# Идентификация эльфа.

Андрей Гапчин

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЭЛЬФА.

1.

Либерия была устроена слишком рационально, чтобы избежать извращений. Излюбленное место туристов, особенно с востока, неизменно удостаивалось от них массы всевозможных эпитетов. Вот только все чаще эти эпитеты сопровождались словом "слишком". Употреблялось оно в основном подсознательно, от избытка положительных эмоций, но существа думающие уже успели обратить внимание на эту особенность и крепко задуматься.

Мышонок-альбинос Миклош в последнее время задумывался чаще, чем кто-либо другой. Потому как директор бюро общественного спокойствия чаще других сталкивался с самими извращениями.

Вот и сейчас он стоял посреди великолепного фруктового сада, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Поза была для этого скромного и тихого существа нехарактерной, но только таким образом ему удавалось подавлять в себе дикое желание закурить излюбленную сигару. Идеально ухоженный сад министра здраворазвития был не очень подходящим местом для курения. И все же Миклош не удержался, вызвав удивленные взгляды присутствующих оперативников, криминалистов и свидетелей. Один из сотрудников, направлявшийся в сторону Миклоша, резко остановился, словно напоролся на невидимую стену, и с выражением легкой брезгливости на лице начал докладывать первые результаты осмотра места извращения, или как теперь было принято говорить, патологии.

-Молодая самка, едва достигшая половой зрелости. Нездешняя, документов при ней не обнаружено, на отпечатки пальцев рассчитывать тоже не приходится, - они у нее просто отсутствуют вместе с руками. Судя по обработке ран и швам, конечности ампутировал не извращенец, а профессиональный хирург, или, по крайней мере, студент старших курсов медицинского факультета какого-то престижного университета.

"Когда же нам начнут присылать нормальных сотрудников, а не всяких Шерлоков и Эркюлей", - подумал Миклош. Доклад тем временем продолжался.

-Смерть наступила около полуночи в результате удушья. Колотых или резаных ран на теле не обнаружено, следов изнасилования - пока тоже. - Тут, видимо, хладнокровие все-таки покинуло юношу, и в голосе проскользнула дрожь. - Шеф, тело просто нафаршировано грушами. Через все возможные отверстия.

Миклош и сам это видел, но, похоже, сотрудник не смог удержать в себе то, что его больше всего поразило.

-Продолжайте осмотр, - приказал мышонок и скрылся за клубами табачного дыма.

-Похоже, у нас будут серьезные проблемы с этим делом, - услышал он рядом с собой голос своего заместителя Эрика, прозванного за цвет волос Рыжим.

В это момент утреннее солнце наконец-то соизволило подняться над садом и тень огромного эльфа, словно в подтверждение сказанных им слов, полностью накрыла непосредственного начальника.

-Откуда такая уверенность? - больше для проформы поинтересовался Миклош, и так не сомневавшийся в резонансе, который вызовет лежавшее в нескольких метрах от него фаршированное грушами тело.

Но Эрик все же сумел его удивить.

-Она эльфийка, Мик. Из "возвышенных", - сказал он.

Миклош по-новому посмотрел на жертву и только теперь обратил внимание на некоторые особенности ее внешности, указывавшие на происхождение. Самым веским доказательством был волосяной покров на ее стройных ножках. Только самки и дочери рыцарей древнего эльфийского ордена оставляли природную растительность на теле в первозданном виде, тогда как представительницы других видов всячески с ней экспериментировали: красили, мелировали, завивали, а то и вовсе удаляли.

-Только этого нам и не хватало, - подвел предварительные итоги осмотра места извращения Миклош и в сопровождении рыжего заместителя направился к дому хозяев чудесного сада.

Министр здраворазвития Савонорола обладал тремя довольно распространенными в Либерии добродетелями: ленью, коммуникабельностью и чувством меры. Многие граждане могли похвастаться наличием этих достойных качеств, но по отдельности. Савонорола же был одним из немногих обладателей всех трех сразу, что и ставило его в один ряд с самыми выдающимися руководителями в истории государства. Он никогда не делал то, что за него могли сделать другие, всегда находил точки соприкосновения даже с самыми ярыми своими оппонентами и принципиально не употреблял слова "никогда" и "всегда". Его сад, дом и семья воспринимались общественностью всего лишь как удачное дополнение почти идеального образа министра, и вездесущие папарацци давно потеряли к нему интерес. Даже Миклошу понадобилось какое-то время, чтобы воспринять сад министра как место произошедшей патологии. Поэтому, увидев хозяев дома в хорошем расположении духа, мышонок решил, что они еще не успели увязать труп молодой самки со своими уникальными грушами.

Министр и его супруга приняли Миклоша и Эрика в гостиной, которую можно было приравнять к шедеврам импрессионизма.

-Так вот где ночует солнце, - восхищенно высказался Эрик, оглядевшись по сторонам.

Савонорола, услышав столь изысканный комплимент, отложил в сторону утреннюю прессу, а его жена Екатерина, урожденная Медичи, оторвалась от любимой коллекции кукол и мило улыбнулась гостям. Миклош же просто искренне забавлялся происходящим, - любой либерийский первоклассник знал, что звери видят все в черно-белых тонах, люди - с розовым оттенком, а эльфы - дальтоники. Но, в конце концов, получасовой разговор о живописи утомил мышонка и он начал нервничать. Настолько, что бесцеремонно прервал светскую беседу просьбой о пепельнице. Три пары возмущенных глаз тут же уставились на него.

-Кстати, только вчера пришли результаты последних исследований на эту тему. Так вот, курение сокращает продолжительность жизни самцов в среднем на десять лет, - жизнерадостно заявил министр здраворазвития, пытаясь сгладить неловкость.

-Если это те десять лет, которые я должен провести в подгузниках, в обществе сиделки-садистки и с детскими мыслями в голове, то лучше я буду курить, - ответил Миклош, демонстративно вытягивая из кармана сигару.

Первой его доводы убедили служанку, и она, не дожидаясь указания хозяев, принесла мышонку пепельницу. Из уважения к хозяевам директор бюро общественного спокойствия еще несколько минут потратил на то, чтобы придавать выпускаемым им клубам дыма причудливые формы, и только после этого перешел к делу.

-Вам была знакома молодая самка, труп которой сегодня утром обнаружен в вашем саду?

-Дорогая, я думаю, нам следует все рассказать директору, - обратился к своей супруге Савонорола, неотрывно наблюдая за дымчатой фигуркой Немезиды, медленно плывущей к нему по воздуху.

-Конечно, дорогой. Мы ведь законопослушные граждане, - мило улыбаясь, ответила Екатерина.

Присутствующие по-разному отреагировали на ее слова: Савонорола почему-то погрустнел и нервно заерзал, Немезида под воздействием исходящих от хозяйки флюидов добропорядочности трансформировалась в жалкое подобие слизняка, Миклош, укрывшись за клубами дыма, ехидно скалился, и только Эрик смотрел на женщину с явным одобрением, если не восхищением.

-Приблизительно неделю назад, поздним вечером, она появилась в нашем саду и изрядно всех перепугала своими страшными ранами. Мы хотели отправить ее в больницу, но несчастная наотрез отказалась. Тогда наш сын Гудвин самостоятельно оказал ей медицинскую помощь и накормил. Затем она поблагодарила нас за помощь и ушла. Больше мы ее не видели, - заявил Савонорола.

-Ваш сын врач? - поинтересовался Миклош.

-Еще нет. Учится на последнем курсе, - ответила за мужа Екатерина.

-Можно с ним побеседовать? - обратился уже к ней мышонок.

-Понимаете, наш мальчик очень впечатлителен. Это ужасное происшествие сильно на него подействовало, и он укрылся в своей комнате. Так что..., - попыталась отказать хозяйка дома, но, увидев выпущенного Миклошем ослика, поменяла тон. - Но, если это так необходимо...

Мальчик действительно выглядел немного ушибленным, но не по случаю, а по жизни. Огромный детина с немыслимо волосатыми руками, небритой детской рожицей и бейсбольной битой под мышкой тупо глазел в окно, практически закрывая доступ света в помещение. С появлением сыщиков изменилось на 180 градусов только его расположение. Потом появились слабые проблески разума в маленьких глазках и подобие улыбки на больших губах. Затем в руках оказалась бита, и Миклош с Эриком стали улыбаться ему в ответ, нервно, но искренне.

-Знаете, кому принадлежала эта замечательная вещица ручной работы? - первым вступил в разговор Гудвин.

-Наверное, кому-то из величайших бейсболистов всех времен и народов, - предположил Эрик, с облегчением вернувшись в родную стихию.

После этой фразы Эрик Рыжий для сына министра здраворазвития просто перестал существовать. В дальнейшем он обращался только к мышонку.

-Эта бита принадлежала знаменитому Робину Гуду. Именно ею он забил до смерти последних своих девять жертв. Мамочка подарила мне ее на день благодарения. Даже представить не могу, чего ей стоил такой подарок.

-Да уж, подобные раритеты сейчас ценятся повыше некоторых картин, уж Ван Гога то точно, - согласился с ним Миклош, припоминая, как совсем недавно начальник склада вещественных доказательств сокрушался по поводу деградации нации. Поводом для этого как раз и стала кража биты, тогда как находившийся на той же полке автопортрет Ван Гога не тронули.

-У меня еще много таких штучек. Показать? - смачно шмякнув губами, предложил Гудвин.

-С удовольствием посмотрим, - попытался обратить на себя внимание Эрик и тем самым спас положение.

-Вы, наверное, по поводу ночного происшествия, - отказавшись от своей затеи, перешел к делу Гудвин.

-Да. Ваша матушка сказала, что вы оказывали помощь жертве несколько дней назад.

Неожиданно из глаз Гудвина брызнули слезы, а нижняя губа стала истерически барабанить в подбородок.

-Какая помощь? - истерически взвыл амбалоид, до посинения в пальцах сжав биту. - Это была любовь с первого взгляда. Но откуда примитивным ищейкам знать, что такое любовь с первого взгляда?

-Только со второго, - зачем-то ляпнул Эрик.

-Что, со второго? - тут же угрожающе уставился на него Гудвин. Но пока эльф подбирал слова, интерес сына министра успел угаснуть вместе с немотивированной яростью, и он снова обратился к Миклошу. - Как только я увидел эти уставшие от невыносимой боли глаза, эти изуродованное тело, эти руки, я уже не сомневался, что наконец-то встретил ту единственную, о которой мечтал. Как только наступала ночь, она приходила в сад, и я мог беспрепятственно, невзирая ни на какие условности, наслаждаться ее обществом. Как смешно она ела пирожные из моих рук, если бы вы только видели.

Неожиданно Гудвин вскочил со своего места и прыгнул под кровать. Оттуда он достал пару крыльев, таких как обычно бывают у бабочек, только намного больше и из пластика.

-Вот, - это я мастерил для нее. Но, не успел.

После этих слов Гудвин собрался было снова расплакаться, но мышонок успел отвлечь его.

-Вы что-то говорили о ее руках. Не знаете, где они сейчас? - спросил он.

-В аквариуме, там, - ответил верзила, указав битой нужное направление.

На дне приютившегося в углу аквариума, залитые формалином, действительно лежали две волосатые конечности. Миклош сразу же обратил внимание на то, сколь грубо они были отделены от основного тела.

-Нам придется их забрать как вещественное доказательство, - уведомил он Гудвина.

-Только когда все закончится, верните мне их, пожалуйста. Это единственное, что мне осталось на память о ней, - смиренно попросил тот.

Эрик незаметно для него покрутил пальцем у виска, а мышонок задал еще один вопрос.

-Кстати, как ее звали?

-Не знаю, - пожал плечами Гудвин. - Она почти не говорила. Я ее все время кормил сладостями. Но иногда она успевала что-то пробормотать о Чебурашке. Но я думал, что это она его благодарит за то, что ниспослал меня. А имени не называла.

Задав еще несколько стандартных вопросов, сыщики упаковали обнаруженные улики и, не прощаясь с хозяевами, покинули дом. В сад возвращаться они не стали, отправившись прямиком в бюро. По пути произошел обмен мнениями.

-Похоже, у нас появился первый подозреваемый, - подвел промежуточный итог Миклош.

-Угу, - нехотя согласился с ним Эрик и развил мысль шефа дальше. - И проблемы нарастают, словно снежный ком.

-Что-нибудь придумаем, - попытался успокоить помощника мышонок.


2

Вольфганг не любил утро, точнее, раннее утро. Он любил ночь. Любил одиночество. Ночью он оставался наедине со временем. Вы знаете, как оно, остаться наедине со временем? Нет? Попробуйте как-нибудь. Хотя... Возможно, никто, кроме Вольфганга и не знает, что значит остаться наедине со временем. По крайней мере, даже те, кто проводил иногда часть ночи в обществе Вольфганга, не замечали ничего особенного. Вольфганг ночью ничем не отличался от Вольфганга днем. Когда на него смотришь или слушаешь его, трудно представить себе мир без Вольфганга. Представьте себе мир без солнца, без зеленой травы, без моря. Нет? А без Вольфганга? Представили? Значит, вы просто не знаете Вольфганга. Это нормально. Вы можете его не знать. Главное, что теперь вы всегда его узнаете, как только увидите эльфа, без которого трудно представить мир.

В замке ордена "возвышенных" все просыпались с первыми лучами солнца. Все, кроме Вольфганга. Здесь все знали, что он не любит раннее утро и любит ночь, потому что ночью остается наедине со временем. И все закрывали на это глаза. Потому что каждый мог представить орден без самого себя, но не мог представить орден без Вольфганга.

Тот день сразу же начался не так, как обычно. Проснувшись, Вольфганг с удивлением уставился на часы, - уже добрых полчаса, как у дверей его комнаты должен был не прекращаться шум и гам, с помощью которого братья-рыцари иногда ненавязчиво намекали, что даже у привилегий Вольфганга есть границы. Но в этот раз было тихо, подозрительно тихо. И не потому, что за массивной стеной никого нет, а потому, что подавленные чем-то рыцари стараются бесшумно прошмыгнуть мимо его комнаты и тихо перешептываются по углам. Только вот слух Вольфганга ничего не улавливал, да и когда он, наконец, выбрался из своих покоев, коридор был пуст.

Все рыцари эльфийского ордена находились в зале для молитв и в полной тишине дожидались прихода Вольфганга. Но когда он появился, никто даже взглядом не выразил своего недовольства его опозданием, потому что глаза всех присутствующих были потуплены в холодный мраморный пол. Вольфганг занял свое место за кафедрой и стал растерянно листать Книгу Песен. Тяжелые взгляды братьев, упершиеся в его спину, мешали сосредоточиться и открыть нужную страницу. В конце концов, Вольфганг потерял над собой контроль и, совершенно не задумываясь, не глядя в книгу, запел Песню Розы. Нужно было видеть изумленные лица рыцарей, когда они услышали первые звуки едва ли не единственной эльфийской песни, заставляющей кровь стынуть в жилах. Понадобилось несколько мгновений, чтобы присутствующие один за другим стали помогать певцу. Еще через мгновение несколько десятков эльфов пели настолько слаженно и с таким внутренним трепетом, будто это самое важное, что все они должны сделать в своей жизни.

Вольфганг слышал только свой голос и ничего более. Внешний слух отказал ему вместе со зрением и осязанием. Песня закончилась, а оцепенение осталось. Потом кроваво-красный лучик стал с остервенением прожигать стену, отгородившую сознание Вольфганга от внешнего мира, и, пробившись сквозь нее, взорвал мозг эльфа. Вольфганг повернулся к своим собратьям и заговорил, совершенно не осознавая смысл своих слов, отрешенным голосом, лишенным даже самых ничтожных эмоциональных красок.

-Роза, багровая роза в моих руках. Ее сочные лепестки источают приторно-сладкий запах, запах крови. С не менее изящных глянцевых листьев, словно капли утренней росы, стекают глухонемые слезы, полные немыслимой и неотвратимой боли. И шипы, холодные и беспощадные, как сама судьба, готовые впиться в живую плоть и разорвать ее на части, как только я передам розу тому, кто тщетно пытается укрыться во мгле и избежать расплаты. Все тщетно... Я вижу, как иссохнут листья и тело, как превратятся в прах прекрасные лепестки и убогая душа.

Вольфганг не видел мужественных и открытых лиц своих братьев-рыцарей, не ощущал крепких рукопожатий и дружеских похлопываний по плечу, не слышал слов одобрения и сопереживания. Только мерзко копошащийся шорох множества ватных ног, спешащих унести возвышенные рыцарские души подальше от удушающей реальности, неожиданно извергнутой на них помраченным разумом Вольфганга. Рыцари, до сих пор с поистине возвышенным вдохновением принимавшие непостижимые откровения Вольфганга, наотрез отказались осознать то, что оказалось доступным для их понимания, слишком доступным. Даже потом, немного придя в себя, эльфы вели себя так, словно не было Песни Розы и последующих слов Вольфганга. И только уважительные взгляды в сторону брата Готфрида, нашедшего в себе мужество остаться наедине с Вольфгангом и исполнить возложенную на него миссию, напоминали о произошедшем.

Мутный взгляд Вольфганга, наконец, перестал блуждать, а на его лице появилась жалкая затравленная улыбка.

-Гуру Готфрид...- в голосе молодого рыцаря проскользнули первые признаки возвращения разума.

Готфрид не спешил вступать с ним в беседу. Он молча смотрел на своего воспитанника, которого когда-то еще мальчишкой заприметил и привел за руку в орден. Уже тогда Готфрид не сомневался, что отыскал для ордена настоящий бриллиант, и время давно подтвердило его правоту. Теперь же пришел час испытаний, жестоких испытаний.

-Альма, - назвал гуру имя, подействовавшее на Вольфганга словно нашатырь.

-Что с ней? - твердым голосом спросил рыцарь, уже готовый ко всему, даже самому худшему.

-Ее больше нет с нами, - попытался как можно мягче подать худшее Готфрид, если это вообще представлялось возможным.

-Как это произошло?

-Отправляйся домой. Сейчас твоим родителям нужна поддержка, - уклонился от ответа гуру.

Вольфганг посчитал разговор оконченным и собрался уходить. Вопрос наставника остановил его.

-Ты видел его?

-Кого? - не понял молодой эльф.

-Того, кому ты должен отдать Розу.

Какое-то странное чувство на мгновение исказило лицо Вольфганга, но он тут же спрятался за горькой улыбкой.

-Я видел Розу. Для меня и этого достаточно.

Готфрид облегченно вздохнул и стал первым, кто в это трагическое утро смог посмотреть в глаза Вольфгангу.

-Вольфганг, ты можешь стать величайшим из рыцарей нашего ордена, если уже сейчас не являешься таковым. Я не сомневаюсь, что ты достойно справишься с этим тяжелым испытанием, но все же считаю своим долгом дать тебе совет наставника. Вольфганг, мир за стенами замка создан не эльфами и не для эльфов. Помни об этом, когда будешь принимать важные решения.

-Если меня будут одолевать сомнения, я приду к тебе за советом. Как всегда, - пообещал молодой эльф своему наставнику, но тон, которым это было сделано, заставил Готфрида усомниться в искренности воспитанника.

Больше Готфрид не стал надоедать Вольфгангу своим присутствием. Еще раз он подошел к молодому рыцарю у ворот замка и уже без лишних слов передал ему довольно внушительную сумму денег.

-Может, пригодятся, - объяснил гуру свой поступок и, не дожидаясь слов благодарности, ушел.

Вольфганг несколько секунд смотрел ему вслед, потом обвел взглядом окна замка, за каждым из которых угадывался силуэт эльфа, и отправился в мир, созданный не эльфами и не для эльфов, в мир, погубивший его единственную сестру Альму, в мир, к которому у эльфа теперь были вопросы.

Мир встретил Вольфганга глупой беззубой улыбкой, хроническими соплями и странным взглядом, сочетающим в себе патологический цинизм и такую же патологическую рассеянность. Не заставил себя ждать и первый, предсказуемо банальный вопрос.

-Эльф?

-Я рыцарь, из ордена возвышенных, - без малейших признаков гордыни уточнил Вольфганг.

-Я Леонидас. Меня здесь все знают. Но можешь называть меня просто Лео, - так мы сможем быстрее подружиться, - представилось маленькое лохматое существо в мешковатых шортах и футболке размытых цветов, обутое в совершенно новые балетные тапочки. Огромный блестящий кошелек, висевший у него на шее, смотрелся еще абсурднее, чем специфическая обувь.

-Ты кто? - поинтересовался эльф, впервые столкнувшийся с подобным творением природы.

-В прошлой жизни наверняка какой-нибудь король, а в этой - гнусс. Это не я придумал, - это партитура такая, - ответил Лео и ловким движением лапы избавился от спровоцированных труднопроизносимыми словами соплей.

-Аббревиатура, наверное, - предположил эльф, обращаясь скорее к самому себе.

-Ага, - радостно подтвердил его догадку Лео и вдохновенно продекламировал с огромным трудом заученную фразу, явно предмет своей гордости. - Гражданин с неопределенным или условным социальным статусом.

