но тебя я есть не буду, если только сама не попросишь.


- Странный у тебя юмор, Удав! - ответила я на это обнадёживающее сообщение. - Я ведь и обидеться могу...


- Извини, другого не держим. С удавами жить - по-удавьи... что мы, удавы, там делаем? А ты пустишь гостя на порог, или мне дальше мокнуть?


Оказавшись внутри дома, змеюка активно завертела головой, стряхивая капли дождя.


- Вот, на паркет налил, вспучится... - попеняла я.


- Как пить дать.


- Что это вообще за дождь такой, Удав?


- Поэтически его называют Дождём Злых Слёз... но собственно слёз в нём, конечно, немного. Это дождь повседневных забот и меркантильных надежд родителей, которые, всё время промышляя о лучшем взрослом будущем для своих детей, лишают их настоящего, а заодно разрушают все остатки чистого детства в умах других взрослых.


- Я отчего-то так и подумала... Он опасен?


- Да, он опасен, - подтвердил Удав. - Он почти не вредит траве, но все тонкие, хрупкие конструкции только начавших воплощаться фантазий, надежд и сказок он размывает как кислота. Видишь ли, Алиса, Долина давно перестала быть счастливым местом безоблачного детства. Она превратилась в своего рода поле битвы, пусть и не такой ожесточённой, как на Линии Фронта, и эту битву, которой нельзя избежать нигде, ни в одном из миров, мы сейчас, скорее, проигрываем, чем наоборот. Умершие дети почти не задерживаются в Долине: они быстро перевоплощаются, да и не всякий ребёнок находит сюда дорогу. Сознание детей с каждым годом всё больше напоминает сознание маленьких злых взрослых. Кому остаётся ухаживать за эти миром? Отдельным взрослым, не потерявшим в душе детства. Их слишком мало! Врагов больше... В итоге отдельные оазисы детства чередуются теперь с Полем Мёртвых Душ, Пустыней Злых Ветров, Областью Злого Дождя - вокруг твоего дома, как ты заметила, - или Лесом Диковинных Тварей.


- Как грустно всё, что ты говоришь, Удав... Только пережидать дождь, сидя под крышей, я тоже не хочу! Я разве для этого сюда пришла?


- И не переждать его тебе: будешь куковать до старости... Ты продолжаешь искать своего учителя?


- Да, - смутилась я и с надеждой переспросила: - А где он, ты знаешь?


- Откуда! Я - просто змея, проще говоря, животное. Тебе нужно обратиться к кому-то из Могущественных Персонажей, вроде Хозяйки Медной Горы или Отца Лукоморья. Только вот беда: все Могущественные Персонажи - в центре, а ты - на окраине.


- Не очень-то ваш мир отличается от нашего... А чтó: если я выйду под Дождь Злых Слёз, то сразу растаю как Снегурочка?


- Нет, не растаешь... Или вернёшься на Землю, или провалишься в Нижние Грязищи. Платонку Ратаева заодно навестишь...


- Вот спасибо!


- Пожалуйста.


- Ты, пожиратель шляп, немецкая сосиска! - что-то я совсем перестала его бояться. - Неужели ничего нельзя сделать?


Удав тяжело вздохнул. Обвился вокруг кресла, в котором я сидела.


- Вот уже и немецкая сосиска... Ладно, позвоню одному человечку, который здесь невозбранно гуляет днём и ночью. Подержи трубку телефона у моего рта, будь так добра! Кхэ-кхэ... Алло, девушка? Говорит Удав. Соедините меня, пожалуйста, с Доктором Ливси...


Через пару минут после звонка дверь дома распахнулась. На пороге стоял Слепой Пью из "Острова сокровищ" собственной персоной.


- Дамы и господа! - объявил пират с порога. - Сейчас вы услышите душераздирающую исто... здравствуй, Алиса, - поприветствовал он, разглядев меня, более мирным тоном, и, сняв чёрные очки, убрал их за пазуху. - Я, как видишь, не очень слепой и даже не очень меркантильный. Но лучше носить камуфляж, чем лежать в канаве бедным, больным и немного мёртвым, верно?


Не ожидая приглашения, Слепой Пью бойко прошагал к столу и принялся раскладывать на том карту.


- Извольте видеть, барышня, вы находитесь здесь, на западной окраине! Тут живут сказки, пришедшие с Запада.


- А на восточной - пришедшие с Востока? - догадалась я.


- Так точно! Юг отдан книгам и фильмам: там лечит зверушек Доктор Айболит, там поёт Джельсомино, там стоит на берегу вечно-юная Ассоль, и где-то там же у озера изысканный бродит жираф. Север - это область научной фантастики, где шагают роботы, приземляются звездолёты и встают на зарядку боевые лазеры. Опасное место, я бы не рискнул туда соваться... А в центре стоит огромная Гора Самоцветов, склоны которой поросли Русским Лесом. Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит, белка песенки поёт, чуду царь Салтан дивится, а Балда тащит чертей из омута.


- Балду за хамское поведение по отношению к служителю культа сослали пониже, а чертей отправили вдогонку, - прокомментировал Удав.


- Всё может быть, Питон! - согласился пират. - Наш мир меняется, как и любой, за всем не уследишь... А сейчас, Алиса, надевай мой плащ и нахлобучивай мою шляпу! Они непромокаемые.


На улице Слепой Пью всучил мне в руки шарманку и объяснил мою простую задачу: крутить ручку. Сам же он душераздирающим, действительно, голосом ("ушераздирающим" было бы более точным словом) затянул бессмертную песню.


С рождения Бобби

Пай-мальчиком был!

Имел Бобби хобби:

Он деньги любил!

Любил и копил.

Эти деньги-дребеденьги!

Позабыв покой и лень

Делай деньги - делай деньги! -

А остальное всё дребебедень!


В перерывах между куплетами он шёпотом пояснял мне суть действа:


- Этот дождь разумный! И когда он видит, что мы прагматичные, считающие каждую копейку, гниловатые существа, он оставляет нас в покое. А ещё нам помогает мантра, потому что шарманка, ручку которой ты крутишь, - это на самом деле молельный барабан.


- Что за мантра? - спрашивала я, тоже шёпотом.


- Не скажу, это тайная мантра! Мы учимся у вашего мира не говорить о религии громко и бороться незаметным оружием.


- А разве этот наш разговор дождь не может подслушать?


- Что ты! Дождь ленив, нелюбопытен и туповат. Знаешь, почему? Потому что взрослые точно так же, как он, ленивы, нелюбопытны и туповаты.


- Неужели все?


- Нет, конечно! Те из взрослых, кто не такой, не производят слёз злых забот. Они пытаются их высушивать.


- Как-то плохо они пытаются... - пробурчала я, поднимая воротник.


Не все, однако, были так находчивы, как мы. Не раз и не два я наблюдала, как чудесные полупрозрачные бабочки детских снов или мечтаний садились на цветы - и почти сразу растворялись в дожде расчётливых мыслей их родителей. У этих бабочек не имелось ни защитной мантры, ни непромокаемого плаща.


Лишь когда мы вышли за пределы свинцовой тучи, Слепой Пью снял с моей головы шляпу и преувеличенно-широким взмахом руки указал на одиноко стоящий домик:


- Хижина Железного Дровосека, прошу! Перейти Поле Мёртвых Душ тебе поможет он и его друзья.


А затем так же церемонно откланялся.


Трое персонажей, что понуро сидели внутри хижины, при моём появлении вскочили на ноги, засияли улыбками:


- Деточка! Наша деточка пришла!


Ответить "Я вас не знаю" на такое тёплое приветствие было бы, конечно, верхом бестактности. Тем более что я всех их хорошо знала: и Страшилу, и Железного Дровосека, и Трусливого Льва. Я только дарила ответные улыбки, пожимала руки, весело трепала шерстяные загривки. Догадалась заметить, наконец (не от большого ума):


- Странно только, что здесь нет девочки Элли...


Троица залилась смехом.


- Ой, умора... - кряхтел Страшила, вытирая нарисованные слезы. - А ты кто, по-твоему?


А действительно...


Не тратя времени зря, друзья собрались и двинулись со мной дальше на восток, по тропинке, которая скоро превратилась в дорогу из жёлтого кирпича. Поле вокруг нас было тем же самым, но на небе не виднелось ни облачка. Вся наша компания вела неспешную, ни к чему не обязывающую беседу.


- Элли совсем взрослая стала...


- Ну а как же: дети ведь растут... А всё-таки нашла нас, значит, не безнадёжна!


- Я просто разыскиваю одного человека, - решила пояснить я. - А ещё Борис Владимирович приглашал меня посетить ваш мир - вы ведь его знаете?


- Борис Владимирович - уважаемая личность! - откликнулся Железный Дровосек. - Он управляет Вообразилией, это область на юге. Только, конечно, у него хлопот полон рот, да ещё и суды эти...


- Как, и сюда дошли суды? - огорчилась я. - Неужели с наследниками за авторские права?


- Нет, наследникам сюда вход заказан... С Гарри Поттером! Тот требует дать ему местное гражданство.


- Ишь чего удумал! - не удержалась я от восклицания.


- Вот-вот! - поддержал меня Лев. - И мы о том же.


- Странно, однако, - задумалась я вслух, - что Гарри Поттер прохлаждается на юге, не на западе...


Не успела я договорить мысль, как предмет нашего разговора выскочил на дорогу (я не уследила, откуда: то ли из-за куста, то ли из-за большого камня). Да, это был именно он, в своих знаменитых круглых очках, со стрижкой "под горшок". "Вот его, наверное, за что горшечником назвали..." - подумала я с мстительным удовольствием.


- Я требую! - вскричал Гарри Поттер, выставив вперёд руку с волшебной палочкой.


- Чего ты требуешь, коротышка? - благодушно ответил ему Лев, а я, склонившись к Страшиле, прошептала:


- Он, получается, - одна из мёртвых душ, с которыми мы должны бороться?


- Да что уж сразу мёртвая... - отозвался Страшила. - Правда, полностью живым его тоже не назвать, это точно!


- Так он - враг? Или друг?


- И не друг, и не враг, а так... крикун без роду без племени...


- Я требую! - продолжал между тем кричать Гарри. - Мисс Флоренски, услышьте хоть вы меня! Я требую, чтобы ваши друзья оказали содействие в моей тяжбе! Они не имеют права отказываться! Они такие же, как я, эмигранты! Бывшие американцы-реднеки! Чем я хуже?!


- То есть мы "требуем, а не просим", мистер Горшечник? - насмешливо осведомилась я.


- Браво! - шепнул мне Лев. - Мой сиятельный тёзка оценил бы.


- Да, да, мы требуем, а не про... - Поттер осёкся и уставился на меня с неприязнью. - Ну зачем, зачем? Зачем, мадам, вы делаете ваши хамские намёки?


- Слышь, малец, ты бы посторонился, - посоветовал Лев. - А то затопчем ненароком.


- Не будем мы тебе помогать получать гражданство, - прибавил Железный Дровосек. - Ты плоский и неинтересный.


- Ага, - буркнул Страшила. - Дурилка картонная.


Вся троица решительно двинулась вперёд. Гарри, отскочив с дороги, яростно замахал волшебной палочкой.


- А ну стойте! Сейчас я произнесу заклинание, и вы все превратитесь в прах! - выпалил он.


- Это мозги у тебя уже давно превратились в прах, - ворчливо заметил Страшила.


- Тут, мальчик, Русское Пространство, - сухо пояснил железный дровосек. - Поэтому твоя волшебная палочка попадает под Закон Николая Носова. Чтобы она заработала, нужно сделать три добрых дела. Ты за свою жизнь хоть одно по-настоящему доброе дело сделал или всё в бирюльки игрался? А? Ну, то-то же...


Мы пошли дальше, оставив Горшечника позади. Поле уже почти закончилось, как вдруг перед нами выросла четвёрка неприятных типов: Колдун с узловатым посохом, Вампир с красными глазами, Дракон с длинными клыками и Гоблин с тяжёлой дубиной. Все четыре фигуры будто состояли из передвигающихся металлических кубиков, чем-то напоминая персонажей компьютерных игр.


- Это они и есть, - ответил Страшила на мои мысли. - Вот тебе и настоящие мёртвые души, Элли. Читала Dead Souls of the World of Games, статью Знайки из Цветочного города? Так, братцы, давайте посовещаемся...


- Я могу чем-то помочь, друзья? - пробормотала я не очень выразительно. "Мёртвые души" выглядели жутковато, не оставляя никаких сомнений в своих воинственных намерениях, и я, признаться, понятия не имела, чем пригожусь в будущей схватке. Лев благодушно усмехнулся:


- Ты девочка, Элли! А мы мужчины. Так что постой в сторонке...


("И правда реднеки-традиционалисты, - улыбнулась я в уме. - Это ведь, кажется, про одного из них дети сложили стишок о том, как "гонял Дровосек топором... представителя сексуального меньшинства". И очень славно!")


По доносящимся до меня отдельным репликам военного совета я поняла, что мои новые друзья решили отказаться от грубой львиной силы, которую всегда можно победить оружием, и топор Дровосека тоже пока отложить, а действовать хитростью. Страшила, известный своим интеллектом, направился к четвёрке злыдней.


- Добрый день, уважаемые! - поприветствовал он Колдуна. - Верно ли я понимаю, что вы подчиняетесь своим правилам? И что если мы хотим пройти дальше, мы вынуждены с вами сражаться? И что пропускать нас дальше просто так вы ни под каким видом не собираетесь?


Колдун на все вопросы отвечал "да" неприятным металлическим голосом. Похоже, в голове у этих существ существовало только "да" и "нет", определяемое бинарной логикой двоичного кода.


- А можете ли вы принимать подарки? - задал Страшила неожиданный вопрос.


Растерявшийся Колдун обратился за помощью к своим подельникам. Посоветовавшись с ними, он ответил:


- Нет.


- Нет? - деланно огорчился Страшила. - Но, значит, у вас нет собственной свободной воли. Вы просто марионетки, вы подчиняетесь воле игроков. А игроки здесь мы, и мы вас сейчас выключим!


Марионетки, как известно, до последнего будут сопротивляться признанию того, что являются ими. Снова посоветовавшись, Колдун сообщил:


- Да. Мы можем принимать подарки.


- Дорогой бывший соотечественник! - с чувством воскликнул Страшила. - Позвольте в знак примирения вручить вам мою шляпу! - и, не теряя времени, он нахлобучил на колдуна свою шляпу поверх его собственной. - Ну как вам: впору? Не жмёт? Очень замечательно! А ещё позвольте вас спросить: вы, все четверо, ведь материалисты? Да? Я так и думал... А где, по-вашему, находится сознание: в мозге? Да? Конечно, где же ему ещё находиться... Спешу вас поздравить, любезный! Мой мозг, как известно каждому, состоит из отрубей и соломы и помещается в шляпе, которую вы надели! Вы приобрели моё сознание и являетесь мной. Вы - Страшила.


- Я - Страшила? - озадаченно уточнил Колдун.


- Страшила и есть! - рыкнул лев, нимало не покривив душой. - Страхолюдина такая, что краше в гроб кладут.


- А что я должен делать в качестве Страшилы?


- Ну, конечно, помочь девочке Элли пройти дальше по дороге из жёлтого кирпича! - тут же пояснил Железный Дровосек. Он, будучи железным, сам, видимо, состоял в дальнем родстве с роботами и понимал важность своевременно поданной команды. - А для этого надо сначала сразиться с теми, кто не позволяет ей пройти. Дай-ка Гоблину своей палкой по голове!


- Гляди, Элли, - шепнул мне Лев на ухо: - стóит любой из этих душонок поменять начинку для мозгов и отдать новую команду, как они готовы беспощадно молотить прежних товарищей. Ничего не напоминает?


Колдун действительно не заставил себя долго просить, и прямо перед нашими глазами устроилась яростная драка с рычанием, визгом, клацаньем зубов и пусканием пламени. Над головами каждого из злыдней появились красно-зелёные палочки-индикаторы, показывающие уровень их здоровья.


- Это минуты на три, не больше, - озабоченно заметил Железный Дровосек, наблюдая за индикатором Колдуна.


- Элли, беги вперёд, не теряй времени! - прокричал мне Страшила. - Колдун-то не двужильный! Мы, если что, их задержим!


- Пожалуй... - согласилась я. - Спасибо, братцы, большое спасибо! Только мне жаль, что пришлось ради меня пожертвовать шляпой...


- Глупая! Отрубей и соломы у нас везде навалом!


Дорога из жёлтого кирпича привела меня к опушке леса, и на самой опушке в одном из толстых деревьев я заприметила дверку с табличкой "Винни П.", известной почти всякому советскому ребёнку. Постучав и дождавшись приглашения войти, немного бесцеремонного, я открыла дверь и ступила внутрь.


- Good afternoon, Mr Pooh, - произнесла я шаловливо и сделала книксен.


- Чего-чего? - откликнулся Медведь незабываемым голосом Евгения Леонова. - Ты, это, по-русски говори! Я тут в России весь английский забыл. А может, и не знал никогда... Присядь, присядь! В ногах правды нет...


Присев за деревянный стол, я вкратце рассказала Медведю свою историю и то, куда иду. Медведь почесал лапой в затылке.


- Ты, Алиска, знаешь, что перед тобой дальше - Лес Диковинных Тварей? - спросил он меня. - Нанесло, понимаешь, западным ветром - у, черти! Друг твой, Комбат, видать, плохо работает! Шучу. Мёду хочешь? Нет? Так, и что мне делать с тобой? Эх! - вздохнул он и энергично дёрнул за шнурок, напоминающий ослиный хвост.


Через полминуты к нам вбежал Пятачок в своих синих клетчатых штанишках, доходящий мне примерно до пояса. Увидев Пятачка, я едва не захлопала в ладоши от умиления.


- Я его с тобой пошлю провожатым, - пояснил мне Пух. - Сам не могу: ногу подвернул, видишь... У этой, с позволения сказать, свиньи внешность, конечно, цыплячья, но боевой дух - ого-го! Пятачок! Проведи барышню через лес! У тебя ведь есть ружьё?


...Пятачок резво семенил рядом и своим детским голосочком рассказывал мне последние новости Долины сказок, когда на лесную тропинку вышло новое существо и замерло в паре метров от нас.


Это была лань лилового цвета с пёстрым, радужным хвостом и выразительными, с поволокой, глазами, опушёнными длинными ресницами.


- Ты кто? - растерялась я.

[Сноска дальше.]


- I am Your Little Pony, - ответила Лань (Пони?) по-английски. - Don"t be afraid of me! I am your friend! Why don"t you come and touch me?


- You are a stranger here, Pony, - заметила я. - How can we know your true intentions?


- How can you say things like that, Alice? - жалобно произнесла Пони. - In my culture, I love everyone, and everyone loves me. I have come to build a bridge between our nations! I am here to give joy, peace, and love. Who can be more harmless that Your Little Pony? Come, my child, come and embrace me!


Пони звучала так убедительно, глаза её смотрели так жалостно и невинно, что я почти поверила ей и сделала по направлению к ней шаг... другой...


Я, наверное, одумалась бы - радужный хвост сильно меня смущал! - но Пятачок в любом случае помог мне: он выстрелил из ружья и угодил в Пони большой деревянной пробкой.


Пробка пробила Зверя насквозь, и из того, словно из спущенного воздушного шарика, тут же начал выходить воздух, а заодно принялась слезать кожа и плоть. Через несколько секунд перед нами был только чёрный остов, на черепе которого выделялись ярко-красные, будто намалёванные помадой, порочные губы. Нижняя челюсть подрагивала, словно Остов силился и не мог произнести проклятье. Полные ненависти глаза превратились в огненные шары и яростно вращались в глазницах. Скелет принялся подыматься на дыбы... Я отступила в ужасе.


Не таков был Пятачок! Это маленькое, но храброе существо подскочило к Скелету и нанесло по его задним ногам один точный удар ружейным прикладом. Плохо скрепленные кости посыпались с деревянным грохотом, и вот уже перед нами лежала только их мёртвая куча.


- Тётя Алиса, ну что вы какая доверчивая! - воскликнул мой спаситель, когда мы двинулись дальше, даже с некоторым разочарованием. - Она бы вас проглотила и даже бы не подавилась. Это ведь Блудная Тварь, совместный проект американской киноиндустрии, Великого Инквизитора и хозяев Половых Щелей! - Весь этот кошмар он произносил тем же невинным голоском, каким в мультфильме спрашивал: "Винни, Винни! Но ведь если я выстрелю, шарик испортится?"


- Какие ты ужасные слова знаешь и ужасные вещи говоришь, дружочек...


- Ужас, говорите? Конечно, ужас! Для создателей этого животного уже греют самый большой котёл в аду, говорит Сова. Что я это всё знаю - разве это ужас? Матери детей ничего не замечают, ни о чём не думают - вот что ужас! Мама смотрит на дочку, дочка - на экран телефона, на экране - розовая пони, и мама умиляется. Глупые люди, глупые!


...Мы благополучно миновали Лес и вышли к Пустыне. Пятачок кашлянул. Пискнул:


- Тётя Алиса, я пойду домой, ладно? А то я сильный, сильный... но лёгкий. Меня ведь ветром унесёт...


Кивнув ему, я двинулась дальше одна. Ноги почти сразу утонули в песке, идти стало тяжело. Да и ветра были действительно злыми! Они кружили вокруг, высвистывая непонятные мне заклинания, швыряли песок мне в лицо, безжалостно теребили моё платье. Этак, пожалуй, и меня унесёт ветром, словно девочку Элли...


- Возьми мой плащ, - раздался над ухом мягкий, странно знакомый голос.


Тяжёлый тёплый плащ лёг мне на плечи, защитив от буйства ветров, которые при появлении нового провожатого и сами умерили свою ярость.


- Незнакома с вами, - призналась я. - Но лицо у вас такое доброе! Скажите, могла я вас где-то видеть? Если бы не эта бородка, то...


- Меня зовут Орландо, я пришёл из "Сказки странствий". Конечно, могла! - Орландо усмехнулся.


- Послушайте, вы же...


- Да, да! Только, знаешь ли, я не очень люблю свои комедийные роли. Кто вообще сказал, что я комик? Вот эта, здешняя, мне больше по душе.


- Откуда все эти ветра, Орландо? - спросила я.


- Это - ветра взрослых мыслей и сухих прагматических знаний. Это - ветра слов, за которыми не стоит чувства жизни, и каждая вторая школа на Земле участвует в создании их потока. Не бойся, тебя они не тронут: на подкладке моего плаща начертана истина единства всего живого, такая простая и такая сложная.


- А говорят, что ветер переменится и что это будет завтра. Правда?


- Да, это правда. Вот только никто не знает, когда наступит это завтра... Мы почти пришли, Алиса. Тебе осталось перейти эту речку. Прощай!


Упитанный Змей Горыныч средних размеров, сидевший на мостике через речку Смородину, придирчиво обнюхал меня одной из своих трёх голов и, учуяв русский дух, лениво поднял передо мной чёрно-белый полосатый шлагбаум.


Дорожный камень на ближайшей развилке соблазнял идти вверх по склону, через Русский Лес, где творились сказочные чудеса. Увы, у меня не было времени их изучать... Дорога направо вела под уклон, ко входу в пещеру.


- Сюда, пожалуйста! - раздался внутри самой пещеры голос кого-то, кого я даже не успела рассмотреть толком, и услужливая белая лапка показала мне путь.


- ...Твоего друга и учителя здесь нет, - произнесла стоявшая ко мне спиной Хозяйка Медной Горы, едва я ступила в сверкающий самоцветами исполинский зал. - Но он был у нас. - Она обернулась.


Я сделала книксен (всё равно никакого старорусского приветствия вроде поясного поклона я бы не сумела исполнить как надо). Осмелилась спросить:


- Куда же он отправился, ваша милость?


- В Россию, Которой Больше Нет. Удивлена, что перед этим ему захотелось погостить у нас. Чтó, в самом деле, могло привести к нам такого серьёзного, далёкого от игр и забав человека... Возможно, он искал здесь тебя.


- Меня? - поразилась я.


- Да, или кого-то, похожего на тебя. Представь себе, у него был короткий роман с Алисой Селезнёвой, барышней с севера.


- И почему, интересно, мне не очень приятно это слышать? - пробормотала я себе под нос. Хозяйка Медной Горы рассмеялась, и звук её смеха раскатился по подземному залу, отражаясь эхом от стен.


- Они расстались: видимо, та была не очень на тебя похожа, - пояснила она. - А твоё упорство вызывает восхищение. Послушай, девушка... - она склонилась надо мной, приблизив ко мне исполинское лицо. - Все эти мужчины, женщины, встречи, расставания отсюда кажутся суетой, нелепой мелочью круговращения времён. А твои путешествия по разным мирам начинают постепенно сказываться на твоём земном теле, и не в лучшую сторону. Изменения ещё незаметны, ты пока не чувствуешь их, но дальше они будут только нарастать. Ты не тренированный мистик, Алиса: ты - случайный талант-самоучка. Судьба таких талантов часто грустна... Хочешь, я позволю тебе всё забыть? Ты продолжишь спать глубоким, здоровым сном, а проснувшись, ни о чём не вспомнишь, ни о чём не затоскуешь, проживёшь долгую и счастливую жизнь...


Я отступила на шажок:


- Благодарю вас, нет!


- Ну, хорошо... - Хозяйка выпрямилась. - Земная жизнь не очень весела, понимаю... Уж если ты ушла так далеко, отчего бы тебе не остаться в нашем мире? У тебя есть здесь дом и заслуженное гражданство. Ты заведёшь много друзей, у тебя найдётся множество дел, от забавных до героических. Твоя жизнь здесь будет полной, разнообразной, радостной, всё её время ты останешься вечно юной. Твои земные морщинки разгладятся, душевные раны затянутся и забудутся. А потóм, когда придёт срок, ты родишься заново среди людей - или даже не среди них, а в более гармоничном мире...


Я отрицательно помотала головой.


- Хорошо, хорошо... - Хозяйка, задумавшись, совершила несколько исполинских шагов по залу. Продолжила:


- В моём дворце много ходов. Я проведу тебя одним из них. Ты выйдешь на поверхность в той области, до которой не долетают никакие отголоски людской пошлости. Ты смиренно обратишься к живущим в том месте наставникам с просьбой учить тебя всей человеческой премудрости, и они тебе не откажут. А после, родившись на Земле, ты проживёшь только одну короткую жизнь, незаметную внешне, но наполненную духовным трудом. Все полученные раньше наставления раскроются в твоей душе, как дивные цветы, все злые страсти и мелкие заботы будут побеждены. Закончив эту новую жизнь, ты навсегда выйдешь из круга перерождений, станешь Могущественным Существом. Решай! Это не предлагают всякому.


Я задумалась, и задумалась надолго. Затем, кашлянув, заговорила:


- Спасибо, ваша милость, это - соблазнительный образ будущего, но я откажусь и от него. Он напоминает великодушное предложение восьмикласснику завершить школу экстерном просто потому, что школьник полюбился директору. Что же этот восьмиклассник будет делать в институте, самый младший в группе? Не потянет ли его на улицу снова гонять мячик, вместо того чтобы получать профессию на институтской скамье? Я сумею победить страсти в зародыше, говорите вы, я избегу ошибок, на исправление которых люди тратят тысячелетия. Но я пока даже не совершила этих ошибок! А я хотела бы сделать их частью моей будущей истории, как первое собственноручно сшитое, вкривь и вкось, платье, или первый в жизни приготовленный обед, подгоревший и пересоленный, или первая стирка, перекрасившая все белые вещи. Я, подобно немецкому Сиддхартхе, который встретил своего царственного тёзку, совершаю сейчас большую глупость, большую нерасчётливость - простите меня за неё! И позвольте мне идти своей дорогой.


Хозяйка Медной Горы, еле приметно вздохнув, слабо улыбнулась и, не тратя лишних слов, поставила передо мной зеркало в дорогой малахитовой оправе.


Зеркало отразило не меня сказочную, а меня настоящую. Или предметы в её дворце имели особую силу? Но это, конечно, было моё собственное зеркало, в моём скромном жилище. Камин давно прогорел; сердце быстро стучало: то ли от недостатка кислорода в комнате, то ли от нового, особого утомления.


ГЛАВА 6


[Сноска через несколько страниц.]

DEAR STUDENTS, the subject of today"s lecture is Russian romance. The term has a centuries-long story and originates, as the Wikipedia has it, from Spanish narrative ballads - which statement is of course not completely reliable. We might as well want to track this genre back to Italian serenades or to German Minnesänge (literally "songs of love"), with which it has a lot in common. A romance song is, to give a laconic definition, a lyrical piece for voice and instrument that, according to the Oxford Dictionary of Music, "implies a specially personal or tender quality" (I believe I have already mentioned this definition some lectures back). It is, to rephrase it, a love song in its artistic, elaborate form, even though not each romance reaches up to the heights of what may be called classical art. It is, to paraphrase it once again, an art song that mainly - but not exclusively - deals with love and sentimental emotions.


Russian Romance is a specific musical subgenre that is often described as sentimental sung poetry. It was developed in the Russian empire by such composers as Alexander Alyabyev or Alexandr Varlamov. Over the nineteenth century, the genre has become immensely popular in all strata of the Russian society except peasants who had their own folk songs. (Truth be told, agricultural workers comprised the majority of population till the very fall of Tsarist Russia in 1917.) It also blossomed during the so-called Silver Age of Russian culture, meaning the first two decades of the twentieth century, and it was no less than Sergei Rakhmaninoff who composed romances at this time. In the early Soviet era the genre was much less favoured, for obvious reasons (could you please explain them to me?), but we can speak of something like a new wave of interest for romance songs in the 1970s. Some performers still keep this genre alive in the twenty-first century, Pelageya Telegina and Oleg Pogudin being arguably the most talented of them.


Nothing happens without a good reason. I wish you could share with me your thoughts on why the Russian romance as a musical genre bloomed in Imperial Russia. You can do so during the second part of our lesson. Meanwhile, I will give you the easiest and probably the least romantic explanation. Most of young people want to make an impression on the opposite sex, to create new acquaintances, to show themselves off in the partner market, today as much as two hundred years ago. How can you do so if you have no Tinder, no Instagram, and no Facebook to post photos of your half-naked body or pseudo-profound quotes on? All you can do is to engage in an intelligent conversation or to sing a song thus exhibiting your feelings and/or talents. (Just think of why young girls in Jane Austen"s novels sing so much in the presence of young beaux.) To catch an attractive partner some two centuries back, you would have to be either talented or clever. Don"t you believe that social media of today that generously spare us the necessity of developing our social, creative, and academic skills basically turn us into halfwits? It also applies to most of technical devices, invented to "simplify" our lives. Please see it as a question for our discussion, even if it seems rude to you. Here is a quick tip for you: visualise a very old lady on my place and try to be patient with her "retarded ideas."


Because different social classes made use of romance songs, several types of the Russian romance have developed. A salon romance with its refined poetry and elaborate music was often contrasted to the lower-class "cruel romance" that, while pretending to be as "genteel," often became the caricature of the former. Allow me to give you a humoristic description of the latter genre from The Brothers Karamazov by Dostoyevsky.


A single male voice suddenly sang a verse in a sweet falsetto, accompanying himself on the guitar:


An invincible power

Binds me to my flower.

Lord have me-e-e-ercy

On her and me!

On her and me!

On her and me!


The voice stopped. A lackey tenor, with a lackey trill.


<...>


Apparently the man had the upper hand and the woman was flirting with him.


<...>


"I like any verses terribly, if it"s nicely put together," the female voice went on. "Why don"t you go on?"


The voice sang again:


More than all a king"s wealth

Is my dear one"s good health.

Lord have me-e-e-ercy

On her and me! On her and me! On her and me!


"Last time it came out even better," remarked the female voice. "After the king"s wealth, you sang: "Is my honey"s good health." It came out more tender. You must have forgotten today" [Dostoyevsky, Fyodor. The Brothers Karamazov. Transl. by Richard Pevear and Larissa Volokhonsky. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002. PP. 293-294].


The main reason for my giving this long quotation at full length was to show you how easily a work of art, pretending to be more than it actually is or making use of words and expressions that are not really freighted with meaning, becomes a "lackey trill," to use Dostoyevsky"s expression. I wish you would be aware of that each time you write your music. There is nothing new under the sun (Ecclesiastes, 1:9). I would be very much obliged if you gave me some examples of the "lackey trills" of today, meaning the (pseudo-)artistic phenomena of contemporary culture whose authors involuntarily vulgarise the artistic traditions they try to imitate. I believe you will find them in abundance.


It is very interesting to observe the further development of the Russian romance in the twentieth and the early twenty-first century. To some minor extent, it is still used as a cultural means of intersexual communication. The Irony of Fate, a 1976 Soviet romantic comedy film, shows how a man and a woman, forced to spend the New Year"s Eve in the same apartment, get closer together during a long intelligent conversation part of which is performing romances to each other. The situation is still credible, even if a bit strained. It must be noted that both Zhenya and Nadya, the two main protagonists of the story, are in their thirties (Zhenya is in fact thirty-six): it requires both intelligence and a certain skill to sing a romance; it takes life experience to enjoy it. (What makes me say that?) No wonder, therefore, that romances in their capacity of conversation fillers and vehicles of flirtation are gradually replaced by the so-called author songs that do not set very high requirements for its performers.


It would not be very wrong to say that in Soviet and post-Soviet Russia, romances find their own specific niche, serving as a nostalgically idealised musical image of "the Russia that we have lost" and/or becoming exemplary specimens of high culture, art songs performed by high-class singers. It would be perhaps right to state that Russian romances-as much as art songs in general-are now trying to preserve the desirable image of a human being, a person who is intelligent, harmonious, delicate, lofty in his or her intentions, and capable of sacrificial love. This of course raises a bundle of questions, such as: What is art in general? What is the desirable image of a human being, provided there is any? Should the artist develop his or her audience rather than simply entertain them? Does or doesn"t the decline of art songs in the Russian popular culture and their practical absence in the Western popular culture prove our inability to morally and spiritually cultivate ourselves? Needless to say that I am very interested in your answers to those questions.


Our course tries to stay within the framework of the second half of the twentieth century. It would therefore be problematic to take for our analysis one of the old celebrated Russian romances, such as "I Go Out on the Road Alone," composed by Elizaveta Shashina in 1861 after the famous poem of the same name by Mikhail Lermontov. (The poem in question, being both a lyrical masterpiece and a heavily freighted philosophical text, is definitely worth the attention of anyone who studies Russian culture.)


My choice was rather between "All This Happened, All This Happened in Those Years," firstly performed by Nikolay Rastorguyev in 2002, and a "Romance" initially sung by Nikolai Noskov in 1998. It must be the latter, both because the chronological framework we have set for ourselves at the beginning of the course should be respected, and because my personal feeling for the former song may inadvertently distort its true artistic proportions. It ends with the following lines:


Well, perhaps that forest is a soul of yours,

Well, perhaps that forest's always my remorse.

Or perhaps, one day when we will die,

To this forest we will travel-you and I [transl. by Maya Jouravel]


-and I must admit I get a painful pang each time I hear them.


A "Romance" it is, then. The music was composed by Anatoly Balchev at the end of the last century after the poem by Nikolay Gumilyov, written in July 1917. (Please note the huge temporal gap between the year in which the poem was written and the time when it was put in music. What does it say to you? You also have to bear in mind that Nikolay Noskov, the performer, is not a typical romance singer: he is, in fact, a former vocalist of the hard rock band Gorky Park who now pursues a solo musical career and experiments in different genres.) You will hear the orchestral version of the song which is probably as close to the classical music tradition as we ever get to it in this course.


I was pleasantly surprised to learn that Marc Almond, a contemporary English singer-songwriter and musician, has recorded the English version of this romance. While appreciating his efforts, I regretfully must note that his performance pales against the original. Well, tastes vary...


Let us now carefully examine the text, quatrain after quatrain, line after line. I have found two English translations of the poem, one by Marc Almond (or so it seems), another one by Burton Raffel and Alla Burago. For the sake of our analysis, we will refer to the latter, even though it lacks rhyme and meter. Here it is.


My days blow dully

by, as painful as ever,

like a rose-petal rain,

like nightingales dying.


I must remind you of the time when the poem was written. It was July 1917. The ongoing war in Europe; in Russia, the rule of the Provisional Government, the liberals from the Duma, who, having come to replace the impotent Tsarist regime, have proved themselves even more impotent than the former; the crash of all social institutions; the decline of traditional religious values and beliefs (those values and beliefs never helped to prevent WWI, remember); the total absence of perspectives and hopes-all of this allows us to characterise the spiritual atmosphere of that summer as suffocating. (I wonder if Nikolay Gumilyov, this hero of a man, would depict the spiritual atmosphere of 2019 in similar terms. Perhaps he would.) And this is exactly why the days of the poet "blow dully by" (or "are quickly disappearing," as the other translation has it) and why "the pain is always the same." It must be very painful for a talented and a brave man, a poet and an officer, indeed, to know that his talents and his bravery are not needed, that he has literally nothing to which he could apply his fervour, nothing at all. You cannot fight for a good cause if no good causes exist. Neither can you unperturbedly go on writing lyric poems if those poems never stop suffering of your fellow humans. "There can be no poetry after Auschwitz," to quote a phrase coined by Theodor Adorno, a German philosopher and composer. (I wonder how you interpret this phrase.) But could there be lyric poetry after the Battle of the Somme, after all, and what makes the horrible casualties of the Somme Offensive so very different from the as horrible casualties of the Nazi concentration camps? It is the dullness of the days that are not filled with meaningful efforts that causes Gumilyov"s pain, and the metaphor of dying nightingales never sounds as a simple figure of speech, as "an invincible flower that binds me to my flower," if you consider what a true pain the absence of meaning in your life can be. Why is, or why isn"t it painful? (Please note the question down.)


Gumilyov spends the summer of 1917 in Paris where he meets and falls in love with Helena du Boucher, the daughter of a famous surgeon; it is she whom the poet refers to as the one who "too, knows pain" in the second quatrain of this poem. During his rather short life, the poet always enjoyed the attention of beautiful women, and if you might want to say that alpha males always get females you would be very mistaken about the character of this attention. Suppose you keep insisting on this term and seeing each cavalry officer-which Gumilyov also was-as an alpha male. It this case, I perhaps must say that it is not man"s ability to kill his adversaries but his attempts to make his own life meaningful that make him attractive in the eyes of a woman. Allow me a quick remark about the incels, or "involuntarily celibates," the subculture of today whose members complain over their inability to find a romantic or sexual partner. The only question I as a woman want to ask them is: What have you done to become sexually or romantically attractive? I do not precisely mean visiting a gym, you know, even though it wouldn"t do you any harm. Women are not that obsessed with your muscles as you think they are; in general, they are not so egocentric, cruel, and shallow as you want them to be. What I really mean is: what have you done to create a purpose in your life? If no effort was made, if the absence of meaning in your life never was experienced by you as painfully as by Nikolay Gumilyov-you should stop complaining and take your "black pill": it is exactly what you deserve.


But she too knows pain,

she who commanded

my love, and her satin skin

flushes with poisoned blood.


"She" is of course Helena du Bouche, but we might want to see the "she" of the poem as the Woman in general, as the archetypal Eve of the humankind. Somehow, the poet acutely feels the discrepancy between the physical beauty of a woman and her moral image. I do not mean to say that Helena du Bouche was a particularly bad woman, definitely not. You see, incels are not completely wrong when they describe us women as cruel, shallow, and selfish persons, just because we can be all that-and so can be men. From time immemorial, the blood or, rather, the psyche of each of us, regardless of our sex or race, is poisoned by our inward cruelty, selfishness, and sensual craving, and it is in beautiful women where this contrast between the aesthetic and the ethical side of the human being, between "satin skin" and "poisoned blood," becomes mostly obvious. Certainly, I exclude female saints from this list-but then, when you deal with a truly saint person you forget about his or her sex, gender, or nationality. They don"t have any, much in the manner in which a river that flows into the sea ceases to be a river. Those who still want saint persons to have all these features-to have them as an essential part of their holiness, that is-do seem to have unlearned the very concept of holiness. Time will come when those ignoramuses will accuse Jesus Christ of being a patriarchal alpha male of perhaps a white supremacist and insist on replacing Him by a black female or a black transgender person. I am afraid that some of you may be close to taking this endeavour even now. You have the perfect right to do so, just allow me as an Orthodox Christian not to participate in it.


And if I stay alive

it"s all for a single

dream: like two blind children

we"ll climb a mountain,

Up there where only goats

walk, a world of the whitest

clouds-


Isn"t it beautiful? The performer has replaced the original kozy, "goats," with gryozy, "dreams," perhaps fearing that "goats" would sound too trivial. But it is precisely these prosaic goats that make the picture fully authentic. The poetic landscape of these six lines reminds me of a similar picture of the King and the Queen, Adam and Eve of the yet-to-be-borne Venerian humankind, who come to the top of a sacred mountain, accompanied by all sorts of animals, in order to meet their gods and to receive instructions from them. (The literary source of this image is closer than you might think: it is The Voyage to Venus by Clive Staples Lewis, a much underestimated novel by the chronicler of Narnia.) The poet eagerly admits his ignorance, his blindness, so to speak; he perhaps desires to be a "blind child," recognising this as the only possible condition that enables a person to learn what one has to learn. I think it would sound very banal if I said that anyone has to empty oneself before he or she can feel oneself up (spiritually, I mean). The banality of this thought doesn"t make it less true.


In his dream, as the poem goes on to say, the poet and his beloved climb the mountain where only goats normally walk, in order


-to hunt for wilted

roses, to listen to dead nightingales.


[translated by Burton Raffel & Alla Burago - https://gumilev.ru/languages/774/].


Sounds creepy, what? I mean, can a person really listen to a dead nightingale? And why are the roses wilted? There are, I think, two ways to interpret these two concluding lines.


One of them is to see the whole poem as the pessimistic prediction of the "Decline of the West" (I am of course referring to Oswald Spengler, a German philosopher of history, and his famous book Der Untergang des Abendlandes, first published in 1918). Spengler is not left alone in his pessimism, as many works of art created in Europe at the beginning of the last century express a very similar weltanschaaung. I want to quickly refer you to Vier letzte Lieder, or Four Last Songs, composed by Richard Strauss in 1948, the last of which, Im Abendrot, sounds as an uncanny counterpart of our romance. The song was composed after the poem by Joseph von Eichendorff-here come its first and its last verse.


Through sorrow and joy

we have gone hand in hand;

we are both at rest from our wanderings

now above the quiet land.


<...>


O vast, tranquil peace,

so deep in the afterglow!

How weary we are of wandering-

Is this perhaps death?


What in the spiritual landscape of the West makes the composer ask this sorrowful question? What makes us see the poet-both of them, maybe-as the Anti-Adam of the Western culture, witnessing its end, not its beginning? You are free to answer these questions or-if the answer is obvious-to see them as rhetoric exclamations.


But perhaps it is not improbable to interpret the two lines of the Russian poem in a more reassuring way. The mysterious fact of classical education is that these two lines accurately describe the process of studying the language, literature, the arts, or philosophy. What are you doing right now? You are listening to me who is talking about a poem by Nikolay Gumilyov, a dead poet, and comparing it to another poem by Joseph von Eichendorff who died in 1857, even before Nikolay Gumilyov was born-two dead nightingales to whom you give your ear. ("Two larks," the second of them would say, and he would add, "Come close, and let them flutter.") The fact of their being dead in no way prevents us from learning something essential from their artistic legacy-in the case we wish to do so, that is. I dare state that probably the only way to ret rid of our own ignorance, left to us in our dark times, is listening to dead nightingales and hunting for wilted roses. What I am going to say now is certainly not completely true, and yet, there is some truth in the saying that the roses of today"s culture stink rather than smell.


We people of today have lost the innocence of Adam-we will have a long way to go before we gain it back. We cannot be innocent while relying on our physicality only-our blood is poisoned, and our "satin skin" cannot disguise it. We must transcend our bestiality or die-this probably is what the "Romance," written by Nikolay Gumilyov and set in music by Anatoly Balchev, can tell us. You are very free to say that no work of art can ever teach us anything. Well, perhaps it cannot-in which case I only can ask you:


Is this perhaps death?


Not yet, hopefully. It is just the end of the first part of our lesson.


~ ~ ~ ~ ~ ~


Cразу после этого занятия случилось то, о чём я продолжаю вспоминать с содроганием, хотя происшествие было, по меркам современного человека, малозначимым, может быть, даже ничтожным.


Я уже собирала немногочисленные вещи, когда меня окликнул Адам: тот самый немногословный парень, который, как выяснилось два дня назад, был "партнёром" Патрика

[сноска дальше]:


- Ms Florensky? Need to talk to you.


- Erm... - потерялась я и не нашла ничего лучше, как предложить:


- Shall we perhaps go to the cafeteria?


- No, why, - отозвался Адам без всякой вопросительной интонации. - No classes here now. Checked the timetable.


Что-то было в его манере разговора, какого-то персонажа она мне напоминала - и, кажется, не очень симпатичного персонажа... Да, большинство фраз почти любого языка остаются понятными, даже если лишить их вспомогательных глаголов и подлежащих. Но есть же всё-таки причина, по которой люди говорят полными предложениями? Вежливость по отношению к собеседнику хотя бы...


Пожав плечами и оглядевшись, куда бы сесть, я в итоге села - на одно из студенческих мест, справа от прохода (Адам остался слева). Села и, улыбнувшись, стала на него смотреть. Хотела даже пробормотать нечто ободряющее: мол, спрашивай, не бойся... Но не получалось у меня уверенно улыбаться, и это явно не его нужно было здесь ободрять. Адам тоже молчал, глядя на меня без всякого волнения, прямо, незамутнёнными никаким "слишком человеческим" переживанием глазами. Я успела рассмотреть его получше: он был бы почти симпатичным, если бы не его совершенно неулыбчивое выражение лица, лишённое всякой мимики, если бы не эти серые, негустые, плотно прижатые к голове волосы, если бы не его глаза, слегка навыкате, невозмутимо откровенные, почти наглые. Вот он заговорил, наконец:


- What makes women attractive?


- A million dollar question, Adam, - я издала слабый смешок. - How should I know?


- Because you are one.


- Thank you for noticing that, - пробормотала я, не зная, что ещё сказать. К иронии он был глуховат, увы. Снова пауза.


- Behaviour? Body shape? Pheromones? - продолжил Адам, будто размышляя вслух и снова не давая себе труда говорить полными предложениям.


- There is such a thing as charm and beauty, Adam, - попробовала я отшутиться.


- No, - ответил Адам, не дрогнув ни единым мускулом в лице. - Thought it over before. Questionable. Subjective. Unprovable. Non-existent. Looking for objective criteria.


- I don"t think I can help you much with this question... What makes you ask it, anyway?


Адам так и продолжал смотреть прямо мне в глаза своим незамутнённым взглядом. Он, кажется, даже не моргнул. Выдал наконец:


- Your relation to Patrick. Obvious.


- There is no relation...


- Have you slept with him?


Это было спрошено тем же бесстрастным научно-исследовательским тоном, почти доброжелательным.


- What?! - не поверила я своим ушам.


- I see, you haven"t, - удовлетворился Адам моим возмущением. - Do you intend to?