-Это как? - не понял молодой рыцарь.

-Не знаю, но звучит круто, - пожал щуплыми плечиками экс-король. -Только во всех бумажках "гнусс" пишут, - им, видите ли, облом полностью писать, законоосновательно.

-Ладно, мне пора. Извини, - удовлетворив в какой-то степени свое любопытство, заявил эльф и продолжил свой путь.

Но Лео, которого все знают, и не подумал оставить его в покое. Он засеменил рядом с Вольфгангом, ни на секунду не умолкая.

-Я еще и лев. Ты не смотри, что маленький. Неразумение получилось, - маманька перед родами генетически мумифицированных продуктов объелась. И папка не алкаш, не. Он тоже объелся. И не болтун я вовсе. Я может, пытаюсь установить между нами доверительные отношения, контромис, так сказать.

От непрекращающегося потока откровений и непривычной вони у Вольфганга начала болеть голова и он таки вынужден был пойти на компромисс.

-Что тебе от меня надо? - спросил эльф остановившись.

Беспорядочный словесный поток сразу начал приобретать определенную стройность и конкретный смысл.

-Мы с тобой, конечно же, друзья, но еще не настолько, чтобы безоговорочно доверять друг другу. Думаю, краткосрочный кредит под залог и умеренные проценты будет в самый раз, - ответил Лео, напустив на себя такой вид, будто делает своему собеседнику невероятное одолжение.

-Что? - в который уже раз не уловил ход мысли собеседника Вольфганг.

-Ну, ты эльф или кто? - возмутился тот, но тут же вернулся в конструктивное русло. - Идея у меня одна появилась. Нужно бы реализовать, пока пираты не украли. Ты платежеспособный?

-Да, - признался сбитый с толку эльф.

-Вот и хорошо, - обрадовался гнусс, - вот мы и договорились.

-Сколько? - устало поинтересовался эльф, наконец вникнувший в суть проблемы.

Тут модифицированный лев взял самую длинную паузу за все время знакомства. Близость цели лишила его уверенности.

-Двадцать, - наконец с огромным трудом выдавил лев из себя.

-Больше нет, - заявил рыцарь, протягивая генератору идей купюру номиналом в два раза меньше затребованного.

Пока Лео взял деньги, его физиономия успела отобразить самые противоречивые эмоции: от торжества до опустошенности. Но, в конце концов, победил мутировавший ген благородства.

-Верну с первой прибыли. Если что, зови. А то я вижу, ты без меня пропадешь. Как та эльфийская самка.

-Какая самка? - насторожился Вольфганг.

-Ну та, без рук. Точнее с руками, но они у нее в рюкзаке были. Я с ней на днях разговаривал, вот как с тобой, а сегодня ночью ее порешили. Ведро шикарных груш изверги перевели. А мне за одну такую недавно зуб выбили. Да, кстати, я у нее одну вещицу одолжил, - в руке зажата была. Прикольная вещица. Может, возьмешь в залог? Только доплатить придется, - знаешь, как она теперь в цене вырастет после такого происшествия. У меня ее с руками и ногами заберут.

Лео долго копался в своем блестящем кошельке, зачем-то отвернувшись от эльфа. Когда лев снова повернулся к нему, на его безобразной роже сияла идеальная рекламная улыбка. В руке он держал обычный черный шнурок с янтарным яблоком размером с вишню.

-Альма, - простонал Вольфганг и вырвал простенькое украшение из рук гнусса.

-Кто такая Альма? - пришел черед Лео не понимать происходящего.

-Моя сестра, - успел объяснить эльф, прежде чем из его глаз покатились слезы.

Какое-то время гнусс тупо разглядывал шокированного эльфа, потом картинно развел руки в стороны и с торжествующим видом медленно повернулся вокруг своей оси, так, будто весь мир сейчас с восхищением взирал на него.

-И кто теперь осмелиться заявить, что я не баловень судьбы? - с пафосом вопросил Лео пустоту и окончательно сформулировал смысл собственного бытия. - Само Приведение привело меня в этот незавершенный мир. Больше просто некому.


3.

Провидение действительно обитало где-то в ухоженных парках Либерии, подобно легендарному Робину Гуду объявляясь на больших и малых дорогах, дабы развлечься процессом справедливого перераспределения благодати между злыми и добрыми. Хотя все чаще сами либерийцы предпочитали сравнивать Провидение с доброй феей, которая одаривает их словно малых детей всевозможными подарками за примерное поведение и послушание. Игра в хороших мальчиков и девочек стала основным развлечением жителей Либерии, постепенно превращаясь в навязчивую идею. Как однажды выразился министр здраворазвития Сованорола: "В Либерии звери, люди и эльфы даже Чебурашку сумели поделить так, что никто не почувствовал себя обделенным". Толерантность и политкорректность достигли таких высот, что стали главной приманкой для иностранных туристов, непрекращающимся потоком хлынувших в страну, с целью на себе ощутить диковинную атмосферу уникального общества.

Чего стоил хотя бы знаменитый либерийский зоопарк. Придумал его один меценат, пожелавший облегчить жизнь эмигрантам из слаборазвитых стран. В этом зоопарке представители редких для Либерии видов получали возможность зарабатывать на своей экзотичности, но вскоре они были лишены такой возможности. Причиной тому стала позиция людей, посчитавших, что посещать зоопарк ради развлечения означало унижать достоинство его обитателей. Так что пришлось перепрофилировать это учреждение в обычную карантинную зону для новоприбывших.

Отдельные представители человеческого рода достигли таких высот, что даже из своего лексикона полностью исключили слова с малейшим намеком на негативный смысл. Иногда им становилось неимоверно тяжело выразить какую-либо мысль, но желание не травмировать нечаянно чью-то ранимую натуру было превыше всего. Не обошлось и без парадоксов.

Так, такое нетривиальное понятие как "гуманизм" практически исчезло из употребления. Если оно и употреблялось, то скорее в звериной среде, но никак не среди людей. Идеи гуманизма, которые на протяжении нескольких веков служили путеводной звездой для человеческой части либерийского общества и, в конце концов, способствовали установлению существующего ныне порядка вещей, в тот же момент превратились в политически некорректные. Подобные случаи изредка становились предметом иронии, особенно в среде молодых эльфов, слегка злоупотребивших любимым цветочным пивом. Но в целом, по негласному соглашению, они воспринимались как недоразумения или издержки развития. По-настоящему в обществе вызывала беспокойство только одна проблема: чем выше становился уровень толерантности людей, тем глубже и шире становилась пропасть, отделявшая их от зверей и эльфов. И эта проблема действительно настораживала, так как реального ее решения, несмотря на старания лучших умов Либерии, не находилось. Самые отъявленные пессимисты уже начали предрекать социальный взрыв.

В определенный момент эти пессимистические настроения начали охватывать и руководителей бюро общественного спокойствия.

-Если втечение нескольких дней жертвой патологии не станет какой-нибудь представитель человеческого рода, ситуация может выйти из под контроля, - обращаясь к непосредственному начальнику, почти шепотом сказал Эрик Рыжий.

Директору бюро общественного спокойствия мышонку-альбиносу Миклошу не оставалось ничего другого, как молча с ним согласиться. Очередная жертва извращения на корню пресекала любые возражения против этого дикого по своей сути заявления. Как и днем ранее, зрелище было не для слабонервных.

Гнусс Лео, которого знали все, наконец-то оказался востребованным, став центральной фигурой зловещей композиции. Он возлежал под яблоней в центральном ботаническом саду, философски подперев голову рукой и уставившись остекленевшим взглядом на желто-розовые плоды, усеявшие сплошным ковром ярко-зеленую траву и заодно служившие ему чем-то вроде давно забытой постели. В двух шагах от него сидел смотритель сада, обнаруживший во время обхода тело. Покачиваясь словно маятник, смотритель периодически подвывал и в отчаянии закатывал кверху глаза.

-Знаешь, никогда не думал, что когда-нибудь увижу в глазах Лео проблески разума. А сейчас вот точно принял бы за мыслителя какого-нибудь, если бы не знал кто это, - снова обратился к Миклошу Эрик, присев над трупом, чтобы получше его разглядеть.

-Все плоды, все до единого. Каким же извергом нужно быть? Это ведь уникальная яблоня, - единственная в своем роде, - вдруг вместо воя выдал смотритель, и все присутствующие дружно перевели взгляд с трупа на ветви дерева, потом - на яблоки и снова на тело Лео. Но даже под несколькими укоризненными взглядами, гнусс продолжал невозмутимо пялиться в одну точку.

Тем временем Миклош обошел труп и стал изучать вид сзади. Положение тела фиксировалось двумя колышками, незаметными спереди, а в голове Лео зияла огромная окровавленная рана, закупоренная одним из уникальных плодов.

-Похоже, извращенец шутить изволит, - предположил оказавшийся рядом заместитель мышонка.

-Да уж, на попытку направить следствие по ложному следу не тянет, - в очередной раз согласился с эльфом Миклош.

-И что будем делать?

-Напьемся, устроим дебош, и пускай нас отстранят от работы на время служебного расследования.

-Ты, я вижу, тоже решил пошутить, - сказал Эрик, но оценил шутку альбиноса только кислой ухмылкой.

-Не я один, - ответил ему Миклош, наблюдая, как два оперативника ухватили тело за ноги и осторожно, не раздавив ни одного яблока, отволокли в сторону. Один из них поднял выпавшее из раны яблоко и застыл в растерянности, не зная, что с ним делать: попытаться вставить на место или отдать смотрителю.

Предложение мышонка напиться было осуществлено лишь частично, - ограничились несколькими бокалами пива. Первый выпили молча с фисташками, второй - под разговор.

-Что будем делать? - вернулся к фундаментальному вопросу Эрик.

На этот раз Миклош ответил вполне серьезно, предварительно пригубив пиво и выпустив с помощью любимой сигары целую грозовую тучу.

-Нужен эксперт, - независимый, в меру циничный и беспринципный, без нравственных комплексов и чувства ответственности, в общем, иностранец.

-Способный и дело раскрыть и всю ответственность взвалить на себя, - продолжил логический ряд эльф. Мышонок возражать не стал. - Но где мы такого найдем?

-Найдем, - заверил его Миклош, но раскрывать причины своей уверенности не стал. Впрочем, эльф и не настаивал. Он уже начал подготовку к самоустранению. На всякий случай, - вдруг шеф не найдет нужного специалиста. Да и родители Миклоша были иммигрантами.

Здесь наиболее уместным будет на время приостановить повествование и объяснить ход мыслей руководителей бюро общественного спокойствия.

Были они руководителями опытными и, как следствие, рассчитывали свои действия на несколько шагов вперед. А перспектива не выглядела однозначной в любом случае, независимо от того, найдут они извращенца или нет. Если не найдут, тогда все понятно и без лишних объяснений: это дело основательно подпортит их послужной список и поставит под большой знак вопроса их дальнейший карьерный рост. Ну, по крайней мере, одного из них, - того, на кого будет возложена большая часть вины. Если же извращенец будет найден, возникнут проблемы другого рода, но не менее неприятные. Все дело в том, что в Либерии, как в любой демократической стране, поимка нарушителя общественного спокойствия означает только одно: следствие окончательно становится достоянием общественности, если та проявляет к нему хоть какой-то интерес. В том, что такой интерес присутствует, ни у кого сомнений не возникало. В общем, шоу обеспечено. И все предусмотренные процессуальные нормы превратятся в составляющие этого шоу. Малейшие нарушения законности в процессе следствия станут достоянием общественности и предметом всеобщего обсуждения. Бесконечные теледебаты, мнения экспертов и профанов, сенсационные подробности и неожиданные повороты затмят собой даже личность самого извращенца, какой бы яркой и неординарной она не была.

Можно, конечно, провести следствие без малейшего сучка и задоринки, но это равносильно самоуничижению, - шоу ведь не может быть скучным. Может не быть процессуальных недостатков, но ответственные за их отсутствие лица есть всегда. А идеальных существ, как известно, уж точно не бывает. Миклош и Эрик были руководителями опытными...

О себе они знали многое, но не все. И узнать "все" не стремились. Кому из них первому пришла в голову идея "громоотвода", не суть важно. Главное, что с тех пор она не единожды их выручала. Дозированное и контролируемое нарушение процессуальных норм и привлечение к следствию в меру а то и без нее экстравагантного деятеля, - вот и вся суть "громоотвода". Публика получала шоу, а руководители бюро общественного спокойствия регалии и, главное, относительное спокойствие. Относительное по отношению к какому-нибудь причастному к следствию деятелю, в меру а то и без нее экстравагантному.

Но на этот раз выручить их могло только привлечение к делу гениального клоуна или иностранного эксперта. А лучше всего, и того и другого, желательно в одном лице. В ином случае, эту роль придется сыграть кому-то из руководителей бюро. По мнению Эрика, Миклош для этой цели подходил больше. В конце концов, его родители действительно были иммигрантами, - хоть что-то от иностранца, да и задатки клоуна в мышонке при большом желании можно было разглядеть.

Миклош был руководителем опытным, догадывался о многом, но не обо всем. Догадаться обо всем желания не было. Эксперта нужно было искать самому и срочно. Благо, кандидат у него действительно был.


4.

Старинный дилижанс с суперсовременным салоном бесшумно подкатил к сияющему словно новогодняя елка мотелю. Как только он остановился, маленькое существо с выдающимися ушами ловко спрыгнуло на идеально чистый тротуар. Существо не спешило уходить, а дилижанс - двигаться дальше, - ждали появления еще одного пассажира. Тот доигрывал со своим соседом по салону партию в шахматы. "Мат", - наконец радостно объявил один из зрителей, и остальные пассажиры дилижанса поддержали его дружным вздохом облегчения. Странного вида кот в огромных наушниках молча пожал руку своему случайному сопернику, подхватил тощий засаленный рюкзак и покинул салон. Дилижанс двинулся с места еще до того, как красные сапоги кота коснулись мостовой. Ушастое существо все также не спешило покидать свой пост, провожая взглядом четверку лошадей.

-Если ты пришел в этот мир лошадью, то тебе все равно в какой стране это произошло и в какое время. Будь ты хоть трижды коньком-горбунком, потребность кого-нибудь повозить на своем горбу никуда не денется, - объяснил своему спутнику кот, когда дилижанс покинул освещенную часть дороги, после чего направился в сторону мотеля.

-Одноместный номер, пожалуйста, - попросил кот вахтера, но тот не спешил отвечать, недоуменно переводя взгляд с кота на ушастое существо и обратно. - Он предпочитает спать на коврике. Может, конечно, и в кресле. В номере есть кресло?

Вахтер утвердительно качнул головой и, наконец, протянул ключ. Как только новые постояльцы повернулись к нему спиной, недоумение на его лице сменилось неприязнью.

-На коврике он спит... Глупее отмазки еще не слышал. Жлобы они все, эти иностранцы, - проворчал вахтер, сам еще не получивший вид на жительство в Либерии.

На улице кот и его спутник разошлись в разные стороны: существо, прихватив рюкзак и ключ, пошло осваивать номер, а кот - местный бар.

-Валерьянку и водку, - заказал кот и, уловив подозрительные движения бармена, добавил. - Отдельно.

Выполненный заказ был приправлен очередным недоумевающим взглядом.

-Кажется, я все время делаю что-то не то, - предположил кот, усаживаясь за свободный столик.

Надев наушники и включив плеер, он полностью погрузился в процесс пития. Но ненадолго, - какое-то жизнерадостное тело тут же уселось напротив него и начало приветственно размахивать руками. Плеер пришлось выключить.

-Дружище, тебе следовало бы смешать напитки. Так было бы толерантнее, - обратился к нему с непрошенным советом хмырь с чересчур опухшей рожей, отдаленно смахивающий на крота. Сомнения в видовой принадлежности были вызваны не только характерной опухлостью, но и неестественно голубыми глазами.

-С чего вдруг? - довольно неприязненным тоном поинтересовался кот.

-Могут заподозрить в стратификации. А в Либерии это грозит определенными неприятностями, особенно иностранцам, - объяснил непрошенный собеседник. - Кстати, зови меня Гермес. Это мой псевдоним. Я - довольно известный журналист, убежденный экзистенциалист и в каком-то смысле гомосексуалист.

-Это как? - удивился кот, в каком-то смысле материалист.

-Вообще-то никак. Это я так эпатирую. Сам понимаешь, творческой личности без пиара не обойтись. Гомосексуалистов и гетеросексуалов и без меня хватает, бисексуалы уже тоже приелись, а вот когда представляешься "в каком-то смысле гомосексуалистом", сразу привлекаешь к себе внимание.

-А почему не "в каком-то смысле гетеросексуалом"? - искренне заинтересовался кот.

Этот вопрос так рассмешил Гермеса, что он невзначай придвинул к себе стакан с водкой и даже опрокинул в себя его содержимое. Потом он на мгновение замер, осознавая свершившийся факт, и, признав свою ошибку, смачно крякнул от удовольствия.

-"В каком-то смысле гетеросексуалами" в толерантных кругах принято называть импотентов. В принципе, тоже пиар, но, согласись, далеко не лучший.

Кот молча согласился и тут же выключился из разговора, погрузившись в свое личное. Гермес великодушно выделил ему на медитацию несколько минут, а потом непринужденно восстановил утраченный контакт.

-Кстати, кто ты, я знаю. Тебя зовут Бегемот, хотя в мотеле зарегистрировался как Базилио. Бывший инспектор в управлении шерифа сказочного леса, с завтрашнего утра - консультант при бюро общественного спокойствия Либерии. К торжественной встрече парохода, на котором ты должен прибыть, уже все готово. Об интимных подробностях биографии скромно умолчу, надеясь на взаимность в виде обоюдовыгодного сотрудничества.

-А ты молодец, - искренне похвалил его кот, по достоинству оценив профессиональные качества Гермеса.

Гермес был явно польщен, и даже немного стушевался.

-У меня просто дар копать в нужных местах. К тому же я неплохо изучил не только твою биографию, но и повадки, - будто оправдываясь, объяснил журналист.

-Думаю, мы сработаемся, - подытожил разговор Бегемот, допил валерьянку и, не замечая громкоговорящего выражения голубых газ крота, встал из-за стола. - Увидимся.

Когда Бегемот зашел в свой номер, его спутник уже спал, развалившись поперек кровати. Кот выключил телевизор, в котором громко орали мультипликационные герои, бережно снял свои красные сапоги и плюхнулся в неудобное кресло. Через секунду комната наполнилась мелодичным храпом.

Утром путешественников разбудил настойчивый стук в дверь.

Маленькое существо вскочило с кровати так быстро, словно ожидало этого раннего визита. Гораздо больше времени у него ушло на то, чтобы провернуть ключ в замке. Гермес проскользнул в едва образовавшуюся щель раньше, чем луч восходящего солнца. Комната сразу же наполнилась тошнотворным коктейлем из запахов перегара и перебродившего пота.

-Бегемот, собирайся скорее, - у меня для тебя сюрприз. - Кот даже не пошевелился, подозрительно глядя прямо кроту в глаза, которые поменяли странный голубой цвет на легко объяснимый красный. Гермес понял, о чем думает Бегемот, но не собирался отступать. - Говорю тебе, я точно что-то раскопал.

Тем временем ушастое существо начало пошатываться, явно собираясь грохнуться в обморок. Бегемот сочувственно посмотрел в его сторону и начал одеваться.

Гермес вел кота через спальный район города, едва начавший подавать признаки жизни. Шли молча, так как каждое движение и без того давалось кроту с огромным трудом. Его грязная шерсть слиплась от пота, из груди время от времени раздавался омерзительный хрип, ноги то и дело сводило судорогой. Глядя на его мучения, Бегемот уже не сомневался, что впереди их ожидает что-то действительно необычное.

Местность, по которой пролегал их путь, резко контрастировала с внешним видом убежденного экзистенциалиста. Внимание кота привлекали не столько изящные дома либерийцев, среди которых не наблюдалось ни одного похожего, сколько чудесные сады, скверики и самые настоящие цветочные поляны. Даже такой законченный циник как Бегемот не мог остаться равнодушным к подобному зрелищу.

-У вас есть лесорубы? - вдруг спросил он своего спутника.

-У нас нет лесов, - не задумываясь, ответил ему крот, разум которого, несмотря на тяжелые обстоятельства, продолжал функционировать, хотя и в экономном режиме.

-Я почему-то так и подумал, - заявил кот, и остаток пути провел в глубоких философских размышлениях.

-Видишь ту бочку? Нам туда, - голос Гермеса дрожал от волнения, а рука, которой он пытался указать нужное направление, отказывалась ему подчиняться.