- No! - воскликнула я. Даже если несколько дней назад у меня где-то на краю сознания и обитала мысль о том, что, пожалуй, не было бы в этом особого греха, эти бестактные вопросы уничтожили её полностью, камня на камне от неё не оставили. Лучше всю жизнь провести в монастыре, чем слушать такие догадки! Какими бесконечно грубыми могут быть люди! Да полно: человек ли он вообще? Глупая, пошлая и, так сказать, донельзя расистская мысль, но разве по-человечески - так себя вести? - And I hope you are aware that it is a terribly, terribly rude question, Adam.


- No. Is it? Sorry for being rude, - откликнулся Адам так же спокойно, как будто просил извинения за какой-нибудь пустяк вроде неправильно посчитанной сдачи. - Asperger syndrome. Do you know what it is?


- Yes, I do, - пробормотала я. Во мне поднялся глухой гнев: почему тьма этих больных и убогих, как только им указывают на их вопиющую грубость, сразу прячутся за ширму своих болезней? Но как поднялся во мне этот гнев, так почти сразу он и остыл: сидящий передо мной студент действительно не понимал, в чём дело. Мучительно и бесполезно рассуждать об аромате цветов или зловонии перед тем, кто с детства лишён чувства запаха. - I have never intended to endanger your relationship, but I don"t believe I can be made responsible for-


- I didn"t say that, - спокойно пояснил Адам. - No selfish instincts. You or I-the same. Just want him to be happy. Want to effectively contribute to it. Another type of behaviour can be learned. Different physiology cannot. You see? A hypothesis: sex with a woman-not different than with a man. Not valid without proof. Sorry but...


- Sorry but what? - не поняла я.


- Proof expected.


- You say that you need proof for your hypothesis which states that sex with a woman is not that much different from sex with a man? - расшифровала я его машинно-экономные до неграмотности предложения, заодно успев понять, что Адам вовсе не из неуважения к собеседнику забывает подлежащие и глаголы, а потому, что с точки зрения машинной эффективности его предложения совершенно достаточны.


- Exactly.


- You don"t expect me to provide you with that proof? - жалко попыталась я сыронизировать.


Лучше бы я этого не делала! Люди вроде Адама глухи к иронии.


- I do, - бесстрастно и нагло сообщил мой ученик.


- Sorry, what? - не поверила я своим ушам.


- I do, - подтвердил он. - You can give them, you being a female, me or Patrick being a male.


Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. А он - нет, он не шутил. Нужно быть полностью отбитым на голову, беспримерную дерзость нужно иметь, чтобы предлагать такое в качестве шутки или провокации, да и то характера не хватит. Нет, здесь и не пахло шуткой! Адам вполне серьёзно предлагал мне, значится, надёжный и эффективный экспериментальный способ установить, есть ли в физической близости между мужчиной и женщиной некий компонент, который отсутствует в однополых отношениях, и это всё - ради блага, так сказать, своего любимого человека, а также торжества научной истины.


- Nothing to be ashamed of, - подтвердил он свою положительную серьёзность, увидев, что я не тороплюсь с ответом. - Little effort on your side. Important results expected. Why hesitate?


О да, действительно!


Я встала и вышла из класса, сумев пробормотать, что не готова сейчас продолжить это обсуждение.


Всю дорогу до дома я прошла пешком. Не было сил садиться на автобус, а в метро я, наверное, задохнулась бы. Всю дорогу мне не хватало воздуха, кровь стучала в висках. Нет, меня не ожидала пока непосредственная, физическая опасность! Но происходило - уже произошло - что-то ужасное. Что-то стронулось с места, что-то покатилось под откос. Такие разговоры люди между собой вести не могут, это конец! Конец человечества как расы и начало... понятия не имею чего! "Начало кибер-человечества, человечества 2.0, более свободного, лишённого дедовских предрассудков", если использовать язык cultural marxists и прочих радетелей утопического глобализма... глобального утопизма... "Начало гориллы", языком Фёдора Михайловича. Извините, я пока не готова заканчиваться как человек и начинаться как горилла! Но вот мои ученики мне и особого выбора-то не оставляют... А кто виноват? Не я ли и виновата? Не я одна, конечно, но ведь и я в том числе - я как лектор, я как часть культуры, часть академической традиции, будь она неладна. Все мы виноваты. Как ещё два века назад я могла бы ответить своему ученику на его предложение провести такой вот, с позволения сказать, натурный эксперимент? Пощёчина, просьба знакомого мужчины о заступничестве, дуэль. (Дуэль "кровожадна и чудовищна", а мы теперь избегаем кровожадности, мы стали гуманными - всё ради человека и его блага!) Но в первую очередь не вполне здоровый студент два века назад просто не оказался бы за университетской партой! Сейчас же мы считаем, что все "нестандартные" ученики попросту "одарены альтернативно", что наш священный долг - вовлекать их в образование, пренебрегая их инаковостью, которая, мол, вовсе не делает их хуже... Вот, пожалуйста! Дововлекались... Отказ учителя от права называть извращение извращением, порок пороком и болезнь болезнью - это крах образования. А крах образования - это конец человеческой расы. Кому я говорю такие гладкие и красивые фразы? Себе самой? Зачем? Почему в классе у меня не хватает смелости расставлять все точки над i? Ах да, меня ведь предупредили об осторожности, особенно после случая с Патришей... Вот так каждый из нас и делает "то, что может", а после приходят адамы и, бестрепетно глядя вам в глаза, предлагают натурный эксперимент "с минимальными усилиями с вашей стороны" и "высокой научной ценностью"...


Ближе к дому меня немного отпустило, так что я сумела набрать на телефоне и отправить короткое сообщение для Патрика.


Patrick dear, I believe we need to talk. It concerns Adam who approached me today with a very unusual request, "unusual" being a rather pale word for it. I am at home. You know my home address, don"t you? Aunt A.


Странно, смешно и ужасно, но я едва не написала это сообщение в лаконично-эффективной манере Адама, короткими предложениями, лишёнными подлежащих. Лишь осознав, чтó и как я пишу, я заставила себя всё перечитать и привести каждую фразу в божеский вид. Жалкое существо - человек! Мы все очень внушаемы. Осознанность, то есть попросту осознание того, чтó мы делаем, - наше единственное спасение. А эти жулики, эти "воители за социальную справедливость", ещё талдычат об "удушающей диктатуре большинства"! Какого большинства, о чём вы? Адам - один из девяти моих студентов, в математическом смысле - "ничтожное меньшинство", и вот это "ничтожное математическое меньшинство" все мои мысли поставило вверх тормашками, так что я едва говорить не начала в его стиле! А что произойдёт, когда таких адамов окажется четверо из десяти? Впору загодя заказывать самим себе гроб, ложиться в него, тихо складывать ручки и самим себе петь отходную, если только мы не собираемся радостно приветствовать зарю эры превращения богочеловека в гориллу.


В России я купила бы себе в аптеке валерьянки, спиртовой раствор или россыпью. А здесь у меня были колоссальные сомнения в том, что мне что бы то ни было, кроме пастилок для горла, продадут без рецепта. По счастью, в Sainsbury"s продавали пакетики мяты, вроде чайных, но без чая. Самое то для измученной женщины... Есть не хотелось, кусок не шёл в горло.


Уже дома, выпив несколько горячих чашек мятного отвара, я решила, что прилечь и полежать будет самым разумным. (Зайдёт ли сегодня Патрик или нет - Бог весть, не ждать же его весь день!) Включив UK radio FM player на телефоне, я побродила по разным каналам, выбрала в итоге Classic FM и, установив минимальную громкость, стала постепенно засыпать под нежную, медленную и простую мелодию Габриэля Форе (если только я верно угадала композитора). Как хорошо, однако, что ведущие Classic FM консервативно-деликатны в подборе музыки, в отличие от BBC FM Three, которые тоже ведь транслируют серьёзную музыку, да вот только такую, что от неё порой уши сворачиваются в трубочку. Должен кто-то оставаться консервативным и деликатным, иначе мы все улетим в пропасть. Должен...


* * * * * *


Мне приснился мой повторяющийся сон, который раньше уже снился мне раза два или три, и первый раз - как раз в конце февраля 2009 года, после нашей с Александром Михайловичем долгой прогулки: сон странный, красивый, печальный и немного тревожный. Удивительно, но перед самим засыпанием я знала, что именно этот сон и увижу.


Снова была зима, снова падал снег, и мы снова шли вместе - к автовокзалу. Я помнила во сне - как помнила и в самый первый раз, - что мне нужно уехать, а ему остаться, или наоборот: в любом случае, расстаться нам необходимо.


Уже на вокзале мы увидели всего две кассы: пригородную и междугороднюю. В первую очередь была длинной, а во вторую стояло всего несколько человек. Нужно мне было вставать во вторую кассу, это была моя судьба, это не обсуждалось, но...


- Вам не продадут билета, - сказал Александр Михайлович.


И я, оглядев своё простенькое серое платье ученицы православной гимназии, вновь с грустью поняла, как поняла и в самый первый раз: мне в этом платье билета действительно не продадут.


(Казалось бы, как связаны платье и билет? Но у снов - своя логика.)


Я уже знала, чтó будет дальше. Александр Михайлович вынет из портфеля и развернёт передо мной другое платье: чёрное в белую клетку, нарядное, с буквами алфавита, поблёскивающими в каждом квадрате. В зависимости от того угла, под которым смотреть на них, в одной и той же клетке появлялись разные буквы.


И да: мой учитель снова именно так и поступил. Я снова сказала "Спасибо" и, взяв платье, ушла в одну из кабинок для переодевания, вроде тех примерочных, что есть в каждом магазине одежды. (Меня не смущало, что на вокзале имеются такие кабинки, во сне это казалось самой естественной вещью на свете.)


Я снова переоделась и снова обнаружила в зеркале, что платье сидит на мне как влитое. С ним я стала наряднее, увереннее в себе. Заблестели глаза, свободнее легли волосы: уже не скромница-семинаристка, а юная дама. Теперь я знала, что билет на междугородний автобус мне продадут. Это окажется большой, тяжёлый, мощный автобус, и когда он тронется с места, сойти с него будет уже нельзя.


Я вышла в кассовый зал (как и в самом первом из этих повторяющихся снов). Александр Михайлович стоял посередине зала и готовился попрощаться. Он был (как и в жизни) чуть выше меня, и снова мне сыскалось небольшое возвышение вроде ступеньки или бетонной плиты, на которую я быстро встала, чтобы оказаться с ним вровень. Отчего-то каждый раз это было важно. Я уже знала, что скажу сейчас, о чём его попрошу, и знала, что почти наверняка сон оборвётся прежде, чем он сумеет мне ответить...


- Тебе сейчас позвонит Патрик, - сказал Александр Михайлович. - У нас всего полторы минуты.


Жестом он показал мне на вокзальное табло, на котором в секундах шёл обратный отсчёт оставшегося нам времени.


Я вздрогнула, если только можно вздрогнуть во сне: этого не было в прошлых снах!


- Да, спасибо... Так это - по настоящему?!


- Всё по-настоящему. Ничто никогда не бывает понарошку.


- Я имею в виду... - я почти задохнулась от радости. - Это правда ты? Я ведь искала тебя в этих своих путешествиях! А это оказалось гораздо проще...


(Да, сон был новым, он явно изменился: в семнадцать лет я никак не могла называть его на "ты".)


- Проще, но не очень надёжно, и времени совсем мало. Случайная удача.


- Где ты сейчас находишься?


- А зачем тебе знать?


- Как это зачем? Какой бесцеремонный вопрос!


- Но на этот бесцеремонный вопрос нет хорошего ответа... И кроме того: вдруг это не я, а твои воспоминания?


- Неправда, неправда!


- Пожалуйста, не волнуйся так, не привлекай внимания...


- Кого?


- Охраны вокзала. Мы нашли какой-то сбой, ошибку, зазор, складку в Ткани мира. Ни тебя здесь сейчас не должно быть, ни меня.


- Я так много хотела спросить...


- И я снова не смогу тебе ответить.


- Почему?


- Потому что у каждого свой опыт. Всё, что я мог бы тебе сказать - тоже многое! - невыразительно, или неточно, или мелко, или неважно.


Я протянула руку и успела его коснуться. Я знала, что этот сон закончится сразу после телефонного звонка. Звонок раздался секунда в секунду с моим ожиданием.


~ ~ ~ ~ ~ ~


Голос в телефоне ожидаемо сказал, что он, Патрик, встревожен моим сообщением, что именно сейчас он свободен, что он готов зайти через пять минут, если его визит уместен. Я весело подтвердила, что визит уместен (веселиться было, положа руку на сердце, нечему) и за оставшееся время успела немного прибраться в комнате.


Патрик действительно постучал в мою дверь через пять минут. Войдя и пробормотав какое-то приветствие, он застыл с немым вопросом в глазах, долговязый, нескладный, но такой милый в этом своём беспокойстве (а на фоне Адама - особенно). Склонил голову на бок, словно некая умная птица

[сноска через несколько страниц]:


- What... has happened?


- Well, you"d better take a seat, - ответила я уклончиво. Сидячих мест было не так много: два табурета и кресло-шезлонг, мой "снаряд для психонавтики". Руководствуясь принципом "Лучшее - гостю", я усадила Патрика в это кресло, хотя он и пытался слабо протестовать, а сама села на табурет, положила ногу на ногу, соединила на колене пальцы в замок и стала рассказывать, чтó, собственно, случилось.


Я пыталась быть отстранённой, ироничной, даже насмешливой, иначе бы мой рассказ слишком смахивал на жалобу, и у меня почти получилось. Или не совсем... Глаза Патрика всё ширились, а сам он в этом кресле всё больше напоминал гигантского испуганного кузнечика. Мне было жаль разочаровывать эти его серьёзные, обеспокоенные глаза своей легковесной иронией, и против воли мой рассказ сам собой звучал всё серьёзнее. Я закончила. Патрик некоторое время потерянно наблюдал какую-то точку на полу, прежде чем неуверенно, будто на ощупь, пробормотать:


- I suppose I must apologise for him, and-


- You don"t have to; you cannot be made responsible for everything he thinks or says, - заметила я.


- True, but... You see... The thing is... The thing is that my apologies don"t matter, because the incident is horrible-and disgusting-and I cannot even say why.


Я хотела спросить что-то, может быть, "В самом деле?", но удержалась от реплики.


- I just feel so, - продолжал Патрик, - and, you know, two weeks ago I wouldn"t even see it this way. Because theoretically-


- Because theoretically speaking, there was nothing very bad or incongruent in his idea, - подхватила я, едва улыбаясь.


- Yes, - согласился Патрик, не замечая вопиющей невежливости и даже комичности фразы. - I know how bad it sounds, - тут же оговорился он и без всякой связи с предыдущим спросил меня: - Do you think that people with Asperger syndrome are sort of emotionally disabled?


- How should I know? - потерялась я. - I am not in a position to judge, and-


- All these nice words having been said, and your attempt to be friendly appreciated, do you or don"t you think so? - настойчиво повторил мой ученик. - Because I sometimes ask myself the same question.


Я пожала плечами, состроила какую-то кривую улыбку, отвела взгляд.


- I don"t think he will ever approach you with this again, - продолжил Патрик, снова вернувшись к изучению этой крайне интересной точки на полу в двух метрах перед собой.


- I didn"t say he would, - согласилась я. - And yet, I don"t feel safe at your college anymore. It doesn"t have much to do with Adam, - прибавила я ради справедливости или, может быть, просто из вежливости. - The whole situation is absurd, something feels amiss, something has started to go wrong-


- And I am to blame for it, - припечатал он неожиданный конец моей фразе.


- I never said that! - запротестовала я.


- You never said, and you never will, but it is as sure as eggs is eggs. I shouldn"t have been so open with him, you know.


В задумчивости Патрик принялся грызть ноготь большого пальца. Было это, конечно, не очень вежливо, но в каком-то смысле - как знак глубокой, подавленной озабоченности - очень трогательно.


- Look, Patrick! - мягко начала я, успев пожалеть, что вообще приступила к этому разговору. - Nothing very bad has happened-yet. You know, I have never tried to split up your relationship or drive the two of you away, honestly so, and I hope Adam can be made to understand this, especially when-


- What you are saying sounds so disgustingly English, - пробормотал Патрик вполголоса, не глядя на меня, скривившись. Видимо, совсем не до хороших манер ему было (бедняга!). - How do you still believe there is very much here to split up?


- Sorry? - беспомощно произнесла я, а про себя подумала, что он взрослеет прямо на глазах. (В другое время следовало бы, конечно, порадоваться этой педагогической удаче, правда?)


Патрик ничего не ответил на эту реплику. Помолчав и продолжая смотреть куда-то в сторону, он вдруг произнёс:


- May I ask you a personal question? You know, your friend-your girlfriend-the one you were intimate with... And then, when you fell in love with your teacher... Did you tell her?


- I did, - шепнула я и немного громче, немного уверенней продолжила: - Which doesn"t mean to say that you-


- Of course you did! - мрачно оборвал меня Патрик, не заботясь дослушивать до конца мои рассуждения об уникальности каждого жизненного пути и всё прочее, что носителю англосаксонской культуры полагается говорить в таком случае.


Снова мы немного помолчали, и я снова не знала, чтó сказать, а только вертела так и сяк мысль о том, что настоящая педагогика предполагает открытость и уязвимость обеих сторон, игралась с нею, словно печальный котёнок с клубком ниток. Патрик невесело хмыкнул:


- Did I ever tell you about this very stupid coincidence in the bookstore?


- No, you didn"t, - обрадовалась я перемене темы, одновременно успевая заметить просторечие, которое русские учителя английского языка при проверке сочинения почти наверняка подчеркнули бы как ошибку.


- The other day, it so happened that I was looking for a novel by Dostoyevsky.


- What for? - поразилась я.


- Trying to understand the mysterious Russian soul, of course: what other reasons could I have? - заметил Патрик с мрачным юмором. - They only had The Devils there. I couldn"t bring myself to buy it-looks like you need to have nerves of steel to read the guy. However, I did open the book-to a random page, you know-and I came across a curious phrase in French. I know so much of French as to understand what it meant. Can you guess the phrase?


- No clue...


- J"ai menti toute ma vie. "I have lied all my life."


Патрик тяжело выдохнул и закрыл глаза правой рукой. Осознав, что это выглядит мелодраматично, убрал эту руку, брезгливо тряхнув ей в воздухе. Я со своим табуретом подсела немного ближе. Начала осторожно:


- You are still very young, Patrick, and there is a lot of life ahead of you. Now, come, do you really-


- What sense does it make to say that there is a lot of life ahead of someone who is young! - вдруг темпераментно воскликнул Патрик (я даже отпрянула назад). - Very true, but I haven"t lived the rest of my life! The only thing I have now is this very piece of life that I have lived so far and that I wish had never been there! I am in deep shit and Aunt Alice keeps coming up with her consolations! Sorry, - добавил он почти сразу, другим тоном. - Forgive me. I don"t understand what I am saying. I am as weak as a puppy now. I am a whining puppy. Not a cavalry officer. You were very right to say that women have no reasons to love squealing puppies, an excellent teacher as you are. Serves me right! Serves me right... Um... Do you-do you, by any chance, have a piece of paper and a pen?


Мои глаза тоже, наверное, были на мокром месте, и я, повинуясь порыву жалости, едва не обняла его. Меня остановила только его странная просьба дать ему листок бумаги и ручку. Может быть, он затем меня и попросил о бумаге и ручке, что хотел избежать этого неловкого и крайне двусмысленного объятия? Мог он, впрочем, и ничего не заметить: мужчины не особенно приглядчивы... (Вот интересно: а они о нас что думают? Забавно будет, если то же самое!)


- Sure, - откликнулась я как ни в чём не бывало, и, поискав немного среди своих вещей, вырвала для него чистый лист из перекидного блокнота. - Do you want me to give it to you, or shall I leave it on the table?


- Leave it there, please. Thank you! - встав из кресла, Патрик переместился за мой небольшой обеденный стол и принялся что-то писать, прикрывая бумагу левой рукой. День бессознательно-бесцеремонных жестов. Я, изо всех сил показывая, что вовсе не заинтересована заглядывать в его записку без приглашения и что совсем не хочу ему мешать, прошлась по комнате, напевая себе под нос тот самый романс, о котором читала сегодня лекцию, присела у камина и стала совком собирать золу в пластмассовое ведёрко. Хорошо в таких случаях поливать цветы, да вот только британцы на съёмных квартирах их обычно не держат. Не завести ли мне какой-нибудь чахлый фикус, специально для таких случаев? Хоть даже искусственный. Вот придёт ко мне Патрик снова, начнёт снова плакаться мне на то, что, дескать, лгал всю свою жизнь, а я ему: гляди, я поливаю искусственный фикус, продолжая лгать прямо сейчас, и чувствую себя просто замечательно. Выше нос! Нет, нельзя же так цинично: для него это и в самом деле потрясение. Но не слишком ли я долго вожусь с этой золой? И не слишком ли долго он пишет?


Выпрямившись, я как раз успела увидеть, что Патрик комкает лист бумаги, превращая его в шарик. Улыбнувшись, я сделала несколько шагов по направлению к нему и протянула руку.


- It was for me, right? - сказала я наудачу - и, похоже, угадала: он кивнул, слегка побледнев. - If so, I have a right to read it.


- Can you please promise me not to read it before I have left? - уточнил Патрик.


- Of course - even though it intrigues me very much...


- Which means for me that I have to leave as soon as possible. Good-bye! - отрывисто и решительно попрощался со мной мой ученик. - Thank you for being so open with me, et cetera - imagine I have said all these nice words that must be said. It is not like I don"t want to say them, you know, it is just that-that-


- That you are too embarrassed to be truly eloquent at the moment, - закончила я за него, слегка улыбаясь.


- Yes, that"s it. Bye!


Патрик стремительно вышел из моей студии, избегая глядеть мне в глаза. Я же села на табурет, на котором он только что сидел, и разгладила лист бумаги, чтобы прочитать следующее.


It is too strong. I cannot hold it back anymore. To begin with, I am not gay. I am as straight as a rail. I had my suspicions even before. Today it became crystal-clear. A piece of good news for such a traditionalist as you, ha? What is worse is that I am desperately in love with you. Please don"t see it as an attempt at courtship. I will never mention the subject again if-if-in short, never more. Full stop. Now, you are humming this Russian song of yours, and it makes me tremble all over. I would never believe that it hurts so much. Poor Adam! Poor me!


Что ж, можно было догадаться...


- Бедный, бедный! - повторила я вслух, совершенно искренне. - И я тоже бедная...


И всё-таки я не удержалась от улыбки, по целому ряду причин. Как хорошо написано! Как искренне, как свежо, какой чистый язык! Будь я словесницей, а это - творческим заданием, поставила бы твёрдую "А", "пятёрку". Жаль только, что творческая сила и бытовое, обычное счастье очень нечасто идут рука об руку. Да: помнится, и я ведь в его возрасте писала письма...


* * * * * *


Поступить, после того февральского сна, можно было как угодно, в том числе и очень "по-русски": промолчать, сказать себе, что ничего не случилось. ("А у русских на этом необитаемом острове всё устроилось именно так, как всегда было в России: женщина любила одного, а принадлежала другому". Говорят, что у мужчин среднего возраста на любой случай жизни есть свой анекдот. Интересно, к женщинам среднего возраста это тоже относится?) Да и что, в конце концов, значит один сон? Но для меня он кое-что значил, и не только сам по себе, а в сочетании с той прогулкой - концом той прогулки...


Я решилась написать Александру Михайловичу письмо. (Его адрес электронной почты был у всех нас: на его почту мы иногда сдавали домашние задания.) Лёгкое, ни к чему не обязывающее, ни в чём не признающееся: письмо-полунамёк, четвертьнамёк. (За прошедшие годы эта манера стала, кажется, моим вторым "Я", по крайней мере, моим самым частым в употреблении социальным костюмом. Как интересно разбираться и прослеживать, откуда это всё пошло!) Не ответит он - не беда: ничего страшного не случится. А ответит - завяжется переписка...


И вот, такое письмо я действительно написала, а в нём рассказала про свой сон. Чтó, на самом деле, могло быть лучше! Только про последние секунды сна я умолчала... Заканчивалось моё письмо шутливой просьбой истолковать этот сон или хотя бы поделиться мыслями, что бы он мог значить.


Вообще такие "милые глупости", не относящиеся к учёбе, педагогу позволительно оставлять без внимания, они даже могут раздражать, я шла на известный риск - но по-женски чувствовала, что у меня, по умолчанию, уже появилось зыбкое право писать ему такие вещи.


Ответ пришёл на следующий день.


Алиса,


спасибо за Ваше письмо. Вы знаете, я обычно не отвечаю ученикам на русском языке и даже не читаю письма на нём, ведь никакого учебного смысла это не имеет. Но очень редкие исключения возможны. Вы ведь извините меня за это исключение?


Как истолковать Ваш сон, я не знаю. Не знаю, должен ли рассказывать об этом, но мне недавно приснился очень похожий сон.


Мы с Вами поднимаемся по лестнице в подъезде высокого дома сталинской постройки. И, представьте себе, мы идём к портному (или портнихе), который(ая) должен (должна) сшить Вам платье! Лестница непредсказуема: то она становится очень узкой, то пропадают перила, то вместо ступеньки или двух - большая дыра. И я всё время извиняюсь, а Вы улыбаетесь и отвечаете: "Разве это Ваша вина?"


Вот такой сон. Понятия не имею, как его истолковать. Понятия не имею, зачем написал Вам о нём, как и Вы, наверное, не знаете, зачем написали про свой.


Маленькая просьба: Вы ведь не покажете это письмо никому? В нём нет ничего постыдного или чего-то, за что мне пришлось бы краснеть. Но просто ничего содержательного в нём тоже нет, и посторонний читатель подумает, что я совсем поглупел, раз пишу своей ученице о такой ерунде...


Искренне Ваш,


А.


Сейчас, зрелым умом, я отмечаю иные детали, которым тогда не придала значения: вот, например, Александр Михайлович подписался одной-единственной буквой, первой буквой фамилии. Из осторожности, наверное? Положа руку на сердце, разве можно было его упрекнуть в этой осторожности? А в семнадцать лет мне было важно совсем другое. Он мне ответил! И ответил, вопреки моей некоторой шутливости, в своей манере: серьёзной, вдумчивой, уважительной к собеседнику. Ах да, ещё это "исключение" и то, что его допускали специально для меня! (Писать по-английски длинный текст я побоялась, я сомневалась в своей способности не допустить в нём ни одной ошибки, в общем, с точки зрения языка всё устроилось лучшим образом.) Даже Наташа в те дни заметила моё необычно приподнятое настроение, и её оно, что совершенно ясно, совсем не радовало, хоть я и молчала о причинах, как пленная партизанка.


Но настроение настроением, а мне предстояло делать следующий шаг. Или продолжать "милое щебетание" в изначальном стиле - но я догадывалась, чем оно закончится: вежливые ответы Александра Михайловича будут всё лаконичней, всё суше. Или... но про второе "или" страшно было даже подумать. А ведь через несколько месяцев я закончу гимназию и буду полностью, совершенно свободна...


Как хорошо, рассуждала я тогда, что в моей жизни случился Игорь! Игорь меня многому научил, в том числе не быть слепой к недостаткам близкого человека, не жмуриться при их виде, не ожидать слишком многого. "Это ведь не наивно, - твердила я себе, - в этот раз - не наивно. А если даже немного наивно, то мне простится, потому что - как это хорошо! Как жутко..."


Долго ли, коротко ли, я решилась писать второе письмо - главное, откровенное. Я не простила бы себе, если бы от него отказалась, я уже тогда это знала, и, может быть, лишь эта мысль и позволила мне его закончить, потому что потребовало оно от меня всего моего тогдашнего мужества. Вот оно.


Александр Михайлович,


Ваше письмо совсем не глупое. (Само собой, я никому не покажу его. Как Вы могли подумать?!) Удивительно, что двум людям приснился такой похожий сон, правда?! Я была очень счастлива и... и горда, когда его получила. Я весь день улыбалась, я...


Писать становится всё труднее. А знаете ли Вы, почему? Я трусливый человек. Я не рассказала Вам концовки моего сна.


Я встаю на ступеньку и прошу Вас поцеловать меня на прощанье. Я проснулась раньше, чем Вы успели ответить.


Люди во сне видят то, о чём боятся подумать наяву. Но вот, я уже не боюсь.


Я не знаю, когда это случилось. Я сейчас понимаю только то, что всё к этому шло. У меня, кажется, ещё в ноябре было предчувствие того, что это произойдёт.


Пожалуйста, не отмахивайтесь от этого как от детской влюблённости. "Детская", позапрошлой осенью, у меня уже была. Между моим десятым классом и сегодняшним днём как будто прошло полжизни. Пожалуйста, не говорите, что девочки часто влюбляются в своих учителей. Во-первых, в наше время это не так, во-вторых, с Вашей профессией это никак не связано. Связь только та, что у меня была возможность разглядеть Вас - увидеть в Вас целый мир. А как хорошо было бы, если бы...


Я боюсь писать какие-то окончательные, самые весомые слова, и я потому боюсь, что очень страшно это всё писать.


Вы ведь верите мне, что это всё не шутка, не розыгрыш?! Вы не посмеётесь над всем, что я написала?


Я очень жду Вашего ответа: с трепетом, почти с ужасом, с надеждой.


А.


Подписалась я, как и он, одной буквой: мне ведь, в конце концов, тоже было жутко представить, что будет, если это попадёт в чужие руки.


(Замечу в скобках, что свои письма вспоминаю по памяти, потому что помню их, кажется, дословно. Но вдруг я ошибаюсь? Вдруг приписываю себе семнадцатилетней свой теперешний язык и обороты речи?)


Дня через два пришёл ответ. Руки у меня дрожали, когда я его читала.


Алиса, милый, хороший, замечательный человек,


и я, увы, тоже чувствовал, что к этому всё идёт. Позор моей начавшей седеть голове. Кто вообще надоумил меня отвечать...


Я бесконечно ценю Ваше прошлое письмо. Оно совсем не кажется мне детским. Пусть и не "полжизни" прошло с Вашего десятого класса, но Вы уже сейчас - очень взрослая для своих лет. Я восхищался и восхищаюсь каждым словом, вообще Вашим языком, в котором отражаетесь Вы как личность. Тем хуже для нас обоих...


То, что я напишу дальше, Вам будет больно читать, простите меня заранее за эту военно-полевую хирургию.


Отношения между любым учеником и любым преподавателем являются абсолютным табу. Это - часть моего взгляда на мир, но больше того: это - часть нормального взгляда на мир. Не знаю, почему это так, не могу и не умею объяснить. Может быть, потому, что каждый ученик имеет безусловное право на чувство защищённости и доверия, такого же, какое пациент испытывает к врачу; потому, что без этого доверия человеческая цивилизация зашатается, а мир начнёт выходить из пазов.


И даже если бы Вы не были моей ученицей, а дочерью друга, например, то... я больше не имею права ничего писать. Ни слова больше.


Простите меня ещё раз. Мне так же тяжело это всё писать, как и Вам тяжело будет это читать. Если после этого письма Вам станет слишком неприятно меня видеть, мы можем договориться о том, чтобы мне оценивать Ваши работы дистанционно. Вам не придётся посещать занятия в классе. Или, что лучше, мне нужно будет уйти из Вашей гимназии; я и без того в ней слегка задержался.


С самым искренним и глубоким уважением и благодарностью к Вам,


А.


"Татьяна и Онегин", нашла я тогда в себе силы мысленно поиронизировать, а в теперешнем своём возрасте добавила бы, что паттерны национальной культуры самовоспроизводят себя, повторяясь на всех уровнях. Было мне, конечно, не до иронии. Ты хотела серьёзности, ты хотела глубины, милочка? Вот, ты её получила. Распишись в получении. Как больно...


Моей-то подруге было хорошо: она, эпатируя публику, могла позволить себе носить разные околоправославные черепа с костями. И мне вот тоже очень хотелось надеть на себя череп с костями, или выкрасить волосы в чёрный цвет, или обриться наголо, или сделать татуировку на лице. Но я отговорила сама себя: смешно, глупо, и тем глупо, что ровным счётом ничего не меняет. С болью нужно справляться внутри, а если мы не можем этого сделать, внешние погремушки этому особенно не помогут, это я понимала уже тогда. Не то чтобы я осуждаю людей, которые спасаются этими погремушками! Одеяние православного схимонаха, если посмотреть на него, - тоже ведь именно внешнее средство. И это средство я, христианка, понимаю и принимаю, с той только оговоркой, что настоящая великая схима начинается в душе (и наверняка ведь никто из святых мужей не будет с этим спорить). А если в душе её нет, то схимник превращается просто в ходячую трансформаторную будку в ретро-стиле.


Мне в семнадцать лет, кроме прочего, совсем не хотелось становиться схимницей (это сейчас я гляжу на идею гораздо спокойней). Вот почему в тот же вечер я набрала непослушными пальцами и отправила ещё одно короткое письмо.


Александр Михайлович,


Ваши принципы вызывают уважение, даже больше: я восхищаюсь ими, хотя не понимаю до конца. Вернее, уже понимаю. Но Господи, как это жестоко... Я ничего не ожидаю от Вас, не требую, не прошу. Я не могу Вам ничего дать, а очень бы хотела. Или могу? Я не смогу Вас удержать, если Вы решите уйти из гимназии. Но пожалуйста: ответьте мне хотя бы одним словом, хотя бы одним намёком: неужели Вы ко мне совсем равнодушны? Ответьте как угодно, самым грубым способом, если нужно. Я перетерплю это, я преодолею. Но если это будет ответ равнодушного человека, ответьте чем скорее, тем лучше. Ваше молчание будет давать мне надежду. (И на что я, глупая, надеюсь?) А если я такой надежды не заслуживаю, то молчать - ужасно. Вы ведь это понимаете?


А.


Два "будет" в тексте этого письма стали близко друг к другу, но я их не исправила, даже не заметила, а то, что заметила теперь, внушает мне надежду, что моя память меня всё-таки не подводит.


Прошёл день, прошёл другой, а ответа всё не было...


Вот интересно, размышляю я сейчас: существуют ли миры, в которых живут, например, песни? Являются ли песни живыми существами? А если являются, то чем от них так уж сильно отличаются письма? Может быть, и письма, по крайней мере, значимые письма становятся этакими забавными зверьками, которые мы, написав, отпускаем на волю - а дальше они управляются сами? А если это так, то можно ли в одном из миров встретиться с собственными письмами и немного их отредактировать?


Впрочем, разве я хочу что-то редактировать? Не хотела тогда, и сегодня не хочу. Хочу я совсем другого, а вот то, чего я хочу, наверное, невозможно даже для самых хитроумных духовных акробатов.


Почему мне приснился тот "вокзальный сон" тогда? Почему он видоизменился сейчас? Чем "пространство вокзала" отличается от "пространства областей", действительно ли оно - складка в Ткани мира, системная ошибка? Была ли короткая встреча несколько часов назад настоящей, или я разговаривала со своим воображением? (Скорее, второе: ведь люди с годами меняются, где бы они ни находились, а Александр Михайлович совершенно не изменился. Или всё работает по-другому?) А в моих путешествиях с кем я разговариваю, не с порождениями ли собственного ума, да и вообще - где путешествую? Как много вопросов - а ответы кончаются... Когда у домохозяйки кончается, к примеру, стиральный порошок, она идёт в Sainsbury"s или в Poundland. А когда объяснения реальности заканчиваются у психонавта, ему нужно готовиться к новому путешествию, правда?


○ ○ ○ ○ ○ ○


Новый мир, в котором я оказалась, по сравнению с нашим, земным, был очень чётким: как если бы человек с сильной близорукостью внезапно надел очки. Я могла, к примеру, подняв с земли упавший с дерева лист, рассмотреть каждую из его бесчисленных жилок, и внутри каждой жилки, если всматриваться в неё, раскрывались для зрения свои перспективы...


Я стояла на берегу пруда с очень спокойной, зеркальной водой (пруд отразил девушку в простом светлом платье с высокой талией, в лёгком летнем капоре), недалеко от барской усадьбы с белыми колоннами, в очаровательном, хоть и слегка запущенном саду. Можно было бесконечно вглядываться в этот сад, изучать в нём каждую веточку... На клумбе передо мной покачивались от утреннего ветра прекрасные кустовые розы: белые, красные, жёлтые и даже изумительные синие. На Земле таких, кажется, и не бывает? Надо будет разузнать...


- Вот было бы славно, если бы вы ещё и говорили! - сказала я вслух, почти дословно повторяя свою знаменитую тёзку.


И розы - ожидаемо - заговорили: их звонкие полудетские голосочки зазвучали прямо внутри моего ума:


"Разумеется, мы говорим!"


"Было бы о чём! А то поговорить многие хотят - будто они знают, о чём говорить!"


- Извините! - шепнула я оробело. - Я, наверное, тоже не знаю...


"А потому что не надо срезать нас! Хотя мы не держим зла. Но вообще, голубушка, ты бы лучше передала другим растениям твоего вида, что так по-варварски вести себя некрасиво!"


- Я передам...


"Потому что вы вредите не нам, вы вредите себе! - не унимались розы. - Вы пытаетесь присвоить себе красоту, например, женскую, и она становится своим собственным посмешищем! Если "красота спасёт мир", то это ведь не значит, что её можно резать и поедать, словно колбасу!"


- Я поняла, поняла...


"А ты знаешь, деточка, что если бы не отношение Печорина к цветам - мол, попользоваться и бросить, - то и никакого женского вопроса не случилось бы, а без него, глядишь, и Первой мировой войны тоже бы не было? В одном месте аукнется, а в другом откликнется!"


"Не только Печорин! Тоцкий, камелии..." - вспоминала другая.


"Но он хотя бы отрицательный персонаж, и его в школе не проходят, - замечала третья. - А то представьте себе, девочки: тема для сочинения - "Образ Тоцкого в русской литературе"!"


"Да у них там, на Земле, нынче сплошной образ Тоцкого... в русской жизни!" - восклицала четвёртая.


- Какие вы болтливые... - прервала я эти рассуждения. - И я, скажите на милость, чем во всём этом виновата?


"Как чем виновата? А кто собирался завести искусственный цветок на чужую потеху?"


"Она, она! И чем, спрашивается, искусственный цветок отличается от резиновой женщины?"


"Пусть резинового мужика заведёт себе! Тоже нам нашлась схимница..."


- Да вы ещё и колючие, я погляжу...


"Ну, а как иначе! Нет роз без шипов".


- Дорогие мои барышни! Если следовать логике прошлой сказки, а мы пока ей следуем, вы должны мне сейчас рассказать, где я могу найти Чёрную Королеву! - осенило меня.


Цветы, будто только и ждали этого вопроса, зазвенели в моей голове все разом:


"Белую королеву!"


"Серую королеву!"


"Чёрно-белую королеву!"


"Неправда, неправда! Архиерейский собор постановил..."


"А при чём здесь Архиерейский собор? Скажи ещё "Святейший Синод"!"


"И скажу! А ещё ей причастье дал кюре!"


"Какой кюре, милая? Ты перегрелась, или тебя гусеницы поели? Попей водички!"


"Сама попей водички!"


Одна высокая красивая роза склонилась прямо к моему уху:


"Ну, пошёл историософский галдёж... Нашла у кого спрашивать! Ты хоть знаешь, кто они, большинство? Это учительницы литературы, работники музеев и библиотек, "русская интеллигенция", одним словом! Они легко могут два часа проспорить про цвет Королевы, а про твой вопрос они уже забыли! Иди, не останавливайся!"


Я, поблагодарив, проворно пошла по садовой дорожке, а розы продолжали встревоженно раскачиваться на стеблях, перебрасываясь аргументами. Эх, садовых ножниц на вас нет...


Немного попетляв по дорожкам (одна разделялась на несколько, те вновь сходились в одну), я вышла к статуе полуобнажённой юной богини или нимфы на невысоком круглом постаменте.


- Не удивлюсь, если и вы тоже умеете разговаривать! - сказала я Нимфе, скорее в шутку.


Нимфа медленно повернула ко мне свою изысканно-бесстрастную голову (я успела чуть испугаться). Кивнула.


- Вы поможете мне спуститься? - попросила она. - И я провожу вас до выхода из сада. А то вы ещё заблудитесь...


Я протянула ей руку и на секунду ощутила гладкую прохладу и тяжесть белого камня. Нимфа спустилась с постамента; ни малейшего усилия не отразилось на юном и чистом лице.


- Да, - пояснила мне моя новая знакомая, читая мои мысли как открытую книгу (я давно свыклась с этой несколько бестактной манерой зазеркальных существ и давно перестала ей удивляться). - Я не могу сбиться с дыхания, покраснеть от натуги. Под этой кожей нет крови, и я этому рада.


- Потому что иначе она была бы отравленной? - догадалась я.


- Верно. Вот здесь нам нужно свернуть направо... Кровь любого человеческого существа отравлена инстинктом пола и желанием власти, как вы верно сказали об этом сегодня, и очень славно быть изъятой из этого неприятного бурления, разве не так?


- А не скучно?


- Нет! Я привыкла к отсутствию движения. Неподвижность обостряет созерцание, как вы и сами знаете. Могу простоять несколько лет, не пошевелившись... Я, до известной степени, идеальный житель и образ этого мира, потому что у нас тут вообще мало что происходит.


- Как мило с вашей стороны нарушить свою привычку! - с благодарностью похвалила я свою спутницу.


- Вы живой и свежий человек, это другое.


- А разве здесь, кроме меня, совсем нет живых людей? - огорчилась я.


- Нет, почему же... Но их и правда не очень много. Наш мир - это своего рода духовная провинция, последний полустанок перед большими городами. Недавно умершие про него вспоминают редко, он перестал быть актуален.


- А жившие до 1917 года?


- Те уже успели подняться выше или снова воплотиться - да, знаете, их тоже было немного. Нас иногда называют "Россией, Которой Больше Нет", но честным названием было бы "Россия, Которой Никогда Не Было". Настоящая Россия до революции была достаточно мрачным царством косной традиции, жестоких страстей и кастовых предрассудков, и это данность, а не то, о чём я желала бы с вами поспорить: так, на всякий случай... Но возвышенный образ Прекрасной России Прошлого продолжает улавливать в свою орбиту иные души, в основным души людей, по своей профессии связанных с культурой девятнадцатого века. Оказавшись здесь, они часто бывают разочарованы тем, что наш мир, который с Земли им виделся целым духовным космосом, вовсе не такой протяжённый, населённый и разнообразный. Кроме того, случаются неприятные сюрпризы: кто-то был убеждён, что он и здесь останется человеком, а выясняет, что всех его заслуг хватило лишь на то, чтобы быть разумным растением на клумбе.


- Как иронично и жестоко, правда?


- Иронично, - согласилась Нимфа, - но почему жестоко? Каждый в итоге получает то, чего хочет. Вы ведь здесь - в поиске кого-то? Поговорите с Серой Королевой, Вашей тёзкой: она должна знать.


- А что, разве прошлая Алиса и у нас стала Королевой? - весело полюбопытствовала я. - Села на русский трон? Сплошное засилье варягов на нашей земле!


- Всё было не совсем так, хотя вы не полностью ошиблись: когда люди с идеалистическим, почти сказочным мировоззрением восходят на трон настоящей, земной страны, это обычно печально заканчивается, - откликнулась Нимфа. - Вот, я привела вас к садовой калитке, а из сада выйти не могу - или не хочу, что почти одно и то же. Прощайте!


Дорожка выходила из сада и, пересекая небольшой луг, превращалась в лесную тропинку. Едва я поравнялась с калиткой в ограде, как мне навстречу из лесу вышла высокая женщина с безупречной, гордой осанкой в простом сером платье - да, женщина, если только пренебречь кошачьей головой без всяких признаков шерсти на её плечах. Голова была пропорциональна телу и даже совпадала по цвету - светло-серому - с кожей рук, но всё равно смотрелась жутковато. Венчала голову небольшая тиара, которую при желании можно было считать короной.


Не доходя до Королевы шагов трёх, я остановилась, совершила глубокий поклон и пробормотала приветствие. Государыня кивнула в ответ, не показывая желания говорить.


- Скажите, Ваше Величество, ведь это - тот самый Лес? - начала я разговор.


- Я не знаю, что ты имеешь в виду, говоря "тот самый"", - прохладно отозвались Их Величество.


- Тот самый, где "белесоватые стволы выступают неожиданно из мглы", где можно найти всё на свете и где я смогу встретить... своего близкого, уже умершего, человека?


Серая Королева пожала плечами.


- Встретить можно кого угодно и где угодно, - ответила она. - Ты можешь выйти в соседний двор и в нём повстречаться с любовью всей своей жизни. А можешь уехать на край света, где найдёшь только пингвинов и лам, да и то не тех, что дают наставления, а тех, что плюются. Хотя те, кто даёт наставления, тоже, знаешь, умеют плеваться.


- Понимаю, - согласилась я. - Но не могу же я просто сидеть сложа руки! Вам ведь знаком тот, о ком я говорю? Вы знаете, где мне его искать, Ваше Величество?


Королева вздохнула. Призналась:


- Нет, извини! Я, в отличие от своего царственного супруга, не являюсь могущественным монархом. На Земле моё сердце оказалось лучше моей головы, и вот результат... По некоторым особым дням мне разрешается превращаться в сфинкса с головой человека и с телом... увы. Не знаю, что лучше. Лучше всего - не допустить ни того, ни другого. Будь осторожна на Земле, чтобы с тобой не случилось того же самого! А что до твоего вопроса, я могу попросить, чтобы тебя представили Государю.


Едва я успела поблагодарить, Королева извлекла из крошечного ридикюля колокольчик и позвонила в него.


Небо потемнело, раздался шум гигантских крыльев, и на землю рядом с нами опустился исполинский, в полтора человеческих роста, Двуглавый Орёл. На миг мне показалось, что одну из его голов венчает серебристый шлем с золотым православным крестом, а вторую - армейская фуражка с неясным символом. Пристально разглядывать эти знаки власти я побоялась.


- Проводи барышню к Государю, - сухо попросила Королева.


Орёл, не тратя лишних слов, издал низкий клёкот и медленно, грузно, словно динозавр, зашагал к лесу. Лапы государственного зверя приминали траву, оставляя на той подобие стрелок - только вот те указывали на место, откуда он шёл, а совсем не туда, куда он направлялся (историк русской государственности наверняка бы увидел в этом свой символический смысл). Пройдя пару шагов, Орёл повернул ко мне одну из двух своих голов и пригласил меня движением этой головы следовать за ним. Я повиновалась.


Хорошо было идти через Лес с таким солидным провожатым! Кряжистые деревья расступались перед ним будто сами собой, а без него я почти наверняка не нашла бы дороги. Не нравилась мне только одна из голов, которая, повернувшись вбок, всё косила на меня хищным глазом...


- Вы, кажется, не очень ко мне расположены? - осмелилась я заговорить первой. Голова на длинной шее, повернувшись ко мне анфас, кивнула.


- Не очень, - призналась голова. - Вы, сударыня, наша подданная, а проживаете в другом государстве. Какой симпатии к себе вы за это ожидаете?


- Я же не по своей воле! - принялась я оправдываться. - Сердцу не прикажешь...


- Но сейчас-то вас никто не принуждает жить за пределами отчизны?


- Как вам сказать, Ваше Орлячество! Наличие камина.