К тому времени они уже покинули жилой район и оказались на берегу полноводной реки. Берег был пологий и пустынный. Вниз по течению он упирался прямо в пристань, приютившую на ночь несколько небольших суденышек. На полдороге к ней находилась та самая бочка, на которую пытался указать крот. Это была внушительных размеров емкость, предназначенная для хранения жидкого топлива. Подойдя к бочке, Бегемот обошел ее по кругу и носком сапога постучал по металлическому корпусу, а потом удивленно уставился на своего провожатого. Бочка была закрыта с обеих сторон и явно чем-то до отказа заполнена. Ничего примечательного возле нее тоже не было.

Гермес не обратил на удивление своего спутника ни малейшего внимания, видимо, и не предполагая увидеть ничего иного, кроме закупоренной бочки.

-Эта бочка была открытой, - начал крот с самого главного. - Она не может быть закупоренной, потому что в ней живет Несмеян. Несмеян - это мой давнишний приятель, собутыльник, проще говоря. Когда меня выбрасывают из кабака, я обычно беру пузырь и наношу ему визит вежливости. Собеседник из него, по правде говоря, никакой. Он отдает предпочтение собственным монологам, да и те у него в основном о смерти. Но с другой стороны, иногда достаточно знать, что кому-то в этом мире хуже, чем тебе самому. Своего рода психотерапия. После его занудной бредятины мир становился светлее и приветливее, даже с перепоя. Вот и сегодня ночью я явился к нему. Посидели как обычно. Потом я дошел до кондиции и уснул. Под утро просыпаюсь, а тут такое. И Несмеяна нигде нет. Не мог же он сам себя в бочку закатать. Чувствую, - что-то тут не ладно.

Бегемот внимательно выслушал объяснения журналиста, еще раз постучал сапогом по емкости и посмотрел в сторону пристани.

-Когда прибывает мой пароход?

-Утром, наверное, уже скоро, - ответил крот и угадал ход мыслей кота. - Директор Миклош будет лично тебя встречать. Возможно, он уже на пристани.

-Ну, тогда отправляйся за ним. И пускай сразу нужных специалистов с собой прихватит. А я вас здесь подожду. Не люблю я этих торжественных мероприятий, - распорядился Бегемот.


5.

Не прошло и часа, как возле бочки собралось больше народу, чем на пристани. Сам директор бюро общественного спокойствия с многочисленной свитой ждал, пока бригада спасателей вскроет емкость. За импровизированным ограждением гудела толпа репортеров и просто случайных зевак. На проплывший мимо пароход и скромно затерявшегося в толпе Бегемота никто не обращал внимания. Самой заметной фигурой пока был крот Гермес, допущенный на правах важного свидетеля за ограждение. Он успел где-то привести себя в порядок и теперь свысока поглядывал на своих менее удачливых коллег, изредка перебрасываясь с ними скабрезными шуточками, а заодно строя из себя важную птицу. При этом он язвил с поистине королевским высокомерием, тогда как в замечаниях его оппонентов постоянно проскальзывала зависть, а сами шутки ограничивались в основном глазами крота, все еще не восстановившими свой естественный цвет.

Но вот металлическое дно с треском отлетело в сторону и все присутствующие мгновенно умолкли. Казалось, даже на пристани хорошо слышно грохот посыпавшихся из бочки яблок. Потом из емкости достали тело несчастного Несмеяна, и толпа снова приступила к бурному обсуждению происходящего. Пока все переваривали первые впечатления от общей картины, никем не потревоженный Бегемот принялся рассматривать детали.

В первую очередь кот обратил внимание на яблоки, каждое из которых кто-то не поленился надкусить. Сотни надкушенных яблок сами по себе уже давали немалую пищу для размышлений, а в придачу с трупом - и подавно. Само тело с характерной синюшной отечностью не оставляло ни малейших сомнений в причине смерти. Вопрос у кота вызывала только одежда жертвы, явно дорогого покроя, хотя и давно приведенная в непотребное состояние. Ответ на этот вопрос Бегемот получил сразу же. Просветил его Миклош.

-Этого человека звали Несмеян. Он иностранец. Когда-то был президентом небольшой страны Хаосии. Мне кажется, этот пост понадобился ему только для того, чтобы непрерывно ездить в гости к другим правителям. В общем, закончилось все тем, что однажды, возвращаясь домой, он не нашел своей страны. Она просто исчезла с политической карты мира, рассосалась, как вовремя обработанный чирей. К несчастью, последней страной, которую он успел посетить, была Либерия. Наверное, виной тому наша толерантность, - к тому времени никто другой с ним иметь дело не желал. В общем, пришлось оставить его у себя. Ему предлагали неплохие условия в зоопарке, но он мнил себя выдающимся философом и поселился в этой бочке. Небольшого пособия ему вполне хватало. К тому же и туристы приплачивали, как местной достопримечательности. Уникальный тип был, скажу я тебе. Мог часами говорить ни о чем. Особенно наркоманам это нравилось. Они к нему толпами "повтыкать" собирались. Он у них даже кем-то вроде гуру числился.

В этот момент к Миклошу и Бегемоту подошел Эрик Рыжий. Директор бюро представил кота и эльфа друг другу, после чего Эрик доложил первые результаты осмотра места извращения.

-Причина смерти - отравление, судя по всему, пестицидами. Уж не знаю, каким образом, добровольно или принудительно, Несмеян влил в себя эту гадость, но факт на лицо. В Либерии эта муть давно не используется, соответственно не производится и не ввозится. Возможно, этот факт поможет нам ухватиться за ниточку, ведущую к извращенцу. Еще одна странность, - все яблоки надкушены. - Тут, прежде чем продолжить, заместитель замялся. - Эксперт склоняется к выводу, что надкусы сделаны эльфом. Но без полноценной экспертизы не может утверждать это со стопроцентной гарантией. В дополнение свидетели утверждают, что вчера вечером видели на берегу какого-то молодого эльфа из возвышенных. Подходил он к бочке или нет, никто не видел.

-Эрик, ты не помнишь, кто это давеча считал, что убийство человека облегчит наше положение?

Эльф ничего не ответил, но его лицо приняло такое мрачное выражение, что никакие слова и не требовались.

Бегемот не совсем понимал смысл происходящего, но не спешил с уточняющими вопросами. К тому же в присутствии эльфа он чувствовал себя не совсем комфортно. Никаких предубеждений в отношении эльфов у кота не было, поэтому объяснить причины возникшей неприязни Бегемот не мог. Хотя Эрик, уловивший настрой заезжего эксперта, для себя объяснил все именно предубеждением. В общем, отношения двух сыщиков не сложились изначально. В дальнейшем почти все общение между ними происходило через Миклоша.

Не дожидаясь завершения всех необходимых процедур и не желая попасть в лапы стаи журналистов, Миклош передал управление процессом заместителю, а сам в сопровождении Бегемота незаметно покинул место извращения. Единственным, кто заметил его маневры, был Гермес. Он собрался было последовать за сыщиками, но кот одним взглядом остановил его.

Центральный офис бюро общественного спокойствия больше походил на элитный пансионат, чем на серьезное государственное учреждение. Ни единого признака силового ведомства, только спортивные площадки, теннисные корты, огромный бассейн и обязательный атрибут благополучия - поле для гольфа. Само здание бюро представляло собой старинный особняк, нафаршированный самыми новейшими технологиями. И только напряженные лица изредка попадавшихся на глаза сотрудников никак не соответствовали окружающей идиллии. Роль исключения, подтверждающего правило, играла личная секретарша Миклоша, миловидная древняя старушка по имени Ангела, которая была самим воплощением счастливой умиротворенности. Усадив сыщиков за стол, она подала им огромный фарфоровые чашки с ароматным травяным чаем и внушительных размеров блюдо с румяными пирожками. Случайно или нет, но среди разнообразной фруктовой начинки не оказалось яблочной. Поэтому о делах сыщики вспомнили только тогда, когда основательно набили свои желудки.

-Как там сказочный лес? - зашел издалека Миклош, дожидаясь пока Ангела уберет со стола и покинет его кабинет.

-Функционирует понемногу, - нехотя ответил кот.

Мышонок уловил нежелание своего гостя вспоминать родные края и закрыл тему. Он и так был неплохо осведомлен о проблемах своего старого друга, совершившего головокружительное падение на самое дно общества. В сказочном лесу кот потерял все, даже имя, превратившись в одухотворенное ничтожество, кумира злачных заведений Базилио. Миклошу пришлось проявить все свои дипломатические способности, чтобы вытянуть Бегемота в Либерию. И теперь директор бюро общественного спокойствия надеялся на соответствующую отдачу.

-Я очень рад, что могу рассчитывать на твою помощь. Ты себе представить не можешь, насколько нам необходимо скорейшее раскрытие всех этих извращений, - сказал мышонок, и его голос действительно был преисполнен надежды.

-Что у вас тут происходит? - перешел к делу Бегемот.

Миклош ответил не сразу. Для начала он медленно раскурил сигару и ненадолго скрылся в табачном дыму. Обратно мышонок вынырнул, уже твердо решив ничего не утаивать от своего старого приятеля. Что и подтвердилось первыми же его словами.

-Мы в глубокой заднице, Бег. И как выбраться из нее, я пока даже не представляю. С каждым новым убийством подымается все больший шум. Мне нужно, чтобы ты отвлек часть внимания на себя, а заодно помог раскрыть все эти извращения.

-Решил использовать старого приятеля в роли громоотвода? - съязвил кот.

-У меня просто нет другого выхода. Если бы ты знал, какие нравы царят в Либерии, ты бы меня понял, - начал оправдываться мышонок.

-И, наверное, не приехал бы, - мне и в сказочном лесу было весело, - перебил его Бегемот. - Ладно, раз уж я тут, то помогу, чем смогу. Конечно же, за соответствующий гонорар. Либерия ведь не бедное государство.

-За это можешь не переживать, - не обидят, - уверил друга директор бюро.

-Ну, тогда вернемся к нашим баранам, - закрыл вступительную часть Бегемот.

-К жертвам, - поправил альбинос, - не забывай о толерантности, Бег. А жертв у нас на сегодняшний день три. О последней ты знаешь уже достаточно, так что более подробно остановлюсь на двух предыдущих. Первой жертвой стала молодая эльфийская самка, которую задушили и нафаршировали грушами. За несколько дней до этого кто-то отрезал ей руки. Проблема состоит в том, что убита она была в саду нашего министра здраворазвития. Мало того, его сынок словно специально создан на роль главного подозреваемого. Такой себе увалень с фонтанами в голове. Сам понимаешь, открыто брать его в разработку нам не с руки.

-У вас же здесь демократия. Так в чем проблема? - не удержался от язвительного вопроса Бегемот.

-Демократия, как и частная собственность, поровну не делится, - отмахнулся директор бюро общественного спокойствия и перешел к следующей жертве. - Вторым был убит лев-мутант Лео. Гнусс, его здесь все знали. Все инсценировано так, будто ему яблоко проломило голову, когда он отдыхал под деревом. Инсценировано не с целью скрыть извращение, а скорее своеобразно "пошутить". Если добавить сюда Несмеяна, имеем три извращения, объединенные между собой всякого рода странностями. Жертвы - эльфийка, зверь и человек. Всюду присутствуют фрукты: в первом случае - груши, в двух следующих - яблоки. Что из этого следует, я пока не понимаю.

Бегемот внимательно выслушал рассказ друга и перешел к уточняющим вопросам.

-В саду министра яблони растут?

-Кажется, нет, - после некоторых раздумий ответил мышонок.

-В случае с Лео яблоки были надкушены?

-Нет, только яблоки какого-то редкого сорта были все сбиты. Смотрителя чуть инфаркт не хватил.

-Жертвы могут быть между собой чем-то связаны?

-В принципе могут, но я очень сомневаюсь. Разве что случайно встретились где-то. Эльфийка все-таки была из возвышенных, а в их кругу общение с посторонними не очень приветствуется.

-Что значит "из возвышенных"? - не понял мышонка кот.

-Орден возвышенных. Его создали эльфы-ортодоксы, которые почитают себя рыцарями, хранителями древних эльфийских традиций и веры. Проще говоря, это та часть эльфийского народа, которая всеми силами пытается сохранить свою обособленность от других видов, населяющих Либерию. В стране построено несколько укрепленных замков под старину, в которых и проходит большая часть жизни возвышенных. Семьи же проживают в отдельных районах городов, которые покидают только по необходимости.

-А что, им есть чего бояться в Либерии? - удивился Бегемот, успевший вкусить прелести всеобщей толерантности.

-Да нет, - пожал плечами Миклош, никогда ранее не смотревший на уклад жизни возвышенных в таком ракурсе, - у нас давно уже нет проблем подобного рода. И надеюсь, уже не будет.

-Странная особенность, - строить укрепления там, где тебе ничего не угрожает, - задумчиво произнес кот.

-Возможно, - согласился с ним мышонок, - но это их право. Пока деятельность возвышенных не ущемляет права других жителей, я не вижу никакой проблемы. К тому же, все больше эльфов предпочитают вести светский образ жизни, не забивая голову видовыми предрассудками.

-Ты хочешь сказать, что в Либерии некому недолюбливать эльфов? - в голосе кота чувствовалось сомнение.

-Бег, в нашей стране ни один зверь, а тем более никто из людей, сплошь двинутых на толерантности, не считает себя чем-то хуже любого из эльфов. Так откуда взяться нелюбви к ним? И давай закроем эту тему. Я, конечно же, догадываюсь, что у вас в сказочном лесу все немного по-другому, но в нашей стране видовая принадлежность - это всего лишь видовая принадлежность. И точка.

Миклош даже наклонился в его сторону, чтобы придать своим словам большую значимость. А в его голосе явно читалась гордость за свою страну, и отнюдь не с позиции директора бюро общественного спокойствия.

Бегемот прекрасно понял своего приятеля, но Базилио, укрывшийся в темных уголках его души, понимать отказывался.

На этой пафосной ноте разговор был, по сути, окончен. Бегемот перед уходом заявил, что ему нужно несколько дней, чтобы освоиться в Либерии, а потом он сможет приступить к работе. Мышонок не возражал.

Покинув бюро, кот действительно целый день праздно шатался по улицам, понемногу впитывая непривычную атмосферу, заодно пытаясь определить причину столь разительного контраста со своей родиной. Ближе к вечеру ему показалось, что разгадка найдена. В сказочном лесу общественная жизнь зиждилась на общих же идеях, ниспосланных или одобренных свыше. Мало кто вникал в их смысл, но каждый сознательный гражданин считал своим долгом демонстрировать свою приверженность им. Неосмысленные идеи воспринимались как некий идеал, к которому следует стремиться, независимо от его достижимости. Идеи как цель, - вот в чем состоял их истинный смысл. В Либерии же общая идея была всего лишь одна. И она была не целью, а средством. У нее не было четко определенной формы, и она не выставлялась напоказ. Она просто читалась в глазах каждого существа, которое попадалось на пути Бегемота.

"У каждого свой путь", - читал Бегемот в этих глазах. "У каждого свой путь", - думал Бегемот и чувствовал, как где-то в темных уголках его души ворочается Базилио, устраиваясь поудобнее. "У каждого свой путь" - величаво подхватывал легкий ветерок и, упиваясь своей значимостью, набирался сил и уносился вдаль, чтобы будить горы и злить моря, смеяться над зыбучими песками и драться с непроходимыми лесами. И только "возвышенный" замок оставался безучастным к шалостям вездесущего проказника. "У каждого свой путь", - витало над замком, презрительно наблюдающим за тем, как жизнелюбивый ветер робко облизывает его холодные стены.

Голубые глаза, излучавшие обогащенное ехидство, моментально вывели Бегемота из благодушного состояния. Крот долго ждал сыщика в номере отеля, но то, что он успел увидеть, стоило ожидания.

-Великий Бегемот, прослывший далеко за пределами своего леса отъявленным циником, похоже, попался на ту же удочку, что и самые заурядные туристы. Иначе чем объяснить это глупое умиление на его лице? - прокомментировал он увиденное.

Бегемот неожиданно для себя стушевался и вместо того, чтобы осадить наглеца, долго искал, а потом раскуривал ментоловую сигарету. Случайно направленная на крота струя ароматного дыма оказала куда более сильное действие, чем самый грубый ответ. Как только дым достиг Гермеса, он тут же скривил недовольную рожицу, а затем и вовсе сплющился, будто из него выпустили всю жидкость.

-Я и не подозревал, что есть еще идиоты, которые курят эту гадость. Почему бы не курить приличные сигары, как всякий уважающий себя гений сыска?

Следующее облако дыма было выпущено в сторону крота уже целенаправленно, и "в каком-то смысле гомосексуалист" на некоторое время заткнулся.

-И на какую же удочку я попался? - поинтересовался кот, с наслаждением выкурив сигарету.

Ехидство тут же вернулось на свое законное место.

-Это как "любовь с первого взгляда". Потрясенные "разницей", туристы уже не удосуживаются заметить "общее".

-А оно есть?

-Если бы не было, то и я не был бы "довольно успешным журналистом, убежденным экзистенциалистом и в каком-то смысле гомосексуалистом". Работал бы сейчас каким-нибудь ассенизатором.

-Почему именно ассенизатором?

-Нужно же было бы как-то реализовываться.

-Ну да, - согласился с ним кот, для себя отметив, что ехидство Гермеса не знает исключений. - Ладно, вернемся к нашим жертвам.

-Я вижу, ты понемногу осваиваешь технику толерантности, - съехидничал напоследок крот и мгновенно изменил свой настрой. - Есть какие-то мысли?

-Может быть. Узнай все, что можно, о первой жертве, эльфийке. Все, даже самые незначительные детали.

-Незначительные детали - это мой конек, - гордо заявил Гермес и вскорости подтвердил свои слова делом. 6. Главный город Либерии благодарно тянулся за своей высокомерной рекой почти до самого ее устья и только там скромно отступал в сторону, оставляя на попечение более могущественного покровителя, - океана. Даже самые отчаянные либерийцы не осмеливались вмешиваться в отношения океана и реки, обустраивая свои жилища на почтительном расстоянии от места их слияния. И только многочисленные корабли, пользуясь своим исключительным правом, нарочито неспешно проплывали в обоих направлениях, словно малые дети, дразня водную стихию и не задумываясь о последствиях. Точно так же, как и в случае с детьми, никто не собирался их осуждать за навязчивость, и только океан брал на заметку самых назойливых из них, чтобы при случае без лишних свидетелей провести воспитательную работу. Реке нравилось это ребячество океана, как любой женщине нравиться маленькая слабость сильного мужчины. Когда этот великан, не знающий пределов собственного могущества, 'пыхтя и краснея', пытался загнать в устье жалкие останки наказанных кораблей, она готова была вопреки законам природы принять этот глупый подарок, но... Но всякий раз леденящий холод древнего маяка приводил ее в чувства. 'Глупцы, и вы туда же... Хмель бесполезных чувств вас разума лишил. Собрались мир перевернуть... Тогда со времени начните... Попробуйте-ка, поверните его вспять. Время - вот властелин всего, а вы - всего лишь его никчемные частицы', - ворчал старик-маяк. Слова... Всегда одни и те же, но нечего им было противопоставить. Нечего, кроме грубой силы. Взбешенный их правотой и собственным бессилием океан иногда действительно терял рассудок и пытался доказать обратное. И тогда волны ненависти с диким остервенением устремлялись к старому цинику, пытаясь стереть его с лица земли. Но всякий раз побитые и униженные, скуля и пресмыкаясь, возвращались к своему повелителю, не в силах совладать с рукотворной стеной, покрытой отвратительной зеленой плесенью. А маяк, довольно покашливая, как ни в чем не бывало, продолжал выполнять свою монотонную работу, притягивая корабли и отгоняя небеса. Никто не замечал небольшого домика, пристроившегося возле маяка и старавшегося во всем походить на своего покровителя; домика, в котором жила семья смотрителя; домика, в котором появился на свет Вольфганг; домика, в котором маленький эльф научился не любить. Вольфганг не любил дом за сверкающую белизну снаружи и убогую серость внутри. Не любил океан за презрение к слабым и реку за преклонение перед сильным. Не любил корабли за то, что они всегда проплывают мимо. Иногда он не любил весь мир за то, что мир не ценит его сестру Альму, самую красивую из всех эльфиек, которой были чужды убогость и серость, презрение и преклонение. И которая никогда не проходила мимо. Вольфганг любил Альму. А еще он любил старый маяк за то, что он познакомил его со временем и научил оставаться наедине с ним. Альма и маяк - только их оставил Вольфганг, последовав за Готфридом. Альма и маяк - только они связывали его с внешним миром. Альма и маяк - только благодаря им эльф иногда любил весь мир, даже океан, реку и корабли, которые никогда не замечали его самого. Теперь у него остался только маяк... Альмы уже не было, а совместные семейные ужины остались. Только теперь они были еще менее похожи на совместные семейные ужины, чем раньше. Теперь некому было отвлекать внимание от бесцветных аутических стен, маниакального потолка, мерзко коптящих огарков свечей, для которых даже жалкая имитация семейного уюта оказалась непосильной ношей, и пластика, методично отравляющего депрессией жалкие агонизирующие следы жизни, от безнадеги пытавшиеся укрыться под толстым слоем пыли. И только несколько деревянных тарелок на столе, на треть наполненных едой, оставляли надежду на то, что еще не все 'вечные' ценности канули в небытие. А тусклые мерцания огоньков на пропитанных растительным жиром боках тарелок доказывали, что время уж точно еще не остановилось. Когда Вольфганг и его отец Вильгельм отложили в сторону пластиковые ложки, мать возвышенного рыцаря Гертруда издала громкий всхлип и на несколько мгновений заломила руки. Когда она снова вернула их в более удобное положение, в местах сгиба остались розовые следы, очень симпатично выглядевшие на фоне белоснежной кожи. Проследив за движениями матушки, Вольфганг в который уже раз задался вопросом, как ей удается сохранять столь пышные формы в этой колыбели минимализма. Тем временем раздался следующий всхлип, на этот раз с вербальным сопровождением. -Как мне не хватает моей доченьки, - сказала Гертруда, бросив взгляд на грязную посуду. Вильгельм пропустил слова супруги мимо своих ушей. Все его внимание в тот момент было сосредоточенно на пауках, которые на стене за спиной у Вольфганга как раз приступили к активной фазе брачных игр. -Как мне не хватает моей доченьки, - пришлось гораздо громче повторить Гертруде и даже робко завыть. Подействовало. Когда паучиха выпотрошила своего суженого, взгляд Вильгельма медленно и нехотя переместился на супругу. Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу. При этом Гертруда явно пыталась натолкнуть отца семейства на какую-то мысль, но безуспешно. Когда Вильгельм собрался было вернуться к прерванному занятию, самке пришлось снова брать инициативу в свои пухлые руки. -Вольфганг, когда ты собираешься возвращаться в замок? - спросила она сына. -Скоро, - затратив определенные усилия, ответил возвышенный эльф, который уже и не помнил, когда в последний раз делился с родителями своими планами. Похоже, сам ответ мало интересовал Гертруду, - достаточно было того, что Вольфганг поддержал разговор и предоставил ей возможность перейти к главному. -А мы с отцом решили покинуть эту ужасную страну, отобравшую у нас самое дорогое. Завтра утром мы покинем этот дом и отправимся в изгнание, как когда-то наши предки. Вольфганг никак не отреагировал на эту новость. Гертруда снова стала пялиться на своего супруга, на этот раз с большим успехом. -Нас здесь больше ничего не держит, - продолжил ход ее мысли Вильгельм. Для большей убедительности он тщательно вычистил куском хлеба свою тарелку, потом привычным резким движением отправил его себе в рот и полностью сосредоточился на жевательном процессе. Гертруда тут же наградила его теплым взглядом, то ли за сказанное, то ли за вычищенную тарелку. Почувствовав поддержку супруги, Вильгельм выступил на бис. -Жизнь - жестокая штука, - произнес он свою излюбленную фразу. Как по команде, Гертруда бросилась убирать со стола, а паучиха - отряхиваться от останков своего возлюбленного. Когда еще и отец принялся за очистку своих зубов, Вольфганг почувствовал себя лишним. Он молча встал из-за стола и вышел на улицу. Как только мощные пружины захлопнули за ним дверь, в окнах дома тут же вспыхнул электрический свет. Все формальности были соблюдены, и Вольфганг с чистой совестью отправился на смотровую площадку маяка, где и провел ночь наедине со временем. В эту ночь он открыл для себя еще одно достоинство времени, которое раньше почему-то не замечал, - когда нужно, оно умело молчать. Первые лучи солнца были еще слишком слабы, чтобы прорваться сквозь утренний туман, а Вильгельм уже не замечал его, тщетно пытаясь водрузить на древнюю повозку все, что следовало взять с собой в дальнюю дорогу. Когда только что с трудом уложенная вещь срывалась со своего места и с грохотом падала на землю, Вильгельм с изощренной теплотой вспоминал свою супругу, благоразумно нашедшую себе подходящее занятие в самом доме. Идея отправиться в 'изгнание' принадлежала именно ей. Если бы Вильгельм был способен хоть немного предугадывать развитие событий, он бы отверг эту идею уже тогда, когда увидел список того, что согласно традиции должен взять с собой 'изгнанник'. Хотя, если бы ему самому пришлось доставать нужные вещи, он бы точно отказался от этой затеи. Но эти заботы Гертруда предусмотрительно взяла на себя. Вильгельму оставалось лишь удивляться, как ей удавалось в считанные часы доставать вещи, которые исчезли из Либерии десятки лет назад. Когда туман сдался под веселым напором солнечных лучей и потянулся к реке, на пороге дома появилась Гертруда. Выглядывающее из-под рваной траурной накидки лучшее платье из ее гардероба и современный внушительных размеров чемодан на колесиках говорили о том, что она уже готова отправиться в путь. Вильгельм, в принципе, также справился со своей задачей. Для этого ему, правда, потребовалось использовать неуказанный в списке скотч, но иного выхода не было. Понимала это и Гертруда, не ставшая открыто высказывать свое недовольство отступлением от древних традиций. Вместо этого она посмотрела в сторону маяка и издала свой излюбленный всхлип. -Мои бедные детки, как мне будет вас не хватать, - слезы ручьем потекли из глаз Гертруды. -Жизнь - жестокая штука, - внес свой посильный вклад в философское осмысление происходящего Вильгельм и, впрягшись в повозку, двинулся в путь. Гертруда тщательно вытерла слезы и последовала за супругом, держась от него на почтительном расстоянии. Вильгельм умел жить в гармонии с самим собой. Когда он дотащил повозку до города, то был уже абсолютно уверен, что весь мир стыдливо опустил глаза и судорожно искал способ поскорее вернуть все, что успел задолжать старому эльфу за его долгую серую жизнь. Разыгравшееся воображение Вильгельма окончательно убедило его в том, что сразу же за границей Либерии начинается сказка, его личная сказка. Повозка сразу же стала почти невесомой, а на лице эльфа появилась блаженная улыбка, отсутствовавшая на этом месте с незапамятных времен. Встречавшиеся на пути Вильгельма существа, в отличие от остального мира, не спешили стыдливо опускать глаза. Большинство из них просто не замечали добровольного изгнанника, как не замечали торговцев пирожками на полный желудок и продавцов газет - на пустой. Все они выбрались в эту раннюю пору из дома не для того, чтобы разглядывать странного эльфа, решившего бросить их на произвол судьбы. Что касается самих торговцев пирожками, продавцов газет и прочих тружеников сферы уличных экспресс - услуг, то они, конечно, обратили внимание на аномальное явление, но больше, чем на открытые от удивления рты их не хватило. И только эльфы, издалека завидев Вильгельма с повозкой, спешили нырнуть в ближайшее кафе или магазинчик, чтобы там поделиться со случайным собеседником своими идеями по поводу смысла бытия. Их глубокомысленных рассуждений хватало ровно на столько, чтобы Вильгельм успел протащиться мимо. Тогда эльфы снова выскакивали на улицу и тут же нос к носу сталкивались с Гертрудой и ее внушительным чемоданом на колесиках. Гертруда была самкой практичной и с хорошо развитым чувством меры, не раз облегчавшим ей существование. Ее совершенно не беспокоил тот факт, что весь мир не спешит стыдливо опустить глаза, - с нее было достаточно и того, что глаза опускали эльфы, которые так и сыпались ей под ноги из уличных кафе и магазинчиков. На выходе из города вдохновение попрощалось с парочкой изгнанников, и дальше тащить вмиг потяжелевшую повозку Вильгельму пришлось самому. Но недолго. Довольно скоро его нагнала Гертруда. На ходу прицепив свой чемодан на колесиках к повозке, она поравнялась с супругом и, схватившись рукой за оглоблю, переложила на нее часть своего веса. -А помнишь, Вилли, как мы шли с тобой к алтарю, держась за руки? - спросила Гертруда супруга, когда тот начал подозрительно пыхтеть. Чтобы пыхтение стихло окончательно, пришлось закатить глаза и мечтательно добавить. - Почти как сейчас. Вилли ничего подобного не помнил, но поверил супруге на слово. К тому же у него были проблемы с шейными позвонками, и он предпочитал смотреть вперед, а не оглядываться назад. Вот и сейчас эльф временно потерял способность думать, потому что все его мысли улетели далеко вперед. Вместо мыслей в его голове как в калейдоскопе появлялись разные картинки из будущего, его будущего. В первую очередь он увидел опостылевший маяк, но не 'в живую', а на фото в газете и в разрушенном виде. В очень разрушенном виде. Текст трагического сообщения под фотографией эльф перечитывать не стал, - и без того на душе у него стало тепло и уютно. К тому же Вильгельм уже разглядывал другую картинку, заставившую его учащенно бьющееся сердце замереть на несколько мгновений. Он увидел огромный бочонок крепленого пива. Точно такой Вилли видел каждый год в витринах супермаркетов во время пивных фестивалей, но еще никогда не позволял себе купить. До сегодняшнего дня он вообще пил только легкое цветочное пиво, потому что его бесплатно раздавали на эльфийские праздники, или водку, потому что он был существом практичным и всегда предпочитал процессу пития конечный результат. Теперь же запотевший от холода бочонок в его воображении выглядел куда реальнее, чем витринный. Потом Вильгельм увидел Гертруду, помолодевшую, похудевшую, ловко орудующую на кухне, и почувствовал какой-то подвох. Он мог запросто поверить в разрушенный либерийский маяк, халявное пойло, но не в скрытые добродетели своей супруги. Отсутствие веры камнем потянуло эльфа вниз, в грубую реальность, в которой его супруга все также 'помогала' ему тянуть повозку в светлое будущее, а путь в него неожиданно перегородили два странных существа: кот в красных сапогах и крот с неестественными голубыми глазами и раздражающим запахом свежевыпитого крепленого пива. Вильгельм остановился и угрюмо уставился на странную парочку, в свою очередь, нагло разглядывающую его с головы до ног. Гертруда, заметившая преграду раньше Вилли, успела даже пожалеть, что из-за оглобли не может укрыться за спиной супруга. Крот тем временем начал откровенно ерничать, чем окончательно убедил эльфийскую пару в неотвратимости непредвиденных проблем. Все, что происходило дальше, можно было смотреть с выключенным звуком, как какое-нибудь ток-шоу. Каждому персонажу была отведена своя заранее расписанная роль. Кто-то изображал из себя клоуна, кто-то - философа, кто-то - корчил из себя дурачка. При этом текст не имел ни малейшего значения. Потому что клоун на самом деле смеялся над зрителями, философ оказывался обыкновенным циником; плевать хотевшим на древнее философское течение; дурачок - умником, который в итоге все равно оставался в дураках; а весь разговор в итоге всегда сводился к одному и тому же, - к деньгам. Деньги - вот единственная причина обретения дара речи живыми существами, единственная сила, способная даже безнадежного тупицу превратить в такого себе извращенного Эзопа. -Жизнь - жестокая штука, - смиренно объявил Вильгельм, когда нарезавший круги вокруг повозки Гермес непостижимым образом вытащил из чемодана на колесиках связку штопанных носков, набитых пачками денег. -И чем же тебе не угодила жизнь? Тем, что ты так и не смог накопить на приличное портмоне? - язвительно поинтересовался крот. -Мы всю жизнь себе во всем отказывали, - дрожащим голосом заявила Гертруда и зачем-то добавила, - ради детей. Тут уж вмешался Бегемот, мертвой хваткой уцепившийся во фразу о детях. -Насколько я вижу, детей с вами нет. Так может и деньги уже не нужны? Его вопрос значительно приблизил развязку. Гертруда предъявила свой последний аргумент, доселе не дававший сбоев, - она упала на колени и истерически завыла. Вильгельм наоборот не издал ни единого звука, но его глаза, приклеившиеся к заштопанным носкам, стали наливаться кровью. -Вилли, скажи, что произошло с твоей дочерью, и мы отдадим тебе деньги, - поспешил нейтрализовать надвигающуюся опасность кот. Эльф оторвал взгляд от носков и стал медленно осмысливать предложение Бегемота. Похоже, по тому, как от его глаз отливала кровь, для его супруги не составило большого труда предугадать его дальнейшие действия. Она мгновенно прекратила вой и, на удивление, ловко вскочив на ноги, закрыла своей грудью Вилли. -Я все скажу, только не трогайте моего мужа. Все пережитое и так едва не лишило его разума, - умоляющим тоном попросила эльфийка. Бегемот не смог сдержать язвительную ухмылку, но все же решил говорить с Гертрудой, понимая, что та не даст раскрыть рот своему супругу ни при каких обстоятельствах. -Что произошло с Альмой? - повторил свой вопрос кот. Эльфийка сделал вид, что пытается взять себя в руки, прежде чем дать ответ. Ей понадобилось совсем немного времени, чтобы тщательно продумать каждое слово, которое она собиралась сказать. -Это все он, змей Улфи. Когда-то он ввел в искушение наших прародителей, а теперь настал и наш черед. Он дал нам деньги, много денег, а потом потребовал Альму. У нас не осталось выбора, и Вилли стал каждую ночь оставлять ее на маяке. Но наша девочка была не так воспитана, чтобы уступить повелителю зла. Она сопротивлялась до последнего. Однажды она даже исцарапала это мерзкое чудовище. Мы очень испугались. Мой Вилли был просто в отчаянии. Он вынужден был отрубить Альме руки и снова отвести ее на маяк. На следующее утро наша дочь покинула родной дом. Опозоренная, она больше не могла смотреть нам в глаза. Больше мы ее живой не видели. Надеюсь, Чебурашка накажет того изверга, который так поиздевался над ней. Произнеся весь этот бред на одном дыхании, Гертруда мужественно грохнулась в обморок. Бегемот снова получил возможность увидеть глаза эльфа. Они поразили его едва ли не больше, чем сказанное Гертрудой. Наверное, точно так же Вильгельм смотрел на Улфи, когда тот осуществлял его единственную мечту. В этот момент Бегемот, давно считавший себя законченным циником, понял, что жестоко ошибался. Гермес не мог видеть глаза эльфа, потому и остался в своем уме. Он с отвращением швырнул носки в валяющуюся на дороге Гертруду. От удара швы с треском разлезлись, и пачки денег вывалились на асфальт. Всего лишь мгновение крот смотрел на кучу денег, которая иногда являлась ему в пьяных снах, а потом схватил Бегемота под руку и поволок в сторону города. Ни тот, ни другой ни разу не оглянулись назад. Единственную фразу по дороге к городу произнес Гермес. -Странно, но там были пачки дореформенных денег, которые уже лет десять, как изъяты из оборота. Их, конечно, и сейчас можно без проблем обменять, но что-то не вериться, что Улфи рассчитывался старыми банкнотами, - скорее высказал он мысли вслух, чем поделился ими со своим напарником. Закончился день вполне предсказуемо, - грандиозной попойкой и бесконечными и бессмысленными рассуждениями на вечную тему: весь мир - дерьмо, или только та его часть, на которой обосновались разумные особи. А в это время Вильгельм и Гертруда, бросив опостылевшую повозку, брели по пустынной дороге, одни на десятки миль вокруг. Шаг за шагом они приближались к своей общей мечте, блаженно держась за руки, как когда-то в далеком прошлом. Когда парочка перешла границу, эльф впервые в жизни обнял свою супругу за плечи и последний раз в жизни озвучил свою единственную законченную мысль. -Жизнь - жестокая штука. 