- Всех вас, русских якобы патриотов, удерживают за границей такие жалкие подробности личного удобства, как наличие камина! - сентенциозно произнесла голова. - Эх, соотечественники! Мелкие вы люди, ей-богу.


- Не буду с вами спорить, Ваша Двуглавость, - вежливо отозвалась я. - История доказывает, что такие споры обычно плохо кончаются.


- Справедливо, - согласилась со мной голова. - А мы, кстати, уже пришли.


Прямо через лес, не требуя для себя никакой насыпи, проходила железная дорога. Орёл встал у её края и коротко хлопнул шумными крыльями. Почти сразу в лесной чаще показался паровоз, а за ним - два вагона с императорским штандартом на боку. Короткий поезд искусно затормозил так, что лесенка первого вагона очутилась прямо передо мной.


Рослый ординарец провёл меня по узкому коридору и, доложив о гостье, пригласил меня в кабинет во всю ширину вагона, у окна которого стоял спиной ко мне, но почти сразу ко мне обернулся мужчина невысокого роста.


Да, разумеется, это был Государь в черкеске собственного конвоя, наш последний Государь! (Коммунисты, подумала я мельком, не согласятся с этим эпитетом: что же, пусть взывают к своим собственным вождям и покровителям, и земным, и небесным.) Только увидев его, я поняла, кем была встреченная мной у опушки леса Серая Королева, моя царственная тёзка.


Государь предложил мне сесть и сам сел за круглый столик.


- Я попрошу, чтобы вам подали чаю и завтрак: вы ведь проголодались? - участливо спросил он.


Сам он, кстати, тоже пил чай, из стакана с серебряным подстаканником. Стакан по кругу обвивала тонкая золотая змейка, которая, увидев меня, моргнула и высунула язычок. Я улыбнулась ей как старой знакомой и ответила:


- Благодарю вас, Ваше Величество, не нужно... Куда идёт эта железная дорога, если мне позволено спросить?


- Она, Алиса Сергеевна, увы, не идёт никуда, вернее, она идёт по кругу. Так выглядит, - по крайней мере, в моём случае - вечная повторяемость отечественной истории.


- А вы обречены всё время ехать в этом поезде! - поразилась и огорчилась я.


- Поверьте, что это не самое неприятное из последствий. Луна ведь тоже обречена вращаться вокруг Земли, а она не жалуется... Я правил не очень умело, как вы знаете, и не сумел отвратить вступления России в большую и страшную войну. Брызги крови погибших в ней есть и на моей одежде. С другой стороны, я успел кое-что искупить ещё на Земле. Брызги моей собственной крови на ней тоже есть. Эти две силы уравновешивают друг друга - и вот я продолжаю вечно вращаться. Не жалейте меня слишком: я могу сойти с этого поезда, вернее, уже могу. Но и у моего поезда, и у его движения по кругу есть свой смысл, цель и назначение.


- Какое, например?


- Например, то, что сейчас поезд везёт вас к маленькой станции, на которой вы пересядете на телегу и отправитесь дальше, к Духовной Горе Русского Православия. Только дождитесь, пожалуйста, именно самой простой, крестьянской, не езжайте регулярным рейсом. Да, про православие: знаете вы, что весной какие-то шестикрылые птицы, отдалённо похожие на серафимов, вьют в этом лесу гнёзда? Некоторые - совсем ручные, даже садятся на руки... Какой-то шутник с Земли сочинил их, а они и прижились, так что считаю, что и я не совсем оставлен, даже здесь, Божьим Промыслом. Зачем вам продолжать путешествие к этой горе, вы спросите? Затем, что Александр Михайлович, которого вы ищете и которого я имел удовольствие видеть что-то около года назад, после короткой беседы со мной направился именно туда. В каждом мире есть некое подобие врат, через которые можно переходить из одного в другой, и вы при желании сможете... но как вы себя чувствуете?


- Меня немного укачало, - призналась я.


- А мы, по счастью, уже приехали!


Государь проводил меня к выходу из вагона. Его невысокая фигура в красной черкеске так и стояла в вагонных дверях, пока поезд не тронулся снова, и успела отпечататься в моей памяти не хуже старой фотографии с долгой выдержкой. На красном не видна кровь... Он заслужил это одеяние, правда?


Железную дорогу пересекала самая обычная, грунтовая. На их пересечении было оборудовано нечто вроде простейшей остановки: по крайней мере, стояла скамья.


На этой скамье сидел отец в сером слегка поношенном подряснике (в Лютово у него действительно был такой).


- Папа? - изумилась и обрадовалась я. Отец поднял голову и улыбнулся. Я присела рядом, продолжая:


- Я тебя здесь совсем не ожидала увидеть...


- Да и я тебя, если честно, тоже, - признался отец. - Вот, видишь, тоже "автобуса" жду. Подожди-ка... ты же совсем молодая? Когда ты... отмучаться успела?


- Я живая.


- Живая? - он немного недоверчиво потряс головой. - Да уж, дочка, ты, конечно, проявила способности.


- Твои гены... Ты на меня не сердишься? - решила я спросить на всякий случай.


- Нет, с чего бы! - искренне удивился отец. - А ты на меня, в свою очередь, ничем не обижена?


- Бог мой, папа, чем я могу на тебя быть обижена?


- Я... видишь ли, я однажды попросил... одного человека тебе не звонить и не писать хотя бы в течение года, и до сих пор не знаю, верно ли я тогда поступил... А ещё я с этим очень интересным человеком ни разу не встретился. Хотел встретиться! И не встретился. Подумал: смущу его, будет бестактно...


- Ты ничего дурного не сделал, я уверена! - сказала я искренне. - Год - не самый долгий срок.


- Всё равно: скверно чувствовать себя стариком Болконским. Так рад, что ты сняла с моей души этот камушек. Но ведь ты, - с беспокойством заглянул он мне в глаза, - так после с ним и не свиделась?


- Я его сейчас как раз разыскиваю, - уклонилась я от прямого ответа.


- А! - он снова улыбнулся. - По случаю полагалось бы процитировать апостола Павла, но не буду: пошлости, знаешь, и здесь остаются пошлостями, а это место про "любовь никогда не перестаёт" так часто трепали, что оно уже немного истёрлось.


- Почему мы всё обо мне? - перебила я его. - Расскажи о себе! Ты счастлив?


Отец негромко рассмеялся:


- Грех жаловаться! Я в том месте, куда не каждый монашествующий заберётся. Я не похваляюсь, не думай. Уже здесь я понял знаешь что? Мир огромен, а наше, православное его описание - робкое, ученическое и неточное до... до неверности. Вот, говорю, и земля не разверзается перед ногами, хотя должна бы... Но и при этом: даже такое, робкое и ученическое, лучше, чем его отсутствие, потому что научный взгляд - он уж откровенно лжив, а мы хотя бы попытались... Вот глупо, да? Там, внизу, всё время ходишь впотьмах и что-то рассуждаешь с важным и фальшивым видом...


- Ты никогда не рассуждал с важным и фальшивым видом!


- Я просто делал это меньше других, - самоуничижительно заметил отец. - ...А здесь - раз! - с глаз снимают повязку, а ты полностью бессилен рассказать тем, кто остался! Что делать с этим? Ума не приложу...


- Я тебя обожаю, - пробормотала я. - Знаешь, я ведь совсем недавно думала о том же са...


На дороге впереди послышался цокот копыт - и вдруг из-за поворота действительно показался "автобус", то есть, на самом деле, длинный открытый экипаж на восьмерых человек, так называемая пассажирская линейка. (Совершенно случайно вычитала это название раньше, не помню уже где, возможно, у Достоевского в "Дневнике писателя".) Линейка остановилась напротив нас. Отец не спеша занял одно из мест - лицом ко мне, они все были боковыми, - и удивлённо спросил:


- Как, а ты не едешь?


Я вздохнула:


- Меня Государь просил подождать крестьянскую телегу...


Отец развёл руками:


- Если так, ему видней! Не грусти, что ты! - ласково попросил он меня. - Я всегда так гордился тем, что в тебе не было никакой глупой женской сентиментальности.


- Да, - всхлипнула я, - и в итоге вырастил кого-то, похожего на мальчишку!


- Неправда: ты очень женственная девушка. Ну, а если самую малость и правда: тебя это очень огорчает?


Линейка покатилась вперёд.


- Не очень, - ответила я сама себе, вытирая слезинку. - Так ведь и не обняла его, старого дурня, на прощание! Хотя ему бы, пожалуй, не понравилось: он и при жизни не любил все эти нежности...


Вскоре на дороге появился и назначенный мне "экипаж": запряжённая одной лошадкой телега. Умная лошадь шла сама собой, а единственный пассажир, сидевший на облучке, бросил поводья и мечтательно глядел вдаль.


- Запрыгивайте, Алиса Сергеевна, не стесняйтесь! - приветливо окликнул он меня. - А ну, давайте руку...


- Как приятно находиться в мире, где все чудесным образом знают твоё имя! - заметила я, оказавшись внутри телеги. - А я вот с вами, кажется, не знакома...


- Вы думаете? - весело прищурился мой собеседник. - Помилуйте: да вы же обо мне сегодня лекцию читали!


- О вас? - с сомнением уточнила я. - Точно о вас? Вы не очень похожи на предмет моей лекции...


- Конечно, обо мне, то есть и обо мне тоже, а именно в том месте, где Николай Степанович предлагает слушать мёртвых соловьёв...


- Виновата! - догадалась я наконец. - Извините, Владимир Сергеевич, сразу не признала! Это просто ваши кольчуга и меч сбивают с толку...


- Кольчуга и меч - это, если угодно, некоторое баловство... хотя не совсем. Тут, видите ли, сударыня, по лесу бродит голодный Гришка Распутин: персонаж совершенно пустой, но надуваемый вашим земным вниманием к нему. Он вполне способен заглотить зазевавшегося путника живьём и препроводить его в миры вечной похоти. Но стóит срубить Гришке голову, как на её месте вырастают две, вдвое меньшего размера, и в таком виде он более не представляет опасности.


- А если срубить две - на их месте появляются четыре, ещё меньше? - догадалась я.


- Да, верно! Применительно к его рукам и ногам действует то же правило. Так он постепенно обрастает разными частями тела, включая, извините, срамные, и становится похож на шар. Сей блудный шар укатывается в свою преисподнюю, её хозяева выставляют нового, одноглавого, и всё повторяется сначала: воистину, "нет ничего нового под солнцем", как вы сегодня изволили заметить.


- Да вы, наверное, шутите! - сообразила я.


- Отчасти! - признался философ. - Но только отчасти. А ещё пытаюсь развеселить вас, видя, что вы устали и измучены.


- Это так заметно? - огорчилась я.


- Я ведь тоже при жизни был... своего рода духоплавателем, Алиса Сергеевна, и поэтому могу оценить ваши усилия. Позвольте дать вам как начинающей коллеге ряд практических советов! Всегда оставляйте окно хотя бы полуоткрытым, иначе вы, с вашим методом, рано или поздно попросту угорите. Используя музыку или запись речи, допускайте только самую малую громкость. Держите во время погружения любые электрические приборы, непосредственно не нужные для него, как можно дальше от головы. Следите за тем, чтобы тело не принимало согнутого положения, чтобы одежда не мешала ему дышать. Не ешьте и не пейте много; избегайте чая или кофе за два часа до погружения, а лучше начиная с самого утра назначенного дня. Придумайте себе девиз, например, Lumen Coeli, Sancta Rosa - но это мой девиз, вам нужен другой, - и используйте его словно меч, потому что слова, в которые вы верите, приобретают здесь стальную твёрдость. Не знаю, впрочем, уместно ли прекрасному полу брать в руки оружие любого рода... Но духовный путешественник должен забыть про свой пол, все земные мелочи вроде пола и его инстинктов нужно оставить на Земле! Общения с мужским полом вам и вообще следует избегать, а его плотской составляющей рекомендую вам избегать категорически, и вовсе не потому, что оно так уж порочно, а потому, что иначе вам просто не хватит жизненных сил. Также избегайте любых волнений и шумов...


- Спасибо, я попробую запомнить! - искренне поблагодарила я. Да, эти драгоценные указания опытного путешественника были вроде советов от капитана дальнемагистрального лайнера - студенту лётного училища, полдюжины раз поднявшемуся в небо на учебном самолёте.


- Но самое главное, - продолжал мой собеседник, - это сократить время погружений и их число, а не то изнурите себя и даже, как знать, навредите себе непоправимо. Человеческое существо в принципе не очень приспособлено к таким путешествиям, а вы, кроме прочего, ещё и слишком поздно начали эти упражнения: вам, Алиса Сергеевна, смею напомнить, почти двадцать восемь лет, и с каждым новым созерцанием вы не молодеете, отнюдь. Для вашего сведения и чтобы сократить ненужные усилия: того, кого вы ищете, в нашем мире нет. Но можете поискать его в Святой Руси.


- Среди песен, про которые я рассказываю, про Святую Русь я что-то не припомню ни одной... - озадачилась я.


- А вы пересмотрите их повнимательней! Всё и всегда можно найти, если поискать... Но и нужно ли вообще искать? Мне противно даже и произносить эти пошлые мирские премудрости, предостерегая вас от вреда со стороны того, что, единственное, и есть интересно на Земле. Но всё же взвесьте и решите, чтó именно важно в вашей жизни, потому что всех целей разом достичь невозможно. Повторюсь: земной человек - хрупкий и ненадёжный сосуд, помните это. Вы - земной человек, в этом и есть ваше значение. Путешественники в духе вроде меня - кому из земных людей они способны что-то рассказать? Лишь кому-то вроде вас - а вы способны рассмотреть всё и своими глазами. Вас вернуть домой?


Я кивнула, при этом с беспокойством заметив:


- Зеркала-то у вас, кажется, и нет...


И в прозрачной тиши неподвижных созвучий

Отражаешься ты,


- произнёс мой собеседник совершенно обыденным голосом, таким же, каким только что разговаривал со мной. Но эти слова произвели своё действие: окружающая меня реальность стала бледнеть, угасать, и вот уже через неё проступили знакомые предметы моей комнаты.


Этот переход между двумя мирами, каждый из которых воспринимался одинаково реальным, поражал: он будто приоткрывал дверцу понимания того, как именно устроена Ткань мира и отчего на ней могут образоваться складки. Не нужно и говорить, что только переход завершился, как эта дверца стала закрываться, и мне пришлось поспешно искать слова вроде "Ткань мира", чтобы поскорей схватить ими этот слабый отблеск видения чего-то важного, о чём мы почти бессильны рассказать, поскольку сами практически перестаём понимать смысл сказанного едва ли не в тот миг, когда слова уже найдены.


"А я ведь и строчки не знаю из его поэзии! - пришло мне в голову, когда знакомые предметы вокруг приобрели окончательную достоверность. - Так мило со стороны всех этих людей (людей ли?, насколько годится слово?) разговаривать со мной, которая так невежественна, что даже не узнаёт их в лицо с первого раза. Отказываться от кофе будет грустно, конечно... Но это - ещё очень небольшая жертва. А ведь внешне я ни на какую отшельницу не похожа: никто, поглядев на меня со стороны, и не поставит между мной и аскезой знак равенства. Забавно: есть люди, погружённые в страстную гущу жизни, которых при этом весь свет считает монахами, а есть те, для которых всё совсем наоборот. Мой последний собеседник тоже, видимо, был из таких "притворных мирян". Что же: лучше быть именно такой: лучше пройти эту жизнь никем не замеченной, лучше, чтобы тебя считали совершенно заурядным человеком. А решение о том, сколько ещё будет погружений и где остановиться, надо в самом деле принимать, и поскорее! Нельзя бесконечно продолжать в том же ритме... Каким всё стало зыбким, нечётким! И знание о том, чтó делать, и уверенность в том, что я всё делаю правильно, и настоящее, и будущее".


ГЛАВА 7


[Сноска через несколько страниц.]

TODAY"S LECTURE DEALS with Russian rock music. The subject is important, and we cannot allow ourselves to overlook it, even despite the fact that your humble lecturer doesn"t normally enjoy this sort of music. But we have to challenge our own phobias and complexes, haven"t we?


No rock music existed in the Soviet Union as long as the state in question was "more alive than dead," to use a humoristic phrase from a Russian book for children written by Aleksey Tolstoy. Jazz, rock, blues, techno, and other such musical genres were seen as ideological adversaries of Communism that might easily corrupt the Soviet youth. Whereas ridiculing these Communist fears and seeing them as yet another absurdity of Soviet life, as a sad by-product of building an Orwellian society is a very easy thing to do, a more profound analysis will detect some-even if distorted-truth in this worldview.


Arthur Miller, a prominent American playwright, has visited the Soviet Union in 1965. The result of this journey was In Russia, an insightful book written in collaboration with Inge Morath, in which his candid impressions from his stay in Russia are conscientiously narrated. I vividly remember Miller"s talk to a person who is both a Soviet writer and a functionary of the Communist party. During the conversation, Miller expresses his doubts on the necessity of censorship. Functionary"s answer is worth quoting at full length.


His reply was not only unexpected but, I thought, devastating. "You mean we should spend the people"s money publishing the pornography I have seen on your newsstands, books which interest young people in done addiction, plays which espouse homosexuality, paintings which even your own critics admit are made for publicity and money? All this, you are telling me, will be an improvement for Russia? We do not consider that an improvement." As he spoke I could hear the Knights of Columbus applauding, as well as many a member of the PTA, the United States Congress-and, quite frankly, myself to a degree.


I wish you could comment this "devastating reply" and Miller"s hearing himself applauding to it (to a degree).


The situation changes in 1981 after the establishment of the Leningrad Rock Club which was perhaps the first legal rock music scene in the Soviet Union and a legendary institution in itself. Very gradually, rock music in Soviet Russia becomes something that can be talked about and that can coexist-even if not very easily-with Communist principles and guidelines. Over the following years, numerous rock bands emerge. Nautilus Pompilius, Aquarium, Kino, Korol i Shut, Grazhdanskaya Oborona, DDT, Sector Gaza, Alisa are just some of their names I can now recall. All these bands become immensely popular and enjoy a colossal influence on their audience, partly due to their criticism of Soviet reality and partly due to the fact that their members are young, energetic, sincere, and "very much alive," unlike the ageing leaders of the Communist party whose TV addresses even the ardent Communists now find very hard to be inspired by. It is exactly the excessive vitality that scares me away from the artistic legacy of such rock bands as Sector Gaza and the like. Do you think you want to listen to a short sequence from a song by Korol i Shut, to understand what I mean?


Here it was. Authentic, rough, very "Russian," in a sense-and simply horrible, in artistic terms. I hope it does not sound Russophobic; after all, I do admit the gigantic impact of such songs on the Russian younger demographics at the end of the twentieth century. However, you should pardon me for my inability to see this animal growling as music. (What is your own opinion on its musical value, by the way?) People in each country must be provided with spaces where they can safely express their bestiality, such as sports stadiums, but there is hardly any need to call such expressions high art, or art at all. My judgement is of course purely subjective, but human culture in general knows no true objectivity. The increasing number of people who pretend to know the hard-and-fast rules according to which any work of art can be categorised as "positively bad" or "positively good" normally serves as an indicator of the fact that the culture in question is quickly deteriorating. The party functionaries who started judging works of art by the rules of the Communist ideology - something which Joseph Stalin is said never to do-were signalling the near end of the Soviet Union. The social justice warriors of today who want to censure or even to "cancel" Rudyard Kipling or William Shakespeare for their racist views or sexist ideas might be indicating that... well, I have said enough.


It is very wrong, however, to reduce rock music in Russia to the vitalistic outpourings of Yegor Letov or Mikhail Gorsheniov. Russian rock is a very complex musical movement whose contributors often transcend the boundaries of the genre. It is especially true for the so-called founding fathers of Russian rock. They are (or were) extraordinary personalities combining musical and poetic talents with intelligence, vast general erudition, and a broad range of spiritual interests. (One of them, namely Victor Tsoi, is said to normally enjoy the reading of Plato"s dialogues while waiting for the beginning of a rehearsal: the type of behaviour not many contemporary rock or pop celebrities can boast of.) Such Russian singer-songwriters as Victor Tsoi, Boris Grebenshchikov, Igor Talkov, and (to a lesser extent) Vyacheslav Butusov can be seen as cultural phenomena deserving-each of them-a separate lecture. To say the truth, I do not know how far my intention to give a talk on each of these outstanding musicians still can be carried out, but we do come to look closer at Boris Grebenshchikov"s Russian Album during the rest of today"s lesson.


A couple of words should be said about ethnic, or folkloric, music in Russia. You wouldn"t find much of it in the Russian musical landscape of today. True enough, Russia has some (perhaps lots of) musical collectives that perform traditional folk songs-or, rather, their more or less skillful imitations. Their members invariably wear sarafans and kokoshniks-you are welcome to look up on Wikipedia these two terms each of which stands for a part of a traditional village costume-and perform their monotonous songs in a manner that normally repels any true music lover. Their songs are neither up-to-date nor authentically ethnic, and this is why this sort of music upsettingly fails to give you any thrill. I believe these collectives are only remembered when, say, a municipal functionary suddenly realises that he or she needs to invite some (half)professional artists to celebrate "the day of the city" or another such public event a part of which must be an open-air music performance.


Pelageya Telegina, artistically known by her first name only, is an example of a far more devoted artist who creatively explores the genre. She is never afraid of musical experiments that try to put traditional folk melodies in the context of techno, rap, or other such contemporary genres. She is capable of starting her composition with an old peasant tune and finishing it with Casta Diva, a cultic Italian aria from Vincenzo Bellini"s Norma, thus discovering musical parallels between the two. Somehow, she never takes the next step: I mean that her interesting and bold combinations of different musical genres never bring her as far as to create truly new songs that would still have a reference to the tradition of Russian folk music. (I dread the idea to express something that looks even remotely like a critical opinion on such a talented personality as she is, to be absolutely honest.)


This next step seems to be taken by Boris Grebenshchikov, the mighty "Beh Geh," the unofficial grandfather of Russian rock, in his Russian Album, released in 1992. (I hope you had time to look over his biography that I sent to you yesterday and from which you could also learn that the artist is still alive and still artistically active.) The album in question wasn"t received very favourably in the year of its release, but is now considered by most critics one of Grebenshchikov"s best musical achievements. It has attracted the attention of Marc Almond who covers one of Grebenshchikov"s compositions, namely "Gosudaryunia," in his album Heart on Snow. I guess my Russian students, if I had some, would never escape my didactical remark saying that their creative works can arouse the international interest only in the case they stay truly Russian. Speaking more general, someone who is ashamed of his or her nationality or ethnicity cannot be really interesting as a creative personality. Do you agree with me, by the way? Why, or why not?


And it is precisely "Gosudaryunia" that we will deal with during the rest of the lecture. Marc Almond (or maybe one of his co-workers) has done his best to accurately-with the possible exception of line 15-translate the lyrics of this enigmatic composition into English. I definitely admire this linguistic endeavour. I wish you could now listen to the original version of "Gosudaryunia" while following the lines of Almond"s translation.


Gosudaryunia,

Remember we were building the house:

Good it was but empty inside.

For many years

[5] We were embroidering the snow with silver,

Scared of touching it with poison.

For many years

We would sing till the first light of dawn,

Sing but never say it in words.

[10] Gosudaryunia,

If enemies were what you desired,

Who would ever dare to say "no"?

So why is that?

We can"t stop drinking this piss,

[15] Can"t stop daring this dare.

Though we were told:

Morning would not take its toll,

And the burden not heavy to bear.

So maybe not for nothing

[20] All these years building this house

Even if it"s empty inside.

Because of it

Now we know what silver is like,

Let"s see what the poison can do.


Please rest assured that the Russian original is as hard to understand and interpret as the English version that you now have before your eyes. The text can raise many a brow; it is nothing that resembles "I love it when you call me señorita." The song is heavily charged with symbolism. Allow me to name its most important symbols and images, its semantic cornerstones, so to speak. They are


- "gosudaryunia,"

- the empty house,

- humiliation of the collective protagonist,

- silver vs. poison,

- the enemies that were "desired,"

- the burden that is not heavy to bear.


"Gosudaryunia" is, to begin with, a Russian form of address that is traditionally used when you talk to an Empress or a tsar"s wife; in this capacity it may be translated as "Your Majesty." Please note that Marc Almond is fully aware of this meaning: the sequence of photos that accompanies his composition on YouTube shows, among others, Her Majesty Alexandra Fyodorovna, the unfortunate wife of the last Russian tsar, Nicholas II of Russia. It is, secondarily, a very obsolete way to address any respected female person which can be roughly translated into English as "my lady" or "my gracious lady." ("Have mercy on me, gosudaryunia," says the old man to the golden fish in Alexander Pushkin"s famous poem.) To be certain, each time we Christians talk about "my gracious lady" we mean Virgin Mary, it is therefore not impossible-probable even-that the artist addresses the Mother of God.


I have no reliable knowledge of what the empty house referred to in lines 2 and 20 really means. Is it Russia as a state (appropriate enough if you see the "Gosudaryunia" of the first line as Her Majesty)? Is it Russian Orthodoxy (a logical subject of conversation when one talks to the Mother of God)? Is it Russian culture? Whatever it is, the collective narrator, the "we" of the second line, feels that his (should I say "our"?) efforts are futile. His pessimism becomes self-explained if we think of Russia in 1992. The thoroughly built house of the Soviet Empire had collapsed; with its former inhabitants, the Soviet republics, showing no real interest for a new political union, with immigration to Western countries becoming a hidden desire of so many individuals, little effort it took to see the ruins of that house as (barely) empty. A not-so-straightforward reading allows us to call this text a prediction: in 1992, it was not easily possible to guess that all the beautiful churches, built in Russia after 1991, will become less and less visited over time and that the congregations of believers will be less and less numerous.


The already built house is empty. Other signs of our national humiliation make themselves clear in next lines. We "would sing till the first light of dawn, sing but never say it in words," which perhaps means that the glorious image of the upcoming Spiritual Russian Tsardom, spoken about by Russian writers, poets, and visionaries, from Dostoyevsky to Daniil Andreev and from St. Seraphim of Sarov to Vladimir Mayakovsky, was never established as a plain political and social reality. We as a nation cannot stop "drinking this piss" (the dryan" of the original Russian text actually stands for any bad and evil-smelling substance, but I do not think I want to object to this particular word choice). We cannot stop "daring this dare" or, more exactly, we cannot stop hopelessly fighting the little devils of our national mythology, be these little devils bureaucracy, corruption, lack of money, or other trivial everyday problems of life in Russia.


"So why is that?"-to quote line 13. All this, the songwriter says, happens because of our national lack of practical sense, metaphorically described as the wish to "embroider the snow with silver" in the situation where more resolute, more effective, more down-to-earth measures, the "poison" of the poetic text, must be taken. The bright future is still to come, it can come provided it is summoned with all the resolution we have. The difficulty of the historical tasks we face should not scare us away: "[t]he burden [won"t be] heavy to bear," which is a direct reference to the Gospel, to Christ who says to His disciples,


Come to me, all you who are weary and burdened, and I will give you rest. Take my yoke upon you and learn from me, for I am gentle and humble in heart, and you will find rest for your souls. For my yoke is easy and burden is light [Matthew, 11:28-30, NIV].


The former Soviet republics still may re-unite, the churches will again become crowded-provided we stay faithful to the Christian principles we must be guided by as a nation; given that we are brave enough to challenge our enemies. A peaceful person cannot really desire for enemies; what he or she can desire is to reveal his or her malicious would-be friends as such. "Now we know what silver is like," we know that all former policies, all our attempts to be friendly and nice towards "more civilised" nations, have proved themselves as ineffective. "Let"s see what the poison can do." The major historical and geopolitical turn that Russia is taking right now was predicted by Boris Grebenshchikov in 1992 when only the most daring visionaries could dream of it.


There is, you would insist, nothing in this calm and lyric composition that allows us to read it is as the nightmare of cultural marxists and supporters of globalism. I would still argue that such a reading is entirely possible. The very fact that your humble lecturer, being a part of the Russian nation, finds this reading possible makes it not wholly improbable. Other interpretations of this song, including your own ones, are very welcome. You may also want to share with me your thoughts on whether you see the vision of Russia"s historical destination I have spoken of as an attractive image of the future or whether you prefer to regard it as an ugly product of the wild imagination or Russian nationalists that must be condemned as soon as possible. No opinion will be ridiculed or rejected, given that you find arguments to support your point of view.


Rock in Russian sounds as the original Russian word meaning "doom" or "destiny." For some musicians, such as Igor Talkov or Victor Tsoi, it had indeed become their fate: they were doomed to die in their thirties. Other rock artists in Russia are doomed either to experiment in the genres that show themselves as more commercially successful or to face the fact that their musical work is a very quixotic enterprise. The Wiktionary defines "quixotic" as "possessing or acting with the desire to do noble and romantic deeds, without thought of realism or practicality; exceedingly idealistic; romantic to extravagance; absurdly chivalric." A very appropriate term, when we speak of Russian rock music in general and of Boris Grebenshchikov"s Russian Album in particular. And yet, aren"t noble deeds, in the long run, the most practical deeds we can do? Can chivalry be absurd, to paraphrase it? (Just keep in mind that, saying "chivalry," I do not mean cheap chivalry, something like fighting for the principles that are easy and comfortable to defend because the whole world supports them. I rather mean the opposite: standing up for a cause that appears to be almost hopeless.) These two questions conclude the list of your tasks as well as the lecture of today.


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


Студентам в колледже разрешалось присутствовать на занятиях по любому предмету, в том числе и по тому, на который они не регистрировались, - если они вели себя тихо, конечно. Пара-тройка незнакомых мне студентов, случалось, заходила на мои занятия и раньше (само собой, они никогда не оставались на семинарской части). А сегодня я обнаружила в аудитории полтора десятка человек! Патрика, правда, среди них не было... (С ним-то хоть что приключилось?) Лестная, казалось бы, ситуация, но я чувствовала себя не в своей тарелке: "вольнослушатели" перешёптывались между собой, да и вообще разглядывали меня со жгучим любопытством, словно некую диковинную птицу. Неужели всё объяснялось интересом к творчеству Гребенщикова, про которого большинство сегодня услышало в первый раз?


На перемене я нечасто выходила из аудитории, но в этот раз вышла. Что они затеяли, все эти пятнадцать? Публичный скандал? Чем я им не угодила? Моими рассуждениями о возвращении Россией своей державной роли - тихом ужасе глобалиста? Могла, положим, но неужели все они, девочки особенно, так вникают в то, что я говорю, - и в то, что происходит за окном, - чтобы обнаружить такую, э-э-э... историко-геополитическую зрелость? Вот и не знаешь, в самом деле, что является для преподавателя бóльшим злом: недалёкие ученики - или слишком умные...


С искусственно-бодрой улыбкой и твёрдыми шагами я вошла в аудиторию, заранее воображая и готовясь к любым провокациям. Реальность оказалась проще, лаконичней, насмешливей. Меня ожидала одна Кэролайн - и стопка работ на учительском столе.


[Сноска дальше.]


- Where are the others? - беспомощно пробормотала я.


- Erm... Um... - Кэролайн тоже было неловко, а ещё она пыталась скрыть улыбку: хочется верить, не улыбку насмешки надо мной, а просто от нелепости всей ситуации. - They have submitted their answers in writing, Ms Florensky. They said they"d prefer not to...


- ...Not to see me?


- Sort of...


- Why did they come at all if they find me so... unpleasant, in the very first place?


- How should I know? Sorry; I mean I have no clue, - тут же исправилась Кэролайн.


Взяв свой стул и пододвинув его поближе к своей студентке, я села перед ней.


- Let me guess... Did they feel offended because of this bright future of Russia that I was talking about?


- No, I don"t think so... It is just... You have seen the petition on change.org, haven"t you?


- Petition, - повторила я вслед за ней внезапно пересохшими губами. - What about?


- "To fire Alice Florensky" or "to sack Alice Florensky" - I don"t exactly remember how it goes.


- Uh-huh. ("Учитывая весь их запредельный индивидуализм, Кэролайн очень искренна, - подумала я мельком. - Она ведь могла бы и ничего мне не говорить".) Because of her-my, that is-being a racist, a sexist, a homophobe, a misogynist, an offender of each and any minority, a defender of the Russian imperialism, and a religious obscurantist?


- Such words were used, - признала Кэролайн. - Not sure about the last one. What does it actually mean?


- It stands for a person with retarded ideas, I guess, especially when the person is a non-critical religious believer driven by fanaticism and a fundamentalist...


- "Fanaticism," "fundamentalist"-I admire you, Ms Florensky, really! I wish I could be that smart. Are they right when they say that smart is the new sexy? - я растерянно развела руками: я ведь даже не знала, что это за "они", которые так говорят. - Do you think it is true? - продолжала допытываться моя студентка.


- Yes-that is, it depends... I believe it is true if it is men, not boys you are dealing with...


- "Men, not boys"-I will remember that, - с удовольствием отметила Кэролайн. - You are a teacher, you know. Sorry to learn only such stuff.


- Nothing to be sorry for, - невесело улыбнулась я. - You are a very nice person, Caroline! The very fact that you have stayed in the classroom.


- It"s nothing. Actually, this petition... It says that you do things on purpose.


- Things like what? - не поняла я.


- Like you believe that homosexuality is a sin, and you split up homosexual relationships because you think it is a good thing to do, and then you leave the boy because you think your task is done, and he has to readjust himself to... and two people were made unhappy, and you have abused your position of teacher, and all that stuff.


- I have never, never done such a thing, never in my life! - воскликнула я.


- You mean you never wanted to do it, - Кэролайн теперь смотрела прямо мне в глаза, улыбаясь краем рта, и с трудом удерживалась от широкой улыбки. - It just... so coincided, right?


Нет, она меня не осуждала! О чём и сообщила бесхитростно:


- Look, Ms Florensky, things happen, and it is not for me to judge... This Patrick is a sweet boy, isn"t he?


А ведь Кэролайн, подумала я, - одна из наименее успешных студенток, в академическом смысле! Она не только не знает длинных слов, но и не притворяется, что их знает. И при всём при этом - наиболее зрелая, верней, наиболее близкая к реальности вещей, меньше всех испорченная поклонением новым идолам современного человека. С неё вся эта пропаганда - как с гуся вода, просто не задерживается в уме. И кстати, она совсем не дурочка: напротив - одна из самых умных (и даже, кто знает, может нарочно притворяться менее образованной, чем есть). Как так вышло, что последние стали первыми? И как так случилось, что учебные учреждения, которые изначально были светочем знаний, превратились в наше время в рассадники ментальной заразы, мёртвых догм либерального невежества? Ведь все эти шестеро, что сговорились сегодня продемонстрировать мне своё дружное "фи", а кто-то из них и петицию смостырил на известном сайте, искренне убеждены, что делают благое дело: защищают товарища от посягательств коварной педагогини, пытаются сохранить его отношения и его святое право на свободу половой ориентации, к которой злобные russkies уже тянут свои во всё вмешивающиеся ручонки...


Вдруг, повинуясь нахлынувшему желанию поделиться хоть с кем-то, я начала рассказывать - и рассказала Кэролайн про позавчерашний визит Патрика, про мой разговор с ним, про j'ai menti toute ma vie. Девушка слушала меня с круглыми от любопытства глазами. Может быть, она не очень трудилась запоминать и понимать слова вроде "обскурантист", но это она понимала! Самому концу - тому, что Патрик ушёл, оставив записку, просто ушёл, - она даже не вполне поверила - верней, может быть, и поверила, но это её огорошило.


- But you-you haven"t even-and you suffer for nothing! - с сожалением сообщила она и под действием чувств, вырвав листок из своего блокнота, написала мне свой номер телефона, умилительно-беспомощно держа ручку в "американском" стиле. - Look-here is my phone number. Not that I think you need it, but...


Мы расстались друзьями (хотела написать "подругами", но это слово здесь не встаёт в строку. Впрочем, может быть, и подругами.) Само собой, я отпустила Кэролайн со второй половины занятия - не проводить же было семинар с ней одной! После, заставив себя, быстро проглядела стопку письменных ответов, сухо-лаконичных, почти брезгливых, и на каждом так же брезгливо поставила P в кружочке - "зачтено". Как вы со мной, так и я с вами.


Дальше о происшествии полагалось уведомить миссис Уолкинг, но сил и мужества объяснять всё заново и оправдываться в том, в чём я вовсе не была виновата, никаких не осталось. Что она ещё скажет? А подумает что? Тем не менее, вновь преодолев себя, я дошла до двери кабинета руководителя: идея выступить в роли трусливого страуса меня привлекала ещё меньше, чем предстоящий разговор. С огромным нежеланием постучала в эту дверь. Дёрнула ручку. Закрыто! Какое счастье...


Или, может быть, несчастье: может быть, я упускаю последний шанс обелить себя, повлиять на что-то... Нет уж, увольте! Причём в буквальном смысле слова: увольняйте меня на здоровье, если вам так хочется! Всё равно осталось только две лекции - как будто они что изменят! Или я в глубине души надеюсь, что изменят? Надеялась, видимо, но не изменят и две, если не изменили семь. Или - более прагматичная мысль - я втайне мечтала о постоянном контракте? А ведь, похоже, мечтала... Ну, в одном, по крайней мере, можно быть уверенным: в том, что постоянного контракта мне не светит как своих ушей...


Вернувшись домой, я пообедала и принялась гадать: что произошло с Патриком? Просто ему неловко показаться мне на глаза или... а что "или"? Нужно ли написать ему? И чтó написать? Что по-прежнему буду рада видеть его в гостях, не придаю его записке никакого значения? Но это несколько обидно для мужчины, даже юного... Тем более что ведь и не очень жду: мне бы со своими мыслями собраться... Или рассказать про эту нелепую историю с сегодняшним "половинным бойкотом"? (На полный бойкот, отметила я на краю ума, у моих студентов духу не хватило: ну как преподавателя всё-таки не уволят, а зачёта им не дадут? Эх, буржуазные душонки...) Он, наверное, уже и знает, а если и не знает - зачем? Поссорить Патрика с остальной частью группы? Или ещё раз показать ему, как мелки и лживы те ценности, которые он до совсем недавнего времени искренне исповедовал? И без меня сообразит...


Просомневавшись верных полчаса, я в итоге набрала на телефоне вымученное сообщение.


Patrick, I hope you are well. Please let me know if you are not. I hope, too, that nothing bad has happened. Please feel free to reply if you need to talk.


И даже в таком жалком и куцем виде эти две строчки вызывали у меня массу вопросов. Зачем я прошу его сообщить, не заболел ли он? Неужели поеду сидеть у его постели на другой конец Лондона? (Где он живёт, кстати? Понятия ведь не имею.) В наше время, в отличие от времён Диккенса, люди редко по причине болезни оказываются при смерти, а если и оказываются, "Скорая помощь" им будет полезнее сиделки. И на какой я его разговор приглашаю, о чём будет этот разговор? Я хочу подарить ему какую-то надежду? Кажется, нет - и тогда зачем писать всё это? Глупое, глупое сообщение. Лучше его безвозвратно стереть...


Но чувство того, что я делаю что-то неправильно, меня не отпускало - и вот, вместо сообщения Патрику я написала длинный, сумбурный, не очень ясный даже мне самой текст для Кэролайн, в котором поясняла, что боюсь: мол, Патрик может учудить какую-нибудь глупость, уже прямо сейчас, не дай Бог, делает её, так вот: не была бы она так добра, если её не затруднит, конечно, написать Патрику, осведомиться, как у того дела, не заболел ли он, и прочее? Что понимать под "прочее", я и сама не очень знала. ETC - End of Thinking Capacity. Мне крайне неловко просить её об этом, но приходится выбирать из двух зол, а сама ему я написать не могу, потому что, дескать, странно это будет выглядеть... (Как будто этот мой текст не выглядел более чем странно! Эх, до чего я дошла! Откровенничаю с человеком, которого почти не знаю. Что же, не от хорошей жизни.) Это сообщение, ещё более нелепое, чем предыдущее, я после долгих колебаний всё-таки отправила.


i ll do it no problem :- )


- ответила мне Кэролайн без всяких знаков препинания, но с улыбающейся рожицей в конце, и у меня немного отлегло от сердца.


Оставались другие беды, конечно. Вот, например, эта петиция о моём увольнении. На секунду появилась мысль: не разыскать ли в самом деле в Сети эту несчастную петицию? Ну уж, дудки! Как пишутся такие бумаги, ничем, по сути, не отличающиеся от советской коллективной кляузы, я прекрасно могла себе представить, даже могла бы с закрытыми глазами заранее угадать, чтó там будет написано. Тем более что Кэролайн мне уже пересказала общий смысл и сберегла мои нервы. Вот разве что интересно количество подписавших... Нет, неинтересно. Могли поучаствовать всей группой, из чувства гражданского долга. Мог и ни один из них не поставить подписи - из осторожности. Могли сами авторы петиции подписаться вымышленными именами или псевдонимами вроде "Студент Колледжа", "Желающий Блага" или "Оскорблённый в лучших чувствах": сайт так устроен, что сделать это совершенно несложно... Некто (кто, интересно: Адам?, Патриша?) сделал гадость, а мне предлагают брать эту гадость в руки, рассматривать и изучать, добровольно в ней изляпаться под тем предлогом, что ко мне эта гадость, дескать, имеет отношение, и даже всерьёз дрожать перед лицом этого "грозного орудия демократии", с его мошенническими инструментами и лживыми целями? Держите карман шире...


Займёмся чем-нибудь более приятным. Послушаем новости через онлайн-радио, например. Нет, к чёрту новости. Разудалые борцы за дивный новый мир сражаются с последними реликтами патриархально-домостроевского женоненавистничества и религиозного мракобесия (такими, как я, например), сколько можно про это... По "Би-би-си 3" передают Хачатуряна, которого они здесь смешно называют "Качачýриян", а по "Классик ФМ" - Рахманинова. Рахманинов - композитор русский до мозга костей (несладко, наверное, ему пришлось в Америке) и имеет чудесное свойство пробуждать воспоминания про Россию... детство... юность...


* * * * * * *


Своё последнее письмо я отправила уже после тринадцатого марта, после того памятного случая, когда наш класс саботировал домашнее задание, а затем отказался читать статью Sir, Are You Queer?, про что Азуров выступил с проповедью о том, что мы ведём себя как страусы, прячущие голову в песок (с тех пор стараюсь никогда не вести себя так), и закончил урок на пять или семь минут раньше звонка. Всю последнюю часть того урока я сидела ни жива ни мертва. А Наташа, кажется, пристально приглядывалась ко мне...


В бурной дискуссии по поводу того ухода, верней, во взаимных обвинениях, которые тогда разгорелись внутри класса, она не участвовала, слушала упрёки в свой адрес молча, с царственно поднятой головой, презрительно улыбаясь. А вот за обедом заговорила со мной первая, без предисловий:


- Ты, кажется, одобряешь всё то, что он сказал?


- Полностью, - ляпнула я, застигнутая врасплох. - А ты разве нет?


- Отчасти, - признала Наташа. - Такого умного человека приятно иметь в качестве врага.


- Да почему же врага?!


- Сама посуди: а кто же он ещё нам? - откликнулась подруга, выделив "нам" голосом. - Он бы нас обеих проклял, если бы знал. На вечную геенну. Наши благоверные дурёхи просто не могут дотумкать, что он на их же стороне баррикады. Своя своих не признаша.


- Меня он не проклял, - ответила я тихо, но настойчиво.


- Как интересно! - Наташа откинулась на спинку стула. Принялась меня изучать насмешливым взглядом. - Ты хочешь сказать, про тебя ему известно?


- Про нас обеих.


- Когда это, позволь тебя спросить, твой язык без костей успел проболтаться?


- В декабре, когда я просила за тебя, за то, чтобы тебя не турнули из гимназии за хамство педагогу - могла бы, кстати, сказать "спасибо"! И я не пробалтывалась! Он сам догадался...


- Ага! И что сказал?


- Что это моё личное дело.


- Очень умно. Очень дальновидно...


- Что значит "дальновидно"? - возмутилась, почти вспылила я.


- Нет, нет, ничего, - бесстрастно пояснила Наташа с неподвижным лицом. - Я просто неудачно подобрала слово, извини.


К этому разговору в тот день она больше не вернулась, но зато продолжила наблюдать за мной с удвоенным вниманием. А я чувствовала на себе это внимание и под его тяжестью то откликалась невпопад, то принималась говорить живо, бойко, неестественно, то краснела на пустом месте. Ни одного слова по существу дела не было сказано, но знаки моей "вины", моего, так сказать, "предательства", казалось мне, горели у меня на лбу. Назревало объяснение, серьёзный разговор, и я пару раз даже порывалась начать такой разговор сама, но мне каждый раз не хватало духу.


Наташа избавила меня от мучительной необходимости приступить к этому объяснению первой, вечером 19 марта, за полчаса до полуночи, прошептав мне:


- Ты спишь? Хотела с тобой поговорить.


- На подоконнике? - откликнулась я с готовностью, покорно.


- Нет, лучше в коридоре... Платье надень! Простудишься...


Тихо ступая, мы вышли из общей спальни и, конечно, пришли к лавке напротив входа в домовый храм, той самой памятной лавке.


- Ты помнишь, как мы осенью пытались здесь... - шепнула я, пробуя улыбнуться.


- Можешь говорить в голос, нас никто не услышит, - прохладно ответила Наташа. - Не "мы", а "я", потому что ты, барышня, пыталась сделать всё, чтобы у меня ничего не вышло.


- Во-первых, я рада, что у тебя тогда ничего не вышло, - парировала я, -во-вторых - зачем с первых слов бросаться обвинениями?


- А ты, значит, чувствуешь какую-то вину, если сразу предполагаешь, что будут обвинения, и сразу защищаешься?


- Нет, я просто... Наташа, я не враг тебе! Что вообще за разговор странный, что происходит?!


- Это ты, ты меня держишь в неизвестности о том, что происходит! Ты меня, а не я тебя! Ты... ни в чём не хочешь мне признаться?


Я мелко задрожала. Наташа жалостливым движением накинула мне на плечи свою шаль или платок, которую она последнее время повадилась носить, прилюдно и демонстративно жалуясь на то, что ей холодно. Присела рядом.


- Тасенька, ты ведь уже сама обо всём догадалась... - сказала я негромко.


- Вот, снова: сколько раз я просила!.. Догадалась, но ты бы могла мне и вслух сказать, язык не отвалится.


- Я хотела. Ты просто опередила...


- Давно это у тебя?


- Месяц... полмесяца... не знаю...


- За две недели можно было уже и решиться!


- Я не была уверена...


- А я, представляешь, наоборот, ещё осенью боялась, что с тобой это случится, - глухо сообщила Наташа.


- Правда? - обрадовалась я, не успев сообразить, насколько ей должна быть неприятна моя радость. - Значит, ты тоже заметила, как мы с ним близки, как я на него похожа?


Наташа скривилась. Отвернулась.


- Тася! - тихо позвала я её. - Ведь не так плохо, что это случилось?


Наташа равнодушно пожала плечами.


- Я просто надеялась на бóльшую честность с твоей стороны, - ответила она без выражения.


- Я тебя ни в чём не обманула! - возмутилась я.


- Но и сразу не сказала. Откуда я знаю, плохо или не плохо? Тебе с этим жить.


- Я имела в виду, - принялась я оправдываться, - что это просто более естественно...


- Более естественно?! - взвилась Наташа. - Тебе напомнить, как... Я от тебя это слышу?!


- Да, от меня!


- Ты продаёшь нашу человеческую, душевную близость за... за животное удовольствие!


- У нас не было никакого "животного удовольствия"! - вспыхнула я. - И, знаешь - не тебе говорить! Не тебе, которая...


Я даже не глядела на неё в своём гневе - а, случайно бросив взгляд, увидела, что она плачет. Мой гнев как рукой сняло. Я подсела ближе, осторожно, нежно провела ладонью по её мокрой щеке.


- Я не виновата, что так устроена, - прошептала Наташа.


- А я не виновата, что устроена иначе, - ответила я грустно и тихо.


И как хорошо было бы тогда поставить точку! Но нет, она упрямо продолжала, гордость не давала ей остановиться:


- Я не стыжусь того, как я живу и чувствую. Вы все - вы стыдитесь! Прячетесь по углам! Скрываетесь! А я нет!


- Наташа, перестань, мы не на стадионе, тебе не нужно со мной соревноваться!


- Неужели ты не видишь, что я лучше его? - вдруг выдала подруга.


- Что? - не поняла я.


- Я лучше, потому что честнее! Этот старый козлина спит и видит, как бы затащить тебя, семнадцатилетнюю дуру, в постель...


- Я не готова разговаривать об этом в таком тоне и таким языком!


- ...И при этом рассуждает про свободу выбора - ты и уши развесила! А я не вру, по крайней мере!


- Тася, перестань, пожалуйста, блажить на пустом месте! Если уж на то пошлó, то ты тоже не ходишь с радужным знаменем через плечо! У тебя на этой дурацкой висюльке - дурацкой, кстати, безвкусной, прости, пожалуйста! - написано ΟΡΘΟΔΟΞΙΑ Η ΘΑΝΑΤΟΣ, а не "Лесбиянки всех стран, объединяйтесь!"!


- То есть это упрёк в мой адрес? Это упрёк в трусости, да?


- Нет, это не упрёк, а наоборот: взрослые люди в обществе придерживаются общепринятых моральных норм, это не обязательно делает их непорядочными.


- О, какая ты у нас взрослая стала! - глаза у неё сверкали. - Ну да, я забыла: с кем поведёшься...


- А ты стала хуже подростка! Не иначе как завела себе новую "любовь всей жизни", из седьмого класса! - я тоже не лезла за словом в карман, и язычок у меня тоже был подвешен как надо.


- Из седьмого, из седьмого! Ты сомневаешься в том, что я смогу это сделать?


- Завести пассию из седьмого класса?


- Нет: заявить о своей ориентации при всех!


- Ничуть не сомневаюсь, только ничего хуже, глупей и безвкусней ты точно не сможешь придумать!


- Это всё, что ты мне хочешь сказать?


- Ты что-то ещё хочешь услышать?


- Иди спать! - резко бросила мне Наташа. - Набирайся сил перед учебным днём! Завтра ведь английский, а ты не выспалась! Будут круги под глазами, Александр Михайлович не оценит.


- Никуда я не пойду! - взбунтовалась я. - Может быть, ты бросишь уже, наконец, свои мужицкие замашки и перестанешь мной командовать? Я тебя, между прочим, на целых полгода старше!


- Полгода, конечно, всё меняют... Тогда я уйду!


- А это сколько угодно!


Наташа удалилась, гордо держа голову. Я, оставшаяся на скамейке, бросила взгляд на светящиеся электрические часы в коридоре. Начинался новый день. Долгий, бурный, насыщенный день...


Посеянное зерно дало свои всходы, причём почти сразу же. Я хоть и не предполагала, что это случится так скоро, но предчувствие чего-то дурного у меня было. "Надо ещё раз поговорить с ней! - вертелось у меня в голове всё утро. - Надо поговорить!" Но когда бы я смогла это сделать?! Не успела я оглянуться, как пролетели первые четыре урока и настало время английского языка.


Ничего провокационного на очередном занятии не разбиралось: мы занимались какой-то проходной темой, грамматикой, кажется. А сердце у меня было не на месте: тоскливо я считала минуты до конца сдвоенного урока, тихо радуясь про себя, что вот, уже час прошёл, а никакой беды не случилось. Сглазила...


Учитель задал вопрос (уже не могу его припомнить). Наташа подняла руку и после его кивка встала с места, хотя обычно не вставала, да и вообще на уроках английского это было не очень принято. Сердце у меня ухнуло вниз: я сразу почувствовала, что ничем хорошим это не кончится.


- Александр Михайлович, извините за то, что ответ будет не по теме. Я хотела бы вам сказать "спасибо".


- What for? - поднял брови Азуров.


- За то, что на прошлом уроке вы не испугались затронуть актуальный и важный для многих вопрос, а также призвали нас не бояться обсуждать проблемы сексуальных меньшинств вслух.


- Thank you very much, even though it was not quite what I meant last time... You can sit down, Nathalie, - предложил педагог.


- Я ещё не закончила! Вы дали мне мужество, - отчеканила Наташа. - Именно следуя вашему призыву, я сейчас тоже не боюсь публично признаться в том, что являюсь лесбиянкой и живу половой жизнью с женщинами.


В классе стало так тихо, что, наверное, слышно было бы упавшую канцелярскую скрепку. Как назло, даже скрепка не падала.


Я невольно расстегнула верхнюю пуговицу платья: воздуха не хватало.


Педагог полуоткрыл рот. На его лице отразилась почти физическая боль.


- Зачем вы так поступаете? - произнёс он негромко, по-русски.


- Это моё дело! - высокомерно отозвалась Наташа. - Я, наверное, могу сесть?


- Делайте что хотите...


Кое-как Александр Михайлович довёл урок до конца, дав нам какое-то письменное задание и заодно, сразу, домашнее. Дерзость прозвучавшего в воздухе вызова всем нам продолжала давить на каждого, даже обычных перешёптываний не было слышно. После того, как прозвенел звонок и педагог вышел из класса, Олю Смирнову прорвало:


- Что?! это?! такое?!


Незабываемую интонацию, с которой она это воскликнула, я до сих пор помню...


- Сейчас начнётся холивар, - процедила Наташа сквозь зубы. И оказалась права, конечно. Holy war уже разгорался (разгоралась?) вовсю.


- Наташка, ты совсем стыд потеряла или как?!


- Ещё бы труселя свои сняла грязные и размахивала бы ими над головой!


- Чтó вы на неё орёте, она просто сказала, что думает - а вам слабó?! Вам завидно, что вы так не можете, вот вы и беситесь!


- Кто из нас бесится, так это ты! В зеркало на себя посмотри!


- Вы лучше на Дашу гляньте, на ней лица нет! Поступила, называется, Дашенька в православную школу - чтобы про лесбиянок слушать, конечно! Да, Дашенька?


- Давайте здесь вообще реалити-шоу замутим, чего стесняться! Танцы на шесте! Гоу-гоу дэнс! Английский как раз пригодится!


- Девочки, - жалко промямлила я, - я как староста считаю, что... Это дурно, конечно, и по отношению к педагогу тоже некрасиво, но... Может быть, надо как-то культурно, цивилизованно...


- Ты её защищаешь, что ли? - тут же набросилась на меня парочка "благоверных", да и другие тоже переключились на меня:


- "Культурно, цивилизованно" - очень хорошо, а это как?! Предлагай, пожалуйста, как теперь поступать "цивилизованно", если ты такая умная!


- У меня голова болит... Я пойду на обед, можно, девочки? - пробормотала я и, не дожидаясь ничьего разрешения, вышла из класса, быстро собрав свои вещи.


- Да, всё ясно, сбегаем от проблем! - слышала я за своей спиной.


- Как Лот и Лотова жена. Гляди, Алка, не оборачивайся!


- Ты на что это намекаешь: что она умнее всех поступила?


- Да уж конечно не глупее тебя, которая орёт на всю Ивановскую!


Ближе к концу большой перемены ко мне подошла Оля Смирнова и безапелляционно сообщила:


- Мы решили сразу после информатики провести собрание класса.


- Пожалуйста... - растерялась я. - Где?


- В Комнате отдыха.


- Ты мне зачем сообщаешь?


- Потому что ты староста и тебе неплохо присутствовать, так-то!


- Я... я постараюсь...


- Постарайся, очень тебя просим! Это ведь ты предложила!


- Я?! - изумилась я. - Чтó я предложила?


- Провести собрание класса!


- Я этого не предлагала...


- А надо, чтобы предложила!


- Не понимаю...


- Очень жаль, что не понимаешь! Я повторю: надо, чтобы именно ты как староста предложила это сделать!


- Почему кто угодно не может?


- Потому что если "кто угодно", то это бунт, безобразие и... неизвестно что, а если староста класса, то это самоуправление школьного коллектива! Там мне сказать девочкам, что ты объявила общее собрание?


- Ты, Оленька, на меня переводишь стрелочку?


- Я, Алла, на тебя не перевожу "стрелочку"! - передразнила меня Оля. - Что вообще за глупая привычка сюсюкать: "стрелочка", "денежка", "кошелёчек"? Ты не слышала, как Виктория Денисовна говорила, что это мещанское сюсюканье уродует русский язык?


- Слышала - просто, извини, Оля, для меня Виктория Денисовна не является гуру и моральным авторитетом.


- Попрошу без намёков на язычество! Да, конечно, я забыла: для тебя ведь английский ближе русского! (Я начала густо краснеть.) Так ты берёшь на себя ответственность за собрание класса или нет? Или ты хочешь, чтобы был хаос, вопли и коллективный поход к Розе Марковне?


- Беру, беру, хорошо! - сдалась я. - Куда мне деться...


- Вот, - удовлетворённо заключила Оля. - То-то же...


"Хоть бы её заняли! - несчастно думала я про Комнату отдыха, плетясь туда после конца уроков. Две восьмиклассницы действительно смотрели телевизор, но Ольга, пришедшая сразу после меня, бесцеремонно их прогнала, объявив про собрание одиннадцатого класса, а кстати и успев ввернуть, что будущим матушкам телевизор смотреть не очень полезно. "А что им ещё неполезно, Оля? Просвети заодно и меня, пожалуйста!" - так и хотелось мне сказать, но я удержалась от этой жалкой иронии.


Через пять минут все были в сборе (кроме Наташи, разумеется), и собрание класса началось.


Школьное самоуправление в России - вообще достаточно странная вещь. Только выдающиеся русские педагоги вроде Макаренко или Сухомлинского не боялись создавать в своих школах настоящее самоуправление, отдавая в руки своих подопечных решение действительно важных вопросов. В большинстве же школ ученикам не доверяют и про самоуправление вспоминают примерно раз в год, когда появляется необходимость продемонстрировать родителям, гостям или вышестоящему начальству существование "совета класса", "совета школы" и прочих полумифических вещей. Все эти "советы учащихся" выполняют в большинстве русских школ чисто декоративную функцию: о какой настоящей жизни совещательного органа можно говорить, если у этого органа нет внятных полномочий? А если где-то в уставах школ и прописаны полномочия органов детского самоуправления, то учащимся об этих полномочиях, как правило, никто не сообщает: от греха подальше. Я, например, хоть и была старостой, понятия не имела, какие решения может и какие не может принять собрание класса, которое на моей памяти вообще проводилось первый раз. Но и не провести его было нельзя: "подруги" просто кипели от избытка чувств, а поскольку "истинно православному человеку мысль о бунте противна" (точнее, поскольку за "бунт" могло прилететь от школьного руководства), "благоверные" посчитали собрание лучшим выходом. Остальным пришлось подчиниться большинству (никто, впрочем, особенно не протестовал).


Оля в качестве старожилки сумела вспомнить, что полагается вести протокол. Я беспомощно сообщила, что не представляю, как это делать, и писать протокол вызвалась Варвара. (Понятия не имею, хорошо ли она с этим справилась и что в итоге написала...)


Решив вопрос с секретарём, Оля предложила всем высказываться - и тут, конечно, начался галдёж. Описывать все бессвязные реплики не нахожу смысла, тем более что и сама их не помню. "Что я здесь делаю? - грустно думала я, сидя в своём кресле. - Почему в этом участвую? Не встать ли и не уйти прямо сейчас?" Не встала и не ушла...


Галдёж галдежом, но "ортодоксы" обладали не только зычными голосами, а ещё и некоторой организаторской хваткой, и под их нажимом общий крик начал принимать более конструктивные формы. Оля превосходно руководила нашим шумным обсуждением, этого у неё было не отнять...


Стали постепенно вырисовываться и два прагматичных предложения.


Первым предложением было: вызывающее поведение Натальи Яковлевой - осудить и объявить ей бойкот, для начала - на неделю, а там - как получится.


- Анафеме ещё предайте! - выкрикнула тут Ксюша, на что одна из "благоверных" с каменным лицом сообщила Ксюше, что мы все церковной полнотой не обладаем и никого анафеме предать не можем, но если кто-то будет здесь шутить понятиями, важными для православной христианки, то и сам может легко схлопотать в свой адрес бойкот.


- Воздерживаюсь, - сообщила я бескровными губами, когда предложение поставили на голосование и когда кто-то глазастый разглядел, что я не подняла рукú. - Этот вопрос нельзя обсуждать без той, кого вы сюда не пригласили.


На что предсказуемо получила в свой адрес две реплики:


- Неправда, мы её приглашали!


- Алла пытается казаться "добренькой", всем угодить, а добренькие, как сказал отец Вадим, - это самая скверная разновидность людей!


- Хорошо, я готова быть самой скверной разновидностью! - пришлось мне немного повысить голос. - Я никого из вас не выбирала себе в качестве духовника, поэтому можно обойтись без непрошеных проповедей? Мой голос всё равно ничего не решает! Закончите голосование и переходите к следующему вопросу, пожалуйста!


- Она ещё и огрызается, смотри-ка, - вполголоса заметила одна из моих одноклассниц, на что другая возразила:


- Вообще-то Алла права, про духовника.


- Я просто сказала! - оскорбилась первая.


- А она просто ответила!


Худо ли, бедно, первый вопрос проголосовали, перешли ко второму. И здесь... мама дорогая!


И здесь выяснилось, что девочки считают именно Александра Михайловича ответственным за эту Наташину "лесбийскую эскападу": он, дескать, своими учебными материалами её и спровоцировал. Со всех сторон летели восклицания вроде:


- Кто сказал, что нам вообще нужен английский?


- Варвара Константиновна всегда преподавала по учебнику, небось, учебник умные люди писали, не дураки! Во всех школах занимаются по учебнику!


- Нет, а мне интересно: мне как будущей матушке вообще надо, чтобы меня понимала вся эта их голубая братия? Мне точно это надо?


- А если они там у себя в Америке завтра начнут со свиньями сношаться, мы тоже про это будем статьи читать?! Нет, не надо тут "Ха-ха!", что "Ха-ха!"? Вы не слышали разве, девочки, что их премьер-министр со свиньёй сношался?


- Что?! Дашенька, закрой уши! Нет, Лизка, расскажи: правда, что ли?


Ольга, видя общий настрой, быстро выдвинула предложение: составить на имя администрации школы коллективное письмо, в котором изложить своё возмущение методами преподавателя английского языка, и подписаться под ним всем классом. Пока на всякий случай не отправлять это письмо, а сохранить его в надёжном месте. Но датировать! Придумать, как датировать таким образом, чтобы любому человеку стало ясно: проблема возникла ещё в марте! Например, отнести это письмо на почту и попросить поставить на нём штемпель... Не проголосовать ли?


Я подняла руку:


- Прошу слова! Оля, можно мне дать слово? Благодарю! Нет, извините, я хотела бы тишины! Катя и Лиза, я не могу говорить, пока вы продолжаете перешёптываться... о сношающихся свиньях! Я всё-таки староста класса! Пока ещё... Спасибо.


Девочки! - продолжила я, облизав совершенно сухие губы, - Мне кажется, вы сильно, вы просто чудовищно ошибаетесь. Ту статью нам дали для того, чтобы у нас были аргументы в борьбе с этим злом - пороком - болезнью, не знаю, как назвать! Я удивляюсь, как вы не сумели этого расслышать! Если вам делают прививку от оспы, это не значит, что вас хотят заразить оспой!


- Только от прививок никакой пользы, один вред! - ввернула Ксюша. - Моя мама сразу мне сказала, что пока она жива, никаких при...


Варвара отмахнулась от Ксении и этим жестом как-то сумела заставить её примолкнуть.


- Ты говоришь, - медленно, вдумчиво начала она, - что Александр Михайлович на нашей стороне, на стороне, то есть, православных людей. Ну, допустим. Почему тогда на прошлой неделе нам дают статью про лесбиянок, а на этой твоя подруга объявляет себя лесбиянкой? Тут точно нет никакой связи? Случайно произошло?


- Это была провокация, Варя! - выдохнула я.


- А зачем ей потребовалась такая провокация? - гнула своё Варвара.


- Из ревности, - шепнула я одними губами. Да, сказано было импульсивно, но я всё же понимала, чем рискую.


Снова настала такая тишина, что можно было расслышать чужое дыхание.


- А! - весомо и громко произнесла Варя, положив конец тишине. - Из ревности! А кто к кому ревновал?


- Ну, вообще-то я не удивлена, - заговорила Ольга нарочито-равнодушно, но с трудом удерживаясь от того, чтобы не засиять как медный грош. - Всем давно известно - кроме тебя, Варя, и кроме ещё пары человек, которые обитают в духовных высях, - что Алла неровно дышит к педагогу по английскому. Не стесняйся, Аля, бывает, здесь все свои, это ещё не извращение... Но вот "ревность" - действительно что-то новенькое. Можно полюбопытствовать, Аля? Ревность-то появилась по... односторонней причине, или ты тоже дала... надежду своей подруге, чтобы у неё возникла такая ревность? Может, и не только надежду?


- Ну, ты палку перегибаешь, Оля, некрасиво, фу, - пробормотала Варвара.


- Я перегибаю палку? - поразилась Оля. - Да ты посмотри на её лицо, посмотри сама!


- Я не это имею в виду, а... тебя кто просил лезть под чужое одеяло!


- Я её не тянула за язык, она сама призналась!


- Девочки, вы что тут вообще устроили? Вы её до слёз довели, вам не стыдно?


- И я говорю: "Дом-2" в чистом виде! Позорище!


- Не "Дом-2", а покаяние перед коллективом!


- А тебя уже рукоположили, чтобы ты устраивала общую исповедь? Ты - Святой Праведный Иоанн Кронштадтский?


- Аля, тебе принести водички?


- Нет, спасибо, - сумела я выговорить. - Мне правда плохо: можно я пойду?


Варя, с которой я никогда не была особенно близка, вышла в коридор вместе со мной.


- Я не хотела, - сказала она негромко, закрыв за нами дверь. - Я дура, не сообразила, извини.


И тут меня прорвало: сдерживаемые раньше слёзы потекли в три ручья. Я, кажется, даже обняла её и расплакалась у неё на плече.


- Ну, ну, - пробормотала Варя, похлопывая меня по спине: легонько, так, чтобы было ясно, что она это делает лишь из христианского долга. Сочувствие-то сочувствием, но подозреваю, что ей, православной девушке, обнимать бывшую лесбиянку не очень хотелось. - Будет. Господь всех прощает. Я, это... пойду, ладно? Мне ещё протокол писать... - ей, наверное, было крайне неловко.


Варвара вернулась в Комнату отдыха. А я поспешила в гардероб и оттуда - крадучись мимо вахты - на улицу.


Далеко я уйти не смогла, ноги подкашивались. Рядом с гимназией стояли жилые дома. В их дворе, посередине, была оформлена клумба: вкопанными в землю до половины и раскрашенными в весёленькие цвета старыми покрышками, как это часто водится. Я присела на одну из таких покрышек и оцепенела, замерзая.


Даже уже и слёз не было. Было - ощущение катастрофы, конца жизни. Всех, кого любила, я нечаянно предала, без всякой пользы для себя и для них тоже. Кто меня, на самом деле, тянул за язык? Чтó я предотвратила, кому помогла своим прилюдным обнажением? Всё равно же напишут своё дурацкое коллективное письмо!


Замёрзшими пальцами я набрала на телефоне и отправила Александру Михайловичу сообщение.


А. М., всё так ужасно, что дальше некуда. Я попыталась Вас защитить и опозорилась перед всем классом. Я теперь тоже грязная извращенка, правда, "Господь всех прощает", и на том спасибо. Я сижу сейчас во дворе рядом с гимназией, там, где клумба, и всерьёз думаю, не шагнуть ли мне с моста. Это не попытка манипулирования, не подумайте. Просто девичья истерика. Но плохо - очень. И про мост тоже правда. Если бы Вы только поговорили со мной три минуты по телефону, мне было бы легче...


Само собой, страшно в семнадцать лет писать такое человеку почти чужому, а особенно тому, кто вдвое старше тебя, но глухое отчаяние имеет свои достоинства: при нём перестаёшь бояться. Всё самое ужасное уже случилось. Чтó может произойти хуже того, что было? Он не ответит? Он и так не ответил на моё последнее письмо.


"Тебе надо было Наташе отправлять сообщение, - прокомментировал насмешливый внутренний голос, едва я успела нажать кнопку send. - Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Сейчас, конечно, перезвонит он тебе! Разбежалась..."


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


Сигнал телефона отвлёк от меня от этих воспоминаний, горько-сладких, как калина поздней осенью. Новое письмо.


Dearest Alice,


Thank you for sharing with me your lectures as well as these vivid descriptions of your spiritual travellings. I am worried by what this sympathetic White Knight of yours told you last time. Six is a pretty good number. Don"t you think that it is the right time to stop?


Now the unpleasant part. Ms Walking has informed me of this detestable petition that demands to discharge you as a teacher. Last two years, such unpleasant occurrences happen on almost a regular basis. I am sick and tired of this Neo-Bolshevism that requires to tailor the curriculum to the needs-or, rather, to the wild whims-of our students. "There is nothing here to worry about," I would be happy to say, but, as bad luck has it, your "case" will be discussed in the meeting of the Academic Board that is scheduled for this Friday.


Fortunately enough, all your lessons will be given before the actual meeting takes place which means to say that you are free not to attend it if you have no wish to do so.


I will do my best to be at the meeting in person but may be deterred from my duties because of a few medical problems I have now. Be it as it may, I will almost certainly be in London in some days.


Very truly yours,


Gilbert


Едва я успела дочитать это письмо до конца, как пришло ещё одно, короткое, от того же адресата.


Imagine the worst happens. Imagine the college administration suspends you as a teacher even before the meeting of the Board. What a great loss for your course that will be! Could you please promise me you will go on writing your lectures?


Я не смогла не улыбнуться грустной улыбкой, прочитав этот постскриптум. Как всё же старшее поколение британцев умеет бережно коснуться болезненных тем и подсластить при необходимости пилюлю! Вот уж и правда "большая потеря", в самом деле! И всё же лестно: спасибо, сэр Гилберт, хотя бы за попытку сделать так, чтобы я не совсем повесила нос. Или он и вправду искренен? Тогда вдвойне трогательно. Что ж, всё сказано, все опасности названы по имени. Не только контракт со мной почти наверняка не продлят, но и "приостановить" оставшуюся часть моего курса могут в любую секунду. (Экая вежливая формулировка! Да, здесь все - мастера вежливости.) А вы пишите, душенька, пишите ваши лекции! Ради вечности, так сказать, ради мировой культуры. Пора кончать страдать ерундой, раз уж мне все наперебой это советуют, от английских баронетов до русских религиозных философов, и приниматься за поиски новой работы. А в Святую Русь я всё же попробую сегодня отправиться. Хоть бы глянуть одним глазком, какая она из себя. Эх, пустят ли меня ещё туда! Такую взъерошенную, такую беспомощную, такую бестолковую...


○ ○ ○ ○ ○ ○ ○


Пустили. И с первых секунд у меня перехватило дыхание (если в этом мире есть дыхание, конечно!).


Я стояла на возвышении, и вовсе не на каком-то рядовом холмике - скорее, на чисто срезанном стволе исполинского дерева, причём срезанном на головокружительной высоте, - а подо мной, вокруг меня, надо мной развернулась прихотливая, удивительная, богатая цветами и формами страна. Первая страна за всё время моих путешествий, которая никак не была привязана к земной плоскости: ландшафт напоминал, скорей, Нью-Йорк с высоты птичьего полёта, с той разницей, что вместо небоскрёбов из земли вырастали причудливые горы, гигантские деревья, огромные колокольни. (Все эти слова мне приходится использовать вынужденно: мне сложно было в этом мире отличить гору от рукотворной звонницы или, например, колоссальное дерево от поросшей лесом скалы, а для иных форм у меня и названий не находилось.) Где-то слева, вдали, возвышался, вырастал в небо силуэт Кремля, похожего и непохожего на земной. В другой стороне, ещё дальше, высился Исаакий (или я перепутала его с Казанским собором?). А то глаз падал на кипенно-белый, как бы светящийся изнутри куб храма, подобного собору Успения во Владимире. Облака, подражая земным формам, тоже громоздились в башни и воздушные терема, едва отличимые от настоящих - может быть, они и были настоящими, может быть, их кто-то населял: кто-то вроде поразительных жар-птиц, которые нет-нет, да и пересекали вечереющее небо, ярко светясь на его фоне.


Зеркальце в этот раз пришлось поискать: оно, крохотное, оказалось декоративным элементом одежды на рукаве. Я обнаружила себя в маленькой изящной шапочке, с волосами, приглядно уложенными в толстую косу, несколько длинней и богаче моих земных волос, в длинном, в пол, платье (чём-то вроде летнего варианта костюма Снегурочки), по самому подолу которого - вот удивительно! - и правда шли буквы, но только не английского алфавита, а славянской вязи. Или не буквы, а простой узор? Никогда не умела читать по-старославянски... Платье платьем и коса косой, но молодая женщина, глядевшая на меня из моего нарукавного зеркальца, казалась испуганной. Немудрено! Случайно я сюда, наверное, попала, по ошибке очутилась в этом великолепном месте, примерно как девочка, которая в поисках резинового мячика забрела в университетскую аудиторию...


Движение воздуха за спиной заставило меня обернуться - и встретиться с моим "Белым Рыцарем", как назвал его в своём письме сэр Гилберт, тем самым, который в прошлый раз подвёз меня на крестьянской телеге. Подобие кольчуги было на нём и теперь, а ещё - два великолепных крыла за спиной.


- Нет, совсем не девочка, - насмешливо-добродушно прокомментировал мой крылатый знакомый (для простоты я буду дальше называть его Рыцарем). - Ну, а если и девочка, поздравляю вас, сударыня, с переходом из начальной школы в среднюю.


- Я так рада вас видеть, Владимир Сергеевич, - смущённо призналась я. - А не то и впрямь у меня было ощущение, что я ошиблась дверью...


Рыцарь рассмеялся:


- Меня здесь так нечасто называют этим именем, что... приятно, хотя бы в ностальгическом смысле, его услышать! Нет, вы не "ошиблись дверью", а просто перешли в другую лигу, из любителей в профессионалы, если можно так сказать. Я тоже рад, что вы сумели сюда добраться.


- И сами отговаривали!


- А как же: полагается так делать... Я вас, кстати, не обманывал: это всё небезопасно для вашего здоровья, а предостеречь нужно. Не хотите прокатиться по округе?


- Как же мне прокатиться? - развела я руками с беспомощной улыбкой. - У вас-то вон какой летательный аппарат за спиной, в отличие от меня, бедной! Нет, правда, поспешили вы меня зачислить в эту новую лигу...


- Этот "летательный аппарат" больше ради красоты и в силу традиции - но вы правы, я сейчас кликну сани...


Подойдя к краю площадки, Рыцарь поднял руку, чтобы подозвать летучие сани, напоминающие резной ковш или ендову с крыльями по бокам, но живые, с красивой лебединой шеей, которую венчала птичья голова. ("Удачное сочетание в одном водителя и транспортного средства" - подумала я.) Бестрепетно шагнув в этот крылатый ковш, он подал мне руку.


В санях, резво летящих через пёстрое великолепие этого мира, разговор продолжился - верней, это я его возобновила, обратившись к своему спутнику:


- Вы меня не обманули, конечно, но, наверное, и не открыли всей правды - а отговаривали нарочно, чтобы проверить мою решимость, ведь так? - Рыцарь утвердительно кивнул. - Но теперь-то, когда я уже здесь, вы мне признáетесь, почему сюда направили, где мне искать человека, который на Земле был моим учителем, что вам о нём известно?


- Ох, как много вопросов! - шутливо откликнулся спутник. - А я, представьте, смогу вам дать только очень малые и скудные ответы.


- Он здесь?


- Он здесь был, ровно год назад...


- А где теперь?


- А вот этого, вообразите, мы и не знаем - хотя и предполагаем, примерно...


- Как так случилось?


- Это целая история... но вы ведь никуда не торопитесь? Начнём с того, что у нас здесь с разной регулярностью проходят всяческие фестивали...


- Фестивали чего?


- Чего угодно, но вот тот, о котором идёт речь, - кстати, он вновь приближается, а ещё точней, начнётся завтра, - тот фестиваль был Фестивалем Битв Русского Мира.


- Что-то вроде реконструкции исторических сражений?


- Верно, похоже, только речь идёт о духовных сражениях или, по крайней мере, таких, где сила духа их участников - важней силы оружия. Борис и Глеб против Святополка Окаянного, Пересвет и Челубей, Митрополит Филипп и Иван Грозный, Наполеон и государь Александр Благословенный, Святой Серафим и разбойники, Иван Карамазов и чёрт - все эти битвы каждый год повторяются вновь, и каждый новый их участник может дать своё истолкование, привнести свою трактовку в древний сюжет...


- Это настоящие битвы, они связаны с риском для бойцов?


- Нет! Верней, не совсем...Это - бóльшей частью искусная хореография, где роль героев выполняют молодые... молодые "курсанты" наших "воинских академий", которые готовятся или к защите нашего пространства, или к битвам в иных мирах, или к особому рождению на Земле, или ещё к какому-то сложному предназначению.


- А роль злодеев кто берёт на себя?


- Очень по-разному! Иногда - те же "курсанты" - давайте я буду пользоваться этим словом за отсутствием лучшего, - но помладше. Иногда - специально обученные художники злодейства, то есть вдохновенные артисты, которые всю жизнь здесь посвящают этому ремеслу. Иногда - бывшие, раскаявшиеся бесы, которые после раскаяния были подняты в наш мир и дали здесь клятву не причинять вреда: как бы змеи, лишённые яда, хищники со спиленными клыками... А иногда - случается это нечасто, поверьте - по недосмотру, э-э-э... организаторов торжеств или по промыслу могучих существ, который нам неясен, но перед которым мы смиряемся, злодеи - самые настоящие. В этом случае битва происходит всерьёз.


- Я уже догадываюсь, что дальше - ох... - выдохнула я. - Какой-то Древний Рим, Колизей, языческие игрища, правда?


- Нет, не совсем так, ведь последствия любой такой битвы имеют значение для Земли, как и для нас. Вы же не назовёте настоящий бой языческим игрищем? Это не забава на потеху пресыщенной публике: это жизнь, и война между небом и землёй пронизывает её сверху донизу, как сказал один юный пророк. Мы все внимательно следим за таким боем, но, по древнему уговору, не можем вмешаться.


- А что ждёт проигравших?


- Если повержены бесы, они низвергаются в свои ады, что до героев, всё зависит от того, почему они пали, насколько стойкими они были...


- Но ад для них тоже возможен?


- Давайте лучше назовём это чистилищем - моё давнее православно-католическое прошлое научило меня всегда различать эти два слова, - и, как правило, речь идёт о плене в чистилище, не о мучениях в нём... Но да, конечно! Они знают, на что идут, верней, с чем могут встретиться.


- Позвольте угадаю: Александр Михайлович, едва успел к вам прибыть, сразу записался на этот ваш "армейский биатлон" - так?


- Не сразу, но...


- И какую же "категорию" он выбрал, то есть какой сюжет?


- Один из самых древних и почётных, что делает ему честь, а именно "Илья Муромец и Идолище Поганое".


- Он не объяснял причины своего выбора?


- Отчего же! Он сказал, что на протяжении короткой, но важной части своей не очень долгой жизни пытался сражаться с Идолищем Поганым, с "Великим Инквизитором" наших дней, с духом всемирного оболванивания современного человека, особенно юного человека, который находит для себя так много внешних проявлений, имеет так много голов; что для него делом чести будет вызвать на бой этого противника ещё раз.


- И, как несложно догадаться, он вышел на битву с этим... крокодилом, которого, поверьте, я тоже регулярно вижу вокруг себя в самых разных формах, а тот оказался настоящим?


- Да - то есть мы до сих пор не знаем всей правды... Из шатра противника вылетела огромная стая птиц: то ли это была случайность, то ли чья-то злонамеренность, то ли его личная судьба: он же хотел биться всерьёз... Ваш учитель сражался мужественно, но птицы скрыли его собой - а когда разлетелись, на поле боя нашли только меч и доспехи.


- Ужасно... - прошептала я. - Ужасно... А я-то, наивное дитя, думала, что каждый новый мир в движении наверх будет всё удобней и безопасней, словно номера всё более комфортных гостиниц для сытых обывателей. Глупость, правда?


- Разумеется. Видите ли, предыдущие несколько "миров", верней, слоёв единого мира, в сравнении с нами - скорее приятные курортные местечки. А когда время отпуска завершается, пора двигаться дальше: или возвращаться на Землю, или перебираться, например, к нам, - и здесь все волнения насыщенной жизни начинаются заново.


- Кажется, понимаю, то есть как умею... И где он может быть теперь? Вы ведь обронили, что догадываетесь?


- Именно что только догадываемся! Ваш учитель - поскольку он держался доблестно - может, и это вероятно, быть в загадочном пространстве под названием "Русская Голгофа", о котором мы очень мало что знаем...


- Даже вы?


- Даже я. Или он мог уйти - тоже не исключено - в один из более высоких миров, но только я его там не видел, значит, если и случилось так, он находится там инкогнито, изменил внешний облик до неузнаваемости - зачем бы? И поэтому нельзя исключить...


- ...Что искать его нужно в одном из ваших чистилищ, будь они неладны.


- Да почему же они непременно мои, Алиса Сергеевна? - с добродушной иронией заметил собеседник.


- Простите меня! - повинилась я. - Я от огорчения веду себя как маленькая девочка. А что мне делать, к кому идти на поклон, кого просить о заступничестве?


- Ни к кому на поклон идти не надо, потому что бесполезно: здесь каждый справляется со своими бедами сам.


- Или не справляется?


- Совершенно верно.


- Справедливо. И куда же мне теперь? На Русскую Голгофу?


- Рад вашей решимости, милая барышня, только почему вы думаете, что непременно сумеете туда добраться? Я вот, например, там ещё не был.


- Значит, мне и пробовать бесполезно... Вообразите моё положение, Владимир Сергеевич! Кстати, здесь у вас есть какое-то новое имя?


- Я не возражаю против старого, потому что новое вы не выговорите...


- Вообразите себе моё положение: стоило ли пройти семь "слоёв", чтобы понять, что никуда не надо было уходить, что я пригодна только на роль так-себе-художницы и учителя для недорослей!


- А вы не пренебрегайте этой ролью!


- Я не пренебрегаю: это мои ученики мной, похоже, скоро совсем пренебрегут... Неужели нет никакой щёлочки возможностей?


- Вообще-то есть, - признал собеседник, а по его лицу я догадалась, что он только и ждал этого моего вопроса, руководствуясь, наверное, некоей сложной и древней этикой, той самой, следуя которой, в прошлый раз не убеждал меня подняться в новый мир, а, напротив, предостерегал об опасностях. - Вы можете поучаствовать в том же состязании, что и ваш учитель. Очень удачно всё складывается: Фестиваль Битв начнётся завтра.


- С тем же монстром?


- Нет: с актёром, скорее всего. Ваше оружие не будет настоящим, им не получится нанести вреда, даже если вы захотите. Но к концу битвы для вас - наградой за решимость, так всегда бывает, и Вещая Птица недавно вновь предсказала, что так будет, - действительно откроется то, что на современном земном языке называется "окном возможностей": или в виде некоего озарения, или в виде, кто знает, подлинного окна в другой мир, и вы сумеете им воспользоваться, если только пожелаете.


- Наверное, желающих посоревноваться - и без меня немало?


- Возможно, но у вас в качестве ученицы своего учителя есть приоритетное право на "матч-реванш", если можно так выразиться.


- И очень, конечно, это странно: мне, которая здесь без году неделя и до сих пор чувствует себя тут ребёнком, участвовать в образцово-показательных состязаниях для курсантов ваших академий!


- Да, очень странно, согласен, - отозвался Рыцарь. - Действительно, глупая мысль. Что же... вас вернуть сразу на Землю? Или желаете ещё посмотреть окрестности?


- Нет уж, Владимир Сергеевич! - шутливо возмутилась я. - Я разгадала вашу политику невмешательства: вы хотите, чтобы любое решение было полностью моим, а не подсказанным. Вы для этого так притворно-равнодушны, да?


- А то как же! О, вы быстро учитесь...


- И поэтому - не будете ли вы так любезны довезти меня в местную "олимпийскую деревню", или как она там называется?


- В Терем Героев. С превеликим удовольствием...


Рыцарь склонился к лебединой шее и что-то негромко сказал. Летучие сани тут же изменили направление, заложив крутой вираж. Впрочем, это ведь именно я, женщина "большого ума", не пробыв здесь и получаса, закладывала крутые виражи...


Чудесный Терем Героев у меня, к сожалению, не хватило времени основательно разглядеть снаружи. Вход сторожили два стрельца-молодца, любо-дорого поглядеть: каждый был выше меня раза в полтора, как, забыла сказать, и мой серебристый спутник. Тот коротко побеседовал с охраной, и нас пропустили - даже с лёгкими поклонами.


- Странно, что здесь нет стойки администратора! - подумала я вслух, когда мы прошли большой зал на первом этаже (само собой, разница между "вслух" и "про себя" здесь почти отсутствовала: всё равно бóльшая часть ваших собеседников читала ваши мысли).


- А также банкомата и автомата для продажи кофе, правда?


- Вам бы всё шутить над первоклассницей! Вы, Владимир Сергеевич, и на Земле отличались...


- ...Весёлым нравом? Не спорю, не спорю... Но сам администратор здесь есть, и мы с ней встретимся, едва вы устроитесь в ваших, э-э-э...


- ...Покоях?


- Хорошее слово нашли.


- Кстати, как я их узнаю, если здесь ни номеров нет, ни ключей не выдают?


- Думаю, как-то узнаете...


- Да у вас тут каждое бытовое действие - целый вызов... Глядите, на этой двери - зелёный ромб, прямо как на двери моей лондонской квартирки!


- Ну вот, а говорите "целый вызов"...


Только я успела оглядеться в высоком, в мой рост, зеркале и поправить волосы - задним умом испугавшись, что это зеркало переместит меня на Землю, на что рыцарь пояснил мне: это не так, и в связи с моим переходом в "новый класс" зеркала и другие технические устройства мне теперь не нужны - только, повторюсь, я успела это всё сделать, как в мои покои вошла высокая прекрасная женщина в точно таком наряде, в каком в допетровскую эпоху принято было изображать русских красавиц. Я совершила глубокий поклон.


- Дай хоть разгляжу поближе тебя, светик мой ясный, гостья моя заморская, - грудным, певучим голосом проговорила красавица, беря меня за руки и усаживая на резную, богато изукрашенную скамью. - И как ты, такая крохотулечка, на супостата войной пойдёшь?


- А что, прямо на настоящего супостата, Василиса Микулична? - уточнил Рыцарь, улыбаясь в бороду. - Потому что если прошлогодняя неприятность повторится, то... согласитесь, с нашей стороны это будет чистое смертоубийство и избиение младенцев!


"Василиса Микулична" (если только, разумеется, это было её настоящее имя, а не шутливое прозвище, придуманное собеседником специально к случаю, или, например, не упрощение её подлинного имени, созданное для моего скудного умишка) замахала в сторону Рыцаря руками и шутливо пообещала ему типун на язык. После, встав, отвела его в сторону.


Два старших товарища принялись совещаться на каком-то языке, в котором я не узнавала ни старославянский, ни один из земных. Я ухватила и запомнила из этой беседы пару-тройку выразительных слов - возможно, имён собственных, - но приводить их здесь не вижу смысла: они никому ничего не скажут. Разговор совершался не только языком, но и - попутно, как бы "вторым регистром" - через разноцветные лучи и искры меняющихся форм и размеров. ("Разноцветные лучи и искры" - очень неуклюжее описание, но дать лучшее я, увы, бессильна, как и вообще не претендую ни на малейшую точность своих записок. Дикарь, посетивший большой город, рассказывал бы своим соплеменникам у вечернего костра о грохочущих железных телегах, а тем бы казалось, что они его понимают, но вот только то, что они бы увидели перед своим умственным взором, наверняка отличалось бы от настоящего города, и вовсе не по вине бедного дикаря. Моё сравнение, замечу между делом, безнадёжно застряло в XIX веке: в наше время, когда даже бушмены обзавелись банковскими картами, уже не осталось никого, кто бы мог назвать автомобиль грохочущей железной телегой, да и слова вроде "дикарь" наверняка давно признаны неполиткорректными.)


Посовещавшись, они оба подсели ко мне и на два голоса, обычным русским языком, объяснили мне, что мне предстоит завтра.


Бой между "Ильёй Муромцем и Идолищем Поганым" состоится в одиннадцать утра на "Острове Буяне" (я постеснялась спросить, идёт ли речь о настоящем острове древних преданий или о некоем "спортивно-зрелищном центре" с тем же названием). Замена бойца происходит в последний день, чего обычно не делают, но исключение совершается, во-первых, потому что молодой герой - тот, кого я заменяю, - захотел попробовать себя в ином состязании, а именно "Князь Мышкин и нигилисты", проведение которого до последнего момента было под вопросом и которое по своему характеру больше соответствует его будущей миссии, во-вторых, потому что я обладаю приоритетным правом участия как ученица бойца, проигравшего в прошлом году. Моим противником, который исполнит роль Идолища, выступит древний бес по имени... (тут было произнесено некое пятисложное имя вроде Шаватхзалагорн, по крайней мере, я услышала что-то подобное), по счастью, давно, едва ли не в прошлом веке, отказавшийся от своих злобных намерений, взявший обет не причинять зла и прочее, и прочее. Перед началом боя мне выдадут "реплики" оружия былинного героя, а именно шлем, щит, меч, кольчугу и само собой, богатырского коня. (Я тяжело вздохнула на этом месте: тот из меня ещё всадник...) Всё это будет выглядеть крайне убедительно и произведёт в ходе "битвы" массу искр, сполохов пламени, оружейного звона, ржания, топота и прочих звуков, но никому не повредит. Хорошим тоном, пояснила Василиса Микулишна, является перед началом "боя" и в самом "бою" осыпать противника бранью, но не грязными ругательствами, конечно, а красочными, витиеватыми определениями, которые укажут на его идеологические и духовные изъяны. Вообще, "бой" в наши дни происходит в основном на словах и является состязанием в терпении: кто первый устаёт под шквалом аргументов противника, тот и сдаётся. Иной способ победить - это привести соперника к полной неподвижности, прижав его, допустим, щитом к земле: наше оружие, хоть и безвредно, вполне способно это сделать. В момент окончания "боя" для меня откроется возможность узнать, куда проследовал прошлый "Илья Муромец". Или я сумею вынудить это признание у побеждённого врага, или в мой ум войдёт некий образ, или я увижу что-то, напоминающее врата между мирами. Если это будут именно врата, пользоваться ими надо незамедлительно, пока они не закрылись.


Теперь же, добавил Рыцарь, и до завтрашнего утра они меня оставляют. Я могу делать всё что хочу: выйти из терема, осмотреть окружающий мир, беседовать с другими участниками завтрашних состязаний, выведывая их воинские приёмы...


Но хорошим тоном, уточнила Василиса Микулишна, считается подготовка, особенно для такой юной и неопытной участницы, как я. С этой целью мне оставляют два пособия, а именно "Руководство по духовной брани" и "Искусство владения щитом". В книгах есть самодвижущиеся картинки, а на тот случай, если мне нужен будет "мальчик для битья", я могу дёрнуть вот за этот шнурок и вызвать одного из дежурных стрельцов, которые помогают духовным героям ставить удар. Принято не подвергать "мальчиков для битья" бессмысленным или жестоким нагрузкам, хоть они и ко всему приучены. "Девочки для битья", увы, отсутствуют, потому что женщины в состязаниях участвуют довольно редко. Мои друзья вернутся за мной завтра в десятом часу. Лечь спать сегодня мне советуют пораньше.


Всё время этих пояснений меня не покидало ощущение полной - не то чтобы нереальности происходящего, но его полной невозможности, невероятности. Я не древнерусский богатырь и никаким духовным героем тоже не являюсь. Я - Элис Флоренски, приглашённый преподаватель музыкального колледжа, одинокая и не очень молодая женщина, которая не от большого ума и исключительно в свободное время - а его у неё не так много, заметьте - занимается странными экспериментами по изучению непознанных пространств то ли коллективного подсознания, то ли своего собственного. Завтра, например, в свой выходной день я должна писать восьмую лекцию... А между тем мир вокруг меня выглядел более чем подлинным, и сама предстоящая битва всё меньше напоминала некий новогодний розыгрыш. Вот уже и Рыцарь перестал улыбаться. Более того, он счёл нужным отдельно попросить меня, чтобы я не воспринимала будущий "бой" - хоть и учебный - в качестве некоего пустяка, безделицы или лёгкой затеи (как будто я и без этого его так воспринимала!). Все горячие симпатии моих зрителей, пояснил он, ничем мне не помогут, если я буду недостаточно смелой или сообразительной, и хотя исход поединка - победа или поражение - на моей судьбе никак особенно не отразится, для других людей он окажется важен. С каждой минутой старшие товарищи вели себя всё более торжественно, чинно и скупо на чувства. Вот они уже удалились, совершив в мой адрес - как взрослой, как "большой" - лаконичные поклоны.


Я зажгла несколько свечей (те были как будто наполовину разумными: стоило их попросить об этом, как они зажигались сами) и, сев за столик со скошенной столешницей на жёсткую лавку, принялась штудировать "Руководство", где содержались, к примеру, следующие пассажи.


"Волчья сыть, травяной мешок" для угрозы негодно. Упрёк твой в том, что противник яко корова или овца. Прежде исследуй, воистину ли подобен. Ежели нет, в чём урон от неправды? От правды отойдя, себя же под удар и поставишь. Но и тебе нимало урона не сотворит, ежели овцою не был. А когда был, то знай для ответа верное средство...


- Уговорили: обойдёмся без "волчьей сыти", - пробормотала я. - Нет, мудрена наука: не освоить за один вечер... Или правда позвать спарринг-тренера? Смешно и думать: из этих "мальчиков" каждый на две-три головы меня выше...


Хотелось спать, и я, добравшись до широкой и чистой постели, растянулась на ней, закрыла глаза...


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


...И ожидаемо проснулась в своей лондонской студии. Все советы Рыцаря, данные им ещё в прошлом мире, были дотошно выполнены, а нога всё равно затекла.


Встав и осторожно ступая на затёкшую ногу, я прошлась по комнате, стараясь двигаться медленно, плавно. Смочила губы водой, выпила два глотка. Снова легла в шезлонг.