7. Несмотря на богатый жизненный опыт и события последних дней, Бегемот не спешил соглашаться с Вильгельмом по поводу жестокости жизни. Похмелье - вот по настоящему жестокая штука. И дело не в том, что от невыносимой боли раскалывается голова и желудок норовит вывернуться наизнанку. Дело в том, что в такие моменты ты прекрасно понимаешь, что для тебя действительно значимо в окружающем мире. Хорошо, если ты настолько возвысился над каждодневной суетой, что уже не видишь смысла вступать в конфликт с самим собой. Но если общество в той или иной мере все еще продолжает оказывать на тебя влияние, то от самого естественного во всем мире желания приходится отказываться и вести беспощадную изнурительную борьбу с собственным естеством. И это как раз тот случай, когда поражение гораздо приятнее победы. По крайней мере, даже тихая радость держится на почтительном расстоянии от 'победителя', предпочитая общество 'побежденного'. Бегемот боролся. И тихо завидовал своему собутыльнику Гермесу, которому в это утро не нужно было куда-то переться на идиотском велосипеде в компании директора бюро общественного спокойствия. К тому же, у крота был свободный рабочий график, и он не стыдился своих слабостей. Самое обидное, что у кота не было ни единого шанса на 'проигрыш', и не потому, что Миклош на протяжении всего пути подозрительно поглядывал в его сторону, а потому что сам этот путь пролегал по национальному парку, в котором было проще найти клад, чем бутылочку холодного пива. Миклош не был трезвенником, поэтому по прошествии получаса объявил привал. Бегемот почти свалился с велосипеда и принялся за предусмотрительно прихваченную с собой минералку. -Миклош, ты мне, наконец, скажешь, куда мы премся? - спросил кот, когда его немного попустило. Мышонок уже несколько раз за утро отвечал на этот вопрос, но смиренно ответил еще раз. -На химический завод. Возможно, именно оттуда яд, которым отравили Несмеяна. -Химический завод в национальном парке? - удивился кот. -Ну да. Его содержание как раз полностью и возложено на этих химиков. -А загрязнение окружающей среды? Или у вас в национальных парках только на автомобилях нельзя кататься? -Никто ничего не загрязняет, - система очистки на заводе стоит больше, чем само производство. -Какая же им выгода заниматься этим бизнесом? -На месте узнаем, - соврал Миклош, заранее пробивший всю необходимую информацию, и сам приступил к расспросам. - Как твои успехи, на след еще не напал? -Есть кое-что, - неопределенно ответил кот и снова взял инициативу в свои ватные руки. - Только, может, ты первый выскажешься? Мышонок не стал упрямствовать, - все-таки кота нельзя было назвать его подчиненным. -Несмеяна отравили средством для борьбы с паразитами. Средством, которое не соответствует стандартам нашей страны, да и не может соответствовать в принципе, - у нас просто не осталось паразитов. Тем не менее, у нас оно производится, - на экспорт в те страны, где требования к такого рода продукции пониже. Наша задача - выяснить, как зелье могло попасть к убийце Несмеяна. -Не думаю, что это будет просто, - усомнился Бегемот. - А по делу гнусса Лео что-нибудь есть? На лице Миклоша тут же появилось кислое выражение. Он даже потянулся за любимой сигарой, но, вспомнив о необходимости снова крутить педали, не стал ее раскуривать. -Ничего. Сам понимаешь, то, что его все знали, не означает, что его жизнь кого-то интересовала, - ответил мышонок, но, спохватившись, добавил, - кроме социальных служб. Накануне смерти его видели на дороге в компании какого-то 'возвышенного' эльфа. Но этот факт, вряд ли что-нибудь значит, - Лео любил приставать к случайным прохожим со всякой ерундой. -Но у бочки Несмеяна накануне убийства тоже видели эльфа, - напомнил кот. - Кстати, а надкусы на яблоках действительно сделаны эльфом? -Да, - неохотно ответил Миклош. Но потом его вдруг прорвало. - И директор химического завода тоже эльф. Кругом одни эльфы... Лучше бы уж пришельцы какие-нибудь... -Да уж, при вашей-то толерантности это не к добру, - посочувствовал директору бюро общественного спокойствия Бегемот. Миклош только зло сплюнул в сторону какого-то редкого растения. Потом молча уселся на велосипед и неспешно продолжил путь. Дождавшись, пока кот поравнялся с ним, он уже спокойно вернулся к теме расследования. -Так что ты там накопал? -Да так, мелочь, - ответил кот. - У погибшей эльфийки Альмы есть младший брат. Он как раз из 'возвышенных'. О родителях Альмы Бегемот сказать не успел, - Миклоша рядом с ним уже не было. Когда Бегемот добрался до места назначения, Миклош уже о чем-то беседовал с директором завода, встречавшим гостей у ворот вверенного ему предприятия. Директор Альфред оказался личностью не менее выдающейся, чем сам химический завод посреди национального парка. Как ни пытался, кот так и не смог заметить ни малейших следов волнения на его лице. Альфред выглядел существом, полностью уверенным в том, что в этом мире нет неразрешимых проблем, по крайней мере, для него лично. Даже визит сыщиков он воспринимал всего лишь как возможность продемонстрировать самого себя. Пожалуй, внимание к своей персоне было единственным, чего ему не хватало. Коллектив предприятия был маловат и слишком давно сформирован, чтобы справиться с этой проблемой, а посторонние в этих местах показывались редко. -Рад видеть вас в нашем парке, - приветствовал он Бегемота фразой, которую минутами ранее уже услышал мышонок. При этом сами слова коту пришлось ловить, так как они, слетев с уст эльфа, пытались тут же вознестись к небесам. Туда же был устремлен и взгляд Альфреда, хотя Бегемот мог поклясться, что видел эльф в этот момент не облака, а его физиономию. И если объяснение этой странности сыщик вскоре нашел в косоглазии директора завода, то на раскрытие загадки слов - воздушных шариков ему понадобилось побольше времени. К тому же впечатления от самого завода постоянно отодвигали эту проблему на второй план. Все строения на территории предприятия, вплоть до трансформаторных и компрессорных станций, представляли собой копии общеизвестных архитектурных шедевров. Только выглядели они слишком уж современно, но, похоже, именно так все и задумывалось. Скорее всего, архитектор таким образом пытался лишний раз убедить постороннего зрителя в надежности всего, что он видит. -Сначала предполагалось выстроить все под природный ландшафт. Но это было бы слишком банально, - объяснил Альфред, с удовольствием следивший за реакцией сыщиков и искренне полагавший, что без его комментариев впечатление от увиденного будет неполным. Потом он провел гостей в 'Лувр', что, видимо, делал всегда в подобных случаях. Альфред даже остановился в том месте, откуда лучше всего была видна 'Мона Лиза'. То, что увидели сыщики, нельзя было назвать простой репродукцией известной картины. В своем роде эта 'Мона Лиза' сама была произведением искусства. Тончайшее стекло, за которым находилась копия, специальный газ и искусно подобранное освещение создавали впечатление объемности и реальности. Казалось, стоит всего лишь подойти поближе, протянуть руку сквозь не столько видимую, сколько ощущаемую дымку, и можно почувствовать тепло живого тела. Но в следующий момент мысль о такой возможности вызывала у зрителя дрожь и оцепенение, а улыбка Джоконды наполнялась иным смыслом. Альфред, вдоволь насладившись выражением лиц сыщиков и почему-то заговорщицки улыбаясь, предложил продолжить путь. Не отрывая взгляд от 'картины', гости последовали за ним. Не успели они сделать и несколько шагов, как прекрасное лицо стало рассеиваться, открывая взору зрителей безобразный череп, застывший в смертельном оскале. Восхищение на лицах сыщиков тут же уступило место ужасу. Именно на такой эффект и рассчитывал директор завода. Он даже непроизвольно хрюкнул от удовольствия. Если бы не изданный им звук, кот и мышонок, наверное, остановились бы. А так, они непроизвольно перевели взгляд на своего экскурсовода и приведенные в чувства ударной дозой ехидства сделали еще несколько шагов вперед. Альфред явно не ожидал этого и выглядел разочарованным. К тому же Мона Лиза снова приобрела привычные очертания и как-то обреченно улыбалась своим зрителям. Заранее заготовленный комментарий у директора завода не прошел, и он попытался сымпровизировать. -Ничего так самка, да? Впечатляет, особенно слабонервных. Как говорил кто-то из великих, от прекрасного до ужасного - один шаг. Кстати, вы не слышали такую версию, что большинство великих страдали косоглазием? Сыщики дружно отрицательно покачали головами. -Нет? - немного расстроился Альфред, но тут же вернулся в прекрасное расположение духа. - А моя супруга в какой-то умной книжке вычитала такой факт. -У вас очень умная супруга, - искренне заметил Бегемот, вызвав понимающую ухмылку на лице Миклоша. -Ну что вы, она просто красивая, - снисходительным тоном ответил директор завода. Далее следовала картинная галерея с двумя рядами тихо гудящих машин, стилизованных под дубовые бочки и соединенных между собой прозрачными трубами по которым текла разноцветная жидкость. Несколько рабочих в гламурных комбинезонах внимательно следили за датчиками и демонстративно не замечали присутствия посторонних лиц. Кабинет же директора завода резко контрастировал с увиденным ранее. Это был самый обычный офис руководителя без всяких изысков, - только все необходимое для плодотворной работы. Хотя и тут Альфред, усаживаясь в ультрасовременное кресло, не удержался от комментариев. -Я, знаете ли, существо самодостаточное. Не люблю ничего лишнего. Так что не удивляйтесь простоте моего логова. Гости и не удивлялись. Они наконец-то получили возможность приступить к делу, с которым явились в это необычное место. -Скажите, кто является владельцем предприятия, если не секрет? - спросил Миклош. -Тут нет никакого секрета, - заученно излучая искренность, ответил Альфред. - Собственником является благотворительный фонд 'Друзья Либерии'. -А подробнее можно? - уточнил Миклош. Еще до того, как он закончил свой вопрос, директор завода успел развести руками. -Настоящие друзья обычно предпочитают не светиться. Не ради же славы они взялись за это дело. -И в чем же состоит благотворительность? - вступил в разговор Бегемот. -Тут все просто. Наш завод за мизерную плату принимает промышленные отходы с других предприятий Либерии. -И использует их как сырье, а заодно экономит на налогах, - закончил за эльфа мышонок. -Ну зачем вы так, - обиженно упрекнул его Альфред. - Мы ведь сэкономленные деньги вкладываем в социальные проекты. В национальный парк, например. 'Ну да, пойди, проверь, сколько на самом деле вложено в парк', - завистливо подумал сознательный налогоплательщик Миклош, но вслух произнес совершенно другое. -Давайте перейдем к вашей продукции. Она ведь в Либерии не используется. -Совершенно верно, - подтвердил директор завода, - вся продукция изготавливается на экспорт. В Либерии в ней просто нет потребности. А вот в менее развитых странах она пользуется огромным спросом. Мало кто может с нами конкурировать по цене и качеству. -А может кто-то взять бутылочку зелья для личного пользования? - в лоб поинтересовался Миклош. -Это абсолютно исключено, - чуть ли не по слогам ответил ему Альфред. Мышонок, конечно, ему не поверил, но вынужден был признать, что еще никто не смотрел на него такими честными глазами. Возможно, все дело было в том, что искал его эльф где-то в небесах, но, как бы там ни было, Миклош посчитал непристойным высказывать вслух свои сомнения. Дальнейший разговор для следствия был неинтересен. Говорили в основном об искусстве, но без фанатизма, поверхностно. Благо в этом узком кругу не было его истинных ценителей, поэтому никто не почувствовал себя ущемленным. Еще одно запоминающееся событие все же произошло. Когда Альфред, излучая сожаление по поводу скорого расставания, провожал гостей к воротам завода, Миклош обратил внимание на 'Пизанскую башню' посреди выводка карликовых пирамид. -А там у вас что? - спросил он, указывая на башню. Досада легкой тенью проскользнула на лице директора завода. -О, это очень интересная штука. Это специальная цистерна, в которой хранится уникальный растворитель. Я называю его 'умным растворителем'. -Почему? - в один голос поинтересовались сыщики. -Потому что в нем растворяется практически все, кроме золота и органического стекла, но про стекло узнали совсем недавно, а о золоте знали еще в древние времена, - ответил Альфред. В этом месте сыщики ожидали услышать нечто наподобие хохота, но эльф выглядел очень даже серьезным. -И в какое средство вы его добавляете? -Да ни в какое. Мы его так продаем, крупными партиями. в некоторых странах этот растворитель пользуется стабильным спросом. Хотя я ума не приложу, что они в нем растворяют. -А в какие страны вы его продаете? - зачем-то поинтересовался Бегемот. Внятного ответа на его вопрос не прозвучало. К тому же директор уже довел сыщиков к воротам и, сославшись на занятость, поспешил откланяться. Почти всю обратную дорогу кот и мышонок делились свомим впечатлениями, в основном от 'Моны Лизы'. Не обошли вниманием и личность директора, и Пизанскую башню, только восхищенные комментарии сменились ироничными. В конце концов, сошлись на мнении, что архитектор, спроектировавший завод, обладал патологической склонностью к черному юмору. Потом Миклош что-то вспомнил и обратился к коту с вопросом. -Кстати, Бег, а зачем тебе было знать, куда продают этот умный растворитель? -В моем сказочном лесу в давние времена с помощью этого растворителя определяли принадлежность подозреваемых к эльфам. -Это как? - не понял его мышонок. -Очень просто, - невозмутимо объяснил ему кот, - опускали существо в емкость с растворителем и по результату делали выводы: если растворился, значит не эльф, если выплыл - значит, эльф. -Но это же абсурд, - искренне возмутился Миклош. - Или ты хочешь сказать, что кто-то выплывал? -Такие случаи в истории сказочного леса не зафиксированы, - все с тем же безразличием ответил кот. Толерантный Миклош осуждающе посмотрел на своего друга. -Ты так спокойно говоришь о таких безумных вещах. Неужели неприятности последних лет так на тебя подействовали? -Может быть, - пожал плечами Бегемот, - а может, все дело в неоднозначности некоторых обстоятельств этой старинной забавы. -И каких же? -Ну, например, доподлинно известно, что воплотил в жизнь идею с растворителем эльф. Подозреваю, что у него было гораздо больше оснований ненавидеть своих сородичей, чем у зверей и людей. А еще известно, что некоторые жертвы чуть ли не сами напрашивались на это испытание. -Наверное, какие-нибудь полоумные фанатики, для которых оказаться эльфом было страшнее смерти? - предположил ошарашенный мышонок. -Попадались и такие, но большинство составляли как раз практичные эльфы, - добил его кот. - Все дело в том, что их потомков уже никто не мог обвинить в эльфийском происхождении. Согласись, достаточно весомый стимул к самопожертвованию. -Ты законченный циник, Бег, - посочувствовал ему мышонок. -Тут ты ошибаешься, Миклош. Мне гораздо ближе экзистенциализм, - улыбаясь, возразил ему кот. 8. Когда-то в Либерии, как в любом уважающем себя государстве, было министерство культуры. Но, так как при этом отдельно существовала и развивалась сама культура, то с наступлением эпохи толерантности министерство культуры пришлось переименовать в министерство развлечений. С требованием переименования выступили сотрудники данного ведомства, пытавшиеся таким образом избавиться от малейших подозрений в том, что они управляют культурными процессами в обществе, а то и хуже, - контролируют и регулируют их. С тех пор никому и в голову не приходило отождествлять массовые развлекательные мероприятия, о которых, как и прежде, заботилось министерство, с культурными, о которых не заботился никто, кроме самих деятелей культуры. Но потом появилось одно существо, человек по имени Финеас Барнум, который нарушил сложившуюся гармонию в духовной жизни общества. Нет, он не стал доказывать, что всякого рода развлечения тоже являются частью культуры общества, и не пытался культурные шедевры превратить в обычную попсу. Он просто изобрел нечто среднее, такой себе гибрид двух несовместимых явлений, - цирк. Уже на следующее утро после первого представления Финеас проснулся знаменитым. А многие деятели культуры ему вообще завидовали, удивляясь при этом, как им самим в голову не пришла такая простая идея, к тому же приносящая такую солидную прибыль. И самое главное, новое явление в духовной жизни общества нисколько не противоречило господствующим в нем принципам толерантности. В цирке каждый желающий всего лишь получал возможность показать самого себя, свои способности и таланты, раскрыть ту сторону своего естества, которая по каким-то причинам не была востребована в обычной жизни, и. в конце концов, просто получить свою частичку славы. Эта слава, за редким исключением, никогда не проживала больше нескольких дней, но оставляла неизгладимый след в душе самого героя. Те же, кому действительно удавалось произвести фурор, становились штатными артистами цирка и в дальнейшем выступали перед публикой за очень приличный гонорар. Сам Финеас Барнум основное внимание уделял организационным вопросам, связанным с функционированием его детища. На этом поприще он добился не менее выдающихся результатов, чем его ведущие артисты. Со стороны казалось, что для того, чтобы сложный механизм цирка пришел в движение и четко выполнил поставленную задачу, Финеасу достаточно всего лишь разок хлопнуть в ладоши. Но, наверное, Финеас не был бы Барнумом, если бы отказал себе в удовольствии лично выступать перед требовательной публикой. При этом ему должно было быть намного сложнее, чем остальным артистам, ведь он был создателем цирка, а значит, просто обязан быть лучшим. Но только должно... На самом деле Финеасу Барнуму не составляло большого труда быть лучшим, потому что он делал то, что было не по силам остальным. Он смеялся над публикой, да так, что она безропотно продолжала оплачивать ему это изысканное удовольствие. Он смеялся над публикой не потому, что презирал ее, а потому что она была частью окружающего его мира. Он смеялся над миром, потому что был не в силах его изменить. Он смеялся над миром, так как был уверен, что этот мир не сможет изменить его самого. Он смеялся над миром, так как точно знал, что однажды этот мир посмеется над ним самим. Шоу Финеаса Барнума никогда не ограничивалось самим представлением. 'Вся жизнь - это шоу, а представления - всего лишь его кульминационные моменты', - объяснял Финеас своим подчиненным, когда те не совсем понимали, что от них требуется. Ежедневные скандалы, сенсационные открытия и откровения артистов цирка освещались в средствах массовой информации Либерии чаще, чем прогноз погоды. При этом только в самом начале Барнуму приходилось стимулировать интерес журналистов, потом отсутствие упоминания о цирке стало признаком дурного тона. Когда однажды Барнум и его подопечные всего лишь на три дня исчезли из поля зрения общественности, пресса и телевидение просто сошли с ума. Тот бред, который они несли в массы, Финеас еще долго использовал во время своих представлений. Отдельное место занимало издание всякого рода мемуаров и биографий. Один только Барнум издал десять вариантов собственной биографии, называя каждый следующий истинным, а предыдущий - сфальсифицированным. А еще, если в Либерии появлялось какое-то необычное существо, практически никто не сомневался, что вскоре его можно будет увидеть в цирке. Когда Барнума спрашивали, почему его привлекают всякого рода уродства, он отвечал буквально следующее: 'Стоит дешевле, а продается - лучше'. Финеас, конечно, мог бы добавить, что граждан тянет к уродливому потому, что прекрасное для большинства из них просто недоступно, но он был не настолько глуп, чтобы одним махом настроить против себя и тех, кому доступно прекрасное, и тех, кто предпочитает уродливое. В конце концов, в его труппе были не только уродцы, но и обыкновенные выдающиеся личности, вроде крокодила, которого в детстве потеряли родители. Потом, пытаясь отыскать их, крокодил заблудился и случайно совершил переход через северный полюс. Во время перехода крокодил отморозил себе мозг и теперь никак не мог выучить таблицу умножения. Его номер в том и состоял, что зрители задавали ему простенькие примеры умножения, а он давал на них неправильные ответы. Каждый раз толпа напряженно предвкушала фиаско крокодила, но тот прекрасно понимал, от чего зависит его карьера, и на всем ее протяжении так ни разу и не ответил правильно. Здание цирка тоже было не совсем обычным. Построено оно было по проекту Барнума и представляло собой огромную деревянную лодку с какими-то щелями вместо окон. Здание, конечно, было выстроено не из дерева и окна в нем были нормальные, но Барнуму пришлось принять не одну комиссию, прежде чем все ответственные лица окончательно убедились в соблюдении даже самых незначительных требований. Попасть в цирк зрители могли только через центральный вход, к которому вела длинная эвкалиптовая аллея. Финеас часто стоял на балконе здания, словно на капитанском мостике, и с улыбкой наблюдал за тем, как толпа, словно огромный змей, вползала во чрево его детища. Во время представления Барнум постоянно перемещался по залу, не задерживаясь подолгу на одном месте. Начинал он обычно с ложи для почетных гостей. Там за бокалом шампанского Финеас представлял высоким гостям своих новичков, красочно расписывая их достоинства и предсказывая звездную карьеру. Потом, даже если новичок не был востребован самим Барнумом, он без труда находил место в одном из расплодившихся клонов. Таким образом, Финеас не только помогал неперспективным исполнителям, но и заодно решал проблему конкуренции. За своими артистами Барнум наблюдал уже из зрительного зала, постепенно, по мере приближения финала, спускаясь все ближе к манежу. Когда подходил момент его выступления, он появлялся на арене не из-за кулис, как остальные актеры, а из первых рядов, дружески подбадриваемый своими новыми знакомыми. Каждое представление Финеас повторял один и тот же путь, но еще никто не крикнул убийственную фразу: 'Все это уже было'. Даже он сам. Вот только рано или поздно все заканчивается. У Барнума по этому поводу было всего лишь одно замечание, - он хотел, чтобы для него действительно закончилось все, все сразу. Не так уж и мало, если хорошо подумать, но Финеас умел договариваться. 'Все это уже было', - подумал Барнум, когда увидел в толпе эльфийского рыцаря. И эта мысль устроила тревожный перезвон в его голове. Финеас едва ли не в первый раз нарушил традицию и не появился в зале с началом представления. Вместо этого он закрылся в собственном кабинете и нарушил еще одно правило, - откупорил бутылку своей любимой дубовой настойки. 'Все это уже было', - подумал Финеас, опрокидывая очередную порцию спиртного. Настойка не пьянила его, а только помогла взять себя в руки. 'Я знаю, что будет', - сказал сам себе Барнум, опорожнив бутылку. Настало время выступления Барнума. Зрители и работники цирка по привычке высматривали Финеаса в зале. Осветитель не выдержал напряжения и привычным движением вырубил верхний свет. Мощные лучи прожекторов беспомощно заметались по рядам, слепя зрителей и подчеркивая необычность происходящего. Потом послышался нарастающий гул, словно откуда-то с невидимых верхних рядов на манеж накатывалась снежная лавина. Перепуганный осветитель без всяких указаний нервным рывком снова врубил основной свет. Ослепленная толпа на какое-то мгновение притихла. В этот момент и раздался истерический крик какой-то слишком впечатлительной и глазастой самки. -Вот он, - заорала она, поднявшись со своего места и указывая рукой в направлении кулис. Через секунду сотни пар глаз уставились на Финеаса Барнума. Тот в свою очередь, как ни в чем не бывало, закурил сигарету и сделал несколько шагов вперед. Затем снова остановился и стал, прищурившись, кого-то высматривать в толпе. Первая попытка успехом не увенчалась, и огорченному Финеасу пришлось переключиться на ближайших к нему зрителей. Многие из них были настоящими фанатами цирка и владельцами сезонных абонементов. Почти каждого из них Барнум знал лично и при каждом подходящем случае задействовал в своих выступлениях. Не оставил он их без внимания и в этот раз. Для начала Финеас подошел к старухе-барсучихе, которая обычно наблюдала за всем происходящим с каменным выражением лица. При этом свои седовласые ноги она прятала под безразмерными гольфами и под креслом, а руки неизменно покоились на антикварной сумочке, доставшейся ей в наследство от бабушки. Можно было подумать, что в сумочке лежит что-то ценное, но благодаря Барнуму завсегдатаи цирка знали, что ничего кроме калькулятора, дневника из далекой молодости и старых вырезок из журнала 'Не люблю готовить' там нет. Сегодня барсучиха сидела в том же наряде и в той же позе, но с другим выражением лица. Точнее, этих выражений было два: сквозь презрительно-осуждающее то и дело прорывалось торжествующе-ехидное. -У вас сегодня знаменательный день, Агнесса? - предположил Барнум и сделал очередную затяжку. Барсучиха ничего не ответила, но сдерживать вырывающийся наружу восторг ей становилось все сложнее. -У госпожи Агнессы сегодня знаменательный день, - обратился к ничего не понимающим соседям старухи Финеас. - Наконец-то произошло то, ради чего она так долго сюда приходила, - я упал в ее глазах, закурив сигарету в общественном месте. А она ведь давно уже говорила своим подругам, что они слишком хорошего мнения обо мне, что человек просто не может быть порядочным. Нет, конечно, госпожа Агнесса не только для этого покупала сезонный абонемент. Она еще и разные чудеса обожает, так что в цирк ходить не перестанет, а наоборот, будет посещать с еще большим удовольствием. Вот ведь в чем парадокс: законы природы, по ее мнению, нарушать можно, а общественные - нет. Специально для старухи Барнум сделал еще несколько затяжек и, повернувшись спиной, направился к противоположным рядам. В центре манежа был устроен небольшой бассейн, который приходилось обходить, перемещаясь по арене. Но сегодня Финеас будто не заметил рукотворного водоема, - он пошел прямо по воде, едва касаясь ее поверхности. Зал застыл в изумлении. Даже на галерке было слышно, как выброшенный Барнумом окурок шлепнулся в воду. -Мафусаил, дружище, рад видеть вас, мой тайный летописец. Хорошенько запоминайте все, что сегодня произойдет, - забывчивости потомки вам не простят, - обратился Финеас к перепуганному скунсу в первом ряду, готовому в любой момент испортить воздух. - Кстати, вы не заметили сегодня ничего необычного, например, эльфийского рыцаря в зале? В этот момент скунс представлял собой живое воплощение отчаяния. Впервые он ничем не мог помочь своему кумиру. Мафусаил был настолько огорчен, что на миг потерял над собой контроль. Барнуму пришлось отступить на несколько шагов, тогда как соседям скунса деваться было некуда. -Он здесь, - раздался откуда-то из верхних рядов торжествующий возглас, тут же подхваченный многоголосым эхом. -Вот видите, вы зря нервничали, мой друг. В Либерии всегда найдется кому ответить на ваш вопрос, - успокоил Барнум скунса и только после этого посмотрел туда, где словно каменный истукан сидел молодой эльф в рыцарских доспехах ордена возвышенных. -Не желаешь составить мне компанию? - громко спросил его Финеас. Эльф не то что не ответил, а даже не шелохнулся. Меньше всего ему сейчас хотелось оказаться на манеже, да еще и в компании странного циркача. Но сила сотен пар глаз, требующих зрелища и направленных на эльфа, в конце концов, вытолкнула его на арену. Пока эльф не спеша и стараясь не смотреть по сторонам, спускался по ступенькам навстречу улыбающемуся Барнуму, тот незаметным движением подал сигнал своим подчиненным. Из-за кулис тут же вынесли два удобных кресла и поставили так, чтобы сидящим в них было видно весь зал. Через несколько мгновений циркач и рыцарь стали этими 'сидящими'. - Как твое имя, юноша? - спросил Барнум. -Вольфганг, - ответил эльф, усиленно разглядывавший что-то у себя под ногами. -Наверное, так тебя назвал отец? - предположил Финеас, пытаясь понемногу разговорить своего собеседника. -Нет, - отрицательно покачал головой тот. - Так меня нарекли братья-рыцари в замке. При рождении меня назвала мать. Марио, - в честь любимого героя-любовника из какой-то мыльной оперы. Отец не возражал. Он вообще никогда не возражал матушке, просто не догадывался об этом. -Да уж, - задумчиво протянул Финеас. Потом собрался что-то добавить, но счел напрашивавшееся замечание нетактичным и вместо него назвал свое имя. - А меня зовут Финеас Барнум. Я владелец этого цирка. Барнум сопроводил свои слова широким жестом. Эльф мгновенно уловил двусмысленность сказанного. Ему очень хотелось задать уточняющий вопрос, но пришлось ограничиться понимающей улыбкой. Это была первая улыбка Вольфганга за очень продолжительное время. Потом последовал первый взгляд в зал. А, посмотрев, эльф долго не мог выйти из процесса созерцания. Он еще никогда не видел столько уродливых лиц одновременно. -А отсюда все выглядит немного иначе, - произнес он вслух. Барнум понял его без дополнительных разъяснений. -Привыкай, - теперь так будет всегда. Так бывает, когда твое место на манеже, а не в зрительном зале. -Вот уж никогда не мог подумать, что мое место среди клоунов, - иронично заметил эльф. -Я же говорю, - твое место на манеже. А клоуны... - Финеас взял паузу, чтобы с грустью и сочувствием посмотреть на ничего не понимающих зрителей. - Весь этот мир создан клоуном. Так что... -Мир прекрасен, - без фанатизма возразил ему Вольфганг. -Возможно, мы говорим о разных мирах, - не стал спорить с ним Барнум. - Кстати, хотел спросить, что привело тебя в цирк. Твои 'возвышенные' собратья не часто радуют нас своим присутствием. -Мои родители несколько дней назад покинули Либерию. В доме чего-то стало не хватать, вот я и решил сходить в цирк. -Ну и как, попустило? -Даже чересчур. Финеас и Вольфганг еще долго говорили о своем, непонятном для сотен зрителей. Наверное, благодаря этой непонятности в цирке и царила полная тишина. Кто-то усердно продолжал прислушиваться к словам, стараясь не пропустить тот момент, когда прозвучит что-то смешное. Кто-то делал вид, что все понимает и, заговорщицки ухмыляясь, наслаждается интеллектуальной беседой. Остальные просто молча поддерживали компанию. И только несколько существ не ждали ничего смешного, потому что действительно понимали, о чем речь и чувствовали себя очень неуютно в этой притихшей компании. В тот момент этим немногим ничего так не хотелось, как оказаться рядом с Финеасом и Вольфгангом, но они не решались даже просто встать и уйти. И все-таки зрители были вознаграждены за терпение. То, что произошло дальше, впоследствии позволило каждому из них, подбирая на свое усмотрение интонацию и выражение лица, заявлять: 'Я был на том представлении, я видел, как все произошло'. -А как у тебя получается ходить по воде? - спросил эльф Барнума. Спросил лишь потому, что устал от разговора, устал от того потока мыслей, который на него обрушил циркач, устал формулировать достойные ответы и собственные суждения, устал разглядывать толпу в зале, всем своим видом подтверждающую правоту собеседника и сомнительность аргументов самого эльфа. Лишь заметив, как по зрительским рядам прокатилась судорожная волна, Вольфганг понял, что не угадал с вопросом. И действительно, в Финеасе снова проснулся артист, решивший не просто ответить на поставленный вопрос, а еще и повторно продемонстрировать тот же номер на потеху растерянной публике. Барнум поднялся со своего места и медленно подошел к бассейну. Остановившись у его края, он повернулся к Вольфгангу и подмигнул. -Нет ничего проще. Ты должен знать, что можешь это сделать, а зрители должны верить в чудо и в тебя. Второй раз будет немного сложнее, - они уже тоже знают, - сказал Барнум и в подтверждение своих слов снова отправился гулять по воде. Наверное, Финеас Барнум все-таки знал далеко не обо всем, а публика больше верила в чудо, а не в него лично. А может, эта вера была гораздо сильнее, чем он предполагал. В общем, опять случилось чудо, но не то. Финеасу не удалось сделать и шагу по поверхности воды, - в соответствии с законами природы он пошел ко дну. Но на пути к нему растворился, исчез, полностью, оставив на память о себе только маленькое облако дыма... Для неподготовленных зрителей это оказалось уже слишком, и большинство из них оцепенело от шока. Именно этим очевидцы и специалисты потом объясняли, как огню удалось при таком скоплении живых существ незаметно пробраться в зрительный зал. Огонь не стал набрасываться на зазевавшихся жертв с остервенением голодного хищника. Огонь действовал с холоднокровием законченного садиста, не разменивающегося по мелочам. А всю грязную работу обезумевшие от страха зрители сделали за него. Возвышенный эльф Вольфганг оказался единственным зрителем на этом ужасном представлении. Все из того же кресла он, не отрываясь, наблюдал за тем, как изнеженная либерийская публика рвала друг друга на куски, затаптывала в бетон и выбрасывала на манеж. А в это же время те, кто оказался сильнее, наглее и просто живучее, вываливались из разинутой пасти огромной полыхающей деревянной лодки бесформенными кусками блевотины, омерзительно воняющими первобытным страхом и разлагающимся враньем. Тем самым враньем, из которого, как из дерьма, столетиями кропотливо воздвигались моральные устои толерантного либерийского общества. Когда все было кончено, министр здраворазвития Савонарола решил лично посетить цирк. В сопровождении многочисленной свиты он вошел в изуродованное здание и, стараясь не наступать на обуглившуюся плоть, спустился к почти не пострадавшему от огня манежу. Там министр долго смотрел в пустой бассейн, но так и не решился задать самый волнующий для себя вопрос: 'куда же подевался Финеас Барнум?'. Потом он подошел к уцелевшим креслам, с которых открывался отличный вид на зрительный зал. -Кто-то должен ответить за все, - сказал он то ли самому себе, то ли свите. И пока министр смотрел на печеное яблоко в одном из кресел, в его мозгу уже зарождались первые идеи по этому поводу. 9. 'Почему загорелся цирк Барнума и куда подевался сам Финеас?', - вот два вопроса, которые задал себе и окружающим практически каждый либериец. Как только закончились все траурные мероприятия, связанные с жертвами пожара, началось бурное обсуждение этих вопросов в обществе. Десятки версий были озвучены в средствах массовой информации, и у каждой из них появлялось множество сторонников. При этом между самыми бредовыми из них и самыми резонными не было ни малейшей разницы, потому что все они оставались просто версиями, не спеша обзаводиться более-менее правдоподобными подтверждениями. В общем, события в цирке можно было отнести к тем немногим случаям в истории Либерии, которые так и остались загадкой. Можно было бы, если бы не одна версия... даже не версия, а так, предположение. Но предположение, которое никто не спешил озвучивать. Причиной тому была пресловутая либерийская толерантность. Никто не решался публично связывать трагедию в цирке с возвышенным эльфом, последним собеседником Барнума. Даже следователи по нашумевшим 'фруктовым убийствам' отнюдь не обрадовались печеному яблоку, найденному на месте трагедии. Они только окончательно засекретили материалы следствия. Поиски молодого эльфа, конечно же, велись, но настолько осторожно, что возникали серьезные сомнения в их положительном результате. По крайней мере, пути сотрудников бюро общественного спокойствия и Вольфганга ни разу не пересеклись. Мышонку-альбиносу Миклошу как никогда ранее нужен был слон для визита в посудную лавку, но все его намеки на эту тему Бегемот игнорировал. И дело было не в том, что кот не хотел искать эльфа. Наоборот, он его искал и куда тщательнее, чем сотрудники бюро. Но не для того, чтобы сдать Миклошу и даже не для разговора, - Бегемот всего лишь хотел, чтобы Вольфганг все время был под его контролем. Слишком часто он оказывался в ненужных местах, если это действительно был он. Кот допускал, что жестокое убийство сестры сильно повлияло на психику молодого рыцаря, но не настолько же, чтобы так глупо подставляться раз за разом. Последний же случай в цирке вообще был из разряда необъяснимых. Вместе с тем, по мнению Бегемота, последние события должны были ускорить развязку. Тот, кто оставил на пепелище очередное яблоко, похоже не учел силу либерийской толерантности. Уж очень явно все указывало на связь пожара с серией убийств. Огромный заголовок ' во всем виноваты эльфы!!!' так и просился на первые полосы газет, но либерийское общество в очередной раз промолчало. И все же в этой тишине уже явственно ощущалась нервозность. Нужен был последний толчок, должен быть последний толчок, и Бегемот ждал его в самое ближайшее время. Гермес бросил на стол несколько газет, еще пахнущих типографской краской, и плюхнулся в кресло. Даже не посмотрев в его сторону, Бегемот молча развернул одну из газет и стал изучать первую полосу. -Там ничего нет, - остановил его исследования крот. - Четвертая полоса, маленькая заметка в правом верхнем углу. В небольшой статье упоминались недавние убийства, но в очень необычном ракурсе. Автор обращал внимание на то, что Лео, Несмеян и Барнум были существами одинокими. Что из этого следует, автор не объяснял, как не объяснил и то, почему он отнес Финеаса Барнума к жертвам убийств. Основное внимание акцентировалось на том, что родственники были только у первой жертвы: родители и брат - возвышенный рыцарь. Заканчивалось все упреком обществу в целом за то, что оно не побеспокоилось о родственниках погибшей, не проявило сострадания и не поддержало в трудную минуту. Во второй газете на последней полосе была помещена статья побольше. Повествовалось в ней о яблоках. Где-то в средине статьи, как бы между прочим упоминалось то обстоятельство, что недавно яблоки были найдены в местах извращений. Автор даже возмущался по этому поводу. Мол, как это цинично подбрасывать такой изысканный фрукт в подобные места. После этого рассказывалось о том, как много символических значений у яблока. Например, для эльфов оно символизирует их отличие от остальных разумных видов. -Странные статьи, особенно если рассматривать их вместе. Но их появление может быть и обычной случайностью. Тем более, кто обратит внимание на небольшие заметки на последних полосах? - равнодушным тоном прокомментировал прочитанное Бегемот, сознательно провоцируя Гермеса. Как и предполагал кот, у крота в рукаве оказалась козырная карта, которую нечем было крыть. Гермес картинно бросил на стол два листа с текстом. Бегемот снова принялся за чтение, на этот раз не удержавшись от ехидной ухмылки. В свою очередь, Гермес не удержался от объяснений еще в процессе чтения. -Статья не дописана, но она точно появится в следующем выпуске самого популярного либерийского еженедельника и на первой полосе. Бегемот не угадал только рабочее название статьи. В остальном все было вполне предсказуемо: мельчайшие подробности фруктовых убийств и критика ответственных за раскрытие преступления лиц. Особенно издевательски автор прошелся по персоне приглашенного консультанта. Прочитав о своих недостатках, кот отложил листы в сторону. -Кто нацарапал эту статейку, меня не интересует. А вот кто ему слил всю информацию - даже очень. Если ты узнаешь... -Я уже узнал, - перебил его Гермес. - Эрик, первый заместитель директора бюро общественного спокойствия. Мало того, он сам проявил инициативу. Бегемот надолго умолк, анализируя полученную информацию. -Странно, - коротко подвел он итог своим размышлениям. -И я о том же. Эльф сливает эльфа, - такого я и не припомню. Можно конечно все списать на патологическую честность и принципиальность, но я не стал бы этого делать. -Мы и не станем. Вечером сходим к нему и все узнаем из первоисточника. В ответ крот иронично покачал головой. -Не думаю, что это будет так просто. К тому же, тебе придется идти самому. -Боишься? - удивленно спросил кот. -Нет, просто эту информацию Эрик слил мне, - ответил Гермес и, посмотрев на собеседника честными глазами, начал оправдываться. - Это всего лишь бизнес, Бег. А я в нем далеко не последний. Крот еще долго рассуждал на тему значимости тех или иных поступков и разрушающей роли денег, но Бегемот его уже не слышал. Закурив ментоловую сигарету, он просто принялся разглядывать своего компаньона, как репродукцию 'Моны Лизы' на химическом заводе несколькими днями ранее. Заметив, наконец, что Бегемот его не слушает, Гермес обиженно фыркнул и умолк. Кот получил возможность вернуться к насущным делам. -Раз тебе будет стыдно смотреть одновременно в глаза мне и Эрику, то может быть, сделаешь для меня другую работу? - крот едва успел согласно мотнуть головой, прежде чем Бегемот продолжил. - Узнай, где можно найти директора химического завода Альфреда. И желательно до того, как я отправлюсь к Рыжему. Хочу переброситься с ним парой слов. Самодовольное выражение демонстративно медленно водрузилось на лице крота. А тело его в сладостной неге растеклось по спинке кресла. -Кто же не знает великого Альфреда, - начал изображать из себя усталого светского льва Гермес. - Альфред - живое воплощение великой асимметрии мироздания. Это не я его так назвал, а жена однажды ночью, будучи не в силах скрыть свои впечатления от процесса соития. Умная, кстати говоря, самка. Знаешь, мой друг Несмеян, пока был жив, приняв на грудь, любил помечтать о разных уникальных амбициях, которые появятся ниоткуда и спасут мир и самого Несмеяна. Так вот, когда я смотрел на Альфреда, именно это немного дебильное словосочетание лезло мне в голову. Он просто соткан из уникальных амбиций, и только из них. Например, он косит на один глаз. Второй глаз - в норме. С помощью линз можно легко устранить этот дефект. Он и устранил, - скосив с помощью линзы и второй глаз. А все потому, что все выдающиеся личности были косоглазыми и только у него, единственного среди всех них, глаза косили в небеса. Не знаю, насколько этот факт достоверен, но так Альфреду однажды ночью сказала жена, когда была не в силах скрыть свои впечатления от процесса соития. Да уж, умная самка. Вот к Альфреду я бы с тобой сходил с удовольствием, чтобы увидеть ее и заодно поймать несколько слов. Но, увы, видно не судьба нам сегодня поработать вместе. Дело в том, что Альфреда уже несколько дней никто не видел. Жена в шоке, подчиненные - в растерянности, кредиторы - в гневе. -Зато тебе никуда ходить не надо, - язвительно заметил кот, - можешь спокойно нажраться сегодня вечером. -Какое там нажраться! У меня статья горит, работы по горло, - наигранно возмутился Гермес. - Кстати, а зачем тебе понадобился Альфред? -Из газет узнаешь, - сходу отшил его кот и, закурив очередную сигарету, отключился от внешнего мира. А Гермес, конечно же, соврал, - выйдя из номера Бегемота, он отправился прямиком в бар. И вышвырнули его оттуда далеко за полночь. Бегемот же потратил все это время с куда большей пользой для дела, потому и проспал остаток ночи с чувством выполненного долга, а не с ощущением Большого Взрыва в мочевом пузыре и черной дыры в голове. Эрик оказался немного лучше, чем о нем думал Бегемот. Он врал, но не злился, если ему не верили; он был карьеристом, но смотрел под ноги не реже, чем вверх; он был циником, но аргументировал это действительно философски; наконец, он был эльфом, но только один день в неделю. О Бегемоте Эрик лучше думать не стал, но у него и не было для этого никаких оснований. Увидев Эрика, Бегемот разве что хвостом не вертел от радости. Если бы в этот момент кто-нибудь смотрел на кота со стороны, то вспомнил бы все самые лучшие слова по теме межличностных отношений, но на ум Рыжему приходили только плохие. 