"Если это сон, - подумала я, - просто сон, просто игра воображения, то назад вернуться мне не удастся. Обидно... но и к счастью, кто знает. Что же мне, и здесь и там, так хочется спать?.."


○ ○ ○ ○ ○ ○ ○


- Спите, матушка?


На пороге моих покоев стоял сухонький старичок в длиннополом коричневом лапсердаке (не подберу другого слова) с протёртыми локтями, с подсвечником в руке.


- Уже не сплю.


- На новом месте беспокойно, правда? Кхе-кхе... - издал он то ли смех, то ли кашель.


- Мы знакомы? - уточнила я, перебираясь из кровати на скамью. - Присаживайтесь, будьте любезны.


- Комендант здания, матушка, а фамилие моё Максимов, он же фон Зон... Я постою, благодарствуйте.


И в самом деле: его глаза были почти вровень моим, даже когда я сидела. Другим обитателям этого мира он, наверное, казался и вовсе карликом.


- Где-то я о вас слышала...


- А то, а то! Ценю эрудицию, и ум, и превеликое геройство... Свечей довольно ли вам, ещё не принесть ли?


- Спасибо большое, ничего не требуется.


- Вот балкончик ещё, на балкончике, изволите видеть, можете прогуляться... - Максимов-фон Зон продолжал переминаться передо мной с ноги на ногу: явно не затем он пришёл, чтобы узнать, хватает ли у меня свечей. Решился наконец: - А что, матушка, так уж и непременно положили завтра... со злыднем-то воевать?


- "Так уж и непременно", - улыбнулась я.


- Напрасно сие, совсем напрасно! Ведь какого испугу натерпитесь, не умеючи! А от испугу и сердечко пошаливает, а сердечко - оно, матушка, одно на все миры, другого не дадено, - глядишь, в своём-то мире и не проснётесь!


- Я... готова к разным неприятностям, - осторожно ответила я.


- Вот уж точно сказали про неприятность, вот уж неприятность - всем неприятностям неприятность! - охотно подхватил Максимов. - А то ведь было бы ещё ради чего!


- Я ищу одного человека, который...


- Знаем уж, все наслышаны про предмет поиска ваш, и достойно, так сказать, всей и всяческой похвалы сия нерушимая приверженность преданного сердца. Только может так выйти, что вы - не извольте гневаться - за мираж-то, за фата-моргану годами заплатите, годами жизни-с! А то и умом повредитесь.


- Почему я должна повредиться умом?


- Потому что, изволите видеть, вот какую я вам расскажу притчу: враг рода людскаго разбрасывает зёрна, а сии зёрна, укоренившись внутри грешного естества, большой плод дают, вот вроде как от Злого Царя в ум Гришки Отрепьева одно такое зёрнышко вскочило и сделало его, помимо воли даже, сущим злыднем и аспидом, а с аспидом-то встретившись, матушка, да как он терзать начнёт, такого страху натерпитесь, что с лошадки своей богатырской в миры воздания и сверзитесь сразу, а на Земле если при этом какое тело оставите, так ему в дом умалишённых прямая дорога-с!


- Ничего не поняла в вашей притче! - притворно рассердилась я (на самом деле поняла, но не хотела показать, что он меня запугал: и без того ныло под ложечкой). - И словоёрс ваш нелепый тоже, пожалуйста, бросьте, он означает "сударь" в сокращённом виде, а я вам какой сударь?


- Остроумно изволили заметить, кхе-кхе, и познания столь великие в родном языке обнаруживаете-с! - пародийно посмеялся старичок, полностью игнорируя мою просьбу про словоёрс, и жалобно продолжил: - Обманул вас Серебряный Инок, Владимир свет Сергеевич, обманул! Знают они очень хорошо, где Русская Голгофа, сами не раз хаживали! Сей мир есть самый обычный, и ничего в нём потайного нет-с! Не осужу, не осужу: к вящей славе родной земли старается, а сил ваших, дитяти малой, не рассчитали! А я вам, матушка, иное посоветую: вы мир-то наш бросьте и дорогу сюда забудьте, а сами - тихими стопами, не поспешая - туда и направляйтесь. И здоровьице своё сбережёте, и целость ума-с, и не навредите никому, и позору не оберётесь!


- А мне вот кажется, что как раз, отказавшись, и оберусь позору, - задумчиво проговорила я.


- Так ведь отменят, отменят состязание-то, по вашей невозможности! - тут же пояснил Максимов. - Если только пожелаете, устрою так, что завтра по самонужным делам у вас и минутки свободной не будет-с! По самонужным и богоугодным! Ради вас, матушка, только и стараюсь, потому что ну какой из вас богатырь? Ведь извращение, ведь супротив своей женской природы идёте! А и урок-то ваш кто напишет, пока вы здесь в странствиях-то духовных пребываете и ручками своими нежными каштаны из огня для сладкогласых соловьёв добыть потщеваетесь? Сами подумайте!


- Я подумаю, - ответила я дипломатично. - Обещаю всё очень тщательно взвесить. И - доброй ночи, господин фон Зон!


- Как скажете! Понимаю, отдохнуть хотите-с, не препятствую... - засуетился Максимов. - Не поспешая никуда, матушка, попомните! Тихими стопами...


Он вышел задом наперёд, не переставая разводить руками и кланяться, не сводя с меня внимательных и цепких глазок, которые будто использовали каждый миг, чтобы следить за мной и понять, чтó я на самом деле решила.


Я же, дождавшись его ухода и исследовав дверь, дёрнула за шнурок вызова "мальчика". Рослый стрелец появился через пять минут, несмотря на поздний час.


- Изволите поупражняться?


- Нет, не изволю. Я просто хотела бы, чтобы меня до завтрашнего утра больше никто не беспокоил. Замка на двери нет. Как мне быть?


- Не волнуйтесь, я стану на караул.


- На всю ночь? - поразилась я.


- На полночи, потом сменят.


- Мне очень неловко вас затруднять такой просьбой...


- Ни малейшего затруднения: для нас это честь, а если покушение на вас будет, то и сразу геройство.


- Да, это я, пожалуй, хорошо сделала, что вас позвала...


Я пожелала стрельцу успешного караула, а сама, потушив свечи, ещё некоторое время ворочалась в постели. "А если покушение будет, то и сразу геройство" - замечательное напутствие для сна, не находите?


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


Ночное бодрствование - странная вещь, а с мыслью о том, что утром предстоит ещё одно погружение, - тем более. Никогда раньше я не задерживалась в одном слое так надолго. А здесь - поди ж ты, прямо на два мира начала жить. Предыдущий земной опыт, и только он, мне говорил, что здешняя, земная жизнь является более реальной: мои впечатления этого никак не подтверждали. Да, так вот, наверное, и сходят с ума...


Чтобы занять себя здесь восемь-девять часов, достаточных для "богатырского" сна там, я, присев за стол, одним заходом подготовила лекцию ╧ 8. Завтра всё равно пропадёт полдня...


А если и не полдня? А если был прав льстиво-угодливый Максимов?


Подумав как следует, я написала письмо Патрику с просьбой, если я завтра не появлюсь в колледже и если ему только будет не хлопотно это сделать, прийти ко мне завтра - но по возможности не раньше четырёх часов пополудни, - чтобы узнать, всё ли со мной в порядке. Если моё дыхание во сне будет слабым, прерывистым, неровным, ему разрешается меня разбудить. Если дыхание будет отсутствовать, ему, видимо, придётся побеспокоить полицию...


Короткую записку я подготовила и для миссис Уолкинг: о том, что чувствую себя плохо и по болезни, возможно, не смогу провести занятие завтра.


Оба письма я настроила на автоматическую отправку в три часа уже наступившего дня, с расчётом на то, чтобы, если ничего ужасного не произойдёт, вовремя отменить их.


Сообщить о своём беспокойстве сэру Гилберту я уже не очень успевала - за окном рассвело - и, подумав, решила пожертвовать ещё одним письмом ради короткого душа. И без того все эти славные люди будут огорчены и взволнованы, если что-то случится. Понадеемся на то, что все предосторожности окажутся лишними.


Перед новым погружением я проверила, что дверь не заперта, а все электронные устройства надёжно отключены.


○ ○ ○ ○ ○ ○ ○


Да, и здесь тоже наступило утро!


Я вышла на балкон, с которого открывался дивный вид, и почти сразу на невысокое ограждение балкона спустилась большая и редкая птица.


Нет, не птица. Это был (я успела оробеть) Крылатый Змий!


- Доброе утро, - произнёс Змий.


- Доброе... Ты, кажется, мой старый знакомый?


Змий утвердительно наклонил голову.


- Я не видела тебя в прошлом мире.


- Ты меня видела, но не приметила.


- Ах, да: та змейка мне показалась такой несерьёзной... Ты мне друг или враг, скажи честно?


- Разве я всё это время вёл себя как враг? Но в сегодняшнем бою я тебе не помогу.


- Это же не совсем настоящий бой - просто спорт, балет, спектакль с поучительной целью?


- Как знать... Предлагать тебе отказаться от боя, как это делал Максимов, не буду: ты уже, кажется, решилась.


- А что, Максимов мне солгал?


- Смотря о чём.


- О том, что на Русскую Голгофу легко попасть, например.


- Про что-что, а про это он лжёт как сивый мерин. А вообще, ты всё скоро увидишь сама. Удачи! Твои друзья сейчас постучат в дверь.


...И друзья действительно постучали, но вошли, не дождавшись приглашения: Рыцарь, Василиса Микулична и стрелец, которого я, кажется, уже раньше где-то встречала...


- Саша! - разулыбалась я: это ведь был мой знакомый с Линии Фронта! - Вы меня помните?


- Алла Сергеевна, так точно! - боец смутился.


- Рада вас здесь видеть... Я готова идти!


- Идти никуда не нужно: сани пришвартуются к балкону, - пояснил Рыцарь.


- Зачем?


- Из соображений безопасности.


- Вчера ночью, пока вы спали, ваш постовой, Алла Сергеевна, в коридоре у вашей двери скорпиона уничтожил, - пояснил Саша. - Вот такенный скорпион был! - он показал руками кого-то размером со среднюю собаку. - Сейчас довольный весь из себя: на повышение пойдёт парнишка.


- Ух ты, как у вас тут интересно, - заметила я деланно-бодро.


- Рад вашему отважному настрою, - откликнулся Рыцарь. - Только не растеряйте его по дороге.


"Остров Буян" действительно оказался островом, только воздушным. Сверху он выглядел как почти ровное каменистое поле овальной формы, обнесённое по краю лёгкими домиками и палатками для зрителей. Для участников состязания на двух концах поля поставлены были большие шатры, чёрный и белый.


Вся наша компания, кроме Александра, прошла в белый шатёр, где две молоденькие девушки, усадив меня в небольшое креслице и закатав рукава моего платья, принялись проворно натирать мои руки какой-то укрепляющей мазью. Василиса Микулична что-то ворковала рядом: то ли подбадривала, то ли давала окончательные наставления. Я не очень её слушала. Мне было весело, хорошим боевым весельем, а страшно - только самую малость.


Но вот вернулся Александр и стал у входа, мела белей. Глядя на него, все замерли, примолкли. А он заговорил:


- Шаватхзалагорн на себя не похож. Он что-то съел, и его так раздуло, что глядеть страшно. Аж цвет поменял. И дальше растёт...


- Мы заявляем протест, - быстро сказал Рыцарь. Саша пожал плечами:


- Бесполезно. Они говорят: у вас вчера была замена бойца. Они теперь тоже имеют право. Алла Сергеевна, может быть, откажетесь? Настоящий бой - не женское дело! Вместо вас здесь каждый с радостью выйдет...


Я ещё не до конца понимала, что происходит, и только тогда поняла полностью, до холодных мурашек по коже, когда увидела, что Рыцарь снимает с себя кольчугу. Пояс с мечом он тоже расстегнул, готовясь передать и его. И то: другого подлинного оружия в шатре не было.


- Спасибо, Саша, - глухо ответила я, принимая кольчугу от Философа. - Понимаю, что не женское, но позвольте всё-таки мне. Я уже была у вашего командира вторым номером.


Пешая я вышла на поле состязания и прошла несколько десятков шагов, когда из чёрного шатра стал выползать - и вот уже выполз весь - огромный дракон чёрно-бурого цвета. Понятия не имею, как выглядел мой изначальный противник, съевший "зерно врага рода людскаго", но вот эта громада выглядела чудовищно.


Чудовищнее всего были не его размеры, а множество длинных извивающихся шей, каждая из которых заканчивалась человеческой головой.


Странно, но, увидев его, я почти перестала бояться: правду же говорят о том, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Я продолжала идти дальше и вот оказалась в тени этого демона: карлик перед исполином.


Одна из голов чудовища спикировала сверху и замерла передо мной. Это была голова женоподобного мужчины с продуманным макияжем.


- Девочка, милая, - озабоченно проговорила голова. - Ты, наверное, совсем сошла с ума, если стоишь здесь. У тебя нет шансов.


- Конечно, у неё нет шансов, - подтвердила другая голова, спустившаяся вслед за первой: женщина-негритянка с полными, чувственными губами. - Не она первая, не она последняя. Гораздо более талантливых, смелых, умных людей мы проглатывали с потрохами. Полжизни будешь работать на крючкотворов, а когда они тебя разденут до нитки, добро пожаловать в тюрьму. Была - и ам, нету, и никто не заметит.


- Мысль о том, что один человек своими лекциями, своим творчеством или своим визионерством способен изменить ход мировой истории, - назидательно прошамкала третья голова, похожая на гибрид Збигнева Бжезинского и Джорджа Сороса, - настолько вопиюще наивна, что мне хочется плакать крупными старческими слезами.


А вот и четвёртая подлетела: мёртвое и холодное лицо-маска, вылитый Марк Цукерберг.


- Представь, что современных технологий в твоей жизни нет, - произнесла лицо-маска. - И ты, со всеми твоими жалкими волнениями, страданиями, принципами, в их отсутствие помножена на ноль. А сделать это легко в отношении каждого из вас одним нажатием кнопки. Вы все без исключения повязаны по рукам и ногам, словно муха в паутине. Вы слабее этой мухи. Муха хотя бы может жужжать, а ваше жужжание никому не слышно. С чего ты взяла, что можешь бороться?


Подоспела и пятая: пожилая голова в очках, с седой бородой, которая, я поклясться была готова, хоть и не поверила глазам, очень смахивала на одного вселенского патриарха...


- Девочка, смирись! - прошептала голова. - Даже мы, православные, смирились. Всё новое творится, а старое выбросят в огонь, где будет плач и зубовный скрежет. Только из жалости, пока не поздно, умоляю тебя...


И ещё они подлетали, бормоча мне разное то слева, то справа: красавцы с обложек журналов - модные бхагаваны прошлого и настоящего - сияющие юностью девочки... Я, перестав обращать на них внимание, двинулась дальше, к туловищу и монструозной лапе.


Когда между мной и лапой осталось шага два, передо мной, в сантиметрах от моего лица, повисла огромная, вдвое больше прочих, голова.


Лицо у неё было сложным, будто состоящим из разных частей, муже-женственным, более того, оно постоянно менялось, и на нём проступали черты разных рас, эпох, народностей, возрастов... Пожалуй, если долго вглядываться в него, можно было бы сказать, что это - очень обольстительное, очень манящее лицо.


"Синтетический человек", прикрыв глаза, начал декламировать, причём голос его вслед за изменениями лица тоже варьировался от сопрано до баса, а иногда казалось, что звучат сразу несколько голосов:


Труп гниющий, трескаясь, раздулся,

Полный склизких, слипшихся червей.

Иоанн, как дева, отвернулся,

Сгорбленный поморщился Матфей.

Говорил апостолу апостол:

"Злой был пёс, и смерть его нага,

Мерзостна..." Христос же молвил просто:

"Зубы у него - как жемчуга".


И здесь он распахнул глаза, обнажив в широкой улыбке белоснежные зубы: - Давай поговорим о смысле этого стихотворения, моя хорошая.


Христос, - продолжала голова, - не обнаружил изъяна даже в трупе, кишащем червями. Это и есть Новое Учение - но это же есть и Учение Христа, трагически недопонятое людьми, в том числе такими умными, как ты. Ни в чём, воистину, нет изъяна. Всё - благо.


Ты удивляешься Моим решениям о публичном восхвалении убогости, половых излишеств и извращений. Ты не понимаешь, что излишеств и извращений и вовсе не существует. Где им быть, если Бог - во всём, и разве Его может быть много, разве может Он отпасть от Себя и извратить Себя? Тебя смущает массовое оглупление людей и их отказ от ответственности за свои дела. Не будь слишком сложной: позволь людям их простые земные радости - а с радостью отказа от выбора мало что может сравниться. Ты беспокоишься о том, что Я желаю пасти народы как стада - но Я есмь пастырь добрый. Будь как Христос! Прими в себя полноту жизни и скажи: ни в чём нет греха. Прими сие Новое Учение, которому противишься только из гордости, как Савл - Христу, и стань Моим верным апостолом. Не ты ли в юности мечтала возглавить церковь? Тебе, если только будешь упорной, будет дано и это, и даже большее. Преодолей дух злобы в своём сердце. Порази всех, смотрящих ныне на тебя, тем, что впервые на этом поле кровопролития отбросила меч и впервые победила ненависть любовью. Я жду твоего сестринского поцелуя, который откроет новую, чистую страницу твоей жизни - и общей, народной жизни.


Голова замолчала. Была моя очередь говорить, хотя бы ради зрителей, и я с облегчением подумала, что "Руководство по духовной брани" с его ветхими формулами мне всё равно не пригодится.


- Спасибо, великий и умный дух, ты изложил основы своего учения хорошо и ясно, - начала я. - Оно соблазнительно, и нужны все силы ума, чтобы не запутаться в его тонких липких нитях. Но Ты совершил ошибку: Ты принялся рассуждать о Христе и не удержался от того, чтобы судить Его апостолов. Не думаю, что Матфей был сгорблен, но, главное, не думаю, что Иоанн трусливо убоялся уродства или проявил брезгливость. Ты болезненно ревнив к тем, кто не желает усредниться, и Ты постоянно клевещешь на великих. Микеланджело в Твоих устах - психически нездоров, Жанна д"Арк - истерична, Достоевский - сладострастен, Матфей - сгорблен, а Иоанн - труслив. И для меня это - край волчьего уха, который высовывается из-за овечьей шкуры: Твой безошибочный знак, по которому Тебя узнáешь где угодно, и в сладких речах лжеучителей, и в газетных передовицах. Ах, да: если Христос и мог восхититься зубами мёртвого пса, Он всё же не предлагал ученикам целовать червивый труп пса и поклониться трупу как святыне. Ты же именно это и предлагаешь народам, вознеся на своё знамя мёртвую пошлость крайнего индивидуализма и её провозгласив иконой. Говорить с Тобой можно долго, но на каждое слово Ты найдёшь десяток. Я знаю, что у меня нет шансов, что одному человеку не победить Тебя, и всё же спасибо Тебе: я кое-чего стою, если сподобилась встать перед Тобой и глядеть Тебе как врагу глаза в глаза. Ты ждёшь сестринского поцелуя? Вот Тебе сестринский поцелуй!


И, подняв двумя руками тяжелый меч Рыцаря-Философа, я с размаху вонзила его в лежащую передо мной лапу.


Исполинская лапа чудовища, с которой стекала чёрная кровь, поднялась надо мной - и острая, расцветшая огромным цветком боль была последним, что я запомнила в этом мире.


ГЛАВА 8


[Сноска через несколько страниц.]

DEAR STUDENTS, I think I must try to keep my promise and give you a lecture on each of the founding fathers of Russian rock. Today, we come to talk about Nautilus Pompilius, an influential Soviet, and then Russian, rock band founded in 1982. A few words will be said about the image of Christ in Russian literature. The connection between the two, meaning the rock band and Christianity, including Russian Orthodox Christianity, is natural, even though rock musicians in Russia, as perhaps rock artists all over the world, have never been famous for their piety or devotional feelings. But I am already anticipating what is to be explained later on, so let us proceed with one idea at a time.


Nautilus Pompilius started in the late Soviet era. It was named after a mollusk also known as the chambered, or the pearly, nautilus which is said to be a rather beautiful animal with its mother-of-pearl shell looking like a nearly perfect equiangular spiral. "Quite a bizarre name for a rock band"-this is what your first thought will be. Then, having been acquainted with their legacy, you might agree that the name suits the band perfectly, describing it as a pulchritudinous but an alien creature. (Talking about a very strange mollusk is perhaps the only opportunity to use such pretentious words as "pulchritudinous"-you see, I couldn"t miss it.)


The band was formed by Vyacheslav Butusov and Dmitri Umetsky while the two were students in the Sverdlovsk Institute of Architecture. In 1982, the band made its first attempts to record its own songs. The band"s first album, Pereyezd, was released in 1983. Pereyezd is strongly influenced by Led Zeppelin; no wonder, then, that this album of the Russian band produces an immature, not to say helpless, impression. Over the following years, the band slowly develops its own artistic style. After the release of Knyaz" Tishiny, a 1988 album, its songs become truly original. We begin to hear the distinctive voice of Vyacheslav Butusov, the band"s only vocalist, and that of Ilya Kormiltsev, its key songwriter, amalgamated in a very effective artistic duo. Each of the two co-authors was able to listen to critical remarks of the other member of this duo, so that wrong interpretative accents were shifted and unlucky lines could be re-written.


"Iconic" is the word that we people of today make an excessive use of, without even understanding what it means, or used to mean, originally. Let us put aside theology for the time being and concentrate on the process of creating an icon, a holy image of the Russian Orthodox Christianity. Creating an icon is, unlike writing a poem or manufacturing away a contemporary artistic installation, never seen as a personal act. Painters of icons do not normally sign their works, for it is not their creative personalities, but the Holy Presence manifested in the image that matters. For any separate Russian icon, it was, and still is, perfectly natural to be created by a number of masters, each of them being responsible for his own part of the work, such as the background or the faces of saints. It is in this sense that I see the duo of Vyacheslav Butusov and Ilya Kormiltsev, who both were contributing an equally important part to the mutual success of the band, as truly iconic; saying this, I do see "iconic" and "collective" as synonyms in the context of how a work of art comes to birth.


(Unfortunately, the collaboration of the two stopped in 1997 when Nautilus disbanded. Ilya Kormiltsev died in 2007 in London. Vyacheslav Butusov still remains artistically active.)


Almost all works of art created in Western Europe after the end of the Middle Ages, bear clear marks of their individual authors. It looks like the "iconic" mode of creating songs, holy images, or literary texts with its natural restrictions for the creativity of individual contributors was rejected as inefficient. Why did it happen? What was gained through this "switching of the mode," and what was lost? Do you think that you, as a creative professional, would be able to "switch back to the medieval mode' of writing a song text or elaborating a melody, metaphorically speaking? Why would you be able to do it, or why wouldn"t you?


It is very hard to describe the artistic legacy of a musical band in general terms. Some songs by Nautilus Pompilius-"The Khaki Sphere," "Titanic," or "Bound by One Chain" among them-were clearly intended as criticism of the surrounding social reality. That having been said, these songs never tried to shift the responsibility for the ugly state of affairs to "some communist bastards."


Here there are no scumbags in leather lounges.

Here the cream of society looks just like the dregs.

Perhaps they, like the dregs, are tired of being

Fastened by one chain, united by one purpose


-as Ilya Kormiltsev puts it. It is not the leading personalities of the Communist party, but the Evil within human nature itself which is to blame for the fact that the citizens of Soviet Russia are "fastened by one chain." I must perhaps add that both Kormiltsev and Butusov-unlike so many singer-songwriters of the late Soviet period-never played with the idea of one form of government being naturally superior to another. The lyrics of their "Goodbye, America" make it very clear. As for "Bound by One Chain," four insightful lines from it are in my humble opinion equally applicable to any stagnating regime. Here they are.


Some people can believe in the absence of faith;

Some are very busy even when they have nothing to do.

There are miserable wretches praying, praying

That their misery be guaranteed.


Don"t you think that those lines, initially written as a description of Soviet reality, now accurately describe the brave new Western world of today?


Ilya Kormiltsev once said that he abhorred the time of band"s popularity, just because the audience understood as much as perhaps ten per cent of the collective"s artistic message. I am not in a position to judge whether it was true-"misanthropic" seems to be an appropriate word to use when we speak of Kormiltsev"s character-but I frankly admit that many a song of the band is obscure to me. The Wikipedia uses the word "philosophical" to describe their lyrics of the later period. I wonder, though, if "philosophy" is a correct term here. Today, anything that rises above the level of "Baby Don"t Hurt Me Don"t Hurt Me No More" goes by the name of philosophy. Such compositions of the band as "The Ways Full of Diamonds," "The Fallen Angel," "The Black Birds," or "The Prince of Silence" do not contain much philosophy, but encapsulate a lot of what I vaguely refer to as "mysticism." What is mysticism? It is, to use a definition from lesson two, the product of the nocturnal - the intuitive - side of human mind. "Fine by me," you would say, "but is this product valuable enough that we purchase it? What is mysticism in its essence?" I have not the faintest idea. I believe, too, that any of the great mystics of the old times, someone like Meister Eckhart or St John of the Cross, would give you exactly the same answer.


On the contrary, other songs by the Butusov-Kormiltsev duo are quite simple in terms of what the artists are trying to say, which fact doesn"t make them less important. Such single-pointed songs as "Tutankhamen," "The Shadow," or "The Wings" resemble didactic essays, or ethical teachings for beginners, or perhaps little sermons. The subject of these little sermons is mostly easy, but it is the sort of ease that we tend to associate with the eternal truths of the Gospel and that we weak (and wicked) people of today, over-complicated as we are, tend to forget.


"Tutankhamen" is probably the most convincing example of what we agreed to provisionally call "a little sermon," as the song tries to deliver to its audience one very simple thought: if you drink in a company of thieves, take care of your purse. (According to Ilya Kormiltsev, the artists were threatened by real bandits after the song was released: a meaningful fact which shows what true art should be. Are you ready to face immediate danger because of what you want to express as an artist?) "There is only one truth, ever," Ilya Kormiltsev goes on to say, ascribing this saying to Tutankhamen who was a pharaoh in Ancient Egypt. A very one-sided approach, you might want to reply. The idea of the possible coexistence of multiple worldviews has long ago become a truism. I dare say, though, that its recognition as true prevents us from making decisions and taking actions. Imagine that an enemy invades your home country or that a foreigner consciously desecrates a church your mother and your father regularly attended. To be certain, both offenders are motivated by their own worldview or maybe by their religion that, too, can be recognised as partly true. Don"t you think, though, that the very acceptance of the partial validity of another point of view in this particular case robs you of your responsibility to fight the enemy and to punish the desecrator? Don"t you think that the very concept of "tolerance," "broad-mindedness," and "multiculturalism" has become a cheap excuse for our cowardice, meaning both our lack of individual courage and our collective cultural impotence? A great question, posed by a song of a Russian rock band.


"Walks on Water," the song that we are going to analyse more deeply, basically falls into the category of "sermons"-I deliberately omit the word "little" because this word is somewhat out of place here. The song seems to have a philosophical, perhaps even a theological, not just an ethical dimension-no wonder, considering that the subject of it is St Andrew who meets Jesus Christ walking on water. Judge for yourselves-here are some copies of its lyrics translated into English so that you can understand what the song is about. (The translation was provided by a certain Schnurrbrat on lyricstranslate.com; I was able to contact the translator and have received his gracious permission to use the text for our purposes.)


[Verse 1]


The apostle Andrew was fishing the pier,

And the Saviour was walking the sea.

Just as Andrew was catching small fish with his net,

So, the Saviour was fishing the dead.

Andrew"s voice was sincere: "I"m leaving this pier

If you do share this secret with me!"

But the Saviour replied, "My dear Andrew, I swear:

There was never a secret concealed."


[Refrain]


"Look, you see on the hill-

There is a towering cross,

A dozen of soldiers in black;

You should try to hang on.

And when you suffer the loss-

You are free to come back,

To walk on the sea,

To walk on the sea,

To walk on the sea with me."


[Verse 2]


"But my mentor! The helmets are shining with horns;

A black raven is circling the cross.

Would you tell me today? Spare your fool from the scorn,

Crucifixion could wait or be tossed."

And the Saviour got speechless and stomped with his heel

The water mirror beneath:

"You indeed are a fool!" Crying Andrew retreats,

While carrying his catch from the pier.


[Refrain]


The text, as it seems, raises not less than three important problems we shall deal with-raises them by the very fact of its existence, I mean. "Theological thinking beyond conventional religious paradigms" would perhaps be the first of them. We do not normally expect rock musicians to be very pious or to seriously talk on devotional subjects. (But was it really pious, judging by the melody and the energy that Vyacheslav Butusov puts into his performance? You probably would agree with me saying that it was anything but pious, in the usual sense of the word, that is.)


Michael Holquist, in the fourth chapter of his Dostoyevsky and the Novel argues that Christ-as fully theologically understood-cannot be a character in a novel [Holquist, Michael. Princeton: Princeton University Press, 1977. Pp. 106-111]. Very true, because Christ"s story is written once and for all and because the very thought of rewriting it is in the eyes of a believer dangerously close to a sacrilege-but this fact has never prevented Russian poets and writers from creating their own interpretations of the Gospel story. (Fyodor Tyutchev, Vladimir Nabokov, Fyodor Dostoyevsky, Leonid Andreyev, and Mikhail Bulgakov are just some of the names that should be remembered in this context.) It is perhaps very tempting to say that the Saviour of the song we are looking at, much like the figure of Jesus in Bulgakov"s The Master and Margarita, is not the real Christ, not the true Son of God worshipped by Christian believers, just because the writers of the Holy Scripture have never recorded such a dialogue between the Saviour and one of His disciples. It is, as I have already said, very natural, in a sense, to reject this conversation-and the song in general-as theologically immature. Allow me, though, to abstain from such a judgement: your lecturer hasn"t been given the honour of eye-witnessing the events of Christ"s true life.


Be it as it may, the question of whether the narration of the Gospel story in particular and theological thinking in general may be trusted to "non-professionals," asks itself. Vyacheslav Butusov and Ilya Kormiltsev join a long succession of Russian authors who were lay persons in ecclesiastic terms. Their visions of Christ are not authorised by the Church, so to speak-quite a disturbing fact for a believer who happens to be fond of, say, Bulgakov"s writing. Should all these authors have asked church authorities for something like a solemn permission to "fictionalise" Christ as a character in their literary works? Such permission could never be given, I am afraid: you cannot "fictionalise" what is-or is said to be-the source of the ultimate truth, as "truth" and "fiction" mutually exclude each other. Should their interpretations of the Gospel story never have been written, for the sake of general peace? In this case, their readership would be bereft of very good texts. "Good" is rather a weak definition here: those texts widen the horizons of our thinking, even if some of them might be recognised as theologically erroneous. Is the fictionalised Christ of any of these authors simply a fictitious character? In other words: shall a Christian believer never give weight to any of these descriptions; shall he or she never believe in them, to say it in very simple words? A logical solution which, again, is malfunctioning, because belief in general cannot be commanded by reason. You see, I do not believe in Bulgakov"s "Yeshua the good man" as a true image of Christ: Yeshua is in my humble opinion too weak and too unimpressive a figure. But I do believe that a conversation between Christ and St Andrew similar to the one that Ilya Kormiltsev is imagining-or reconstructing-in his song might actually have taken place. And, to make things worse, I do believe that the conversation between Christ and the Grand Inquisitor that Dostoyevsky so masterfully depicts in The Brothers Karamazov has happened; I almost see this conversation as the true fact of the spiritual reality. Does my belief make me a bad Christian? I do not expect the answer to the last question to be necessarily negative. Neither of course do I want to confront Russian Orthodoxy and to create a new Christian sub-sect worshipping Dostoyevsky as the new prophet. I do not know the answer to my question. I think the answer can only be provided by the Church as a whole; I believe that questions like the one above should not be ignored.


My dear students, it is very comfortable to imagine the Church as a congregation of silly old persons incapable of seeing the true life in its complexity. At times, the Church can be just that, only that. But then, the overwhelming image of God as the spiritual reality that exists both within and outside of the Church and which is powerful enough to equally inspire pious old monks and Russian rock artists-this idea invades your brain and destroys your inner peace for ever. A note in parenthesis: it only happens if you possess enough of what can be called intellectual honesty. (What is intellectual honesty and why is it important?)


Let us now turn to what the Saviour of the Russian song is actually saying to St Andrew (who is, as the tradition has it, the founder of Russian Orthodox Church). The message is as follows: go and voluntarily accept your own crucifixion for the sake of your fellow humans-for it is the suffering of others that you take upon yourself. Then, and then only, you will be able to work miracles, such as walking on water and the like. The heroic acceptance of one"s own mortal suffering, done for the salvation of humanity, cannot be postponed; everyone who believes in the opposite "indeed is a fool."


I would rather put aside the theological core of this message, namely the question of whether martyr"s own tortures-or death-do allow him or her to work wonders (in martyr"s afterlife, I believe, in the case his or her death has taken place). I am not in a position to judge; neither do I think that this is essential. Generally speaking, I would describe the glad acceptance of suffering as a very Russian feature. Such an act can indeed resurrect you-spiritually so; in this sense, it really can work wonders. (Rodion Raskolnikov and Dmitry Karamazov are the two most obvious figures in the Russian literature who voluntarily agreed to accept their sufferings and were therefore granted their spiritual resurrection.) But more than that: I see the straight and clear message of Christ"s advice as "Christianity in a nutshell," as the very meaning of Christianity. Here, you have got a spiritual task in store for you that is almost impossible to be done. Immense suffering will be the immediate consequence of performing this task. Go and do this task without much consideration, without weighing up your chances, without expecting any reward for it. Then, and then only you become a Christ-like figure. If it goes beyond your powers you probably were too quick to call yourself a good disciple of Christ. Retreat from the pier where you enjoyed the happiness of talking to the living God and carry away your catch of small fish-it is all you can get from Christianity.


Some years back, I had a very interesting conversation with an Orthodox monk. During this conversation, a very curious idea was mentioned. What makes me think, the monk asked, that the crucified Saviour of humanity was necessarily suffering? Why cannot I imagine that He was rejoicing over His victory, that it was joy, not suffering, His whole being was completely filled with? This intense joy, he went on to say, did not exclude the physical pain Christ as a human was going through. This joy didn"t cancel His pain; neither did it diminish the immensity of His sacrifice. It just was there. I have not the slightest idea of whether this theological opinion relies on some unknown sacred texts of Eastern Christianity or originates from an oral tradition. Neither do I know whether it is true. Take it or leave it, as the popular saying goes. But if you can take even one tenth of it you absolutely must rethink everything you imagine-or you think you know-about Christianity.


I still must add a few words about Christ scornfully tramping His foot on the surface of the lake. To me, the image of the scornful Christ is the most disturbing moment this song has. My struggle to accept it does not cancel the importance of this image, though. All in all, your humble lecturer is not a "snowflake" believing that all unpleasant images which happen to hurt our feelings-our juvenile feelings, perhaps-must be cancelled. Personally, I do not believe that Christ could ever be scornful. And yet, I do believe that we can perceive Him as such. What if our own lack of moral integrity makes us see God"s love as God"s scorn? Imagine that someone whom you love very much says something upsetting to you; imagine that you are badly hurt by the words of the person you love. Don"t you think that your being hurt would make you perceive those words as unjust, bad, and scornful, whereas they were only well-intended? Do not you think that things can work in the same way on a greater scale? We people of today cannot come to terms with the "medieval" idea of the scornful God. We imagine God as a nurse employed to heal our imaginary "wounds" that we have received on earth because of our being "objectified," "patriarchally repressed," "discriminated against," "referred to with the wrong gender pronoun," or otherwise "psychologically traumatised." What if the true God is anything but such a nurse? We absolutely believe in our being kind and nice people who are good enough to see God face to face (the absurdity of this idea only equals to its groundlessness). What if the sight of even the smallest of His angels would hurt us beyond measure? Contemporary culture is spoiling us by flattering us in the most shameless manner. "A collection of outstanding personalities-your own outstanding personality is the only thing that it lacks," a poster at the entrance into the Dresden art gallery blatantly says. Pardon me if I say that it is simply not true. Our "outstanding" personality will never outshine works of Raphael, Michelangelo, Albrecht Durer, and Lukas Kranach. We shall stop lying to ourselves, this being the first step of our slow spiritual convalescence. "We indeed are fools" if we go on thinking of ourselves as "very nice persons" or even "outstanding personalities." This very simple idea concludes what Vyacheslav Butusov, Ilya Kormiltsev-and your humble lecturer-are trying to tell us today.


○ ○ ○ ○ ○ ○ ○ ○


Я оказалась в мире, который однажды уже посетила, а именно на Поле Страхов. Ночь, короткая трава и слабо светящийся туман.


Никакого зеркальца на этот раз не было, но, проведя ладонью правой руки по внешней стороне левой, я обнаружила, что кольчуга на мне сохранилась (стало чуть уютней). Меч, конечно, остался в лапе Чудовища.


Прямо передо мной, в трёх шагах от меня, дожидался моего внимания Равнодушный Страж. Серо-дымчатый, с вытянутой мордой, с минимумом изогнутых линий в теле (их заменяли прямые или тупые углы), он, даже лёжа, был ростом с меня стоящую.


Говорят, лягушки не видят неподвижные предметы - а мы, люди, с трудом видим то, что не испытывает по отношению к нам или не внушает лично нам никаких чувств, поэтому я заметила его не в первую секунду. Но вот, заметила: избегать разговора стало невозможно.


- Я умерла? - начала я беседу первой.


- Нет, - ответил Страж. - А тебе бы хотелось?


Я успела и испугаться, и мысленно улыбнуться этому ответу. Всё зря: в нём явно не содержалось ни угрозы, ни насмешки: простой вопрос.


- Спасибо, пока нет, - учтиво поблагодарила я.


- Не за что, - мой собеседник был глух к юмору.


Я поняла, что спрашивать и дальше придётся мне. Дымчатый Пёс ничего от меня не хотел и даже как будто не особенно мной интересовался.


- Я... потерпела поражение?


- Да, - подтвердил Равнодушный Страж.


- Что меня ждёт теперь?


- Это отчасти зависит от тебя, - пояснил Дымчатый Пёс. - Ты находишься в точке неустойчивого равновесия. Самое простое, что ты можешь сделать сейчас, - это проснуться.


- Без всяких последствий?


- Почти. Дальнейшие путешествия, скорее всего, станут невозможны.


- Почему?


- Потому что, продолжая их, ты неизбежно встретишься с последствиями, но ты сама не захотела с ними встречаться.


- Когда я этого захотела?


- Захочешь, когда добровольно решишь сейчас проснуться.


- Всё ясно... Что будет, если я не сделаю так?


- Тебя ждёт плен.


- За что?


- За то, что ты потерпела поражение, это же так просто.


- А после плена я смогу увидеть Русскую Голгофу?


- Я не знаю, что ты понимаешь под Русской Голгофой, - отозвался Страж. - Каждый видит её по-своему, а может быть, никакой Русской Голгофы вовсе нет. Эти вещи вне моего поля зрения.


- Плен означает, что я не смогу проснуться по своей воле?


- Скорее всего.


- Как долго он продлится?


- Я этого не знаю: это не мне решать.


- Что будет с моим телом на Земле, если плен затянется?


- Ты находишься в глубоком сне. Если твоё тело подключат к медицинским аппаратам, оно сможет жить достаточно долго. Если нет, оно, вероятно, умрёт, и это дополнительно всё усложнит.


- Каким образом?


- Хотя бы тем, что тебе будет некуда возвращаться. Кроме того, твой случай разберут на Суде, и если его признают самоубийством, тебя не ждёт ничего хорошего. Ты собираешься просыпаться или нет? То равновесие, в котором ты сейчас замерла, связано лишь с тем, что я рядом. Беглец за воротами тюрьмы может находиться только рядом с охранником. Если он один, он сразу привлекает внимание. Я просил бы тебя принять решение сейчас.


Наверное, в моём последующем ответе был элемент литературного или, скажем, духовидческого тщеславия. Если я сумею вернуться, подумалось мне, то какой занятной окажется восьмая часть моих записок! Была в нём и нотка русского упрямства: уйти было просто, но if they give you ruled paper, write the other way: этот эпиграф к самому известному роману Брэдбери каждый русский способен сделать своим девизом. Было в нём, наконец, и желание не оказаться лживой интеллектуалкой, которая проповедует одно, а делает другое. Вот, Бутусов с Кормильцевым предостерегли о том, чтобы их слушатели, когда пьют с ворами, опасались за свой кошелёк, - и получили конкретные угрозы от "братков" девяностых годов в свой адрес. Это и есть искусство: готовность ответить за слова, тяжесть слов, которые продавливают собой мир. Я же в прошлую ночь написала целую, можно сказать, проповедь о том, каков должен быть путь христианина, - а сейчас собралась на выход? "Мудозвон вы, батенька", как сказал об этом русский писатель, встреченный мной на Линии Фронта, даром что говорил он это не мне.


- Я остаюсь, - ответила я.


Страж долго, тяжело, шумно вздохнул всем объёмом могучих лёгких, и его вздох, полный самых разных регистров и обертонов, под конец перешёл в пронзительный свист.


Те, кого он призывал своим свистом, не заставили себя долго ждать и нарисовались почти сразу.


Было их двое: бледнокожее лысое существо, лишённое всяких признаков пола, правда, с подведёнными лиловым глазами, губами такого же цвета, и толстая негритянка со стриженой, наполовину седой бородкой в стиле Моргана Фримена. Оделись оба в майку и шорты, едва ли не одного размера: на асексуале одежда болталась как на вешалке, а на негритянке едва не лопалась от напора могучих женско-мужских телес.


- Так, значит, и выглядят бесы современности, - пробормотала я вполголоса. "Бесы современности", услышав мою жалкую попытку сыронизировать, оскорблённо-радостно завизжали.

[Сноска дальше.]


- Who the f*ck are you to call us devils? - возопила негритянка. - This is hate speech!


- She is a sexist! - кинул асексуал первое обвинение, и в мою сторону полетела первая петля тонкой липкой чёрной ленты, обернувшаяся вокруг тела.


- A racist!


- A misogynist!


- A homophobe!


- A transphobe!


- An obscurantist!


- An abuser!


- A body shamer!


- A slut shamer!


- A defender of patriarchal society!


- A spreader of toxic masculinity!


- A supporter of dictatorship!


- Russian!


C каждым новым ярлыком, летевшим в мой адрес, меня опутывала новая липкая чёрная петля, так что я оказалась в итоге упакована не хуже мухи в паутине. Бесы выкрикивали свои ругательства без особого выражения, как бы по долгу службы, но громко, тщательно проговаривая каждый звук, будто творили некие заклинания или зачитывали свой символ веры.


Равнодушный Страж, развернув колоссальные крылья, с шумом поднялся в воздух - пара секунд, и он покинул нас. У меня сердце совсем упало: единственный здесь представитель справедливости и охраны порядка умыл от моего случая свои серые лапы, оставив меня без всякого заступничества. Бесы в его отсутствие раздухарились совсем и, всё быстрее скача вокруг меня, вдруг потянули меня за руки, левую вперёд, а правую назад, накинув мне на запястья всё ту же липкую чёрную ленту (прикасаться непосредственно ко мне они будто побаивались). Я стала вращаться на одном месте. Только я успела подумать, что меня хотят использовать в качестве живого сверла, земля под моими ногами расступилась, и мы втроём полетели вниз.


Я ожидала, что мы окажемся в Нижних Грязищах, и ландшафт нового мира, на землю которого мы в беспорядке повалились, вполне соответствовал моему прошлому путешествию в "чистилище для либералов": низкое серое небо, унылая индустриальная окраина, как бы граница завода и мусорной свалки.


Бесы коротко и визгливо посовещались на американском английском. Я, прислушиваясь, сумела понять, что на документе, разрешающем мой арест, необходимо в каждом транзитном мире ставить печать, подтверждающую, что хозяева этого мира интереса ко мне не имеют и разрешают моим конвоирам следовать дальше. Негритянка, взяв бумаги, не спеша поковыляла в поисках местных бюрократов утиной походкой тучного американца. То ли и впрямь она, даже здесь, страдала дисплазией суставов, то ли передразнивала страдающих, то ли несла эту дисплазию как гордое знамя своей культурной идентичности, одновременно демонстрируя, как ей, демонице международного ранга, противно даже передвигаться по этой унылой туземной местности. Асексуал присел у бетонной стены и вытравил на несколько метров опутавший меня "поводок", молчаливо разрешая мне погулять на его длину.


Воспользовавшись этой любезностью и даже пробормотав смущённое thank you, я направилась к колченогому столу между бетонной стеной и двумя кучами мусора (индустриального и бытового). За столом сидело трое, занимались эти трое чем-то вроде игры в карты. Точно, это были карты. Меня неприятно изумило то, что едва не каждый ход сопровождался взрывом смеха. Да: мы, русские, жизнерадостная нация...


- Здравствуйте! - вежливо обратилась я к компании за столом. - Можно ли вас отвлечь? Я ищу Александра Михайловича Азурова...


- Мы не знаем такого! - выпалил сразу же самый молодой. - Извините, - прибавил он вполголоса.


- Аз есмь царь! - крикнул второй, не найдя ничего умнее.


- Аз - вилкой в глаз! - прокомментировал третий, самый старый в компании.


- С вами совершенно невозможно говорить по-человечески, - с огорчением и ноткой раздражения заметила я.


- А ты не говори, гражданка, а сядь да выпей! - предложил третий. - Мелкий, дай ей стул!


- Это табуретка уже...


- Один хрен...


- Выпить? - поразилась я, увидев, что карты в руках компании действительно как-то успели превратиться в картонные стаканчики, а стулья на самом деле стали табуретами и успели обозначить еле заметное желание обернуться деревянными ящиками.


- Я не буду эту жижу пить! - придирчиво сообщил второй. Действительно, жидкость на дне картонных стаканов была коричневой.


- Погодь, очистится!


- Ни х*** моржового она не очистится!


- Ну, иди тогда, сбегай за пузырём, пока дырка не затянулась!


- Нашёл дурака! Вон, мелкого пошли!


- Всё, всё, тихо, вишь, оседает!


Жидкость в стаканах и правда светлела, а сами они из картонных постепенно превращались в стеклянные: разномастные, с выщерблинами. Реальность здесь менялась неприметно, но неизбежно, словно ваш насмешливый сотрудник, который купил сотню футболок всех оттенков от белого до синего и каждый день надевал одну из них, будто специально для того, чтобы заставить вас задуматься, всё ли у вас в порядке с головой. Я вдруг с лёгким ужасом поняла, что это - не Нижние Грязищи, а Хылайт. (Впрочем, чему ужасаться! Снявши голову, по волосам не плачут.) Не верьте никому, кто скажет, будто Хылайт похож на the sea of monsters из Yellow Submarine, где пёстрые, прихотливые и, по сути, безвредные зверушки постоянно меняют форму, радуя глаз разнообразием цветов. Наш, отечественный Хылайт выглядит именно как стакан самогона, оборачивающийся рюмкой водки, и наоборот. Непатриотичная строчка, увы, - подозреваю, правда, что Helllite в пространстве других культур выглядит ничуть не лучше.


- Эх, жрачки бы! - мечтательно вздохнул один из персонажей, залпом выпив из своего стакана и занюхав рукавом. - Рыбки бы вяленой, пескариков там...


- Ща, будет тебе жрачка, аккурат в пять часов!


- В пять обещали видосики! - слабо возмутился самый молодой. Он выглядел несколько приличнее остальных, и я решила обратиться к нему с естественным вопросом:


- Послушайте, что вы такого сотворили на Земле? Чем вы провинились, что оказались здесь?


- Я? - поразился парнишка. - Вы это меня спрашиваете? Ничего я не творил, ничем я не винился, не надо тут... Жил как все, ютюб смотрел, телик, мемасики... Ну, прибухивал, как все... Что вы начинаете сразу? И хуже люди живут!


- Очень вдохновляюще... - заметила я вполголоса.


- Что говорите? - с подозрением уточнил молодой, но двое его старших товарищей не дали ему выяснить, чтó я говорю, энергично завопив:


- Едет! Едет!


Над обеими мусорными кучами наискось проходило нечто вроде стального троса. Трос двигался и, словно на мясокомбинате, вёз в нашем направлении здоровенную тушу, висящую на крюке. Туша напоминала известного телеведущего, только в голом виде и отчего-то без глаз. Доехав до кучи с бытовым мусором, туша расстегнулась, будто кто-то распорол её сверху донизу ловким движением, и из неё, как из мешка, посыпались малоаппетитные остатки пищи.


- Фу, дрянь какая! - возмутился "придирчивый". - Я это жрать не буду!


- А мелкому опять видосов не подвезли, ха-ха! - посмеялся самый старший и нравоучительно обратился к приятелю: - Дебил, что ль? Жрать не будешь - тебя отседова быстро выкинут ещё ниже!


- Нет, а вдруг оно червивое... - озабоченно проговорил молодой. Лица его приятелей сразу вытянулись.


- Ты нормальный? - яростным шёпотом обратился к нему "придирчивый". - Смотри, накличешь!


- Ничего я не накличу!


- Накли...


Глаза старшего, который наблюдал мусорную кучу, вдруг в ужасе расширились.


- Атас! - крикнул он, перебив "придирчивого". Тут же вся компания снялась с табуретов - те давно стали ящиками - и бросилась к дыре в бетонной стене, которая за это время несколько раз успела поменять форму. Не без труда протиснувшись через дыру, трое скрылись с глаз.


Вдогонку им из мусорной кучи проворно поползли короткие и жирные грязно-белые черви с хищной круглой пастью, каждый - величиной с кошку. Я встала на ноги с брезгливым ужасом - но им я была, к счастью, неинтересна. Два червя прогрызли две дыры в бетонной стене, и оставшийся выводок потянулся через эти дыры. Что ж, соотечественники, удачи вам, и желаю не останавливаться на бегу...


Бесполый бес, сидевший неподалёку, дёрнул мой поводок. К нам уже подходила его напарница, в руках она несла пропечатанную бумагу и большой бесформенный кусок угля. Бросив этот кусок мне под ноги, она равнодушно гавкнула:


- Draw the door!


Пожав плечами, я подобрала уголь и нарисовала на бетонной стене прямоугольник.


Очерченный кусок стены немедленно провалился, обнажив за собой черноту. Негритянка, взяв один из ящиков, верней, поленьев, которыми те успели обернуться, неласково толкнула меня этим поленом в спину, и я повалилась в черноту следом за "дверью".


Если в Хылайте на дворе был хмурый осенний день, то в новом мире - кромешная ночь с чёрным, как глубокий колодец, небом. Горели, впрочем, фонари, освещая мрачные улицы в стиле hi-tech: все поверхности здесь лоснились то ли металлом, то ли гладким пластиком. Ни деревца, ни куста, ни травинки. Воздух был липким и душным, словно вечером на очень жарком юге.


Негритянка уковыляла за очередной печатью. Бесполый бес небрежно бросил:


- I don"t mind if you walk around. Can peep into one of those cells, too. Should be instructive.


Под "кельями" или "камерами" он, очевидно, понимал почти квадратные двери в стене ближайшего барака, которые повторялись на одинаковом расстоянии через каждые три метра. Вдоль галереи второго этажа шли точно такие же двери. Окна в этом здании-коробке отсутствовали.


Могла в его предложении, конечно, крыться и ловушка, но что мне было терять? Пожав плечами и лаконично поблагодарив, я бестрепетно направилась к ближайшей двери. Постучала в неё.


Дверь распахнулась почти сразу. Существо мужского пола, которое показалось на пороге, мельком оглядело моего сопровождающего и жестами начало зазывать меня внутрь с преувеличенным почтением, едва не кланяясь до земли и возбуждённо приговаривая:


- Госпожа! Госпожа!


Внутри новый знакомый, разглядев меня, с огорчением, почти брезгливо заметил:


- Ты не Госпожа!


(Я успела осмотреться: жалкая кубическая комнатка с чем-то вроде матраса на полу в качестве единственного предмета мебели, но с большим плоским телевизором на стене.)


- Никогда не претендовала, - сухо ответила я. - А ты, выходит, раб, если так ждёшь Госпожу?


И то: мой собеседник был полугол, из одежды имея только набедренную повязку и нелепый кожаный ошейник. По типажу лица напоминал он, однако, петербуржских интеллигентов: учась в нашей северной столице, я видела много похожих на него людей. Но ведь не каждого из них ожидает это мрачное место? Нет, было здесь ещё что-то...


- Я не раб! - приосанился мужчина. - Я... я просто очень разочарован. Я так ждал...


- Кто же ты, если не секрет?


- Мы все здесь - рыцари, один отряд рыцарей!


- Рыцарей? - весело изумилась я. - Видимо, тех, кто служат Прекрасной Даме?


- Совершенно верно! И, знаешь, твоя ирония меня не задевает: она мне смешна, я выше твоей иронии!


- Ты можешь показать мне твою... "Прекрасную Даму"?


- Да вот же она! - с детским удивлением поразился мужчина, показывая мне фоторамку на стене. На фотографии, как я и ожидала, красовалась известная порно-дива. Момент был пойман удачно: женщина, лучившаяся счастьем, выглядела почти что невинной юной девушкой... Какая-то беспокойная, притягательная сила была в этой фотографии, которая здесь, видимо, служила "иконой": я, хоть и сама женщина, лишь с некоторым трудом отвела от неё взгляд. Что же до мужчины, то он секунд на тридцать замер в блаженном созерцании и едва на колени не опустился рядом. Да вот уже и опустился, молитвенно сложил руки на груди.


- Позволь угадать, - тихо сказала я. - На Земле ты, видимо, регулярно грешил самоудовлетворением перед экраном телевизора или компьютера, и эта красотка нравилась тебе больше других, вот поэтому после смерти ты к ней и притянулся, а поскольку вас таких было много, вы и образовали целый барак "рыцарей" - верно?


- Что значит "грешил", что это за слово такое?! - вскипел мужчина. - Кто тебе дал право вторгаться сюда и бросаться такими словами? Нет никакого греха! Всё в мире благо!


- Где-то я это уже слышала...


- Если слышала, то плохо слушала и плохо усвоила! Твой ум находится в рабстве у этого - как его - у двойственного видения, вот что!


- Браво! - насмешливо отозвалась я. - Вся диалектика псевдо-восточной мудрости здесь тоже к твоим услугам. Немного же она тебе помогла...


- Мне она отлично помогает отличать правду от лжи, потому что правда всегда одна, а вот ты - ты и есть самая настоящая рабыня! Я могу здесь пойти куда хочу - а ты ходишь за своим господином на верёвочке! Ещё и нашла себе какого-то хмыря: я видел, когда открывал дверь! Нас связывают только по специальному приглашению, и не таким варварским способом!


- Верно, верно, не буду спорить... (Я хотела спросить собеседника, не видел ли он здесь моего учителя, но язык у меня не повернулся. В конце концов, Александр Михайлович не мог жить в одной из этих камер, в самой мысли было что-то кощунственное.) Ходишь куда хочешь - а куда же ты ходишь?


- Куда хожу? - потерялся мужчина... - Ну, днём я обычно ищу, как бы заработать на пропитание, сдаю тело внаём для... для разных услуг, выполняю разные другие вещи... не всегда приятные, но... в этом, видишь ли, и заключается свобода... Вам, homo sovieticus, не понять... Но вечером нам на экране является Госпожа! И вживую она тоже является, каждую неделю! А раз в полгода один из нас, избранный, наслаждается счастьем выйти на причал и непосредственно... но, если честно, я не хочу с тобой говорить о сокровенном. Ты странный человек, какая-то преступница, видимо; в твоих глазах насмешка над святыми вещами - с какой стати мне вообще говорить с тобой? Ещё осквернюсь... Я бы тебя выгнал, только мне страшно - то есть я боюсь: вдруг это проверка? Скажи мне честно, - он с надеждой заглянул мне в глаза: - Ты не Госпожа? Госпожа, это не Ты? Может быть, Ты так решила испытать меня, проверить мою верность Тебе? Что мне сделать, чтобы доказать свою верность?


В его глазах засветилось опасливое обожание. Я вся передёрнулась от отвращения. Неизвестно, чем бы всё закончилось, но, к счастью, дверь камеры распахнулась, и сопровождающая меня бородатая негритянка вошла в камеру без всякого уважения к privacy местного жителя. (Я ей почти обрадовалась: даже она не была так противна, как этот, с позволения сказать, "защитник Прекрасной Дамы".)


Мужчина при виде демоницы повалился на колени. Та ленивым жестом показала мне на выход, а "рыцарю" выписала хорошего леща, отчего тот застонал, почти завыл: на мой взгляд, преувеличенно-карикатурно. Наверное, громко жаловаться на обиды было в этом мире самым безопасным способом поведения.


- Serves him right, - пробормотала я, не удержавшись. Негритянка неопределённо хмыкнула.


Бесполый бес ожидал нас на улице у открытой крышки люка, втрое шире обычных канализационных. Вздохнув, я шагнула вниз, не дожидаясь приглашающего толчка в спину.


"Любопытно, - пришло мне в голову во время перехода: - те поклонники электронной мастурбации, которые не были так разборчивы и не имели любимых актрис, тоже получают здесь свою "госпожу"? И как много людей вообще сваливаются на улицы этого чёрного города, если учесть, что мэйнстримные направления мысли пропагандируют fapping как совершенно безобидное и даже полезное для здоровья дело? Ждёт ли этот мир всех околпаченных пропагандой дурачков или только самых энергичных? Можно ли бежать отсюда? Что-то единственный местный житель, с которым я побеседовала, не горит желанием бежать... А вот ещё: кем на самом деле является местная "аристократия", если учесть, что порно-дива, фото которой висело на стене, ещё жива? Или она живёт на два мира? Может быть, это некий симбиоз людского и нелюдского сознания, "эффективный творческий дуэт"? И какова судьба самих порно-актрис после их смерти? Они тоже становятся рабынями или оказываются в этом городе на привилегированном положении? А если верно последнее, могут ли они родиться на Земле вновь, или их вечная судьба - быть владычицами этих несчастных, чтобы раз в полгода делить с ними ложе, поднимая их, так сказать, на сияющую вершину местного существования? Ужасный мир, который, наверное, прозябал бóльшую часть человеческой истории и только последние десятилетия стал собирать свою богатую жатву. Какое счастье, что мы в нём не задержались!"


...Новый мир очень походил на Поле Страхов, только вот тумана здесь не было. Источником света служили то ли светляки, то ли гнилушки. Если бы не они, всё вокруг погрузилось бы во тьму.


Двуполая демоница отправилась на поиски "начальства", недовольно заметив, что, дескать, в редкостной дыре мы оказались. Бесполый бес присел на траву. Я, подумав, последовала его примеру в нескольких метрах от него. Сопровождающие черти, конечно, меня презирали, но хотя бы не зверствовали, скажем им и на том спасибо.


Почти сразу ко мне из темноты опасливо приблизилось существо.


Существо оказалось овцой, правда, с головой человека, измождённой и несчастной. Если бы талантливому, но тяжело больному пациенту психиатрической клиники задали нарисовать помесь человека и овцы, он именно так бы и изобразил этого кентавра.


- Здравствуйте, новенькая. Вам сохранили человеческое тело, - боязливо и завистливо, почти ревниво произнесло существо. - Интересно, за какие это заслуги?


- Понятия не имею, - откликнулась я. - А вас, позвольте узнать, за что его лишили?


Овца вздохнула:


- Кто же знает? Нам не говорят...


Осторожно, медленно ко мне из темноты подтягивались другие человеко-овцы.


- Как называется ваш мир? - спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь.


- Пастбище, - неуверенно ответило одно из существ. Я обернулась к нему:


- Пастбище? Спасибо! А то в прошлом я даже название спросить позабыла... А вы, вот вы лично, не помните, почему отказались на Пастбище?


- Я не делала ничего дурного! - запротестовала новая собеседница. - Наоборот, только хорошее! Вот, например, я внедряла половое просвещение в младшей школе. Но ведь так надо, именно так и надо, а то дети совсем невежественны в этом отношении, как и их родители. Наш долг - воспитывать людей! Ещё я написала пособие о борьбе с детской застенчивостью. Получила на него грант, между прочим...


- А вы? - я повернулась к той, что подошла первой.


- Я обслуживала и внедряла систему электронного отслеживания предпочтений покупателей в Сети, - отозвалась та. - Но мы же не делали ничего плохого! Совсем наоборот: людям это удобно, они благодарны нам за то, что мир стал проще и комфортней...


- А вы? - спросила я третью, наугад.


- Я был политтехнологом, причём не из последних, - пояснило существо после некоторого молчания. - И, в отличие от своих сестёр, я не собираюсь выгораживать себя. Мы все, разными способами, создавали то современное пастбище, на котором человек перестаёт быть полностью человеком и на котором его можно машинным образом доить, - на предмет полового желания, например, - машинным образом стричь, а при необходимости пускать под нож. Такая новая модель человека должна быть тщеславна, мелочна, болезненно обидчива, в меру жестока, не очень умна, безответственна до инфантильности, похотлива, причём желательно с девиацией, - так проще ей манипулировать, шантажируя раскрытием постыдного секрета, - труслива, в общем, должна быть идеальной овцой. Мы конструировали пастбище на Земле и оказались на Пастбище здесь, всё достаточно честно.


Эту речь все выслушали молча, но, едва мой собеседник закончил, едва я открыла рот, чтобы спросить, не Великий ли Инквизитор является создателем Пастбища, как здесь, так и на Земле, раздались недовольные голоса:


- Неправда!


- Теория заговора!


- Всё ложь, от первого до последнего слова!


- Это ошибка, во всём разберутся и нас выпустят!


- Это не ошибка, а мы просто должны быть счастливы, что вообще живы и находимся в сносных условиях, по сравнению с другими! - вступила в беседу одна красноречивая овечка, подходя ко мне ближе, будто именно меня она силилась убедить. - Бывает и хуже, гораздо хуже! Я поражаюсь вам, сёстры: чем вы недовольны? Вас никто здесь не бьёт, не мучает, не пытает!


Кто-то большой и грозный приближался к нам из темноты, и все человеко-овцы, кроме этой единственной, бросились врассыпную. А та продолжала разглагольствовать:


- И на работу вам тоже не надо! Еды в избытке: кушайте, пожалуйста, в своё удовольствие! А что касается...


Мощная когтистая лапа вознесла говорунью в воздух.


Я увидела её хозяина: кого-то вроде стоящего на двух кривых ногах рогатого волка - или, пожалуй, крокодила ("ногах", говорю я, потому что они заканчивались копытами). На Земле этот демон был бы четырёх- или пятиметрового роста.


Одним рывком рогатый пастух разорвал несчастную пополам и, судя по доносившимся до меня звукам (я успела зажмуриться), пожрал её без остатка.


Раздались тяжёлые удаляющиеся шаги.


- He has signed the warrant, - ворчливо пояснила темнокожая демоница. - He doesn"t need you. No daydreaming, hey! Go! Go!


Для спуска ещё ниже нам потребовалось нырять в какой-то чёрный пруд, достаточно зловонный при этом. Зловоние, впрочем, было только наверху. Мы провалились сначала в полную тьму, в абсолютное ничто, а после в этой тьме где-то сбоку засветился краешек.


Очередной мир не имел никакой поверхности, по которой можно было бы ходить ногами. Он представлял собой густой и вязкий пар оранжевого цвета. Кольчуга Рыцаря, которая до сих пор меня защищала, стала вдруг очень холодной, и, охлаждая окружающее пространство, словно образовала вокруг меня кокон переносимой температуры. Если бы не она, то, похоже, мне пришлось бы очень жарко.


"Добро пожаловать в Пекло, - подумала я про себя с мрачной иронией. - Или, как говорят на Британщине, welcome to hell, full version".


Моим конвоирам тоже приходилось нелегко. Они где-то успели натянуть на себя чёрные водолазные костюмы, а также подобие ласт и наручных плавников, но всё равно плыли через оранжевый кисель не очень уверенно, дышали, как и я, тяжело и вполголоса переругивались между собой.


"Помогите! - раздался истошный крик совсем близко. - Помогите! Господи! Вы, кажется, живой человек - помогите!"


То, что я называю "криком", было, скорей, умственным импульсом: здесь, как и во многих других случаях, мне приходится использовать ближайшие аналоги за неимением точных.


Клубы оранжевого тумана раздались, и совсем близко от меня появился живой мешок с короткими лапами.


На спине мешка сидел и кромсал его спину острым кривым ножом чёрт средних размеров: самый обычный, мифологический, средневеково-карикатурный, но от этого не менее злобный.


Мои сопровождающие, подплыв к чёрту, на английском языке крикливо-нахально потребовали от него или принять меня, пленницу, в своё распоряжение, или подписать бумагу о том, что она (то есть я) в этом мире без надобности.


Чёрт, мельком глянув на меня, почти сразу утратил ко мне интерес, только с неприязнью оскалился на мою кольчугу. По-английски он понимал плохо, и беседа затягивалась. Я, вовсе не горя желанием быть переводчицей, между тем обратилась к живому мешку:


- Кто вы? За что вас так? Как вас угораздило?


"Я - ведущий и шоумен Жаждагорин", - ответил мешок, даже с некоторым обиженным достоинством (обиженным - потому что я его не сразу узнала).


- Жаждагорин, - повторила я причудливый псевдоним - и вдруг вспомнила этого известного в своё время радиоведущего, устроителя многочисленных телешоу в стиле ню, автора пары сомнительных книг, а также виртуозного матерщинника, возведшего и сам мат, и смакование реальностей, которые он обозначает, в страннопахнущее искусство. - Позвольте, как же, как же... Только ведь вы умерли десять лет назад!


"Ну и что, что я умер! Весь я, к сожалению, не умер... Кстати, спасибо вам за передышку. Послушайте, - вдруг зачастил он быстрым шёпотом, - ангелом я, конечно, не был, но ведь что со мной делают здесь, - это ужасно, несоразмерно, это же просто лютый ад! Хотя это ведь и есть ад, ха-ха... Смешная шутка, что же вы не смеётесь? Девочка моя, милая, хорошая девочка, я вам говорю: если бы знать заранее! Если бы, на Земле, знать заранее! Вы ведь девочка? Понимаете, я почти не вижу, только на слух... "Растлитель", "растлитель", говорят они, но в физическом смысле, в половом, я даже ведь никого и не растлил. Я только показывал, как гадки и смешны бывают люди, но разве люди действительно не бывают гадки и смешны? Разве это справедливо?!"


- Чем я могу вам помочь? - спросила я осторожно, с жалостью, и добавила: - Дерзко, конечно, с моей стороны обещать вам помощь: я сама тут в качестве пленницы...


"Не знаю - ох, боюсь, сейчас снова начнётся... (Он боялся не зря: чёрт наконец понял, чтó от него хотят, и накалякал на ордере небрежную роспись. Интересно, имеются ли у них тут курсы английского языка?) Знаете, у Фёдора Михайловича есть такой персонаж, вроде меня при жизни, который молится за графиню Дюбарри, потому что больше некому, - продолжал мешок. - Помолитесь, пожалуйста, тоже! Потому что больше... а-а-а! Помогите!!"


Мне, однако, было не до бедного Жаждагорина: бесы, по-прежнему избегая касаться меня напрямую, потащили меня за мой поводок к чему-то среднему между капсулой и вагонеткой, в которую мне требовалось сесть. Я покорно выполнила требуемое: этот удушающий мир ни капли не радовал. Прежде чем захлопнуть за мной крышку, бесполый просунул ко мне голову, чтобы пояснить:


- You are a lucky one: nobody needs you. Your fate will be decided by His Northern Excellency. Behave respectfully towards the Master! We cannot destroy you because of your protective garment, but He can.


Крышка захлопнулась, вагонетка начала движение по спирали вниз, всё ниже и ниже, постепенно набирая скорость. Какое, однако, воодушевляющее напутствие... His Northern Excellency, надо же - что ж, хорошо, что не His Infernal Majesty. Впрочем, самому Князю мира сего, наверное, малоинтересна моя скромная персона (и к счастью, к счастью, правда?).


Неужели я прошла все ады? Вот уж маловероятно: меня, скорей всего, протащили самым коротким путём. Или самым популярным...


○ ○ ○ ○ ○ ○ ○ ○


Вагонетка внезапно завалилась набок, крышка отлетела - и я выпала на гладкую плоскость, подобную ледяной. Плоскость жила своей жизнью: в её массиве переливались холодными цветами жутковатые, но захватывающие узоры. Отдельные камни и скалы нарушали её однообразие.


Поднявшись на ноги, я быстро огляделась.


Надо мной в виде второй плоскости, расцвеченной похожими переливчатыми узорами, нависало небо. Небо шло под углом к земле и где-то слева, вдали, наверное, смыкалось с ней (понимаю, как странно это звучит, но ничего не могу с этим поделать).


А вот прямо передо мной возвышался тот, кого я вначале приняла за скалу.


Он был выше всех, встреченных мной в этом путешествии: на Земле его голова пришлась бы вровень четвёртому этажу среднего дома. Неровные линии и борозды, идущие от плеча к самой земле, могли оказаться и складками плаща, и внешней поверхностью гигантских сложенных крыльев, но я боялась разглядывать их слишком пристально.


Лицо Владыки Северных Территорий, сине-серое со свинцовым отливом, не так уж многим отличалось от человеческого, но шло буграми, как будто некто вылепил его не вполне умело, или, напротив, с выразительной нарочитой небрежностью. В широком носе, почти прямой полуколонной спускавшемся от глаз ко рту, имелось нечто львиное или, возможно, бычье. Лоб на уровне бровей и выше выглядел шире лица на уровне глаз и как бы нависал над ними.


Сами огромные глаза - я выдержала две секунды прямого взгляда - лучились нечеловеческим умом и волей, от которой, будь я в земном теле, у меня наверняка каждый крошечный волосок встал бы дыбом. (Перечитывая, нахожу, как бледно, жалко, даже невольно лживо моё описание. Что ж, другого я дать не способна.)


Владыка подождал ещё немного, но я не начинала говорить, и он заговорил первый.


- Кто ты такая?


(Снова в скобках замечу, что речь его, откреплённая от всякого языка, входила непосредственно в ум, причём часто двумя, тремя потоками, и на каждый из этих потоков требовалось давать хотя бы какой-то ответ, но поскольку читать такие множественные предложения, два или три в одном, не очень удобно, я постаралась привести наш диалог к обычному виду, возможно, потеряв какие-то его ветви.)


- Я Элис Флоренски, преподаватель в музыкальном колледже, Ваше превосходительство.


- А что ты забыла здесь, Элис Флоренски?


- Меня сюда доставили двое бесов, которые считают меня пленницей.


- Сама ты себя ей, значит, не считаешь? Где твои документы?


Я обернулась - мой "ордер" выпал из вагонетки вместе со мной и лежал неподалёку.


- Подай-ка его! - приказал "Его превосходительство". Я исполнила требуемое.


Собеседнику хватило одной секунды, чтобы ознакомиться с бумагой: он как бы всосал в себя весь изложенный смысл с поверхности, что сопровождалось лёгкой вспышкой света.


- Здесь стоит отметка Стража о том, что ты согласилась на спуск добровольно, - продолжил он. - Почему?


- Потому что не желаю бежать от ответственности - и потому что ищу близкого мне человека.


- Ты ищешь его здесь?


- Да: он проиграл битву со Зверем, как и я, и поэтому...


- Не надо, лишнее, - прервал меня Владыка Севера. - Эти два дурака думали, что доставляют пленницу, а сами просто послужили бесплатными извозчиками. Я действительно не имею над тобой особой власти. Я мог бы тебя заточить в одну из наших тюрем и при других условиях даже был бы обязан, но это бесполезно и отвлечёт силы на твою охрану, а большие битвы не за горами.


- Спасибо, - глухо сказала я.


- Не за что: голый расчёт, никакого сострадания. Ты хочешь о чём-то спросить меня?


Я подняла голову, чтобы вновь встретить этот ужасный взгляд.


- Я хочу знать, где...


- ...Твой близкий человек. Вы, люди, поразительны. Стоило ли проделать весь этот путь ради вопроса, который не усиливает тебя, а ослабляет - ведь если ты узнаешь, что он в наших камерах, ты будешь готова на добровольный плен ради его освобождения, это видно! Нам никогда не понять вас, в глубинном смысле. Мы даже пробовали, ставили эксперименты. Ты слышала про чёрную комнату?


- Нет, - оробела я. - Что это?


- Это знаменитый опыт наших учёных-этологов: идеальная чёрная, то есть красивая, комната, обставленная в точном соответствии с человеческим вкусом. Лучшие исследователи жили в ней, но так и не смогли разгадать психологию человека. В том, что я говорю, юмор. ("Спасибо за пояснение", - подумалось мне: как-то я ещё находила время для иронии, или это просто ум автоматически строил свои жалкие защиты.) На самом деле мы знаем, что чёрный для вас пока ещё не считается цветом красоты и доблести - хоть мы трудимся над тем, чтобы это изменить. Но идеальную комнату мы действительно создали. И действительно ничего не добились.


- Наверное, потому, что вы отказались от правды? - я, пигалица, осмелилась спросить.


- Чтó есть истина, повторяя вопрос вашего тирана? Не удивляйся, что называю его тираном: это ведь вы, не мы, смотрите на мир в перевёрнутом виде. Он тиранит свободой, которая для заурядного, даже для сверхобычного человека есть худшая мýка. Или ты сама не знаешь?


- Знаю, - ответила я. - Но я останусь на стороне этой муки. Вы не создаёте нового, вы только эксплуатируете созданное нами: наши образы, наши смыслы, нашу любовь и веру!


- Мы - паразиты, ты хочешь сказать (он послал в мой ум великолепный и жуткий образ крупного земного паразита). Да. А вы - рабы, на которых мы живём и соками которых питаемся. Так кто - умней, кто - выше, кто - во главе?


В этом, безусловно, была некая демоническая логика.


- Я не пришла сюда спорить...


- А я не собираюсь переубеждать. Я вижу всю ветвь этого диалога до самого конца, как шахматную партию, которая закончится ничьей, так какой смысл терять время. Я нахожу в твоём уме, что ты хочешь спросить про Зверя и Его способы внедряться в ваши сознания. Праздное, глупое любопытство, потому что ты не способна Его побороть. Ты уже пыталась - и потерпела поражение. Но если угодно - смотри.


Он обрушил на мой ум нечто вроде чёрного шара со множеством шипов, не столько для того, чтобы ранить или подавить меня, сколько затем, чтобы я восхитилась великолепием этого инструмента.


Здесь, казалось, содержались все техники демонического управления массами, каждый шип представлял собой одну из них. Здесь были такие средства и орудия, как "Внушать несбыточные желания", "Собирать порочащее о каждом, держа каждого на крючке разглашения", "Награждать сторонников правом на удовлетворение страстей, в том числе извращённых", "Дозировать ложь постепенно, ступенчатым образом, давая время привыкнуть к каждой новой", "Обвинять врагов в том, в чём виноват сам", "Нагло и бестрепетно пренебрегать логикой", "Пользоваться двойными стандартами", "Монополизировать общественную мысль", "Не давать возможности прикосновения к природе", "Укоренять формы зла как привычные", "Соблазнять умы молодых простыми образами, привлекательными и говорящими о благом, но незаметно опошляющими реальность", "Петь осанну любому благому начинанию, делая это мерзким и дурным голосом, чтобы симпатизирующие этому начинанию поскорей от него отвернулись", "Искажать высокие смыслы в своих целях, наделяя собственным гнусным содержанием", "Унижать создателей великого", "Манипулировать чувством вины", "Смаковать мерзость в её качестве "животной правды"", "Унижать большинство", "Устанавливать диктатуру меньшинства и посредственности" - и множество других, о существовании которых я даже не подозревала. Каждый из этих шипов я могла взять и рассмотреть во всех подробностях, прослеживая его действие в истории и современности, обнаруживая выразительные параллели между явлениями человеческой культуры, разнесёнными во времени и пространстве. Так, один-единственный метод "Соблазнять умы молодых" оборачивался великим множеством граней, включая Meine Ehre heißt Treue гитлеровских частей СС, All You Need Is Love ливерпульской четвёрки, Drop the Idea of Becoming Someone, Because You Are Already a Masterpiece Бхагавана Шри Раджниша, Silence Equals Death движения Act Up, Women Are Not Incubators защитников абортов, Get the Hint, Don't Leave Your Footprint экологических активистов - и, само собой, иные, бесчисленные, лозунги, песни, духовные проповеди. Это была настоящая кладовая для политтехнолога или политика-тирана.


Я склонила голову:


- Ваше превосходительство, это познавательно и даже захватывающе, своей продуманностью и действенностью. Это больше, чем я могу вместить, и моё любопытство вправду глупо. Меня, слабую женщину, интересует только, не в ваших ли темницах находится...


- А! - отмахнулся он. - Вам показывают тайны мира, а вы упрямо возвращаетесь к мелким личным делам. Его здесь нет.


- В таком случае он на Русской Голгофе?


- Голгофа - это не мир, а путь. Когда она пройдена, ничто не препятствует идти дальше. Ты свободна.


- Как же мне подняться? - растерялась я.


На лице Владыки Севера впервые появилось нечто, похожее на насмешку:


- Чтó: спуститься смогли, а подняться не умеем? Я не собираюсь тебе помогать. Но подсказку дам.


Он вновь взял отброшенную бумагу, поднёс ко рту, воспламенил дыханием, очертил ей небрежный круг в горизонтальной плоскости и отбросил догорать в сторону. Очерченный круг медленно спустился к моим ногам, обрастая материей, отвердевая и уплотняясь.


- Садись на этот диск, закрой глаза и размышляй о том, что является для нас противоположностью красоты и доблести, - пояснил Демон. - Тогда тяжесть этих тиранических мыслей, если найдёшь их в достатке, утянет тебя вверх, в область вашего рабского человечьего существования. Ну, а если не найдёшь, застрянешь в какой-нибудь промежуточной области, и поделом тебе.


Я ещё раз склонила голову, безмолвно благодаря.


- Не за что, - повторил Владыка Севера. - Это мне ничего не стóит, - он послал мне образ "морского чёрта", или донного удильщика. Донный удильщик, говорил этот образ, имеет на голове специальный светящийся отросток-удочку, которым заманивает глупых рыбёшек в свою пасть. Этот отросток - единственное, что в нём светится, всё остальное в этом хищнике чернее ночи, да и сам его маячок излучает свет вовсе не с целями благотворительности. Но иногда удочка донного удильщика может нечаянно спасти некую рыбку поумнее, осветив ей вход в спасительную пещеру. Всё это было разъяснено одной-единственной яркой картинкой. - Поторопись, - добавил он. - Я в этом мире не один.


Он развернулся и пошёл прочь, а я действительно поспешила воспользоваться его советом. У меня имелись, к счастью, светлые воспоминания, я уже знала, чтó буду воскрешать в памяти.


* * * * * * * *


Тёплая шаль легла мне на плечи.


- Наташа, - пробормотала я, грустно улыбнувшись, и провела рукой по ткани.


Странная бахрома, я не помнила такой на Наташиной шали. И вообще, это была не шаль, а клетчатый плед, а значит, может быть, вовсе не Наташа...


Я вскочила на ноги, обернулась. Александр Михайлович отступил на шаг назад.


- Так бы сейчас и кинулась вам на шею, - выронила я нечаянное.


- Не нужно, спасибо, - он улыбался, но отвёл взгляд. - Да и вообще, мы...


- Мы слишком близко от нашей гимназии, вы это хотите сказать?


- В общем-то да...


- Мне можно поехать с вами? - отчаянно предложила я. - Куда угодно!


- Я ожидал чего-то такого, - задумчиво, серьёзно ответил Александр Михайлович. - Видите, даже такси не отпустил. Но, если честно, меня сильно беспокоит, как это всё выглядит...


- Если бы вы боялись, как это выглядит, то есть со стороны, вы бы не приехали!


- А я не боюсь, и я не про "со стороны", я про себя самого.


- Вы, может быть, подумали, что я вас так завлекаю?! - вдруг сообразила я. - Честное слово, нет! Мне... я всю правду написала вам, всю!


Мои ещё красные глаза, наверное, убеждали в этом и сами по себе.


- Хорошо! - решился он. - Пожалуйста, садитесь. И то: зачем мёрзнуть на улице...


В такси я начала говорить, пересказывая события сегодняшнего дня, начиная с ночного разговора с Наташей. На "собрании класса" меня затрясло мелкой дрожью, но я мужественно добралась до "Это была провокация!" и даже до того, как Варя, вышедшая в коридор, "по-христиански" обнимала меня лёгким касанием, боясь оскверниться о содомитку, - когда обнаружила, что голос у меня прерывается, а слёзы снова текут по щекам.


- Бедная мужественная девочка, - проговорил Азуров тихо. - Я вами восхищаюсь, и одновременно мне вас так жаль, потому что стоило ли... Ради чего? Неужели вы думаете, что я буду сильно жалеть о месте в вашей гимназии?


- А что, вы к нам совсем, совсем равнодушны? - ответила я вопросом на вопрос, нетвёрдым голоском.


- Нет, не то чтобы совсем, но... Я, кажется, не нашёл с вашими одноклассницами общего языка, и это, наверное, больше моя вина, чем их. Я посчитал их более взрослыми, чем они есть, или, может быть, не потрудился объяснить, зачем именно им нужно было читать ту злополучную статью...


- Неправда, вы объясняли, и я всё поняла, очень хорошо!


- Многие люди идут путём умственной лени и ленятся понимать. Это досадно, но это нельзя ставить им в упрёк, как и любой свободный выбор, пока от него не зависят чужие жизни. А вы - совершенно особая история.


- "Особая история..." - повторила я. - Знаете, это очень глупо, но любая такая мелочь, которую вы говорите, мне как бальзам на душу. В буквальном смысле слова. Вот прямо как тот плед, в который вы меня укутали...


Александр Михайлович негромко рассмеялся. Прикрыл глаза ладонью правой руки.


- Я в таком дурацком положении! - признался он.


- Почему? - наивно удивилась я (на самом деле понимала, конечно).


- И она ещё спрашивает, почему! Потому что вся ситуация очень напоминает мой разговор с вашей подругой, который вы однажды подслушали.


- Но это совсем другое! Неужели вы не видите?


- А если совсем другое, это всё выглядит ещё хуже - в глазах ваших родителей, например, да и в глазах любого постороннего человека. Не вы меня соблазняете, а я пользуюсь вашей слабостью...


- Ничем вы не пользуетесь, во-первых: зачем во мне сразу видеть девочку, которая не отвечает за слова? - возмутилась я, то ли в шутку, то ли всерьёз. - Мне почти восемнадцать... Во-вторых: а вы, это самое, собираетесь ею воспользоваться?


- И в мыслях не было!


- Ну и вот! ("И очень жаль!" - едва не прибавила я вслух.) А в-третьих, я никому ничего не расскажу. Куда вы меня везёте, кстати?


- Куда скажете! Вообще-то к себе домой, но вам не о чем беспокоиться: я собирался вас представить моей матушке...


Я не удержалась - прыснула (молодость всё-таки очень быстро переходит от слёз к веселью).


- Нет, извините, я всё же пока не готова... А вы живёте с мамой, да?


- Да. Она не очень здорова, в основном поэтому.


- Извините, я не знала, - быстро повинилась я. - Но у вас совсем нет никакого своего холостяцкого угла? При разделе имущества с бывшей женой вам даже комнатки не осталось? Простите за бестактный вопрос, конечно...


- Там всё было сложней: мы даже ведь женаты не были... У меня есть дача, то есть такой tiny cottage, "дача - зимний вариант".


- То, что надо! Отвезите меня в ваш tiny cottage, затопите печь и рассказывайте мне всякие истории. Я так бесцеремонно распоряжаюсь вашим временем, да? Простите. Но мне это очень, очень нужно! Ну что, что вы так пугаетесь! - прибавила я, совсем осмелев (все мы, женщины, интуитивно чувствуем, когда что можно говорить и до какой границы можно дойти невозбранно). - Вы же смелый человек! Я не Наташа, я на вас не наброшусь, не бойтесь.


- Нет, но...


- Я очень прошу, - прибавила я негромко, другим, серьёзным тоном. - Потому что иначе мне нужно возвращаться в гимназию или даже идти прыгать с моста. Уже и не знаю, что из этого хуже.


- Хорошо! - согласился он. - Но с тем условием, что вечером...


- Уже смеркается, каким вечером!


- Так и быть: что поздним вечером я вас верну в гимназию или, если вы категорически откажетесь в неё возвращаться, сдам на руки вашим родителям.


Я вздохнула: меня сильно огорчало это отношение к себе как к человеку не до конца взрослому.


- А вот историк нам рассказывал, что на Руси до монгольского ига уже в четырнадцать лет девочки выходили замуж, а мальчики шли воевать... - заметила я как бы между прочим.


- Может быть, и неплохо, что сейчас не так, правда? - откликнулся он.


- Ладно, ладно... Вы заметили, что перенимаете мою привычку отвечать вопросом на вопрос?


- Да, я заметил, - подтвердил он. - Уж не знаю, радоваться этому или огорчаться...


The tiny cottage Александра Михайловича действительно больше походил на деревенскую избу, чем на дачный домик. Имелась и печная труба, прямо как я и вообразила. Внутри жилище выглядело симпатичней, чем снаружи: скромным, но уютным. Он, похоже, жил здесь или, как минимум, проводил выходные. Меня на миг захлестнула острая ревность: вдруг женщины сюда тоже приходят? Но почти сразу и отпустила: едва ли доберутся, смутятся внешней невзрачностью. Хотя я же ничем не смущена. А разве я - "одна из женщин"? И вообще, какое моё дело?


Мой спутник, не приметив этих моих волнений, быстро и умело разжёг огонь в печи, усадив меня поближе к огню в плетёное кресло.


- Будет холодно, но недолго, - предупредил он.


- Как славно у вас сделана эта стеклянная дверца, - похвалила я. - С ней получается почти камин, правда? А отчего вы не захотели камин в чистом виде - из-за дыма? Я так и подумала...


- Ох, я много чего хотел бы, чего не могу! - улыбнулся он. - Хотел, например, окно прямо в крыше, чтобы ясной ночью видеть звёзды.


- Как здорово! - восхитилась я. - А почему не сделали?


- Потолок над головой придётся разобрать, от чердака отказаться, и потóм: водопроницаемость, град, теплопотери, а если ещё камень бросит какой дурак... Вот так очень часто во взрослой жизни мы мечтаем об одном, а делаем немного другое. Звучит для юной девушки бескрыло, да?


- Нет! Звучит... по-взрослому. Ну и подумаешь, что у вас нет мансардного окна, вы ведь всегда можете выйти на улицу! Я вас вовсе не считаю "бескрылым прагматиком" и "конформистом", Александр Михайлович, не волнуйтесь. Бескрылый прагматик и конформист не приехал бы за мной через двадцать минут, а романтик без всяческого прагматизма не привёз бы плед. Он очень кстати пришёлся: я там замёрла, пока сидела на этой шине...


- Ну вот! - огорчился он. - Надо было вас везти в кафе, а не в выстывший дом.


- Вот уж нет, спасибо! - содрогнулась я. - У вас бывает такое, что никого не хочется видеть? Я сегодня маленькое измученное существо, я даже официанту ответить не сумею. И нет, мне не холодно... почти. А если бы у вас, стесняюсь сказать, нашлось красное вино, я бы совсем согрелась.


(Бутылку вина я разглядела ещё раньше, на полке: могли подарить ученики или, например, прежние сослуживцы. Я была достаточно равнодушна к алкоголю в семнадцать лет, и, к счастью, осталась равнодушной к нему в двадцать восемь. С точки зрения настоящих трезвенников и толстовцев, а также разнообразных веганов и иных сторонников "благостного питания", пожалуй, я к нему недостаточно равнодушна: само то, что он мне не противен, вероятно, вызовет гнев этих господ, так что они поспешат меня записать в скрытые алкоголички. Не возражаю. Нет: в моей просьбе вновь содержался некий вызов, настойчивое и наивное требование не считать меня девочкой. Пиши я нравоучительный роман для пользы юношества, я бы, наверное, опустила эту мелочь. Но жизнь немного шире нравоучительных романов, да и не могу ведь я редактировать свои воспоминания, даже если иные мелочи в них меня и смущают.)


Александр Михайлович вновь рассмеялся, мотая головой. На короткое время спрятал лицо в ладонях.


- Слышал бы нас кто! Вы ужасный человек, Алиса. Мало того, что...


- ...Мало того, что заманила вас сюда, то есть напросилась, так ещё и вина прошу, - вы это хотели сказать?


- Именно.


- Пожалуйста, - тихо позвала я. - Пожалуйста, не относитесь ко мне как к школьнице. Я ничего от вас не требую, я не надеюсь стать для вас... близким человеком, но всё-таки, если можно, считайте меня хоть немного... другом, понимающим вас другом, а не... Ксюшей или Олей.


- Я считаю. Я очень дорожу вашей... дружбой.


- Правда? - обрадовалась я.


- Правда. Я сварю горячий пунш, если вы не против. Это всё же полезнее, чем холодное вино. Я когда-то умел...


Превосходный пунш с корицей и гвоздикой был готов через пять минут, а заодно и печь-камин почти полностью прогрела комнату. Я блаженно вытянулась в кресле, сделав несколько глотков. Пробормотала:


- Мне очень хорошо рядом с вами.


- Я бы рад сказать то же, но ничего не скажу, - осторожно отозвался Александр Михайлович.


- Это из-за вашего "абсолютного табу"?


- Да.


- Я смиряюсь перед ним, мне не понять. Я даже в восторге, то есть была бы в восторге, будь мне сорок лет и будь у меня дочка моего теперешнего возраста...


- Вот как вы славно говорите!


- Но сейчас-то всё немного по-другому, сейчас мне не сорок лет! И... ведь оно не вечно, ваше табу? Мне уже через месяц будет восемнадцать. А ещё я закончу школу в этом году...


- Ну, давайте тогда вернёмся к этому разговору, когда это всё случится.


- "Вернёмся" - это ведь первое лицо множественного числа, - отметила я вслух. - То есть "мы вернёмся"?


- Да - если... в общем, если сойдутся много "если".


- Мне очень сладко слышать это "мы", даже при многих "если". Почему, кстати, вы так осторожны? Дело только в ваших принципах, или... вы разочарованы в... женской порядочности? - спросила я немного беспокойно, как бы угадывая, как бы чувствуя. Мы уже так приблизились друг к другу, что обменивались мыслями помимо слов.


- Да, - подтвердил он, тоже без улыбки, немного помолчав. - Были события, которые... Это не снимает, наверное, и моей вины, потому что...


- Не рассказывайте, если не время и если вам трудно. А меня... меня вы тоже считаете непорядочной?


- Вас - нет, - он сел напротив. - Вы абсолютное чудо, Алиса. Чудо, которое свалилось на меня нечаянно и неожиданно, про которое я до сих пор не понимаю, чем я его заслужил.


Я глубоко, прерывисто вздохнула. Закрыла глаза. Неосознанно копируя его движение раньше, спрятала лицо в ладонях. Спросила:


- У вас здесь есть какая-нибудь спокойная музыка?


- Представьте себе, есть: плэй-лист стареющего мужчины, to borrow a phrase from Vyacheslav Tikhonov.


- Включите её негромко, пожалуйста! - попросила я. - Лучше просто слушать её, ничего не говорить после того, что вы сейчас сказали, потому что это почти признание, особенно если знать про вашу сдержанность и ваше табу. Я хочу узнать вас, чувствовать вас полностью, а что может быть для этого лучше, чем музыка, которую вы любите, я даже не могу себе представить.


Так случилось, что в тот вечер мы больше слушали музыку, чем говорили: все те вещи, о которых я потом прочитаю лекции в the College of Contemporary Music in London, и, может быть, несколько, которые останутся за скобками лекций. Я впитывала их всею собой: целое пространство малознакомых мне мелодий, образов, идей раскрывалось через них, прорастало сквозь меня. Кроме прочего, эти песни были терапией души: они успокаивали, они очищали, они имели действие, подобное очень глубокому дыханию. Порой я чувствовала слёзы на щеках, но уже не мучительные, а успокаивающие слёзы.


(Сейчас я думаю, что эта музыка могла также содержать в себе некий слабый намёк, указание на прошлое моего учителя, о котором он ведь почти ничего не рассказывал. В "Скрипке-лисе" или "Ветре перемен" как будто виделся политический активизм молодости с его наивной и горячей верой в обустройство прекрасной России будущего. В вальсе Матвея Блантера - семейная, возможно, связь с военным делом - или, одновременно, стажировка в Англии, помня про "английский музыкальный субстрат" этой песни. В "Нежности" - разлука с любимой или, пожалуй, её ранняя утрата; "Экзюпери" при этом намекал, что любимая была не из России. В "Прогулках по воде" - приход к вере в зрелом возрасте. Или я всё это придумала, нагадала по кофейной гуще? Кто знает...)


Александр Михайлович давал лаконичные комментарии к той или другой песне: например, о том, что разговора между Христом и апостолом Андреем, подобного тому, что представлен в "Прогулках по воде", в евангелиях не записано, и всё же такой разговор не совсем невероятен; что историческая неправда может при этом на глубинном уровне оказаться правдой. Если бы он и не давал этих комментариев вслух, я, наверное, считывала бы их прямо из его ума. Не раз и не два я замечала, что мне приходила в голову та самая мысль, которую он через пару секунд облекал в слова. Вот одно из многих: ещё раньше, чем он сказал, что под Государыней может иметься в виду Богородица, я уже знала, верней, чувствовала, что он так скажет.


- Это поразительно, - отметила я после очередного такого предугадывания.


- Это - что?


- Вот эта... телепатия, не подберу другого слова.


- Может быть, это не телепатия, а мы просто думаем похожим образом.


- Может быть, - согласилась я. - И если это так, я отражаюсь в вас как в зеркале. И Наташа тоже заметила, как мы похожи. А вы продолжаете сомневаться! Это даже как-то... обидно!


- Я не сомневаюсь, а просто...


- ...Просто хотите сохранить рыцарскую верность принципам. Неужели принципы важней живого человека и его...


- Алиса, милая, не глядите на меня так и не заставляйте меня мысленно называть себя старым дураком! Довести до непоправимых вещей очень легко, а потом мы оба будем кусать локти.