'Если кто-то встречает вас бурным немотивированным излиянием радости, это может означать только одно, - этот кто-то узнал о ваших проблемах раньше вас', - это было одно из самых любимых изречений Эрика, к тому же еще ни разу не высказанным вслух. Эрик вообще был немногословным, в отличие от большинства своих сородичей. Вот и сейчас, не взирая на необычность ситуации, он без лишних расспросов согласился сопроводить Бегемота на химический завод и даже предложил использовать для этой цели свой служебный автомобиль, чем очень удивил заезжего кота. О причинах такой реакции Эрик догадался почти сразу, но на незаданный вопрос Бегемота ответил только на полпути к заводу. -В особых случаях, как то в интересах общественного спокойствия или в иных форс-мажорных ситуациях, нарушение природоохранного законодательства допускается. Природа, если уж на то пошло, в состоянии сама о себе позаботиться, а вот разумные существа - далеко не всегда. Прогулка на химический завод на ночь глядя да еще и в таком составе - чем не форс-мажорные обстоятельства? Да и причиной тому какое-то не очень разумное разумное существо или я не прав? -Не совсем, - не без удовольствия ответил ему Бегемот. - Разумных существ два, и обоих я не стал бы называть глупцами. Ну, может быть, одного из них и можно отнести к неразумным, но я не стал бы этого делать. В конце концов, у него очень умная супруга, а сам он - существо цельное, без изъянов. -Вы об Альфреде? - даже не моргнув глазом, спросил Эрик. -Вы очень догадливы, - отвесил ему комплимент Бегемот. -Просто в Либерии не так уж много действительно умных жен, о которых может узнать заезжий эксперт. - Пожав плечами, ответил эльф. Ему очень хотелось сказать вместо 'эксперт' 'проходимец'. Настолько хотелось, что он даже мысленно представил себе, что сказал. Вдоволь посмаковав иллюзию, Эрик вернулся в реальность. - А кто второй? -Финеас Барнум. Заместитель директора бюро общественного спокойствия снова взял паузу, но уже по другой причине. Правда, внешне ему почти удалось скрыть легкое замешательство, вызванное услышанным именем. Но этого 'почти' вполне хватило коту для определенных выводов. Говорить ради приличия смысла не было, и оставшуюся часть пути молчали. Продолжили молчать и возле 'пизанской башни' с растворителем, но это молчание уже больше напоминало сюрпляс, - продолжение разговора было неминуемым, но тот, кто заговорит первым, сходу оказывался в проигрышном положении. Бегемот терял меньше. -В этой емкости растворитель... -Я знаю, что в этой емкости, - довольно грубо перебил его эльф. -В этом растворителе растворяется все, кроме золота и органического стекла, - невозмутимо продолжил Бегемот. - Именно из органического стекла сделан бассейн в цирке. Если бы Барнум не был натурой самодостаточной, я думаю, на дне бассейна были бы обнаружены какие-нибудь золотые побрякушки. Но у него действительно практически не было изъянов, так что никаких улик остаться не могло. -Так зачем же вы меня сюда притащили? - снова перебил его Эрик, но реакция кота не изменилась. -Но к нашему счастью, был в этом несовершенном мире еще и Альфред, личность, конечно же, тоже самодостаточная, но не совсем. Так что, если заглянуть на дно этой оригинальной емкости, то можно обнаружить довольно приметную оптическую линзу. Чем Улфи не шутит? Даже при искусственном освещении было хорошо видно, как лицо Эрика наливается кровью. Эльф понимал, что кот провоцирует его, - при этом он, как лицо неофициальное и неответственное, мог блефовать, а мог и зажимать в своем шершавом кулачке 'неубиенные истины'. -От вас так и прет ненавистью к эльфам, - ляпнул так и не сориентировавшийся Эрик. Бегемот только улыбнулся в ответ на столь страшное в либерийской среде обвинение. Он уже давно приметил, что обвинение в ксенофобии в толерантном либерийском обществе было равнозначно признанию собственной неправоты, но как это ни странно выглядело со стороны, очень часто помогало ускользнуть от ответственности. Бегемот либерийцем не был, даже глубоко в душе. -Ну, разве можно ненавидеть эльфов? - наигранно возмутился кот и взял паузу, будто ждал ответ на свой глупый вопрос. -Вам можно, - брякнул очередную глупость Эрик. -Спасибо, - искренне поблагодарил его Бегемот и продолжил. - Так что, будем заглядывать на дно емкости или ограничимся теорией? В конце концов, вряд ли кому-то в Либерии еще нужна эта линза. Разве что одной очень умной самке, как память. -Чего вы хотите? - угрюмо спросил Эрик. -Не так уж и много, - меня устроит даже до банальности тривиальный ответ на один-единственный вопрос: зачем эльфу понадобилось подставлять эльфа? Несколько мгновений Бегемот был уверен, что Эрик скорее нырнет в 'пизанскую башню', чем ответит на поставленный вопрос. Но Эрик был эльфом только один день в неделю, в один строго определенный день, до которого было еще далеко. -Меня попросили об этом влиятельные члены эльфийской общины. -Я почему-то так и подумал, - не упустил возможности поиздеваться кот. Злобное выражение не продержалось на лице Эрика и нескольких секунд, сразу же уступив место смирению, которое вязалось с обликом заместителя директора бюро общественного спокойствия чуть ли не меньше чем искренность. -Все именно так и есть, - как-то вяло попробовал убедить его эльф, будто устал это делать по несколько раз на день. - Они уверены в невиновности Вольфганга и считают, что доказать ее не составит особого труда. Тем самым последние недоброжелатели эльфов вынуждены будут умолкнуть навсегда, а Вольфгангу уготована вечная слава героя-мученика. И чем быстрее все закончится, тем лучше. Это все, что я могу вам сказать. -Это и так больше того, на что я рассчитывал, - честно признался Бегемот и не задал больше ни одного вопроса. В награду Эрик доставил его на своем автомобиле обратно в город. Засыпая в ту ночь, Бегемот был уверен в нескольких вещах: Вольфганг невиновен, Эрик не врал, рассуждения эльфов не лишены здравого смысла, и эльф никогда не сдаст эльфа. Но не прошло и часа после пробуждения, как от этой уверенности не осталось и следа. В роли разрушителя вполне предсказуемо выступил убежденный экзистенциалист Гермес. Гермес впервые за время знакомства с Бегемотом оказался в номере раньше, чем запах пота и перегара. Даже характерная одутловатость лица куда-то подевалась. И вообще, кот впервые в жизни увидел взбешенного крота. -Что ты вчера вытворил? - заорал он на иностранного эксперта так, словно перед ним какой-нибудь посыльный-неумеха. -Нужно было не бухать, а составить мне компанию, тогда бы и голова не болела, и был бы в курсе всех событий, - упрекнул его Бегемот, переворачиваясь на другой бок. -Ты просто мне завидуешь, алкаш-неудачник. И голова у меня уже не болит, и это ты - не в курсе событий. Нехорошее предчувствие заставило кота развернуться обратно. И действительно, как только он принял предыдущее положение, брошенная кротом газета встретилась с лицом Бегемота. В этот раз нужная заметка была именно на первой полосе в рубрике 'сенсация'. Кот начал читать вслух: ' Еще одна тайна эльфов стала достоянием широкой общественности благодаря неизвестному борцу за всеобщую толерантность. И чем раньше будут раскрыты оставшиеся тайны этого древнего народа, тем скорее исчезнут последние барьеры, разделяющие разумных существ, и наступит эра всеобщего взаимопонимания и любви. Сегодня каждый либериец сможет познакомиться с текстом одного из самых легендарных эльфийских произведений 'Песней Розы'. Множество легенд и мифов связано с этой песней. Многие просто не верили в ее существование, а кое-кто критиковал ее, даже не будучи знакомым с текстом. Мы не ставим перед собой цель доказать истинность предложенного текста или оценивать его как произведение искусства. Мы предоставляем уникальную возможность каждому сделать это самостоятельно'. Далее следовал текст 'Песни Розы', после прочтения которого Бегемот дал исчерпывающую характеристику Эрику Рыжему. Гермес с удовольствием поддержал все сказанное котом. Теперь он мог себе это позволить, - заказанная ему статья потеряла все свое историческое значение. 10. После похода в цирк у Вольфганга пропало желание посещать массовые мероприятия. Пищи для размышлений на маяке ему хватило на несколько дней. Нельзя сказать, что все произошедшее стало для него полным откровением, - у Вольфганга давно не было иллюзий по поводу окружающего его мира, но он был бы не против, если бы его мировоззрение так и осталось теорией, не подтвержденной на практике. Вот только окружающий мир не любит, когда кто-то знает о нем правду... Случайностей не существует, - это уж Вольфганг знал наверняка. Иногда эльф ловил себя на мысли, что, возможно, все было бы намного проще, если бы гибель Альмы оказалась случайностью. Но случайностей не существует... Случайности - это узелки, соединяющие обрывки путеводной нити, ведущей нас от рождения к смерти. Не более того, но и не менее. Мы сколько угодно можем перебирать картинки собственного бытия, перекладывать их с места на место, откладывать в сторону, менять очередность или вовсе выбрасывать за ненадобностью, но первая и последняя из них все равно останутся на своих местах. Потому что в нашей жизни полно случайностей, которых на самом деле не существует... Случайностей не существует, потому что у всего в этом мире есть своя цена, даже у того, что не существует. Цена случайности соизмерима с весомостью нашего выбора. Того выбора, перед лицом которого мы оказываемся каждый день, а иногда и час, а иногда - и каждую минуту. Иногда этот выбор выглядит полным безумием, жестом отчаяния или ослиным упрямством. Кажется, что вся его ценность только в том и состоит, что это твой выбор, твой собственный и ничей больше, осознанный и окончательный. Кажется, что скорее небеса упадут на землю, чем этот выбор обретет смысл... Но вот, происходит нечто необъяснимое, нечто невозможное, нечто иррациональное и алогичное, и полное безумие превращается в гениальный замысел, жест отчаяния - в тонкий расчет, ослиное упрямство - в творческое вдохновение, а небеса остаются на своем законном месте, отгораживаясь от всего происходящего легкомысленной солнечной улыбкой. Есть и другой путь, - миллионы раз проверенный и потому легко объяснимый, все предусматривающий и потому ненаказуемый, всегда оставляющий право на ошибку и потому ни к чему особо не обязывающий. Этот выбор можно сколько угодно называть собственным, но на твоем месте так поступил бы каждый. Этот выбор - итог многолетнего благоразумия, умеренности во взглядах и перманентных поисков компромиссов для всех и вся. А небеса... Они уснули от скуки. И глядя на них, даже мысли не возникает, что эта серая аморфная пелена может когда-нибудь рухнуть на землю... И пройдя этот путь до конца, ты точно знаешь, что жизнь состоит из закономерностей, а иногда - и вовсе из одной сплошной, цельной закономерности. Закономерности - это и есть та путеводная нить, которая ведет нас от рождения к смерти. Пускай и не более того, но и никак не менее. Вольфганг стоял посреди тротуара и разглядывал фасад старинного здания, затиснутого своими братьями-близнецами и служащего пристанищем какой-то неблагодарной конторе, не соизволившей потратиться даже на косметический ремонт. Хотя постепенно эльф стал склоняться к мысли, что столь обшарпанный вид сохранен сознательно. Потому как неухоженным выглядело буквально все, даже то, что таковым быть не могло. Например, надпись 'Иллюзион', сделанная выцветшими красками на убогой и безвкусной гипсовой плите над входом, да еще и с отбитыми завитушками по периметру. И облюбованная мухами со всей округи витрина, в которой, приложив определенные усилия, можно было рассмотреть безликие и слепые гипсовые фигурки, если чем и выделявшиеся, то только блаженными до идиотизма улыбками, которые даже древняя пыль побрезговала прикрыть. Наверное, именно эта убогость заставила Вольфганга остановиться, но этого было явно недостаточно, чтобы ему захотелось войти внутрь. Эльф уже собирался продолжить свой путь, когда дверь конторы открылась, и на тротуар задом выбрался карликовый носорог. Первое, что бросилось в глаза Вольфгангу, это вызывающе короткие шорты носорога, плотно облегающие его округлости. Настолько плотно, что каждое следующее движение грозило стать для них настоящей катастрофой. Второе, - это вышитая розовыми нитками надпись на заднем кармане. 'Любовь не знает границ', - прочитал эльф и сильно призадумался над смыслом этой фразы, - он одинаково плохо разбирался и в любви, и в границах. Пока Вольфганг безуспешно пытался найти связь между двумя понятиями, карликовый носорог успел развернуться и с блаженной до идиотизма улыбкой посмотреть сквозь эльфа. Потом он неожиданно громко хлопнул челюстями, и разлетевшиеся в разные стороны брызги слюны, словно ушат холодной воды привели возвышенного рыцаря в чувства. Какое-то время два разумных существа молча смотрели друг другу в глаза. Эльфу ужасно хотелось вытереть рукавом мокрое лицо, а носорогу - опереться на все четыре конечности. Но обоих от осуществления желаемого удерживали вечные моральные ценности. Чего-то явно недоставало, но недолго. -Они думают, что все просто так. Все потехи ради. Будь это так, Чебурашка сотворил бы нечто посмешнее обезьяны. А о строении атома я вообще молчу. Не верю я им, вот не верю и все тут. Ничем не лучше других. Уж можете быть уверены, что-то у них с расценками нечисто. Я демпинг задницей чую, - со знанием дела заявил носорог и тут же без перехода поинтересовался, - а тебе в какую сторону? - Да мне как раз сюда, - ответил сбитый с толку эльф, лишенный выбора. - Ну-ну, - язвительно проворчал карликовый носорог, после чего его челюсть начала медленно отвисать, готовясь к новому хлопку. Заметив это движение, Вольфганг чуть ли не одним прыжком заскочил в странную контору. Дверь закрылась с оглушительным грохотом. Ошарашенный Вольфганг застыл как вкопанный, - где-то за спиной его должно было ожидать что-то неприятное, иначе просто быть не могло. Но деваться было некуда, и эльф, набрав в легкие побольше воздуха, медленно повернулся. Вольфганг еще никогда не видел столь прекрасной улыбки. И никогда не видел такого огромного хомячка. Пришлось снова на какое-то время застыть... -Дефект хромосомы, - привычно ответил на незаданный вопрос хомячок и одарил эльфа еще одной сказочной улыбкой. - За этими хромосомами разве уследишь. Вольфганг согласно махнул головой, - на большее он в тот момент и не был способен. -Ну что же, нам пора, - неожиданно заявил хомячок и с помощью какого-то танцевального движения развернулся на месте. Такой важной и степенной походки эльф тоже еще никогда не видел, - в конце длинного коридора Вольфганг даже заметил, что начал непроизвольно копировать движения своего провожатого. Открыв одну из дверей, хомячок жестом пригласил эльфа войти в ярко освещенную комнату. - Вас позовут. А пока устраивайтесь поудобнее. Хотите чай или кофе? - спросило прекрасное творение дефекта и, не дожидаясь ответа, захлопнуло дверь снаружи. Определенно, это была приемная, самая что ни на есть заурядная. А вот существо, которое в ней находилось, заурядным назвать нельзя было никак. Впрочем, как и носорога с хомячком, встреченных ранее. Невероятно жирный пингвин, едва уместившийся в довольно просторном кресле, пристально изучал вошедшего. - Тоже гений? - слишком небрежно поинтересовался он, прикипев завистливым взглядом к рыцарским доспехам Вольфганга. - Эльф, - ответил тот, перед тем непроизвольно утвердительно махнув головой. - Гений гения видит издалека, - похвалил сам себя пингвин. Потом он достал откуда-то из жирных складок курительную трубку и кисет. Процесс забивания трубки, раскуривания и трех первых затяжек проходил в полной тишине и отрешенности от окружающего мира. Приемная наполнилась тягучим сладковатым дымом. Эльф закашлялся на мгновение раньше, чем пингвин. Горло страшно першило, но потом стало легче и радостнее. - И что же такого ценного ты подарил этому миру? - заметив положительные перемены в облике собеседника, продолжил разговор пингвин. Широкая улыбка абсолютного непонимания вместо ответа его вполне устроила. - А я вот перевернул мир. Так сказать, революционер. -Да-аааа, - совершенно по-идиотски протянул эльф, растворяясь в сладком тумане. - Мне удалось решить проблему, которая не давала покоя многим поколениям либерийских самцов. Теперь никаких комплексов, зависти и конфликтов. А сколько будущих войн удалось предотвратить. Да что там войны, самоубийцу теперь днем с огнем не отыщешь, - торжественно заявил пингвин и вдруг совершенно неожиданно залился звонким смехом. Вольфганг тут же составил ему компанию. Еще никогда в жизни ему не было так весело. Но потом эльфу вдруг стало страшно интересно, что же такого гениального изобрел этот пингвин-весельчак. Он резко прервал свой смех и преданно уставился на собеседника, ожидая, что тот ответит на незаданный вопрос. Или хотя бы сделает пару новых затяжек. Пингвин сделал и то, и другое. -В чем главная проблема в межвидовых взаимоотношениях? Правильно, - в половых членах, - поиграл сам с собой в викторину пингвин и перешел к подробностям. - Они ведь у каждого вида разные. Да и чего скрывать, - у подвидов тоже. И чем же эта разница измеряется? Правильно, - длиной. Вот ее родимую я предлагаю взять и отменить. Нет-нет, упаси меня Чебурашка, я не собираюсь стричь всех под одну гребенку и не призываю превратить всех в однородную серую массу. Ведь тем мир и прекрасен, что мы в нем все разные. Пускай эта разница и остается, только пусть измеряется не длиной, а весом. Я так и представляю себе отрывки из будущих учебников истории: ' Эра толерантности достигла своего пика тогда, когда дискриминационная длина полового члена была заменена более демократическим весом. В честь этого революционного события, а также с целью увековечить имя великого изобретателя, граммы, в которых первое время измерялись половые члены, были переименованы в пингвины'. Нет, я, конечно, понимаю, что пройдет еще не одно десятилетие, прежде чем произойдет перелом в сознании либерийцев, и пингвины будут восприниматься ими, как нечто само собой разумеющееся. - Но ведь количество пингвинов не является константой, - решил было вступить в научный диспут эльф, но пингвин пресек его поползновения на корню. -А вот это пусть и станет главным предметом дискуссии в обществе. Но я бы лично доверился в этом вопросе политикам или самкам. В конце концов, никто лучше них не умеет находить решения, которых нет. В этот момент массивные деревянные двери в кабинет открылись, и на пороге возник эльф, самый обыкновенный эльф: не брызжущий слюной, неброско одетый, среднего роста, в меру упитанный, без выдающейся пластики и мимики. Он брезгливо втянул носом воздух, в меру осуждающе посмотрел на пингвина, кивнул головой Вольфгангу и жестом пригласил его войти в кабинет. И все это было проделано без единого звука. Вольфганг даже предположил, что обыкновенный эльф немой, но очень скоро его подозрения были развеяны. В кабинете все, вплоть до последней детали было сделано из прозрачного пластика. Хозяин кабинета дал гостю несколько секунд, чтобы оглядеться вокруг, а потом вдруг выскочил в открытое окно. Уже немного адаптировавшийся к окружающим странностям возвышенный рыцарь спокойно приблизился к окну и выглянул наружу. Его взору открылась уютная терраса, вся в зелени и с видом на реку. Обыкновенный эльф уже успел устроиться за столом и, потягивая через трубочку какой-то напиток, дожидался Вольфганга. Когда тот сел напротив, эльф придвинул ему второй стакан с трубочкой, в котором оказался довольно вкусный молочный коктейль. -Пейте. Молоко для коктейлей мне поставляют ваши братья-рыцари из соседнего замка, - заговорил, наконец, обыкновенный эльф. - Кстати, меня зовут Миша, но вы можете меня называть Роланд, - так нам будет удобнее, по-свойски, так сказать. Я хозяин фирмы 'Иллюзион', услугами которой вы решили воспользоваться. -А я Вольфганг. И, вообще-то, я не собирался воспользоваться вашими услугами. Просто так получилось. Я даже не представляю, чем вы занимаетесь. -О! Чем мы занимаемся?! Мы дарим окружающим радость, - воскликнул Миша-Роланд. - Вот вы говорите, что не собирались воспользоваться услугами нашей фирмы, но кому как не вам - возвышенному эльфу - знать, что случайностей не бывает. Вот скажите мне, все ли хорошо в вашей просвещенной жизни, радуетесь ли вы этой жизни так, как радуюсь ей я? Вольфганг промолчал, не многозначительно, но вполне достаточно, чтобы обыкновенный Миша возбудился еще сильнее. -Вот! Да у вас на лице написано, что вы не радуетесь так, как я. Но ничего, сейчас вы поделитесь со мной своими проблемами, и я придумаю, как поделиться с вами частичкой своей радости. Делиться и радоваться Вольфгангу не хотелось, но вот его любопытство уже было разбужено. -Ваши возможности настолько безграничны? - почти без иронии поинтересовался возвышенный эльф. Роланд, похоже, умел извлекать максимум из минимума. По крайней мере, даже этого 'почти' ему хватило для того, чтобы обидеться на возвышенного эльфа. -Вы думаете, что я возомнил себя Чебурашкой? Ошибаетесь, - я прекрасно осознаю, что мои возможности значительно уступают его. -Вы думаете, он всемогущ? - не удержался от вопроса Вольфганг. -А иначе, зачем он тогда нужен? - удивился Миша и в мгновение ока переключился с идеального на материальное. - Главное - это возможности клиента. Хорошо, конечно, если клиент при деньгах, но и для малообеспеченных у нас всегда что-нибудь найдется. Вот недавно был случай. Приходит к нам одна парочка. Видно, что в депрессии полнейшей. Оказалось, что ничего им так в жизни не хочется, как съездить в Париж. Скажете, банально и глупо? Согласен. Но тут уж нужно сказать отдельное спасибо телевидению со всеми его 'мыльными операми'. В общем, взялись мы за дело. Несколько дней приготовлений, поездка в 'аэропорт', возвращение, куча сувениров, фотографии на фоне парижских достопримечательностей, - и жизнь изменилась к лучшему. Пришлось, правда, помучиться пару деньков в дешевом мотеле, но, как говорится, искусство требует жертв. -Но ведь в Париже они не были, - возразил возвышенный эльф. -Ну и что? Для того, чтобы их иллюзорный мир не рухнул, достаточно и иллюзии поездки. Они убедили себя, что без Парижа им не жить, сумели убедить и в том, что они там побывали. Вот и все. Иллюзия - вот главное творение разума! По большому счету, только для этого он нам и дан, - ответил эльф обыкновенный безапелляционным тоном. Вольфганг апеллировать и не собирался. -А чего хочет тот пингвин-революционер в приемной? - спросил он. -Вообще-то мы не раскрываем приватную информацию, - начал было обыкновенный эльф, но потом все же не удержался и, едва сдерживая смех, рассказал. - Ему нужен мир, в котором все измеряется пингвинами, и мы этот мир создаем. И знаете, что я вам скажу? Это куда проще, чем Париж, а стоит значительно дороже. -А то, что он курит... Не успел еще Вольфганг закончить свой вопрос, а Миша уже всем своим телом все отрицал. -Травка - это его личная инициатива, к которой мы не имеем ни малейшего отношения. - У него просто есть справка, что он гений. Вот он и курит где попало, не переживая о последствиях. -Да уж, если у тебя есть справка, что ты гений, то уже совсем необязательно им быть, - полушутя заметил возвышенный эльф, подводя итоги беседы, но эльф обыкновенный воспринял это замечание всерьез. Настолько всерьез, что, задумавшись, даже не сразу заметил, как Вольфганг встал из-за стола. -Вы что, уходите? - искренне удивился Миша. -Мне пора. Извините, что отнял у вас столько драгоценного времени, но я пока не готов жить иллюзиями. Может быть, когда-нибудь позже. Кто знает... -Думаю, это случиться раньше, чем вы думаете, - ничуть не расстроившись, ответил Роланд. - Вас проводят. Хомячок-гигант с чарующей улыбкой уже стоял за спиной Вольфганга. Возвышенный эльф получил