- Я не боюсь непоправимых вещей!


- То-то и плохо, что не боитесь...


- Знаете, считайте меня дурочкой, но в моих глазах непоправимая вещь - это шагнуть с моста, а не... другое. И может быть, только из-за вас я этого сегодня не сделала. Понимаете?


- Нет, не только из-за меня, - слабо улыбнулся мой собеседник. - Я верю в вас и верю в то, что у вас бы и без меня хватило... хорошего вкуса не делать этой глупости. И ещё важно никогда не путать благодарность с любовью.


- А вы думаете, я их путаю?


- Не знаю, не берусь судить: чужая душа потёмки. Послушайте лучше следующую песню: это Николай Расторгуев на стихи Гумилёва. В ней много скрытой нежности.


- Нежности, знаете, и во мне много, даже не очень скрытой - и зачем она нужна, если о ней можно только говорить?


- Это ошибочная мысль, и когда-нибудь вы поймёте, почему.


- Ладно, что уж там, - со вздохом согласилась я. - Давайте вашего Гумилёва...


В какой-то момент - отзвучал "Генерал" Цоя - я задумчиво заметила:


- Думаю, что вы чем-то похожи...


- На Цоя?


- На его генерала.


- Не знаю, может быть. А я вот думаю, что "уже слышал отбой", что обещал вас вернуть домой и что обещание надо держать.


- Я так боялась, что вы это рано или поздно скажете... - выдохнула я.


- Куда вас отвезти? - Александр Михайлович встал, как бы показывая этим, что последние слова не сказаны просто так. - Вы категорически не хотите возвращаться в гимназию?


- Нет, ладно, пусть будет гимназия. В свою деревню я хочу возвращаться ещё меньше, - я тоже поднялась с места. - А... остаться сейчас с вами я совсем не могу?


- Ни при каких условиях.


- Совеем ни при каких?


- Это было бы, наверное, возможно, если бы мы наутро пошли в загс. Но сейчас у вас не примут заявления из-за вашего возраста.


- Так странно, - заметила я, - пока вы это не предложили, я даже не подумала про эту... архаичную традицию. А теперь думаю: да, это же естественно. А ещё: глупая я, глупая, чтó мне стоило подождать со своими письмами месяц, до дня рождения!


- Я мог бы не остаться в вашей гимназии целый месяц.


- Вот как? Значит, всё к лучшему... Спасибо! Какое бледное слово "спасибо", правда? Как вообще плохо работают слова, как они поскальзываются, как они, бедные, отказываются нести на себе тяжесть, которую мы на них навьючили! Заметьте, я перестала вас называть по имени-отчеству: просто по имени страшно, а по имени-отчеству уже невозможно, после того, как вы назвали меня чудом, которое вам свалилось как снег на голову... Как легко появляются слёзы в глазах, как это глупо, как некстати... - Я украдкой глянула на него: он был тронут не меньше моего, но держался более стойко. - Вы сейчас вызовете такси, я знаю - и у меня тяжёлое чувство про то, что мы расстанемся на какое-то время. Даже если на неделю, думать, что это будет целая неделя, совсем не хочется. Можно мне поэтому попросить вас доехать в этом такси вместе со мной...


- Да, конечно.


- ...И, пока мы едем, держать меня за руку?


Александр Михайлович медленно кивнул. В конце концов, он почти что предложил мне выйти за него замуж, а я почти что согласилась. После этого едва ли можно было отказать мне в такой малости...


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


Всё время этих воспоминаний я слабо ощущала своё движение "со дна к поверхности" и, почувствовав вдруг, что эта поверхность совсем близко, рискнула открыть глаза.


Открыв их, я встретилась взглядом с Кэролайн - та даже вскрикнула от неожиданности.


Я, признаться, была удивлена не меньше - и даже не сразу нашла на языке английские слова.


- Have you been here for long? - спросила я не очень уверенным языком.


- No, I just...


Я попросила стакан воды и, пока пила её, выслушала историю о том, как Патрик, получив моё письмо, конечно, не дождался дня моей лекции, а сразу поехал ко мне домой, чтобы обнаружить меня спящей "каким-то нехорошим сном"; как он не знал, что и думать; как он тщетно искал упаковку от моих таблеток или следы других "веществ" и, разумеется, ничего не нашёл; как он в итоге позвонил Кэролайн, и они решили, что он подежурит у моей постели до вечера, а она - с утра нового дня. Какие милые детки! (То, что они договорились между собой, да и просто общались, звучало немного сюрреалистично, но в моей жизни имелся и более забористый сюрреализм.) Так уже утро?


Да, уже утро, подтвердила Кэролайн. И поскольку я всё равно не успеваю на свою лекцию, то не могла бы я объяснить, что это всё значит? Не то чтобы она настаивает, но... Я принимаю наркотики? Я чем-то больна? Моей жизни угрожает опасность? Меня отравили агенты русских спецслужб? (Да, не иначе как Боширов и Петров до меня добрались на полпути к Солсберецкому собору, мысленно улыбнулась я последнему вопросу.)


Я обещала обязательно удовлетворить её любопытство, но всё же ей пришлось подождать, пока я не посещу ванную комнату, не заварю чаю, не поджарю тосты и не съем их, все три (моя студентка завтракать со мной вежливо отказалась). Покончив с тостами, я задумалась, что будет лучше: сочинить безобидную легенду, рассказать правду лаконичным способом - или подробным?


В итоге решилась на последнее и, предупредив, что это займёт время, начала вспоминать историю всех своих путешествий: I owed her that much (не очень понимаю, как это перевести). Кэролайн слушала меня с примерно таким же выражением, с каким трёхлетний малыш смотрит увлекательный мультфильм, только что палец в рот не положила. В глазах её читалось и восхищение, и недоверие, и, временами, ужас.

[Сноска дальше.]


- No psychedelics are involved, you say? - усомнилась она в конце моего рассказа.


- No substances, I swear.


- I just can"t get my head round it, - она слегка потрясла головой. - It sounds so...


- ...Medieval?


- Medieval, that"s the word. It is all so insane, and the strangest thing is that I believe you. That is, I believe that you have these weird dreams of yours, - тут же поправилась она, - and I think that you must go and see a doctor. It is rude of me, I know, and it is no business of mine, but I am worried about you, Ms Florensky, and...


- I can see that, - отозвалась я с улыбкой. - Why else would you nurse me today?


Кэролайн хотела что-то возразить, но вдруг покраснела и ничего не сказала. А я глупейшим образом подумала, что, будь я настоящей британкой, с высокой вероятностью посчитала бы эту человеческую симпатию признаком однополого влечения; что она сейчас испугалась, будто именно так я и могла посчитать; что у меня не хватит такта и ума её в этом разуверить.


Я решила сказать нечто более простое: что очень благодарна ей, и уже начала:


- Look, Caroline, I am so deeply...


- Stop, - перебила она меня и, вскочив с места, замотала головой из стороны в сторону. - Don"t be-don"t mention it-it was nothing! I have to go now, not to miss other lessons left today. I will text Patrick that you are okay. Bye for now!


Схватив свой рюкзачок, она быстро убежала. Как молодость ни винят в развязности, она бывает стыдлива до целомудренности, особенно в отношении собственных хороших дел...


Кэролайн ушла, а я распахнула окно настежь. Ура, выкарабкалась! И даже как будто без особых последствий для здоровья. Немного странно снова ходить по земле, трогать твёрдые и плотные вещи, которые не меняют цвет и форму каждую минуту, использовать для речи язык и губы, а не молниеносные мыслеобразы, разговаривать со своими студентами, а не с Владыкой Северных Территорий, радоваться бытовым мелочам вроде того, что погода ясная, а на работу идти не нужно... Мы, люди, не понимаем своего счастья!


ГЛАВА 9


[Сноска через несколько страниц.]

TODAY"S LECTURE CONCLUDES our course on Russian non-classical music of the late twentieth century. Nothing can be more appropriate than to devote it to Victor Tsoi who was a Soviet singer and songwriter, one of the pioneers of Russian rock, its last hero-and literally a cultic figure in the musical landscape of Russia. (In modern discourse, "literally" often means "figuratively"-not this time, though, considering that Tsoi"s fans quickly developed a sort of worship for him that took the form of religious veneration.)


Tsoi was born in 1962 in Leningrad from a native Korean and a Russian mother. He started writing his songs as a teenager. He was a member of several rock bands before he and Alexei Rybin co-founded the band Kino. The band began recording its debut album in the spring of 1982. Its 6th album Blood Type, released in 1987, became a tremendous success. It made Tsoi a hero among Soviet youth and his band the most popular band ever. Over the following years, Tsoi appeared in two successful movies. He travelled to the United States to promote his films at festivals. He also went on tour in 1988-1989 to Italy, France, and Denmark. His 1990 concert at Moscow"s Luzhniki Stadium was able to attract 62,000 fans. Tsoi died several months after in a car collision at the age of 28.


This is probably as much as needs to be said about Victor Tsoi"s life and career. (You still can follow the links to further reading on Tsoi"s biography that I sent you before.) The information about the artist that you will find anywhere on the web might make you think that he was just another rock star, just another pop idol of the younger demographics. Victor Tsoi was all that, but, strangely enough, this fact contributes literally nothing to our understanding of his phenomenon. All in all, external details of Tsoi"s life recorded by his biographers may be very misleading. Those who describe Tsoi as an "idol" of the Soviet youth-which he of course was-forget to mention that he didn"t benefit much from his cultic status until a few years before his death: in fact, the artist lived a humble, a poor life, working and living in a boiler room of the apartment building, being completely satisfied with this very mundane job. (Can you imagine Justin Timberlake or John Lehnon working at a boiler plant? Why, or why not?) Those who remember his foreign tours tend to ignore his very sober view on his European audience and his refusal to be pleased or flattered by the fact that he was well received by someone whom many of his compatriots foolishly regarded as a "better sort" of people. (In this sense, Tsoi always remained a vigorous supporter of Russia.) Those who see Tsoi almost as a political activist-due to his famous single "I Want Changes," for instance-seem to have never read his interview in which the musician clearly stated that it was spiritual, not political changes he was longing for. Those who portray him as an uneducated plebeian expelled from the Serov Art School for poor performance (which is a true fact of his biography) forget his reading of Plato"s philosophical texts while waiting for the beginning of a rehearsal. And so on it goes.


We all know too well that the "cultural importance" of many a musical celebrity is proclaimed by the corporations backing his or her appearance on the stage and benefitting from it this way or another. (What can be done about this fact?) As a result, it quickly fades away after the death of the person. It has never happened to Tsoi whose music remains popular both in Russia and in post-Soviet countries. When stuck in a traffic jam somewhere in Moscow, you would hear Tsoi"s unmistakable voice playing from the car next to you. Participants of Russian-wide musical contests broadcast on the national TV channels make an eager use of his compositions. Popular artists of today cover his songs composed in the famous boiler room which is now a museum. Philharmonic orchestras create its symphonic versions. "Tsoi Is Alive"-such was the motto of his fans struggling to accept his shocking death. It has proven as true, at least when referring to his music which is still very much alive.


Apparently, there must be something in the personality of this half-Korean artist that strikes a chord with us Russians, something that finds its reflection in the depths of Russian soul. It is quite a challenge for me to put this something in words. In musical terms, Tsoi is sometimes described as the pioneer of Russian punk rock/gothic rock, but it is certainly not this doubtful or, at least, very specific achievement that has made him so popular with common people. (By the way, I would not overestimate the importance of such labels as "punk rock" or "new wave" that one musical theorist or another applies to Tsoi"s work. Labels can be helpful when we deal with figures of lesser significance. In Tsoi"s case, labels remain just labels.) The mystery of his impact seems to be hidden in the complete integrity of his musical and poetical talents, as well as in his moral integrity. When saying that, I do not attempt to depict Tsoi as a saint person. I am rather referring to my inability to find even the smallest pretension in his artistic work, even the tiniest crack between what Tsoi propagated as an artist and what he was as a human being.


Gilbert Keith Chesterton in his Saint Francis of Assisi gives an insightful description of the difference between the medieval Italian mystic and a number of English poets. Please forgive me a long quotation that follows.


Not to many poets has it been given to remember their own poetry at such a moment, still less to live one of their own poems. Even William Blake would have been disconcerted if, while he was re-reading the noble lines "Tiger, tiger, burning bright," a real large live Bengal tiger had put his head in at the window of the cottage in Felpham, evidently with every intention of biting his head off. He might have wavered before politely saluting it, above all by calmly completing the recitation of the poem to the quadruped to whom it was dedicated. Shelley, when he wished to be a cloud or a leaf carried before the wind, might have been mildly surprised to find himself turning slowly head over heels in mid air a thousand feet above the sea. Even Keats, knowing that his hold on life was a frail one, might have been disturbed to discover that the true, the blushful Hippocrene of which he had just partaken freely had indeed contained a drug, which really ensured that he should cease upon the midnight with no pain. For Francis there was no drug; and for Francis there was plenty of pain. <...> He remembered the time when a flame was a flower, only the most glorious and gaily coloured of the flowers in the garden of God; and when that shining thing returned to him in the shape of an instrument of torture, he hailed it from afar like an old friend, calling it by the nickname which might most truly be called its Christian name [Chesterton, Gilbert Keith. Saint Francis of Assisi. London; Toronto: Hodder and Stoughton Ltd, [1923]. PP. 106-108].


There is, according to Chesterton, a clear difference between those people who write beautiful poems and those who-like Saint Francis or Victor Tsoi-are brave enough to actually live them. People of the second type, if they happen to be poets or writers, describe the spiritual reality they live in rather than their fantasies or dreams. Tsoi speaks of the spiritual reality in the voice of its eye-witness-he therefore never mentions the phenomena of which he has no personal knowledge. Please compare his attitude to that of Vyacheslav Butusov and Ilya Kormiltsev. The Christ of their song is only partly credible; we believe that the two most contributing members of Nautilus Pompilius might have seen the Saviour in their dreams or in their imagination. Victor Tsoi never mentions Christ, showing no wish to just speculate about the figure of which so many people eagerly talk and which so few humans in human history were able to directly perceive. (I believe, too, that the musician was a Buddhist, not a Christian, and it is not just his half-Korean origin that makes me think so.) But when the musician refers to the war between Heaven and Earth that no man can escape from, whatever he or she is doing, we believe in every single word that he says. The message of the song in question leaves no room for speculations, and neither does the personality of its author who, as we sense it, is completely serious in his wish to join this ever-lasting battle. Tsoi is a warrior of spirit whatever he is writing and singing about. The fact that this warrior happened to become a musical celebrity of the late Soviet Russia and an idol of young adults may be regarded as a bizarre coincidence that never bothered the actual artist very much.


I am not a great philologist, but I cannot help noticing that Tsoi"s immanent honesty manifests itself in the style of his poetry. His tone is reserved and lacks any unnecessary pathos-I mean the sort of pathos that so often embarrasses us when we are reading a nineteenth-century romantic poem, listening to a sermon of a young Christian preacher or to many a hymn broadcast on Apostolic Grace Radio. Here are ten brilliant lines from "The Star Called the Sun," just to give you a taste of Tsoi"s poetic laconism.


And two thousand years of war,

The war with no reasons in view.

The war is the thing for the young,

A good anti-wrinkles old cure.


Red and much redder is blood;

In an hour it"s just only the ground;

In two hours it"s just flowers and grass;

After three it"s again living bound

And caressed by the light of the star

Referred as the Sun to.


Do not you think that the ten lines I have just quoted aptly describe the history of the last two-or ten-millennia? This bleak vision of us humans as irrational, cynical, cruel, and forgetful beings that never improve, so close to the picture that Matthew Arnold creates in his Dover Beach, gives no space for a more optimistic, more Christian view on humanity, sadly so. I wonder, too, if you subscribe to this vision. I also wish you could explain to me the difference between the two poets (in terms of their weltanschauung, that is). You would have to re-read Dover Beach in order to do that.


The lyrics of Victor Tsoi"s "Blood Type," "The Star Called the Sun," and other such hits are translated into English. Lyricstranslate.com has not less than nine translations of the former and twenty-two English versions of the latter song. It is thus perfectly easy for you to enjoy them-along with their meaning-without my assistance. Just be careful not to be misled by some clever interpreters who attempt to portray Tsoi as "a sharp critic of Soviet society" or even as "a hidden revolutionary."


What is there poetical about being in revolt? You might as well say that it is poetical to be sea-sick. Being sick is a revolt. Both being sick and being rebellious may be the wholesome thing on certain desperate occasions; but I'm hanged if I can see why they are poetical. Revolt in the abstract is-revolting. It's mere vomiting


-to quote from G. K. Chesterton once again. Something makes me believe that Victor Tsoi would immediately recognise the truth behind this jocular passage from The Man Who Was Thursday. (Do you agree with the English "prince of paradox" on this occasion?)


For now, I would prefer to go my own way and draw your attention to a lesser-known song written by the musician when he was twenty-one. (I wish I could create something as profound as this song at my actual age. It seems that there is no way I can do that, this being one of the few things that make me very sad.) Here comes the "General."


[Verse 1]

Where are you now and who are you with,

Who wants to be the judge,

Who remembers all of the names?

We're running out of themes,

Don't disturb our peace,

This night is way too dark.


[Refrain]

Where is your uniform, general,

Your medals, your back like a tight string?

You did hear the end call-

It's just that the rain was hitting against your roof, general.


[Verse 2]

Everyone wants time, just to leave,

No one will leave forever.

Flag-bearers one by one

And each one of them knows how bitter the fruit tastes.


[Refrain]


[Verse 3]

You want to sleep, but here is the tea

And the light of hundreds of candles is glowing.

Maybe tomorrow morning there will be sun

And that one key in a bundle of keys?


[Refrain]


Unfortunately, I have no positive knowledge of what this song really is about. I have never met Victor Tsoi in person, neither can I summon his spirit with an Ouija board and ask him for explanations. (The strange coincidence is that both science and Russian Orthodox Christianity reject the latter method as absurd. Could you explain why it is so?) My interpretation of the song that follows relies on my intuitions that are certainly tainted with my personal experience of knowing someone who resembles or, rather, used to resemble its main character. The man in question died two years ago. I thought of withholding this piece of personal information, but decided not to, because it can be helpful for the understanding of the song"s subject.


For me, the "general" of this song is not a trained military professional. Not necessarily so, at least: he may or may not be a military man. His relation to the army has no importance whatsoever. What matters for me is the vivid picture of someone who is approaching his old age and his possible death, someone who "did hear the end call"-and it was just the rain hitting against his roof.


I am deliberately omitting "her" as a pronoun: the song speaks of a man. Quite a number of social justice warriors of today would see that as a sufficient reason to "cancel" Tsoi as a white male dominator in the same way in which they want to "cancel" Rudyard Kipling who in his "If-" proudly proclaims:


And-which is more-you"ll be a Man, my son!


I do not believe that Tsoi"s work in any way belittles us women, though. I only wish to put myself on the side of one very sane, very simple - and very unpopular - idea: the idea that men differ from women, not just through their genitals, but also through the tasks that they face.


Man is a warrior, literally, metaphorically, or spiritually so. His noble task is to protect the weak-which means counteracting those who want to oppress them. His vocation is to defend the truth-which occasionally means to confront those who wish to distort it. Those people who describe traditional masculinity as "toxic" clearly forget that no human culture can exist without persons taking on the roles of hard and unpleasant men, much in the way in which no human body can survive without spine. ("No culture of the past could do it-the shiny new culture of gender equality which is being built up right now will be able to do so," some of you are on the verge to say. I only suggest that you wait and see whether this shiny soap bubble of a culture bursts in ten to twenty years. I will most gladly accept your argument if it doesn"t.)


Warriors are needed. The tiny problem is that not each soldier is awarded his medals or promoted to high ranks. Imagine a modest schoolteacher who tries to confront the ignorance or the lack of morality and compassion of his students, someone like Adrien Brody"s protagonist in Detachment, a 2011 American film. Instead of being awarded a medal, such a person would likely face criticism from his pupils, their parents and guardians, and the school administration. Even if not, his life, when seen externally, would be a most ordinary one. The first two lines of the refrain, asking the general where his uniform, his medals, and his back like a tight string are, are thus perfectly justifiable. Herein lies the first important message of the song: we should never be ashamed of living ordinary lives, lacking "pomp and circumstance," provided those lives are meaningful. A general is not less a general when his uniform or his medals are missing. After all, it is not medals that "maketh man."


I also want you to think of the meaning of the second half of Verse 1.


We're running out of themes,

Don"t disturb our peace,

This night is way too dark.


-those three lines of Verse 1 sound almost as an uncanny description of the contemporary cultural reality that Victor Tsoi was anticipating in 1983. Our culture has run out of themes, figuratively and literally so. We want to be mediocre, we praise mediocrity, we subdue to the power of mediocrity, which leaves us with no more themes to be explored, no new theories to be discovered, no new masterpieces to be created, no new magnificent temples to be built. We do not want our peace to be disturbed-no wonder, therefore, that the night surrounding us is way too dark. To be sure, it is better to light one small candle than to curse the darkness, as a well-known Chinese saying goes. But are we able to light this candle? Have we lit it?


All in all, the social reality too often forces us to make concessions. It sends us its


[f]lag-bearers one by one,

And each one of them knows how bitter the fruit tastes.


We all know too well that adult life can taste very bitter, indeed. The very necessity of choosing the lesser of two evils is in itself very unsweetened. The problem of Prince Myshkin, a character in The Idiot by Dostoyevsky, is that this "positively beautiful person," this "Prince Christ" promptly refuses to make adult choices, almost each of which may be a choice of the lesser of two evils. A true warrior cannot allow himself this luxury.


You want to sleep, but here is the tea


-to quote from the song once again.


Does the combination of three words, "bitter," "tea," and "general," all of which emerge in the song"s lyrics, say anything to you? To me, it says a lot. It evokes in my memory The Bitter Tea of General Yen, a 1933 film by Frank Capra, a very "Victor-Tsoian" story, if you allow me to use this rather ungrammatical adjective. "Do not be afraid to live your life," both the American film and the Russian song are saying to us. "Make adult decisions. Be prepared for their consequences, for one has to have wisdom, not just a kind heart, in order to do good works. If physical death is the consequence of your decision-drink the bitter tea of your choice. If, on the other hand, being unknown and living an unremarkable life is the consequence of your moral choice for good-accept your bitter tea without any hesitation."


"Why," you would ask me, "and what for?" For the simple reason that courage becomes a man-a "man" in the old-fashioned sense of this word, that is. The reward for your courage is still to come. "Tomorrow morning," Victor Tsoi promises, "you might find that one key in a bundle of keys." It is the key to Eternal Life-to the Final Liberation, if you want to put it in more Buddhist, more Tsoian terms. Will you ever receive that key? "Maybe" is the only candid answer that can be given. Rest assured, though, that if you refuse to make moral choices, to accept your obligations, to drink the bitter tea of your life-you will never get hold of that one key. Amen.


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


Этим хулиганистым "Аминь", больше приличествующим проповеди, а не рассказу светского человека о светском предмете, я бы постеснялась закончить любую лекцию, кроме последней - но сейчас подумала, что мне, собственно, нечего терять.


Небольшая аудитория была полна, заняты оказались все двадцать четыре места. Но более того: примерно через четверть часа после начала занятия без всякого стука вошла Anya, помощница миссис Уолкинг; в руках она несла складной стул из актового зала. Встретившись со мной глазами, Anya улыбнулась, но ничего пояснять не стала, а вместо этого разложила и поставила стул в двух метрах от стола преподавателя. Вышла, так и не сказав ни слова.


Через минуту в аудиторию вошёл сэр Гилберт. Повернув голову к студентам, он приложил палец к губам, как бы говоря о том, что его не надо приветствовать, а, развернувшись ко мне, сделал мне знак продолжать, не останавливать лекцию, и несколько грузно уселся в поставленное для него кресло. Видеть его было приятно, и я продолжила с бóльшим воодушевлением.


Едва первая, лекционная часть закончилась, сэр Гилберт, встав со своего места и слегка улыбаясь, сделал несколько хлопков в ладоши. Продолжая аплодировать, он повернулся к студентам и кивком головы подбодрил их присоединиться к нему. Те послушались - не знаю, насколько искренне. Впрочем, Кэролайн и Патрик хлопали искренне, конечно. Бог мой, подумала я с весёлым недоумением: я ведь слышу аплодисменты от тех же самых людей, которые на седьмом занятии объявили мне бойкот! Что с вами не так, ребята? Когда вы искренни или были искренни, тогда или сейчас? Или искренними вы вообще никогда не бываете?


Может быть и так, правда, что я слишком мрачно смотрю на вещи. Молодость переменчива. Будто я в семнадцать лет вела себя иначе! Молодость легко очаровывается, а после легко разочаровывается в одном и том же человеке - ну, или делает это в другом порядке.


Сэр Гилберт сделал аудитории жест, означающий просьбу остановиться, и, полуобернувшись ко мне, произнёс

[сноска дальше]:


- I, in my capacity as college chancellor, deeply and most respectfully thank Ms Florensky for her insightful series of lectures on the Russian non-classical music of the late twentieth century. It has been a great pleasure for me to personally attend two of them.


Свою благодарность он сопроводил лёгким кивком головы. Я покраснела от смущения и удовольствия, словно юная девушка. Он же продолжал, обращаясь уже к студентам:


- For now, I am taking the liberty of dismissing the class. Ms Florensky is expected to attend the meeting of the Academic Board that starts in less than fifteen minutes and cannot, therefore, give you further tuition. You are free to leave the classroom.


Я не успела собраться с мыслями, чтобы опротестовать это или хотя бы предложить им сдать последнее домашнее задание на мою электронную почту. Впрочем, можно будет оставить записку на доске объявлений... Студенты не заставили себя долго ждать: через пару минут в классе остались только сэр Гилберт и я.


- Am I really expected to be at the meeting? - пробормотала я первое, что пришло в голову.


- I hope you forgive me the liberty I have taken, don"t you? - откликнулся собеседник. - Actually, you are not, but you still can go there. I even wish you would.


- Why?


- Because of Ms Berzina, who wants to "put her case" against you, so to speak.


- Do you think that I must justify myself in front of the Board? - с сомнением уточнила я.


- Of course not, my dear; I don"t believe you would be able to do that, anyway... I only want you to listen to her accusatory speech and then to my plaidoyer, for I have prepared one.


- How nice of you...


- It is only reasonable for you to go to the meeting, though, if you feel perfectly well, Alice, - продолжил сэр Гилберт, проигнорировав мою последнюю реплику. - I was very worried with your sudden illness that obviously has something to do with the, erm, alternative reality you are so bravely exploring. Do you think you can go?


Я, подумав и слегка прикусив нижнюю губу, кивнула. Попечитель колледжа расплылся в улыбке:


- I knew you would! You are a true member of your nation, a true-


- Russian? - предположила я.


- A true Scythian, my dear, and we will come to that later on...


...Конференц-зал был достаточно просторным, чтобы вместить за своим протяжённым овальным столом около двадцати человек, то есть почти всех педагогов колледжа. Для пришедших позже, а также для членов педсостава без постоянного трудового договора места за столом уже не нашлось, и они скромно рассаживались на стулья у стены. Мы с сэром Гилбертом поступили так же, несмотря на то, что один из преподавателей предложил уступить попечителю колледжа своё место (тот отказался). Правда, мы заняли места у торцовой стены, совсем близко к председателю собрания, куда никто, кроме нас, сесть не рискнул. Наше появление не осталось незамеченным, даже вызвало лёгкую сенсацию в виде кивков, взглядов в нашу сторону, сдержанных перешёптываний. Нас, кажется, не очень ждали, особенно меня. Я вдруг запоздало сообразила, что начало нарочно сдвинули на час раньше, чтобы я, проводя семинарскую часть занятия, не смогла присутствовать на заседании, даже если бы захотела. Сэр Гилберт, значит, знал об этих планах и с удовольствием их нарушил... О, он тоже боец своего рода! И я хорошо сделала, что пошла: "Если тебе дают линованную бумагу..." и далее по тексту.


Миссис Уолкинг позвонила в колокольчик, призывая к тишине, привстав, объявила о начале заседания Учёного совета и передала слово секретарю. Секретарь, индус с выразительной внешностью и труднопроизносимым именем, в свою очередь встал с места и зачитал повестку дня, а после, сев, продолжил писать протокол на переносном компьютере, проворно перебирая по клавиатуре длинными пальцами.


Сэр Гилберт откашлялся:


- Ahem... Can we please handle the issue with Ms Florensky, which is now number five in the agenda, at the very beginning of our meeting, considering that both Ms Berzina and Ms Florensky are already here?


Индус посмотрел в сторону миссис Уолкинг, как мне показалось, с лёгким ужасом. Та пожала плечами, демонстративно закрыв глаза. Поколебавшись, секретарь объявил, что изменение последовательности вопросов будет сейчас проголосовано простым поднятием рук. Проголосовали (одиннадцать "за", "против" - ни одного, девять воздержались). Индус с облегчением сообщил нам, что последовательность вопросов изменена, соответствующая запись будет внесена в протокол. Я мысленно перекрестилась. Мужайся, Аллочка...


После короткого вступительного пояснения со стороны председателя с места поднялась Агнесе Бёрзина, невысокая слегка полная блондинка с плоским, невыразительным, пожалуй, даже некрасивым лицом, и начала совершенно бесцветным голосом, но чётко проговаривая каждое слово, зачитывать свою accusatory speech.


Агнесе я знала очень поверхностно: пару раз мы оказывались в одной очереди в кафетерии и говорили друг другу Hi или что-то столь же мало значимое. Девушка, судя по её имени, приехала из Латвии и жила в Великобритании, наверное, на тех же птичьих правах, что и я. Впрочем, могла и получить вид на жительство. Судя по тому, что сейчас она сидела за столом, а не на стуле у стены, Агнесе успела подписать и постоянный контракт. А если так, то зачем, скажите на милость, было ей со мной бороться? Я в качестве приглашённого лектора никак не угрожала её карьере. Может быть, правда, постоянного контракта у неё тоже не имелось, а место за столом она заняла или самовольно, или по приглашению председателя, как докладчик по одному из пунктов повестки дня, кто знает... Да, само собой, у жителей трёх прибалтийских стран нет особых причин любить нас, русских. ("Само собой разумеется", - говорю я, но даже это не разумеется само собой: коммунисты наверняка не будут согласны.) Итак, причин любить нас у них нет, но зачем так открыто проявлять неприязнь? Или это вовсе не личная неприязнь, или девушка считает своим долгом побороться за "более справедливый мир"? Скорей всего, судя по тону её голоса, нет здесь ни того, ни другого, ни эмоций, ни молодого идеализма, просто хочет она лишний раз засвидетельствовать верность складывающемуся миропорядку, а заодно, чем чёрт не шутит, и карьерные преимущества обеспечить себе на будущее, ведь быть на правильной стороне истории в наше время - во всякое время! - не только "благородно", но и удобно, безопасно, а в ряде случаев попросту выгодно. Пятьсот лет назад соседа подозревали в ереси или колдовстве, семьдесят лет назад - в симпатии коммунистам, а сегодня - в отсутствии политической корректности, только и всего.


Агнесе продолжала читать свой доклад о моей "нравственной деградации", обнаруживая, между прочим, отличное знание того, чтó я говорила на каждом занятии. Откуда?! Правда, Адам всё добросовестно конспектировал, а пара других студентов в самом начале курса спросили моего разрешения записывать мою речь на диктофон. Двое спросили, другие могли и без спроса это делать. А ведь ей нужно было с одним из моих студентов заранее договориться, заранее осознанно начать копать для меня яму: случайно такого никак бы не произошло. Фу, как неприятно! Что же я, однако, проявляю какую ребяческую наивность? Люди в любой стране устроены одинаково, да и вообще мало поменялись за две тысячи лет, как сказал известный персонаж Булгакова... Мне вменялся в вину полный набор прегрешений против негласных заповедей современности, написанных хорошими людьми с правильными лицами. Вот, например, в ходе самой первой лекции я восхваляла царизм в его качестве авторитарного режима, принесшего, как известно, так много страданий народам, оккупированным Российской империей. (Разницы между Российской империей и Московским царством Агнесе, кажется, вообще не видела.) Во время лекции номер два я внушала студентам чувство неуверенности в себе и даже депрессивные мысли, затрагивая тему смерти и близкие к ней темы, что могло спровоцировать чрезмерные переживания и иные психологические проблемы у учащихся; кроме того, предложила - ужас, кошмар! - атеистам пойти и самоубиться, честно исполнив полную меру их атеизма. На лекции номер три защищала русский милитаризм, критически отзывалась о русских пацифистах, уничижительно прошлась по гомосексуализму, а также оправдывала домашнее насилие как способ решения разногласий супружеской пары. ("Да неужели?" - так и захотелось мне воскликнуть, но я сдержалась.) На лекции номер четыре проявила гомофобию, высказав мысль, что гомосексуальные браки приведут к угасанию культуры западных наций. Во время лекции номер пять усомнилась в праве детей на выбор собственной гендерной идентичности. На шестом занятии подвергала привычку студентов пользоваться социальными сетями уничижительным оценкам, демонстрируя склонность к психологическому доминированию; унижала "девственников поневоле" в их качестве социально-гендерного меньшинства, задавала студентам слишком личные вопросы (это про то, хорошо ли быть верным своему партнёру, сообразила я), а заодно вновь обнаружила гомофобию, усомнившись в таланте гомосексуального британского исполнителя и заявив, что его исполнение русского романса бледно на фоне оригинала. На седьмом снова расписалась в поддержке российской великодержавности, более того, позволила себе косвенный намёк на одобрение ужасных мер расправы нынешнего режима в России с его политическими оппонентами вроде Сергея Скрипаля (видимо, строчкой из песни Гребенщикова Let us see, what the poison can do - но ведь не я её так перевела!). На восьмом, четвёртом и пятом навязывала студентам свои религиозные взгляды, а также пропагандировала антинаучные идеи. (Я не могла припомнить за собой никакой антинаучности, но видимо, антинаучность заключалась уже в самом допущении того, что люди могут ходить по воде. Забавно наблюдать, как история делает полный круг и как теперешняя риторика западного мира начинает напоминать рассуждения участников раннесоветского общества "Безбожник". Или ей не понравились "нежные звёзды" и мысль о том, что наука мало знает о звёздах? Запросто...) Ну и, наконец, на последнем произнесла речь в защиту токсичной маскулинности, а также была замечена в склонности к расизму, несколько раз нарочито упомянув принадлежность музыканта к этническим меньшинствам и даже вслух высказав нелепую мысль о том, что его национальность якобы повлияла на его мировоззрение. Чему, спрашивается, может научить такой педагог? Насколько оправдано продолжение сотрудничества с ним? Не боятся ли уважаемые коллеги, что, выказывая чрезмерную снисходительность или, возможно, почти преступное равнодушие к столь чувствительным вопросам современности, мы напрашиваемся на негодование со стороны студентов и широкой общественности? И так далее. Ловкие, умело составленные фразы, настолько умело, что я засомневалась: да полно, сама ли она это всё написала?


Мисс Бёрзина закончила своё обвинение и с достоинством села. Тягостное молчание повисло над столом. Нет, не так: три или четыре педагога с трудом прятали ухмылки. Похоже, эти трое или четверо вместе с Агнесе успели составить некую "прогрессивную партию" внутри колледжа, противостоящую "старым консервативным дуралеям"; похоже, этот небольшой педагогический коллектив тоже бурлил интригами, тайнами и волнениями, о которых я даже не подозревала... Эти, другие вполне могли оказаться настоящими авторами атаки на меня, верней, на "замшелые традиции", использовав девушку из Латвии в качестве марионетки, "умного орудия", ведь это так... так... так по-британски!


Сэр Гилберт кашлянул и, прежде чем я успела что-то ему сказать, встал с места.

[Сноска дальше.]


- Ladies and gentlemen! - начал он. - Ms Berzina's flamboyant speech looks too much like an accusation in the court. (Про flamboyant это, конечно, было сильно сказано, и я не могла не улыбнуться его блистательной иронии.) Allow me, therefore, to play an attorney for the accused party.


Ms Florensky may have her shortcomings. She might be slightly homophobic, even though she herself used to have, erm, unconventional inclinations in her younger years, a fact which she freely admitted before her audience. Homosexuals or ex-homosexuals, struggling with their stigmas, should be admired for their attempts to do so and excused for their inability to easily overcome their traumas, I therefore suggest that we withdraw from any judgment of Ms Florensky on this point. ("Как это умно! - отметила я про себя. - Надо будет взять на вооружение".) She also might be a hidden admirer of Russian militarism. She may be sometimes carried away in her wish to defend Orthodox values and beliefs. And so on, and so forth. All these features of Ms Florensky"s unique personality originate from one simple fact that the members of this meeting seem to have overlooked. The fact is that she is Russian.


She is Russian, - с торжеством продолжал мой защитник, - and her homophobia, or her admiration for white, cisgender males, or her concealed approval of Russian militarism, or whatnot, are clearly a part of her genetic code. (Здесь, само собой, он совершил хитрый риторический манёвр, пользуясь тем, что genetic code может пониматься и буквально, и метафорически, как синоним "культурной ДНК". Все ли сумели уследить за этой хитростью?) Do you seriously expect her to change her genetic code? Is Ms Florensky required to change the colour of her eyes, or her height as well?


Two important issues must be mentioned in this connection, ladies and gentlemen. Ms Florensky was giving to our students a series of brilliant lectures on Russian music. Who else, I am asking you, who else except a native Russian could have managed this job? Do you perhaps want me to teach our students the importance of Vladimir Tsoi and Alexander Rosenblatt? (Я не смогла понять, нечаянно ли сэр Гилберт ошибся с именами и фамилиями наших музыкантов или сделал это специально, чтобы ещё раз продемонстрировать полёт иронической мысли.) Or do you want our students to be uneducated halfwits, having no knowledge of foreign musical cultures whatsoever?


The second important issue is the issue of Russophobia which, like all other disgusting nationalistic phobias, shall never be tolerated within the walls of our college. Ms Florensky is-come to think of it-a member of an ethnic minority and should be treated accordingly. Do you have an objection, Ms Berzina?


- Yes, I do. - Агнесе приподнялась с места на несколько секунд и, избегая смотреть сэру Гилберту в глаза, быстро проговорила:


- I only wanted to remark that Russians belong to the white majority, not to an ethnic minority.


Попечитель колледжа хлопнул в ладоши.


- I was expecting this! - воскликнул он с юношеской энергией, и я подумала, что вполне могу представить, каким он был сорок лет назад. - Fully wrong! Russians do not belong to the white majority! They are Scythians, as is generally known! On this occasion, allow me the pleasure to quote from a famous poem by the Russian poet Alexander Blok, translated by Kurt Dowson.


Millions are you-and hosts, ye hosts, are we,

And we shall fight if war you want, take heed!

Yes, we are Scythians-leaf of the Asian tree,

Our slanted eyes are bright aglow with greed!


Попечитель прочитал эти строчки как подлинный артист, получая явное удовольствие от своей декламации. Она произвела сильное впечатление - не знаю, правда, было ли это впечатление обязано самому смыслу поэмы или тому, что баронет, аристократ, столп общества так явно, неприкрыто, упоительно произносил нечто скандальное, возмутительно национально-шовинистское. Подождав немного и насладившись произведённым впечатлением, сэр Гилберт скучно и прагматично закончил:


- The claim to remove Ms Florensky from the staff looks in this context as a case of racial prejudice that we cannot permit ourselves. The Board has, of course, full right to decide otherwise. I have finished, Your Honour.


Последние два слова он произнёс ироническим шёпотом - и сел на место, всем своим видом демонстрируя глубокое удовлетворение.


Да, это было то ещё представление, ради него стоило, конечно, прийти! Вновь тягостное молчание повисло над столом. Половина собравшихся, особенно люди помоложе, кажется, приняла всю речь за чистую монету и, так сказать, искренне ужаснулась происходящему, всем этим весомым контробвинениям, а также этим прозвучавшим вслух "раскосым и жадным очам", носитель которых сидела прямо здесь и могла возмутиться таким определением. Если бы я оказалась негритянкой, а сэр Гилберт процитировал бы Пушкина и его "Потомок негров безобразный, // Взращенный в дикой простоте", эффект был бы схожим (его, вероятно, мой спутник и добивался). Другая половина собравшихся, пожалуй, прекрасно уразумела, что "речь защиты" является явной пародией на "речь обвинения", обращая всю силу пустозвонства первой против неё самой посредством ловкой риторики, к формальному смыслу которой трудно будет придраться, не поставив одновременно под сомнение ключевые понятия современности, сочинённые правильными людьми; что их эксцентрический попечитель очевидно дурачится, верней, дурачится-то он, а в дураках останутся они. Миссис Уолкинг выразила общее настроение этой более сообразительной половины, заговорив первой:


- A very nice speech, Sir Gilbert. But we cannot take it seriously, can we?


- Why? - невинно и даже как бы оскорблённо осведомился баронет.


- Because the problem is that you, in your capacity as college chancellor, visit us twice a half-year, providing us with your protégées as new visiting lecturers and giving us your eccentric speeches, and because we, in our capacity of everyday college workers, must then deal with our students, their parents and guardians, and their expectations. Please answer for what you say, Sir Gilbert! - она, похоже, была не на шутку рассержена. - Do you understand that we absolutely cannot discharge Ms Florensky after your plaidoyer, if it was meant seriously? Are you aware of that?


(Странно: а мне показалось, что мы с директором почти подружились... Сейчас же я вовсе не узнавала ту миссис Уолкинг, с которой мы беседовали наедине: прямо два разных человека! Впрочем, возможно - даже вероятно, - она и осталась ко мне дружелюбной, по-человечески. А вот в качестве сотрудника для администратора организации я для неё стала сущей головной болью.)


- Yes, I am, - с серьёзностью отозвался сэр Гилберт. - No, I think we cannot. But we can discharge Miss Berzina instead.


Да, очередной сюрприз. И очередная долгая пауза. Украдкой я поглядела на Агнесе: её лицо шло красными и белыми пятнами. Бедная!


- Mercy, dear, - негромко обратился баронет к своей давней подруге неофициальным тоном. - We must postpone the issue for one month and handle it again in May. I am sorry for this performance. But I do hope that it has served as a lesson for a couple of people here. Do you understand that such lessons must be given once in a while?


Лицо директора посветлело, а я в очередной раз восхитилась умом и деликатностью своего спутника, лишь сейчас осознав: всё это было устроено не ради меня или, в любом случае, не только для меня. Сэр Гилберт прекрасно видел "прогрессивный элемент" внутри коллектива вуза, попечителем которого являлся, и посылал им сейчас отчётливый сигнал: уймитесь в вашем желании выслужиться перед новыми хозяевами мира, а не то вас самих попросят из нашего вуза на выход. Мы, большинство, пока ещё сильнее, умнее и находчивее вас, мы обернём ваши фальшивые рассуждения против вас самих и побьём вас вашим же оружием. Превосходный урок, в самом деле, и по содержанию, и по своей остроумной форме.


Предложение о том, чтобы отложить рассмотрение вопроса по существу на месяц, тут же было поставлено на голосование и благополучно проголосовано девятнадцатью голосами "за" при одном воздержавшемся. Сэр Гилберт добавил, что, по его скромному разумению, в мае вопрос и вовсе можно будет снять с повестки дня, если стороны конфликта откажутся от своих претензий. Агнесе на этом месте попробовала заметить, что она не считает себя стороной конфликта. Попечитель вежливо ответил, что, безусловно, она таковой является, даже если и не считает себя ей, потому что, во-первых, конфликт, порождённый её сомнительным докладом, налицо, во-вторых, к ней самой тоже есть претензии. Имелась здесь, конечно, немалая доля софистики, как и в его более ранней готовности на основе поэмы Александра Блока увидеть в русских - скифов и азиатов, но Агнесе не соображала так быстро, чтобы ухватить, в чём именно заключается эта софистика, поэтому пришлось ей проглотить горькую пилюлю.


Сразу после этого сэр Гилберт вполголоса пояснил директору, что, дескать, мисс Флоренски до сих пор чувствует себя не очень хорошо, а он считает долгом вежливости усадить меня в такси. Не будет ли поэтому миссис Уолкинг так добра извинить моё отсутствие на оставшейся части заседания Учёного совета, как и его отсутствие в течение десяти минут? Миссис Уолкинг энергично закивала головой, и эта энергия ясно показала, что она восприняла сообщение о нашем уходе с облегчением.


[Сноска дальше.]


- Did you like it? - совершенно по-мальчишески спросил меня баронет, едва мы вышли из конференц-зала.


- You leave me speechless, - честно призналась я - и пояснила, что лишь ближе к концу догадалась о политико-воспитательных целях его насмешливой речи. Баронет юмористически поморщился:


- I am not saying that you have misinterpreted my intentions, but-you make too much of it. It really looks like I must return to the meeting, so would you mind if I call a cab for you?


- I would; I feel strong enough to walk the whole distance! - запротестовала я.


- Please, let me do you a favour, - мягко настоял он. - I was hoping to visit you today later on, because we still have one issue to discuss. Does it sound very intrusive to you?


- Not at all! - удивилась я - и, подумав, прибавила: - Only that you will be unpleasantly surprised by the modesty of my studio, Sir Gilbert-


- This being another issue that we might want to discuss today, Alice, - отозвался он то ли в шутку, то ли всерьёз. В шутку, само собой: что ему было за дело до того, где я живу, и как он собирался улучшить мои жилищные условия?


Мой спутник галантно проводил меня до самого такси - а я только в последний момент сообразила сказать ему точный адрес, включая код от решётки, этаж и зелёный ромб на моей двери. Мы, русские, беспечные люди! Пожалуй, порой слишком беспечные... Едва я откинулась на спинку сиденья, как воспоминания о моей глупой семнадцатилетней беспечности не заставили себя ждать.


* * * * * * * * *


На часах было около одиннадцати вечера, когда я вошла в здание гимназии: счастливая, расслабленная, успокоенная и немного tipsy: не от вина, конечно, а от обилия чувств и впечатлений.


Вошла - и в холле столкнулась с десятком серьёзных, взволнованных людей. Если бы изобразить меня и их, выстроившихся передо мной полукругом, получилась бы та ещё драматическая мизансцена.


Меня встречали: Светлана Борисовна, директор гимназии, с несчастным, помятым лицом; Роза Марковна, завуч; Оля Смирнова, Варя Антонова - да что там, половина нашего класса! Сидел где-то сбоку на скамье, заполняя бумаги, и встал при моём появлении оперативный уполномоченный в форме.


Оля первая подскочила ко мне с безумными глазами, белым лицом, то ли от гнева, то ли от ужаса.


- Где ты была всё это время?!


И тут я совершила невероятную, невозможную ошибку, близкую к нечаянному предательству.


- Я была с любимым человеком, - спокойно ответила я. Мои чувства обволакивали меня мягким тёплым коконом, её гнев меня совершенно не трогал.


Мои одноклассницы переглянулись.


- С Наташей? - неуверенно предположила Варя.


- Нет, не с Наташей...


- Почему ты отключила телефон?! - продолжала кричать Оля. - Ты знаешь, что Светлана Борисовна обзвонила все больницы?! Ты знаешь, как девочкам от Розы Марковны досталось?! Ты в курсе, что мы милицию вызвали?!


- Погодь, - перебила её Варя. - Если не с Наташей, то... с Александром Михайловичем, да?


Я, слабо улыбнувшись, еле заметно кивнула. Верней, даже не кивнула - моргнула двумя глазами в знак подтверждения, то есть закрыла их и продержала закрытыми секунду.


Меня тут же захлестнуло раскаяние. Я ведь обещала никому не говорить!


- Я ничего не сказала! - вырвалось у меня запоздалое.


- Кошмар-то какой, кошмар... - пролепетала директор гимназии. - Розочка Марковна, это же кошмар какой!.. - Она осела на скамью рядом с милиционером, прижимая руку к груди. Девочки, пошептавшись и задав ей пару тихих сочувственных вопросов, послали кого-то за валокордином в директорский кабинет.


Опущу подробное описание следующих малоприятных десяти минут. Всё это время оперативный уполномоченный читал мне нотацию о том, как плохо заканчивают молодые девушки, которые предаются беспорядочным половым связям и распитию алкоголя с малознакомыми мужчинами (он тренированным носом унюхал следы пунша), а я послушно кивала и пару раз пустила одну-две слезинки. (Жальче всего мне было не себя, а Светлану Борисовну: на неё нельзя было взглянуть без содрогания, а упоминания алкоголя и моих "беспорядочных половых связей" добили её совершенно.)


Увидев эти две слезинки, оперуполномоченный сжалился (или растерялся), пояснил, что видит мою готовность встать на путь исправления, закончил формальности и отбыл. Роза Марковна повела меня в свой кабинет. Заперла за нами дверь.


Я ожидала криков, возмущения, гнева, но она молчала, наверное, целую минуту.


- Ужасную ты сделала глупость, девочка, - наконец заговорила она. - Кто же тебя заставлял признаваться? А мне теперь что делать? Я обязана теперь позвонить твоим родителям. Если я не позвоню, и без меня найдутся другие... добровольные ревнители благочестия. И то, как бы не успели раньше нас! Оля Смирнова знакома с Машей, той, у которой крёстным был отец Василий, а отец Василий Сергея Ивановича очень хорошо знает...


- Роза Марковна! - воскликнула я со слезами в голосе. - Ведь не было ничего!


(В скобках: обидней всего мне тогда, в семнадцать лет, показалось, что весь объём негодования и осуждения свалился на мою голову за то, чего даже не случилось! Нет бы хоть случилось... За десять лет я, конечно, давно избавилась от этой смешной детской обиды: любое порицание, если подумать как следует, гораздо лучше не заслужить, чем наоборот.)


- Как это не было - твоего отсутствия до одиннадцати вечера не было?! - поразилась завуч.


- Нет - я про другое...


- А! - со значением отозвалась она. - Хорошо, что не было, если только правда. Но могло бы быть? И вообще, сам факт...


- А если это настоящее, Роза Марковна? Если это на всю жизнь?


- А если это "настоящее" и "на всю жизнь", то тем более тебе нужно было иметь голову на плечах! - вдруг рассердилась завуч. - Ты в какое положение поставила своего... "любимого человека"? "Я была с любимым человеком", - в сердцах передразнила она меня. - Ну, ну, перестань. Перестань реветь, слышишь? Всем было семнадцать лет, все делали глу... да перестань же, тебе говорят!


Она лично отвела меня, вздрагивающую от рыданий, в Комнату отдыха и постелила мне на раскладушке, мудро рассудив, что мне сегодня лучше не спать в общей спальне, а также принесла мне горячую кружку с пакетом валерьянки. Всё же долго я ещё не могла успокоиться. Кто меня, правда, заставлял откровенничать!


"Их общее безмолвное осуждение - вот кто!" - добавлю я, глядя на всё глазами теперешнего возраста. Этому общему безмолвному осуждению, этой коллективной самодовольной ханжеской праведности, когда молод, почти невозможно не бросить вызов. Такие вызовы у всех разные: молодой Лермонтов швыряет кому-то в лицо "железный стих, облитый горечью и злостью", а Алла Флоренская, слабо улыбаясь, сообщает, что была с любимым человеком. Моей вопиющей беспечности это не извиняет, конечно...


Правда, они поняли бы и сами. Или я просто успокаиваю себя? Глядишь, и не поняли бы: вдруг, если бы я смолчала в ответ на Олин вопрос, гроза прошла бы стороной, и тогда уже с апреля вся моя жизнь развернулась бы совершенно по-другому? А может быть, случилось бы всё то же самое: скажем, если бы кто-то догадался, да просто разглядел бы из окна первого этажа фигуру в такси рядом со мной: девушки определённого склада ревнивы, беспокойны и внимательны. То-то и есть, что сейчас достоверно узнать невозможно: события жизни не перемотать на начало, не проиграть альтернативный сценарий, как бы ни уверяли в обратном производители голливудских фильмов...


Спала я плохо, а к утру почувствовала лёгкий жар. Слишком уж долго я вчера, похоже, сидела на улице в своём тонком несерьёзном пальто... Я предупредила медсестру о болезни, перебралась в спальню на свою кровать и на субботние уроки не пошла. Пролежала в постели до полудня, глядя в потолок и думая самые разные мысли, пока наша медсестра, зашедшая в очередной раз, не попросила меня одеться и спуститься к директору.


В кабинете директора находились: сама Светлана Борисовна с осунувшимся лицом, с кругами под глазами; Роза Марковна, твёрдо сжавшая губы и скрестившая руки на груди; Оля Смирнова - и моя мама собственной персоной!


- Вот и она! - прокомментировала мама моё появление. - Ну?! И что ты нам хочешь сказать?!


- Я ничего не хочу сказать, - ответила я, как мне показалось, достаточно твёрдо, но, конечно, подрагивающим голоском. - Я и без того слишком много сказала. Я ничего плохого не сделала!


- Вот, полюбуйтесь! - тут же взвилась моя мама. - Теперь она вот так со мной разговаривает! Следовало ожидать! Девочку опоили вином и обкололи наркотиками, наверное!


- Елена Львовна! - попробовала протестовать директор.


- Я всю жизнь Елена Львовна! - набросилась на неё мама. - А почему вы исключаете?! То есть, по-вашему, человек, который способен затащить несовершеннолетнего ребёнка в своё, как его, логово и напоить его вином, не способен его обколоть наркотиками?! И это не просто человек, а ваш педагог!! А что его остановит?! Какой-то нравственный барьер?! Какой?! Где этот барьер?! А может быть, моя девочка не первая?! Может быть, у него там вообще конвейер?! Может быть, он к себе каждую неделю кого-нибудь таскает, чтобы поить вином и... что похуже? А вы гинеколога вызывали? Он её освидетельствовал?


- Мама! - гневно воскликнула я.


- Что "мама"?! - полетело в мою сторону. - Тебе вообще не давали слова! Ты там хотела помалкивать - вот и помалкивай!


И так далее, и тому подобное. (Вот Олю они, интересно, зачем вызвали? Или она присутствовала добровольно, в охотку? Или она первой и позвонила моим родителям?) Остановить этот звучащий поток сознания не было никаких способов. Временами мама вроде бы начинала успокаиваться, но стоило директору или завучу вставить две фразы, как она вспыхивала, словно сухой хворост, и всё шло по новой.


Медсестра, вошедшая в дверь без стука, бесцеремонно приложила руку к моему лбу, так же бесцеремонно взяла меня за руку и повела из кабинета.


- Куда вы её ведёте?! - возмутилась мама.


- Не мешайте мне делать мою работу! - огрызнулась медсестра, поскорее выпроваживая меня и закрывая за нами дверь.


В коридоре у двери кабинета меня ждал папа: это он попросил меня вызволить таким способом. Я порывисто обняла его. Сразу отпустила. Мы сели на лавку у окна.


- Я поехал следом, - пояснил папа, - потому что вместе с ней это было невозможно. Это просто самум какой-то, она всё сносит на своём пути. Она ведь хотела с утра звонить в департамент образования, в милицию, в прокуратуру и в общественную приёмную Президента - представляешь?


- Президенту, безусловно, нужно обязательно сообщить о ситуации, - невесело усмехнулась я.


- Ты мне можешь объяснить, что произошло?


И я, прерывисто вздохнув, начала рассказывать. Отец слушал, хрустел костяшками пальцев, чесал бороду, хмурился, улыбался, тряс головой.


- Твой Александр Михайлович, кажется, исключительно порядочный человек, - подвёл он итог моему рассказу. - Хотя и большой дурак, конечно.


- Да почему дурак, почему?!


- Потому что! Потому что твоя мама уже полчаса сидит в кабинете директора и "делает мóзги" всей школьной администрации, как говорят... не знаю, где так говорят.


- Главная дура здесь - я, неужели это не ясно?!


- А с этим никто не спорит, - сдержанно улыбнулся он.


- И если бы не Александр Михайлович, я бы вчера могла нечаянно наложить на себя руки, - тихо прибавила я. - Понимаешь?


- Честно говоря, смутно, - признался отец. - Есть что-то ещё, что ты не рассказала?


- Есть! (Я не рассказала про Наташу.) Но сейчас не время...


- Да уж! - вздохнул он. - Загадала ты мне загадку, дочка...


Отец размышлял минут пять. Я внимательно наблюдала за ним, но не торопила. Вот он на что-то решился и, поманив меня за собой, пошёл к директорскому кабинету.


- ...А это не ваше дело, зачем он мне нужен! - кричала мама в тот момент, когда мы вошли. - Да, буду ему звонить, и днём, и ночью! Ему ещё небо с овчинку покажется!


- Лена, выйди, - попросил отец, прерывая её на полуслове.


- Как это?! - изумилась мама.


- Вот так и выйди, - пояснил отец. - Ногами. Как жена священника. А не захочешь выйти, так я тебя, матушка, за волосья вытащу.


Никакого рукоприкладства в нашей семье не случалось, но ведь всё однажды происходит в первый раз. Что-то такое было в его негромком голосе, что мама замолчала и, скривившись, будто съела что-то очень горькое, действительно вышла. Отец с тяжёлым вздохом опустился на её место.


- Светлана Борисовна, я прошу прощения за поведение жены, - начал он. - По-человечески её можно понять, вы ведь согласитесь? - Директор испуганно закивала. - Я думаю, Алю можно и нужно сейчас перевести на дистанционное обучение, учитывая... все обстоятельства, - продолжил он. - У неё не очень хорошо со здоровьем, как я только что выяснил, и такой выход будет лучшим.


Он примолк - а в воздухе со стороны директора и завуча повисли два напряжённых знака вопроса: мол, мы-то это сделаем, ладно, а вот с вашей стороны чего ожидать и опасаться?


- Забыл сказать, - снова раздумчиво заговорил отец. - Понимаю, что не всем педагогам очень уж удобно готовить дополнительные задания и проверять их. Но надо нам или вам с ними постараться найти общий язык. Тогда, глядишь, и обнаружится, что всё мы сумели решить по-человечески, по-христиански, без всяких этих нелепых звонков в разные ведомства и казённые дома. Случилось не несчастье, не беда, а просто нелепость, в которой Аля виновата больше всех, как она сама и признаётся, именно она, а не... другой человек. Да и она не очень, положа руку на сердце...


Лица директора и завуча разгладились. Светлана Борисовна так и не произнесла ни одного законченного предложения, но Роза Марковна с её практической смёткой тут же уверила отца, что, конечно, гимназия готова пойти нам навстречу и обеспечить для меня дистанционные задания до конца учебного года, благо до его конца оставалось всего два месяца.


Эти два месяца я провела в Лютово, усиленно готовясь, во-первых, к сдаче Единого государственного экзамена, во-вторых, к поступлению в областное художественное училище. Приёмной комиссии требовалось предъявить портфолио работ, а я, как на грех, последний год ничего не делала, совсем забросила мольберт. Приходилось создавать портфолио в пожарном режиме.


Летом начались экзамены, сначала выпускные, а потом вступительные. Томительное ожидание результатов, после - хлопоты с общежитием, после - поиски дешёвой съёмной комнаты, когда стало ясно, что места в общежитии мне почему-то не достанется... За всеми этими делами предаваться "любовным страданиям" было попросту некогда. Некогда... Да и случилось ли это "настоящее", это "на всю жизнь"? Или всё я себе нафантазировала? В середине лета всё виделось несколько иными глазами...


И всё же тоска - острая, сильная - порой захлёстывала. Тоска, а ещё что-то, очень близкое раскаянию, хотя, казалось, сколько можно было уже каяться за одно необдуманное, нечаянное слово? Уже на всю жизнь вперёд накаялась...


Я убеждала себя в том, что мои чувства, если они и вправду есть, надо немного "подморозить": и потому, что сейчас им совсем не время, и для того, чтобы проверить их на прочность. Но в один день всё-таки не выдержала и написала короткое сообщение:


Александр Михайлович, позвоните мне! Пожалуйста...


Ответа я не получила. Не уверена даже в том, что моё сообщение было доставлено адресату. Вполне мог он и сменить номер, особенно если моя мама сумела-таки вырвать у Светланы Борисовны его телефон и стала, как обещала, ему названивать по сто раз на дню... Ах да: это ведь отец ему дозвонился и взял с него обещание не звонить, не писать мне хотя бы в течение года, о чём я узнала совсем недавно, во время шестого по счёту своего погружения! Ну вот, а тогда откуда же мне было знать?


Может быть, и это он сделал под влиянием матери, попросив её в обмен "не поднимать тарарам", не устраивать скандала, не докучать государственным органам своим возмущением? Очень, очень похоже на правду, и в таком случае на его, отца, совести нет ни единого пятнышка: зря он передо мной недавно винился...


Я могла, наверное, и десять лет назад догадаться о таком обещании, потому что помню страшную ссору между родителями в мае того года, во время которой отец, против всякого обыкновения, вышел из себя. (Я заперлась в своей комнате, но крики долетали и туда, и по этим крикам можно было частично восстановить произошедшее.) После той ссоры ему стало плохо, и его с инфарктом увезли в больницу. Маму подкосило это событие: целый месяц или два она вела себя тише воды ниже травы, да и вообще не позволяла себе больше, насколько я знаю, открыто ссориться с мужем. Что ж, нет худа без добра. К счастью, уже летом отец вернулся из больницы домой.


Через три года его, увы, настиг второй инфаркт, и этот второй оказался смертельным. Мама жива до сих пор. Мы созваниваемся по праздникам или посылаем друг другу через Сеть открытки. Кажется, мы обе рады, хоть обе и стыдимся в этом признаться, что наше общение свелось именно к такой урезанной форме. Я не держу на маму никакого зла: в конце концов, за что? Она всего лишь той весной добросовестно исполнила свою... свою функцию матери, сделала то, что традиция ожидает от любой матери в похожих случаях. Беда лишь в том, что даже добросовестное выполнение нами нашей социальной роли, без внимания ко всем подробностям произошедшего, не всегда является благом - но я сейчас пишу банальность, которую до меня уже обсудили сотни раз и разжевали всеми способами. Лучше поэтому взять пример с отца, который всегда боялся и, кажется, до сих пор боится банальностей.


Сдав последний экзамен, я решила, что уж теперь-то обязательно встречусь с Александром Михайловичем. (Предчувствие говорило: нет, не встречусь... Я упрямо прогнала предчувствие.) В личных делах педагогов наверняка хранятся их домашние адреса! И я бестрепетно отправилась в гимназию.


Двери странным образом оказались не заперты. Но вот в самом здании не было ни души! Только на школьном дворе трудились таджики, строившие новый спортивный зал. По-русски эти таджики не говорили.


Наверное, подождав немного, я в итоге дождалась бы вахтёра или дядю Пашу, рабочего по комплексному обслуживанию здания. Но чем мне мог помочь дядя Паша!


Да и вообще в моём уме вдруг резко высветилась вся нелепость моей затеи. Вот юная девушка была замечена в романтической симпатии к учителю, которая едва не кончилась большим скандалом, а также неприятными последствиями для школьной администрации. Теперь эта девушка, уже выпускница, приходит в школу и просит дать ей домашний адрес этого самого учителя. Ну и кто же, скажите, возьмёт на себя такую смелость? Кто добровольно сунет голову в петлю нового скандала? Я бы и сама на месте директора не рискнула...


И всё же я предприняла ещё одну попытку. На последние карманные деньги я заказала такси и доехала до его дачи, не без труда припомнив названный им адрес и номер участка (да и то, ошиблась на одну цифру и ещё побродила по дорожкам, разыскивая).


Дача стояла наглухо закрытой. Уже собираясь уходить, я приметила между дверью в тамбур и дверным косяком сложенный в восемь раз листок бумаги.


Да, это было письмо для меня, написанное на английском языке. Такое ощущение, что сдержанность или стыдливость не позволили ему писать на русском. И то: английский язык несколько суше, прохладней и в этом смысле деликатнее, конечно.


Я помню его письмо очень отчётливо.


Alice dearest,


If you are reading this, it probably means that I have already left Russia and went back to... (Here comes the name of the country that I am not going to disclose.) They need translators, and I am happy to be helpful again.


I was thinking of providing you with the address of my aged mother so that she could forward to me your letters. I have rejected the idea: it would mean too much trouble both for her and for you.


In September of next year, I most likely will be in Russia again. Father Theodor who is the priest of the Epiphany temple is a friend of mine, he would know where to find me in the case I am back.


I don"t know why I am writing this and clutching at straws. It was selfish of me to propose to marry you, even though it was meant in perfect earnest. You could not possibly be happy with a half-ruined husband who is twice your age. I am almost certain that you are now remembering my silly proposal with nothing but a smile.


I do not know whether we will meet again. Not in this lifetime, I am afraid. A sad smiley. You know, I always was against using emojis. Besides, there is no sad smiley emoji. Not that I knew of.


With love,


A.


Что ж, я села прямо на тех ступеньках и за полчаса выплакала оставшиеся слёзы.


После меня немного отпустило. Это письмо своей, так сказать, необратимостью очень напоминало потерянную на войне руку или ногу. Если рука или нога потеряна, бессмысленно горевать по ней вечно, а нужно поскорей учиться жить без неё - с протезом, например.


Надо ли говорить, что никакого отца Фёдора, настоятеля Богоявленского храма, я в сентябре следующего года разыскивать не стала? Появились совсем другие заботы и интересы, произошедшее год назад казалось чем-то бесконечно далёким... Нет, вру: я сделала один звонок. По телефону мне ответили, что отец Фёдор в храме больше не служит. А по какому я, собственно, делу? По неважному, извините, буркнула я, прежде чем повесить трубку.


Смешно сказать, но, может быть, мне просто приснился тот звонок? Может быть, я так много о нём думала, что в итоге он, несуществующий, прописался среди моих воспоминаний ради очистки моей совести? Когда начинают одолевать такие мысли, самое время подумать о том, чтобы показаться специалисту...


Я продолжила жить, и жила достаточно насыщенной, полной, интересной студенческой жизнью, ещё удлинившейся после окончания областного училища и поступления в Санкт-Петербургскую академию имени А. Л. Штиглица (раньше она носила имя В. И. Мухиной, поэтому до сих пор академию в обиходе называют Мухинкой, или просто "Мухой"). Петербург, как известно, - мечта любой молодой или даже не очень молодой девушки. Новые впечатления и новые знакомства позволяли мне чувствовать себя почти счастливой. Не только знакомства с молодыми людьми: я жадно искала знаний, научных, художественных, религиозных - любых! В моей голове тогда созрела теория "живого знания", получить которое можно только от носителя - практикующего его человека (я придерживаюсь её, признаться, до сих пор), и я без всяких колебаний отправлялась на другой конец города на публичную лекцию известного психолога, или на вечеринку с участием некоего начинающего гения, или на квартиру к таинственным и жутковатым теософам в Кузнечном переулке, или в дальний храм, чтобы специально увидеть редкостного проповедника, - ну, или в Буддийский дацан на Чёрной речке. В интеллектуальном и в духовном смысле я была тогда ненасытной и всеядной. Помогла ли мне моя всеядность в моём "воспитании себя", стала ли благотворной? Понятия не имею... Но и по-ханжески виниться в ней тоже совершенно не хочу.


Да, "фантомная боль" от моей "потерянной ноги" периодически давала о себе знать. Помнится, я даже создала серию рисунков под общим названием "Генерал без армии" (все их я потом уничтожила). Но постоянно жить с фантомными болями невозможно. У меня случались увлечения: и короткие, и долгие; и поверхностные, и сильные. Эрик был самым долгим и глубоким из таких увлечений, даже любовью, которая как-то незаметно для меня самой переместила меня в другую страну. (Кстати, незадолго до отъезда я официально отредактировала свои имя и фамилию: позднесоветская Алла стала европейской Алисой, а фамилия получила англифицированное мужское окончание. Мама этого не одобрила. Эрика она не одобрила тоже. С тем большей уверенностью я поменяла паспорт.)


Дальнейшие воспоминания приводят меня к настоящему - вернее, к тому дню примерно месяц назад, когда я, уже после измены Эрика, под влиянием сильного до боли и непонятно откуда явившегося чувства написала Наташе с просьбой: если только это возможно, попробовать напасть на след нашего бывшего учителя английского языка. Наташа ответила примерно через неделю, сообщив мне, что Александр Михайлович погиб два года назад, о чём, кажется, уже было сказано в прологе.


~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~


Едва я справилась со своим скромным обедом (пластмассовый судок, купленный в Sainsbury"s), как в дверь постучали. Неужели сэр Гилберт? Вот здрасьте, приехали! А вы и не накрашены, матушка! (Откуда это, кстати?)


На пороге стояли - вот снова сюрприз! - Патрик и Кэролайн.

[Сноска дальше.]


- Please come in, - пробормотала я. - I am very glad to see both of you. It was unexpected though...


Парочка вошла и встала передо мной рядышком, словно два советских пионера, пришедшие поздравить ветерана с Днём Победы и прочитать ему стишок. Переглянулись. Патрик немного хмурился. Кэролайн улыбалась.


- Come on, - подбодрила я их, тоже улыбаясь. - There is something you came here for.


Кэролайн издала смущённый смешок:


- Yes-no-that is-


- To tell me that you are a couple now? - вдруг осенило меня. Девушка издала короткий довольный визг и торжествующе сжала кулачки:


- She"s guessed!


- Not a hard thing to guess... Do you need my formal blessing for it, or what? - спросила я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не рассмеяться.


- No, - это была Кэролайн. - I only thought that... I wanted to ask you if you feel okay with that, actually.


Ах, какие милые, вежливые детки! Тут я действительно рассмеялась в голос:


- You mean I could have my own claims on... No-no such thing! Sorry, Patrick dear... In fact, I am very happy that it has turned out this way, and-


- I am very thankful to you, Ms Florensky, - перебила меня Кэролайн, - because we all know that he would never become a normal boy without-without this crush on you, you know.


"Какая органичная, естественная гомофобия! - мысленно восхитилась я. - Нет, для этой страны ещё не всё потеряно..." Вслух я этого, впрочем, не произнесла.


Патрик откашлялся.


- Apart from these... sentimental reasons, - заговорил он, - we have also come because your course was finished today and because they may now dismiss you, or because you could now go to Russia or wherever, and although we would be happy to keep in touch with you, we still thought it would be a good thing to come and say goodbye for now, and-and, considering that the last hour of your last lesson was cancelled, I think that you still owe it to us.


- Really? - весело поразилась я, на секунду вообразив, как посажу их сейчас за свой кухонный столик и буду с ними проводить семинарскую часть занятия по Виктору Цою.


- He means, like, your last instructions to us, - пояснила Кэролайн, улыбаясь. - Like he wants your last spiritual advice and all that stuff, you know.


Патрик кивнул.


Я развела руками, признавшись:


- I am at a loss what to say, because-I am not a spiritual master, after all!


- But it was you who said that everything is spiritual when properly seen, Ms Florensky, - возразил Патрик. - And you might be one, besides.


- All right! - весело согласилась я. - You want my last piece of spiritual advice. Here it is-now come...


Я уселась в кресло и предложила им взять табуреты, но они сели прямо на ковёр, по-турецки, недалеко от моих ног, продолжая эту забавную игру в наставника и учеников.


- Be helpful to each other, - начала я. - Be kind to each other. Be quick to forgive each other"s mistakes, both small and big ones. Respect each other. And, for God"s sake, marry as soon as possible, even though you have never thought of it before, - поспешила пояснить я их удивлённым лицам, - even though both of you are very young and it is not a custom here to marry at this age. I do have some personal experience that makes me say that-


И я принялась им рассказывать о своём personal experience, включая и то, что припомнила совсем недавно, во время последней поездки в такси. Они слушали меня заворожённо. Кэролайн, в какой-то момент подперев щёку ладонью, стала похожа на юную русскую крестьянку. Впрочем, она словно угадала мою мысль - и убрала руку. Вот у меня, однако, несчастливый дар так быстро сходиться с людьми, что начинаешь сообщаться своим умом с их умами помимо слов! Несчастливый - потому что скоро оказывается нужным расходиться...


- You could write a book about it, - заметил Патрик, когда я закончила.


- Yes, I could, - согласилась я. - Provided I still have some time left...


Телефон звякнул новым сообщением. Я, прочитав его, объявила:


- It is Sir Gilbert, who says he will be here in five minutes. He did want to discuss one professional question with me earlier on this morning.


- Oh! - испугалась Кэролайн. - We"d better be going, then.


Я запоздало сообразила, что они, в отличие от меня, вовсе не видят в сэре Гилберте милого человека и почти приятеля.


Быстро попрощавшись, Патрик и Кэролайн ушли. В коридоре они, похоже, встретились с сэром Гилбертом: я услышала голоса всех троих, обменявшиеся приветствиями. Британия всё же демократичная страна: какой баронет в России поздоровается со студентами, столкнувшись с ними в гостиничном коридоре? Ах да, в России баронеты не водятся... Через минуту вошёл и он сам, с предварительным осторожным стуком.


- I wasn"t disturbing you, was I? - уточнил он на всякий случай.


- Not at all, Sir Gilbert! - радушно откликнулась я.


- So happy to see your students visiting you. A good old thing that seldom happens nowadays...


- Please take this chair, - предложила я. - Sorry to have nothing more suitable.


Баронет осторожно опустился в кресло - я села рядом на табурет - и некоторое время смотрел прямо перед собой, сложив ладони на уровне груди и перебирая пальцами, по очереди соударяя палец левой руки с соответствующим пальцем правой.


- They do not want to keep you as a teacher, - внезапно заговорил он. - I could have insisted, but it would mean forcing them. It will be hard for me to procure you another position like that.


- Of that I am aware, Sir Gilbert, - тихо и несколько виновато ответила я.


- Which is why I am now offering you to be my wife, Alice, seeing this as the only means to secure your future, - произнёс баронет без всякого перехода (чего угодно я ждала, но, видит Бог, не этого!). Встретился наконец со мной глазами и слабо улыбнулся: - Before you refuse-for I am afraid you might-would you please take time to consider it?


I am not a very young man and can pass away in twenty to thirty years, maybe sooner, much sooner perhaps, - продолжил он. - I still have relatives who deserve to inherit something from me. A large share of my inheritance can be yours, though. Being a person of... peculiar attractions, I am going to regard our marriage as a formality, to the extent that I wouldn"t mind your little affairs on the side, even though I will be happy to have such a charming being as you are as the mistress of the house and to appear with you on official visits. So much about the practical details. I must add that I am as close to loving you as a man of my unfortunate inclinations can be. Would you believe that? I am awaiting your decision, Alice, and I would be very relieved if you decided today.


В его предложении - очень великодушном, разумеется, - в его сдержанной, стоической манере, в его слегка подрагивающем голосе было что-то настолько искренне и трогательное, что у меня глаза сами собой увлажнились.


- If I married you, Sir Gilbert, I would have no affairs on the side, - услышала я свой собственный голос. - You can be assured of that.


- Which means "yes," doesn"t it? - весь просветлел он - и тут же жалостливо добавил: - I am so sorry to see you cry, poor darling!


Я упрямо мотнула головой, будто не желая подтверждать, что эти слёзы имеют значение. Ответила:


- Which means-which means "Could you please give me some time to decide?"


- Certainly-I only wanted to say that I am leaving London in four days...


- Four days will be more than enough, - заверила я его и приветливо улыбнулась.


Мы ещё немного поговорили о том и другом, прежде чем распрощаться. На прощание сэр Гилберт церемонно поцеловал мою руку. Он, умный и тонко наблюдающий всё человек, знал, что я не принадлежу к тому сорту женщин, которых могут оскорбить или смутить такие якобы старомодные жесты, как знал и раньше, что я не обижусь на его блестящее и ироничное чтение "Скифов".


Мой психологический "батискаф", в котором я совершала свои погружения, оказался изрядно потрёпан всеми переживаниями сегодняшнего дня. Он ведь и в прошлый рейс едва сумел поднять меня на поверхность. И тем не менее, едва я закрыла дверь за своим неожиданным женихом, маленький капитан в моей голове отдал распоряжение готовиться к последнему плаванию. Моряки, как лётчики и космонавты, из суеверия не любят слово "последний" и предпочитают заменять его на "крайний". Что ж, "крайний" звучит ничуть не хуже.


○ ○ ○ ○ ○ ○ ○ ○ ○


Я оказалась на вершине белой горы, точней, на горной тропке очень близко к самому её пику. Гора, если долго вглядываться в неё, становилась прозрачной, поэтому не было препятствий осмотреть весь окружающий мир.


Мир состоял из гор, в основном белых, но имеющих каждая свои тонкие, нежные оттенки. Одновременно я могла наблюдать восемь или десять. Огромные, причудливые, удивительные, разбросанные от края до края видимого пространства, все они сохраняли одну общую черту: их пики завершались на одном уровне, образуя как бы невидимую плоскость.


В каждую из этих гор можно было всмотреться, и тогда она, теряя плотность, превращалась во что-то вроде окна... в соседние миры? Я увидела сквозь эти световые колодцы нечто, похожее на терема и купола Святой Руси, а также образы миров, где, кажется, ни разу не проходила.


Разглядеть, что находится между горами, в долинах, я не могла, потому что на расстоянии примерно километра вниз от того места, где я стояла, густое, непроницаемое для взгляда полотно белых облаков укрыло всё, лежащее ниже. Мне представилось, однако, что, судя по крутизне гор, долины могут лежать очень глубоко, что это - настоящие пропасти...


Особые качества имелись и у неба: начавшего вечереть, как на Земле, и, как на Земле, синего, но несколько иной, одновременно более прозрачной и более густой синевой. Достаточно сказать, что эта синева, если всматриваться в неё, тоже подавалась взгляду: через неё оказывались видны планеты, как будто более крупные, чем на земном небе: по крайней мере, более крупные тем, что сосредоточение на любой из них обнаруживало вокруг неё гало, вроде того, что в лунную ночь бывает вокруг Луны при лёгком тумане, но живое, пульсирующее. Каким-то образом, глядя на планеты, я знала название каждой - не название, если быть точным, а её характер, из которого, припомнив мифологию, можно было вывести и её имя. Более пристальный взгляд мог, видимо, обнаружить и звёзды, но каждое наблюдение здесь давалось с усилием: не физическим, а тем, подобием которого на Земле бывает вдевание нитки в тонкое игольное ушко, - и поэтому я не рискнула смотреть на звёзды. (Не знаю, существовало ли в этом мире дыхание, но, по крайней мере, имелось его подобие в виде пульсации жизненных сил. И, точно так же как на Земле высоко в горах жителю долин не хватает воздуха, мне этих сил не вполне хватало, а внимание задерживало пульсацию дополнительно.)


Но и кроме звёзд, помимо планет, небо поражало слабо очерченными, но исполинскими геометрическими фигурами, которые я сначала приняла за рисунки созвездий, попутно подумав, как современная наука в своих насмешках над этими "наивными" рисунками несправедлива к древности, и лишь потом догадалась, что передо мной, видимо, - более высокие миры. Больше всего они напоминали колоссальные, основанием на земле, пирамиды из прозрачного стекла разных оттенков, слабо вращающиеся, - или вращение мне только показалось, по причине медленного движения Солнца за моей спиной (я даже не пыталась обернуться и посмотреть на него напрямую, о чём сейчас немного жалею).


- Солнце не враг, но оно и правда может ожечь, Алиса.


Я повернула голову направо.


Рядом со мной на горной тропинке стоял Воин в доспехах тускло-золотистого цвета, похожих на самурайские, с изогнутым мечом на боку. На его левом плече выделялся тёмно-красный лаконичный рисунок или, может быть, надпись:

〇

（〡）


- Здравствуйте, - поприветствовала я нового знакомого немного боязливо.


- Здравствуй; и ты можешь говорить мне "ты".


- Спасибо, - поблагодарила я. - Я могу вам... тебе задать несколько вопросов?


- Конечно.


- Как называется этот мир?


- Граница.


- Граница чего?


- Просто Граница. Граница между Землёй и Небом.


- И потому здесь идёт Война? - вдруг сообразила я, вспоминая известную цитату. - Всё выглядит таким мирным...


- Это только сейчас, - пояснил Воин. - Война вообще-то никогда не кончалась. Когда облаков нет, снизу поднимаются все... все асуры. Здесь мы с ними встречаемся, чтобы не пустить дальше.


- Получается, ты - один из пограничников?


- Да.


- Как тебя зовут?


- Зови просто Пограничником. Понимаешь, знать кого-то - это не значит обязательно узнать его здесь, - добавил он несколько загадочную фразу.


- А я... тебя знаю?


- Заочно, - подтвердил Пограничник. - Ты читала обо мне лекцию.


Я пристально всмотрелась в его лицо. Затем перевела взгляд на тёмно-красную отметку на его плече.


- Это ведь... твоя группа крови? - предположила я.


Воин, улыбнувшись одним краем губ, еле заметно кивнул - и вдруг, проведя правой ладонью перед лицом, на секунду вернул себе свою земную внешность.


- Потрясающе, - пробормотала я. - Ты всех гостей этого мира встречаешь?


- Нет, не всех. Просто проявил ответную вежливость.


- Очень польщена...


- А! - отмахнулся воин. - Слова, слова...


- Ты, может быть, знаешь, что я ищу...


- ...Своего земного учителя? - закончил он. - Знаю.


- И знаешь, в каком он мире?


- Знаю: он здесь.


- Да, это был тот ещё... поиск, - попыталась отшутиться я, чтобы скрыть волнение.


- Пожалуй, - согласился он.


- Здесь - а где именно? Как я его найду?


Воин пристально всмотрелся, и, видимо, что-то в моём лице заставило его ответить так, как он ответил:


- Я простой солдат. Откуда мне знать? Спроси... генерала Ина.


- Ина? - немного растерялась я. - Может быть, Йена?


- Нет, всё правильно, Ина. Полное имя - генерал Инкогнито. По-английски - General Nobody.


- А как мне найти генерала Ина? - спросила я.


- На соседней горе стоит его дом, - Воин вытянул вперёд руку, и мне показалось, что я различаю вдали, перед нами, крошечный домик. Нет, даже не показалось: я видела этот дом! И вовсе не такой крошечный.


- А... как мне добраться туда?


- Иди по воздуху, - предложил Воин.


- Я не умею! - призналась я.


Воин, еле приметно вздохнув, достал из-за пазухи очки с круглыми линзами и протянул их мне.


- Надень - и увидишь мост, - предложил он.


Я послушалась и, надев очки, обнаружила, что нашу гору и соседнюю действительно соединяет хрупкий узкий мостик, подобный хрустальному.


Не без опаски я ступила на этот мостик и двинулась вперёд. Воин пошёл рядом, прямо по воздуху, словно взрослый, который сопровождает ребёнка, боязливо семенящего по узкой тропинке через поле, а сам идёт по траве в болотных сапогах.


- Меньше думай, представляй и сравнивай, - несколько насмешливо посоветовал он. - А не то свалишься и будешь очень долго падать.


Его совет помог в том смысле, что я перестала наконец бояться: ещё и потому, что в словах содержалось скрытое обещание протянуть мне в случае необходимости руку (ну, или я так услышала).


Когда мы ступили на новую гору, дом генерала Ина раскрылся зрению полностью: двух- или трёхэтажный по земным меркам, с большими прямоугольными окнами, с высокой крышей в восточном стиле, он напоминал синтоистский храм или маленький буддийский монастырь.


Я сняла и благодарностью вернула Воину очки, заметив, что без них через эту пропасть я бы никак не сумела перебраться.


- Да уж, - откликнулся он, снова улыбаясь краем губ. - Тем более что никакого моста и не было.

- Как не было?!


- Так не было: это рисованный мост, иллюзия, он имеется только в этих очках. Но ты не огорчайся сильно. Знаешь, почему? Потому что весь мир вокруг тебя - примерно такая же иллюзия.


- А что в таком случае служит очками для мира вокруг меня?


- Твой опыт, твой ум и твой язык.


- Сложно! - призналась я. - Боюсь, сейчас мне не понять эту хитрую премудрость.


- Тебе и некогда, - подтвердил он. - У тебя встреча с генералом, а сохраняя тело на Земле, здесь опасно долго быть, можно потерять связь. - Прошу - жестом показал он на парадную лестницу и прибавил с почти чистым английским произношением:


- After you, madam.


Взойдя по парадной лестнице, мы вошли в просторный холл ("в два света", как говорили раньше, то есть высотой в два этажа и с двумя рядами окон). Со второго этажа вниз вела широкая лестница. Генерал Ин ожидал нас вверху и спустился к нам, когда мы вошли.


Мой сопровождающий отдал генералу короткий поклон и удалился, не говоря лишних слов. Мы остались одни.


Стоящий передо мной человек среднего роста был в чём-то вроде длинного цельного хитона, только восточного типа: так, на хитоне красовался дракон, невероятно похожий на встреченного мной раньше Крылатого Змия. (При виде этого Змия у меня забрезжила какая-то смутная догадка, но я не сумела развернуть её в отчётливую мысль.) Внешность его напоминала внешность персонажа Нильса Астера из фильма Фрэнка Капры, по крайней мере, тем, что его длинные брови и раскосые, почти египетские глаза тоже производили впечатление грима или, как минимум, крайне искусной подвижной маски.


- Ваше превосходительство! - заговорила я первой, вспомнив, что именно так до революции титуловали генералов. - Я ищу Александра Михайловича Азурова, который...


Генерал сделал движение рукой, как бы отбрасывающее сказанное.


- Не надо титулов, - попросил он. - Воин Солнца немного разыграл вас, сударыня. У нас нет воинских званий, то есть, по крайней мере, в вашем понимании. Он, например, гораздо более выдающийся боец, чем ваш покорный слуга.


- Но вам известно, где...


- ...Вам найти того, кого вы ищете? - закончил он за меня. - Известно. И что же?


- Как - что? - поразилась я. - Я хочу его видеть!


- Зачем? - задал генерал неожиданный вопрос. Мне, растерявшейся, не сразу пришёл на ум ответ:


- Например, чтобы попросить прощения за свою нечаянную беспечность много лет назад, и... - я не знала, что ещё могу сказать. Генерал, чуть подождав и не дождавшись конца фразы, произнёс:


- Если дело только в этом, я передам ему это на словах. Вы можете не сомневаться, что он не держит на вас никакого зла.


Ужасный разговор!


- Я прошла столько миров, - продолжила я жалобным, едва не слезливым голосом. - И всё ради того, чтобы упереться в стену вашей ледяной вежливости! Это попросту нечестно, Mr Nobody! Это чудовищно!


- Мне очень жаль, - сдержанно отозвался мистер Никто, и что-то в тоне его голоса давало понять, что ему и вправду очень жаль.


Я, не ответив, продолжила всматриваться в его лицо, такое далёкое и чужое, но при этом как будто немного знакомое лицо.


Генерал сделал маленький, едва приметный шаг назад, и на него упал луч солнца. Подняв голову, я проследила происхождение этого луча.


Луч падал из мансардного окна. Помнится, кое-кто на Земле тоже хотел такое...


- Разве во всех восточных жилищах есть мансардные окна? - спросила я вслух. Стоявший передо мной человек ничего не ответил, только слегка пожал плечами, но как будто немного смутился.


- Ваше превосходительство! - потребовала я. - Будьте так любезны смыть ваш грим!


- Почему вы считаете, что на мне грим, Алиса Сергеевна? - ответил он вопросом на вопрос.


- Потому что я это вижу!


Вздохнув, генерал провёл правой рукой перед лицом. Несколько секунд после этого мы продолжали смотреть друг другу в глаза.


- Александр Михайлович! - произнесла я наконец шутливо-возмущённым тоном. - У меня нет слов, чтобы выразить своё... своё негодование вашим поведением и тем, как вы меня встречаете!


- Прямо-таки уж нет слов! - негромко засмеялся он, отводя глаза. - "Три дня я гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны!" - немного напоминает, правда? Видите ли, я и не мог вас встретить иначе.


- Почему?!


- Потому что узнавание происходит только в глазах смотрящего, а специальных очков, как один наш общий знакомый, я с собой не ношу.


- Нет-нет! - упрямо мотала я головой, всё ещё обиженная. - Что до твоей глупой цитаты из "Обыкновенного чуда", то безразличен именно ты ко мне, а не наоборот! Ты всё сделал, чтобы убежать от меня на край Земли!


- Неправда, - тихо сказал Азуров. - Я везде, с самого начала, был рядом. Кроме адов разве что.


Он провёл рукой по Змию на своей груди, который на моих глазах начал менять форму: вот он превратился в Пустынную Гюрзу из самого первого мира, а затем в Кобру из второго, в Ужа из третьего, в Не-Совсем-Крокодила из четвёртого, в Удава из пятого, в тонкую золотую змейку, украшавшую подстаканник Государя, из шестого. Я поднесла ладонь ко рту, полуоткрытому в восхищении. Пролепетала:


- Почему нельзя было сразу мне показаться в теперешнем виде?


- По той же самой причине, - ответил Александр Михайлович. - Я боюсь, Аля, у нас совсем мало времени.


- До чего?


- До конца твоего текста - и до твоей необходимости возвращаться.


- Мне непременно нужно возвращаться? - спросила я.


- Ну, это твой горький чай, - шутливо уклонился он от прямого ответа. - У каждого он свой, а что до твоего, то его горечи многие бы позавидовали. Грех жаловаться, мисс Флоренски, а также, вероятно, будущая леди Блум. My congratulations!


- Подожди, пожалуйста, меня поздравлять с тем, про что я ещё сама не решила... Нет, ты не ответил на мой вопрос. Мне непременно нужно возвращаться?


- Ты можешь, однако, вернуться в Россию, - неожиданно сказал Азуров. - Там ты способна принести больше пользы, хотя и жизнь там будет немного сложней.


- Спасибо за эту мысль, но ведь это - снова не ответ на мой вопрос!


- Чтó я могу на него ответить? - он развёл руками, еле заметно улыбаясь. - Нет, не непременно. Остаться здесь достаточно легко: нужно просто задержаться на время, бóльшее, чем физическое тело может вынести. Хочу предупредить, что Стражи могут посчитать такое самоубийством.


- Самоубийство, - возразила я, - это когда человек насильственно лишает себя жизни! А здесь я просто засну и не проснусь... Самоубийство бывает, когда кто-то хочет умереть, а разве я хочу? Я бы и рада не умирать подольше, да что делать, когда человеческое тело так глупо устроено, что подводит в самый неподходящий момент!


- Не буду спорить, - он раскрыл передо мной обращенные вверх ладони, как бы сдаваясь. - Я не знаю! Наверное, бывают исключительные случаи... Почему бы тебе не появляться у нас изредка? Вот прекрасный компромисс, достойный зрелого человека!


- Потому что теперь, когда я тебя нашла, я не хочу быть просто твоей гостьей, да ещё нечастой!


- Милая моя, да разве это важно? - он ласково и грустно улыбался. - Надо уметь вставать выше таких... личных мелочей!


- Я и без того всю жизнь встаю выше личных мелочей, - возразила я. - А про "компромисс зрелого человека" сказано очень справедливо, он даже достоин подвижника, но за что меня против моей воли делают подвижницей?


- Нет, зачем против воли, но... - Азуров слегка нахмурился. - Будем серьёзными: Алиса, ты ведь даже не представляешь себе сложности этого мира! Ты ничего не умеешь в нём, твоё желание остаться здесь похоже на желание четырёхлетнего малыша вместо того, чтобы катать игрушечный паровозник, носить на настоящей стройке настоящие кирпичи! И, кроме прочего, оно подозрительно похоже на желание убежать от жизни, дезертировать с поля боя, а разве это хорошо?


- Плохо, плохо, само собой, - охотно повинилась я. - Только я не солдат, а девочка.


- Иногда и девочке приходится быть солдатом, - парировал он. - И ты несправедлива к себе! Ты прекрасный стойкий...


- ...Оловянный солдатик, - я тяжело вздохнула. - Всё справедливо, но... Ваше превосходительство будет очень гневаться, если оловянный солдатик всё же расплавится? Это ведь не совсем от него зависит...


Александр Михайлович помотал головой, как бы дивясь моей упрямости или глупости. Пробормотал:


- Милая моя, любимая девушка, то, что я от тебя сейчас слышу, - разговор не зрелой женщины и духовного воина, а ребёнка трёх с половиной лет...


- Хорошо, пусть будет три с половиной... Три - пять - ноль - один, - вдруг вспомнила я. - Это код от шкафчика с ключом к двери моей гостиницы в Лондоне, в котором я три недели назад ошиблась на одну цифру и не сразу попала внутрь... Пожалуйста, дай мне ключ!


- Какой ключ?


- Тот самый, единственный из связки ключей: тот, посредством которого я всегда, где бы ни была, смогу сюда вернуться.


Азуров кивнул. Подойдя к стене, он выбрал из множества ярких ключей, висевших в ключнице, один неприметный ключ, на котором было написано Тайное Слово. Вернулся ко мне, положил этот ключ на мою раскрытую ладонь и своей рукой помог моим пальцам сомкнуться поверх ключа.


ЭПИЛОГ


Мs Alice Florensky, who was our teacher and who we were also happy to call our friend, disappeared three days after our visit to her studio in Eversholt Street.


She might have spent these days at home finishing her diary and probably making other arrangements we know nothing of.


On April 23, 2019, we both saw Ms Florensky in a dream and received from her an instruction to please collect her diary from the office of A&B Groups, which we, hesitant though as we were to do it, did on the same day. Both the diary and the key from her studio had been apparently thrown into the mail slot of the office door early in the morning of that day, as the hotel manager told us.


We are very sorry to say that all traces of our friend and teacher were on that day lost for good. All our emails sent at her address were never answered. It is not impossible, indeed, to suggest her prompt marriage and departure, or her unexpected return to Russia, or maybe even her sudden death caused by exhaustion through her spiritual exercises. Sir Gilbert could give us no information about his protégée, as he, in his turn, resigned from his duties of College Chancellor and entirely vanished from public view shortly after. Rumor has it that he might have gone to Russia.


The artistic legacy of Alice Florensky, "raises," to use her own phrase, "a bundle of questions." While being incompetent to answer them, we now see as our duty to make her writings in both languages-including her "psychonautic reports"-as broadly known as it is within our power. While disagreeing with some of her thoughts, we also detest the idea to censure these writings.


We will do our best to comply with her last advice which we have received from her on April 19, 2019, both now and in the future.


Patrick and Caroline Shepherd


September 13, 2020


Конец

Март - октябрь 2020 г. Правка от 10 октября 2021 г.