возможность еще раз насладиться этой улыбкой и грациозной походкой. А в конце его ждал бонус. -До свидания, - с неповторимой грустью в голосе и одинокой изумрудной слезой в уголке глаза попрощался хомячок. Вольфганг, в свою очередь, собрался как можно теплее распрощаться с ним, но дверь уже успела захлопнуться. -Ну и как, стоит зайти? Эльф уже привык к всякого рода неожиданностям и потому вопрос, заданный невидимой самкой, воспринял как должное. Вольфганг не спешил с ответом, он даже не сразу повернулся на голос. Может, с его стороны это было и не совсем вежливо, но этот голос сам по себе стоил того, чтобы им насладиться. Он мог принадлежать львице, нарочито пытающейся выдать себя за обыкновенную кошку. Она прекрасно понимает, что все подопытные самцы видят перед собой львицу, но какое же удовольствие наблюдать, как они мучительно пытаются убедить себя в том, что перед ними все-таки кошка. Рядом с Вольфгангом оказалась не львица и не кошка, а человеческая самка. В окружающем мире было много видов покрасивее людей, но внешность этой самки не предусматривала сравнений. Возможно, у кого-то длиннее ноги и больше грудь, более изысканные руки и благороднее овал лица, красивее губы, нос или глаза, в конце концов, волосы шелковистее и ярче. Возможно... но, глядя на ее ноги и грудь, руки и овал лица, губы, нос и глаза, в конце концов, на волосы, любому вменяемому самцу и в голову не придет броситься искать кого-нибудь лучше. Вольфганг еще слабо разбирался в кошках и львицах. Так, по крайней мере, он говорил сам в кругу своих сверстников. На самом же деле, он не разбирался в самках вообще. Но в его возрасте в этом уже и еще не признаются. Основную часть информации о самках Вольфганг получал из своих снов. А банальность 'первой' и утопичность 'единственной' через сны не познается. В своих снах он действительно видел свою первую и единственную. И вот что забавно: эта 'первая и единственная' не была эльфийкой. У других молодых рыцарей время от времени появлялась та же проблема. Они делились ею с умудренными жизненным опытом наставниками и те легко успокаивали их. Оказывалось, что все дело в буйстве нереализованного сексуального влечения и твердости веры в возвышенность эльфов: даже во сне молодые рыцари не могли себе позволить реализовывать свои необузданные сексуальные фантазии с благочестивыми эльфийскими самками. В общем, молодые рыцари получали еще одно доказательство своей праведности и со спокойной совестью продолжали наслаждаться в своих снах общением с самками людей и зверей. Но у Вольфганга все было по-другому. Он верил в это, а теперь и знал. Потому что та 'первая и единственная', которая являлась ему во снах теперь стояла рядом с ним. Вот только, что ему теперь с этим делать, молодой эльф не знал... -Что-то не так? - с насквозь фальшивой обеспокоенностью поинтересовалась самка, и цинично стала осматривать свою одежду. Джинсы и майка выглядели действительно вызывающе, подчеркивая все, что, по идее, должны были прикрывать. Потому то Вольфганг и поспешил отрицательно замотать головой. В принципе, самка на другой 'ответ' и не рассчитывала. -Так стоит заходить в 'Иллюзион' или нет? -Смотря, что ты ищешь, - наконец ответил ей эльф. -Я прожила в этом городе пять лет. Я изучала социологию и психологию в местном университете. А завтра я уезжаю домой. Возможно навсегда. И вот я подумала, чем же мне запомнится этот город? Нет, конечно, за эти пять лет произошло много чего интересного. Но, всего лишь интересного. Все это произошло бы с каждым, кто оказался бы на моем месте. Понимаешь, о чем я? Но, я не все, я - максималистка. Мне хочется чего-то особенного, того, о чем я могла бы вспоминать всю оставшуюся жизнь. По-моему, последний день подходит для этой цели как нельзя лучше. Осталась самая малость - получить желаемое. Одна моя подруга посоветовала обратиться в 'Иллюзион'. Сказала, что у них неплохо получается ублажать прихоти своих клиентов, - неожиданно обстоятельно объяснила самка. Потом она заметила скептическую ухмылку на лице внимательно слушающего эльфа и разочарованно спросила. - Соврала? -Не знаю, - честно ответил Вольфганг, но, вообще-то, на более объемный ответ он сейчас и не был способен. Все его мысли были заняты совершенно другой проблемой: куда подевать свои руки и глаза? Но даже такого ответа самке хватило для вполне 'логичного' вывода. -Значит, соврала, - подытожила она и пошла прочь. 'Неужели и вправду все дело в буйстве нереализованного сексуального влечения и твердости веры в возвышенность эльфов?', - успел подумать Вольфганг, прежде чем самка остановилась. Она долго смотрела на него, слишком долго. Смотрела вроде бы оценивающе, но на самом деле просто ждала, когда эльф окончательно стушуется под ее взором. Эльф сопротивлялся, сопротивлялся изо всех сил, но безуспешно. -А может у тебя есть что-то, стоящее последнего дня в городе? - совершенно серьезно спросила она поверженного противника. -У меня есть что-то, стоящее последнего дня жизни, - нанес ей ответный удар эльф. Никакого удивления, - только демонстративно снисходительная улыбка. Вольфганг уже почти не сомневался, что самка все-таки уйдет. Когда все вдруг изменилось. -Меня зовут Далила. -Вольфганг, - в свою очередь представился эльф и, наконец, смог посмотреть в глаза самке. -Давай сперва просто погуляем, познакомимся ближе, а потом уже ты покажешь мне то, что стоит последнего дня жизни. Надеюсь, ты не соврал? -Я никогда не вру, - соврал ей эльф. -А я вру, - честно призналась в ответ Далила. Что было дальше? Им было проще, чем большинству самцов и самок, впервые встретившихся в тот день. Им не нужно было думать о завтрашнем дне. У них не было завтра. Но у них не было и вчера, чтобы расстраиваться из-за этого. У них было сегодня. У них было то, что они хотели получить именно сегодня, и то, что они готовы были за это отдать только сегодня. Завтра и вчера порождают условности, возиться с которыми приходится сегодня. Нет завтра и вчера - нет и условностей. Нет условностей - нет сомнений. Нет сомнений - нет сожалений. Есть только сегодня... Далила и Вольфганг стояли на смотровой площадке маяка и смотрели, как солнце исчезает за горизонтом. По поверхности непривычно скромного океана почти от самого маяка и прямо к раскаленному диску тянулась огненная дорога, ведущая в небеса. -Это прекрасно. Может это и не стоит последнего дня жизни, но это действительно прекрасно, - сказала Далила, когда солнце исчезло за горизонтом. -Это не совсем то, что я хотел тебе показать. Точнее, совсем не то, - ответил внимательно прислушивающийся к тишине Вольфганг. -Это должно быть нечто потрясающее, если оно совсем не то, - шутя заметила самка, которая, похоже, и так получила значительно больше, чем ожидала. Теперь ей нужен был только эльф. -Сейчас. Уже недолго, - обнадежил ее Вольфганг, не заметивший шутливого тона и не почувствовавший, как Далила прижалась к нему. Казалось даже луна и маяк застыли в ожидании, притушив свой свет. И вдруг тысячи звезд одновременно вспыхнули в ночном небе, превратив его в решето. -Великолепно, - прошептала самка, наслаждаясь дрожью, пронзившей тело самца. -Еще нет, - простонал тот и с мольбой в голосе обратился к Далиле. - Забудь обо всем. Забудь о звездах, забудь о луне, забудь о маяке. Даже обо мне забудь. Забудь обо всем и открой свое сознание. Прошу тебя. Оно уже здесь. Шокированная самка, не задумываясь, сделала так, как он ее попросил. И только о нем она не смогла забыть, - слишком громко стучало его сердце. Но вот и оно вдруг остановилось, и у Далилы появилось ощущение, будто она оказалась в эпицентре странного вихря, бережно упаковывающего ее в безумно мягкий кокон с едва уловимым нежно-зеленым отливом. Далила почувствовала легкое головокружение и сильнее прижалась к Вольфгангу. -Что это? - спросила она, но не услышала собственного голоса. -Это время. Оно смотрит на тебя, - также беззвучно ответил он. Далила оказалась неготовой к ответу на свой вопрос, - спустя мгновение вихрь отпустил ее, передав на попечение звезд, и пристроился по другой бок эльфа. -Ты умеешь говорить с ним? - уже привычным тоном спросила Далила. -Да, - ответил ей Вольфганг. -Тогда попроси его остановиться, - безапелляционно потребовала самка и прильнула к губам самца, не оставляя ему выбора. Утром Вольфганг по привычке не спешил просыпаться, но пришлось. Он очнулся сразу же, как только понял, что Далилы нет рядом с ним. Не вставая с постели, Вольфганг наблюдал за тем, как Далила сосредоточенно приводит себя в порядок. Она делала вид, что не замечает проснувшегося эльфа, и недобрые предчувствия не заставили себя долго ждать. Эльф молчал, понимая, что от его слов сейчас ничего не зависит. Наконец, Далила стала выглядеть так, как хотела, и вспомнила о Вольфганге. С абсолютно невозмутимым видом она протянула ему какой-то клочок бумаги. -Это счет фирмы 'Иллюзион' за оказанные услуги. Как правило, я беру двадцать процентов сверху. Но, как правило, я и с клиентами не сплю. Так что можем обойтись без моих процентов. Вольфганг посмотрел счет, дотянулся до своей одежды, достал деньги и, отсчитав нужную сумму, включая проценты, протянул ее самке. -Иллюзия, всего лишь иллюзия, - с грустью констатировал он. Далила не ответила. Сразу не ответила. Для начала она взяла деньги и не пересчитывая положила их в карман. Потом подошла к окну и долго смотрела на маяк. И только после этого подошла к кровати и села возле эльфа. -Иллюзия - это то, что мы придумываем сами. Все остальное - реальность. Жестокая реальность, - сказала Далила и, обняв Вольфганга, поцеловала его в лоб. 11. Бегемот внимательно следил за выражением лица Миклоша, - уж больно необычной была мимика. Кот впервые видел мышонка таким растерянным. Всему причиной были несколько исписанных листов бумаги в его руках. Читал альбинос медленно, часто возвращаясь назад, и этим начал раздражать Бегемота, которому хотелось поскорее ознакомиться с текстом. Ему даже не пришлось просить об этом Миклоша. Дочитав, тот молча передал ему листы и, наконец, додумался спрятаться за густыми клубами сигарного дыма. Впрочем, сделал он это еще и для того, чтобы спокойно наблюдать теперь уже за выражением лица Бегемота. Тот, тем временем, начал читать. 'Я никогда не был в этом пригороде. Точно не был. Иначе бы видел этот милый домик и запомнил бы его навсегда. И вошел бы в него значительно раньше, чего бы мне это ни стоило. В таком доме могла жить только самка, самка необычная: одинокая, красивая, умная. Да-да, именно такая: красивая, умная и обязательно одинокая. Обязательно одинокая... потому что самодостаточная. Ей никто и ничто по-настоящему не нужно. Не нужно как цель, как смысл. Может быть, как средство, но не уверен. У нее все есть или будет, стоит ей захотеть. Ее никто и ничто не остановит. Ничто, кроме смерти, и никто, кроме того, кто подарит ей смерть. Да-да, именно подарит. Кто-то должен подарить ей смерть, прежде чем наступит старость. Потому что уродливая старость ненавидит красивых и умных. Потому что жестокая старость обожает одиноких. Потому что уродливая и жестокая старость не дарит смерть умным, красивым и одиноким, - безумная старость до последнего мгновения не выпускает их из своих цепких рук. Я видел немало красивых домов. Но этот особенный. Его красота не выставляется напоказ, даже не подчеркивается, - она просто существует, независимо от тебя и не для тебя. Этот дом будто из следующей жизни, где все по определению лучше, чем в этой. Подчеркивается тишина. Едва толкнешь калитку, как она начинает скрипеть, словно древняя старуха, которую потревожили впервые за много лет, и теперь она растерянно покашливает, не зная радоваться ей или злиться. А вот гравий у тебя под ногами не собирается ни радоваться, ни злиться, - он просто потрескивает, подобно опытному хирургу делая невидимые надрезы на невидимом теле тишины и причиняя ей невидимую боль. Просто так надо, так должно быть. Нет, ты, конечно, можешь что-то изменить, - ты можешь ступать мягче, и надрезов станет меньше. Их станет меньше, они станут длиннее и глубже. Просто так надо, - так подчеркивается тишина. И прекрасные цветы вдоль гравийной дорожки могут сколько угодно выть, разъедаемые самой страшной кислотой в мире - собственным бессилием. Они бессильны оградить тишину. Даже их истошный вой никто не услышит, - услышат только сладкий шепот тысяч лепестков, изысканно подчеркивающих тишину. Ничто так не подчеркивает тишину, как шепот цветов. Дверь... Я уже успел ее представить совершенно другой: в старинном стиле, массивная, покрытая прозрачным лаком, с тяжелым металлическим кольцом вместо звонка и чем-нибудь вьющимся по периметру. На самом деле все оказалось совершенно другим: легкий современный пластик под дерево с плексигласовыми вставками, электрический звонок и банальные горшки с цветами. Пластик хуже дерева, - прикоснувшись к нему, не чувствуешь тепла, не чувствуешь жизни, которая укрылась за дверью. Чувствуешь только смерть. Даже не прикасаясь. Для смерти нет разницы между деревом и пластиком, - она просто не замечает того, что мертво без нее. Окна... Как хорошо, что в каждом доме есть окна. Чтобы мы делали без окон, как бы мы знали, что происходит внутри, за молчаливой пластиковой дверью? Окна - одно из самых удачных творений разума. Возможно, только через окна можно увидеть жизнь такой, какой она есть на самом деле: в золоте и бриллиантах поверх нижнего белья и в единственном вечернем платье на голое тело, бессмысленно суетливую и многозначительно зевающую во весь рот, безмятежно вычесывающую и сосредоточенно выщипывающую, отталкивающе откровенную и очаровывающее замкнутую, самозабвенно мастурбирующую и блюющую целомудрием... Жизнь - забавная штука... А еще в каждой приличной жизни, как и в каждом приличном доме, всегда есть задняя дверь: обязательно простенькая и безликая, вечно немытая и открытая. Именно через нее обычно входит судьба. Судьба всегда входит тихо. И всегда - когда вы ее не ждете. Вы ужинаете на кухне, - она рассматривает ваши семейные фотографии в гостиной, принимаете душ - приглядывает за шипящим чайником, стелите постель - увлеченно пережевывает популярное шоу. Вы не ждете ее, а ей некуда спешить. Она никогда не спешит, потому что никогда не опаздывает. Время - вот и все, что вас разделяет. Время - значимо, вы - уже нет. Музыка... Обязательно должна быть музыка. Для гармонии. Для того, чтобы найти единственное оправдание происходящему, то, ради чего существует все остальное. Называйте это ощущениями, осязанием, восприятием, как угодно... Только не чувствами. Чувства - убоги, музыка - холодна, но где-то между ними - то, ради чего существует все остальное. Должна была звучать Evanescence. Только Evanescence, и обязательно 'Bring Me to Life'. Иначе все теряет свой смысл, превращается в очередную иллюзию. И никаких ощущений, никакого осязания, никакого восприятия, - только пошлые и никчемные чувства, зловонием которых пропитан весь этот мир. Только Evanescence, только 'Bring Me to Life'... Потом - 'My Immortal'. Что же еще? А между ними - один-единственный удар и благодарный прощальный взгляд. 'My Immortal'... Вот и все... Нет, это не чувства... Чувства - убоги, музыка - холодна, а это - то, ради чего существует все остальное... Чувства будут потом. И первым придет страх. Время - вот и все, что от него отделяет. Время - значимо, страх - еще нет...' Миклош медленно выплыл из клубов сигарного дыма, жонглируя невозмутимостью, растерянностью и лицемерием. Сейчас для него главное - вовремя менять маски. Изуродованный труп молодой человеческой самки на шелковой постели уже никуда не денется, а вот в отношении директора бюро общественного спокойствия возможны варианты. -Это не отчет извращенца о проделанной работе, - это протокол осмотра места извращения. Метастазы толерантности добрались и до нас. Прислали на днях группу стажеров-абстракционистов, - вот и приходится их задействовать. - Предугадав вопрос кота, объяснил мышонок и, нацепив маску невозмутимости, посмотрел сквозь Бегемота. -Нашли документы жертвы. Ее звали Далила, работала в фирме 'Иллюзион', - докладывал кто-то альбиносу из-за спины кота. Когда Бегемот обернулся, за его спиной никого не было, - летучая мышь уже успела материализоваться между ним и Миклошем. Точнее, это был летучий мышонок в розовом плаще и такого же цвета берете. Отвечая на вопросы директора, он не сводил взгляда с кота. При этом Бегемот чувствовал себя как в рентген - кабинете, где внешность по сравнению с внутренностями не играет никакой роли. Летучий мышонок настолько бесцеремонно ковырялся в его сущности, что без огромного свинцового щита кот действительно почувствовал себя какой-то абстракцией, полностью зависимой от больной фантазии полоумного художника. Захотелось убежать, что Бегемот с удовольствием и сделал. Но первое, что он увидел, войдя в дом - это точно такого же летучего мышонка с таким же пронизывающим безумным взглядом, только в голубом. Потом - в желтом, зеленом и фиолетовом. Разноцветные вкрапления в серой массе работников сыска выглядели неестественно, но вполне в духе толерантности. По крайней мере, в той форме, в какой ее воспринимал Бегемот. Огромные пятна крови на нежно-салатовой шелковой постели выглядели тоже неестественно, а вот тело самки в постели смотрелось. Пускай даже мертвой самки и в залитой кровью постели. Оставалось только гадать, как у извращенца поднялась рука на всю эту красоту. -Как это ему удалось? Ума не приложу, - снова услышал чей-то голос у себя за спиной кот. Поворачивался он медленнее, чем в предыдущий раз, но очередной летучий мышонок в черном бархате никуда не делся. Возможно, из-за своего мольберта. -Кому удалось? - переспросил Бегемот. -Извращенцу, - не отрываясь от работы, ответил мышонок в черном. -Что удалось? -Сохранить красоту, - мышонок тяжело вздохнул, задержал взгляд на окровавленной постели, после чего стал тщательнейшим образом наносить мазки на полотно. - Я бы даже сказал, что ему удалось сделать ее еще прекрасней, если бы не несколько деталей, претящих моему художественному вкусу. Бегемот тем временем успел переместиться за спину летучему мышонку и рассматривал почти законченную картину. Изображенная на ней жертва почти ничем не отличалась от оригинала, как, впрочем, и антураж. -Ну и как? - не без иронии поинтересовался мышонок. -Очень похоже, - похвалил его кот и, услышав в ответ презрительное 'фэ', добавил. - Но, по-моему, кое-что лишнее. -Это у него не хватает, - раздраженно ответил летучий мышонок и резким движением кисти нанес последний мазок. То, что произошло дальше, заставило присутствующих бросить свои дела и с открытыми ртами уставиться на художника. Только его собратья - коллеги и Бегемот воспринимали происходящее как нечто обыденное. Тот, усевшись верхом на трупе, красками наносил на лицо жертвы что-то вроде макияжа. Потом он стал менять расположение тела, с трудом справляясь с окоченевшими конечностями. Последним делом летучий мышонок стал выводить красной краской на стене какие-то иероглифы. Закончив, он с вызовом посмотрел на кота, абсолютно не замечая остальных. -Вот теперь все один к одному, - невозмутимо констатировал Бегемот. Мышонок спрыгнул с кровати и лично проверил сходство. Потом он удовлетворенно хмыкнул и уже с симпатией обратился к коту. -Я же говорил, что это у него не хватает. Кстати, сделав свое дело, извращенец прилег возле жертвы. Потеки крови с одной стороны размазаны характерным образом. -Надо же, - с трудом изобразил удивление Бегемот. - А что обозначает надпись на стене? Новый друг кота самодовольно улыбался. Похоже, для него последний вопрос сыщика стал самым главным и приятным событием этого дня. -Это я так подписываю свои картины. Ненавижу, знаешь ли, банальности, даже в мелочах. -В этом я уже успел убедиться, - заметил кот. В этот момент в спальню вошел обычный мышонок-альбинос и демонстративно и зло бросил на кровать тяжелый рюкзак. Огромное красное яблоко, воспользовавшись случаем, выскользнуло из рюкзака и, спрыгнув с кровати, покатилось к ногам Бегемота. У кота появилось дикое желание зафутболить его куда подальше, но вместо этого он с невозмутимым видом поднял плод и стал его рассматривать, словно ожидал прочесть на нем какое-то послание. -Только что нашли в сотне метров отсюда в мусорном баке. Наверное, извращенца спугнул кто-то. Иначе, мы бы сейчас имели очередное фаршированное блюдо, - едва сдерживаясь, сообщил Миклош. -А кто обнаружил мешок? - поинтересовался Бегемот. -Эрик, - автоматически ответил мышонок и только после этого удивленно посмотрел на своего приятеля. - А что? -Ничего, - просто спросил, - равнодушно пожал плечами кот и ответил улыбкой на испепеляющий взгляд заместителя директора бюро. Сам директор ничего не заметил, удовлетворившись ответом кота. Миклош собрался было погрузиться в тяжелые раздумья, но летучий мышонок в розовом не позволил ему отключиться от грубой реальности. -А результаты вскрытия как оформлять, ямбом или хореем? - спросил розовый мышонок самым что ни на есть серьезным тоном. -Анапестом! - сорвавшись наконец, выкрикнул ему в лицо Миклош и сопроводил свой ответ отборной руганью. В одно мгновение альбинос стал краснокожим и пучеглазым. Все присутствующие с надеждой и не без оснований ждали продолжения. Но к всеобщему неудовольствию, директору бюро общественного спокойствия удалось взять себя в руки. -Все! Пора прекращать всю эту срань! - решительно заявил он и в последний раз нарушил правила приличия, смачно плюнув куда-то в угол. Аудитория ответила ему подбадривающими аплодисментами. Бегемот, воспользовавшись ситуацией, включил проигрыватель и во всех четырех углах комнаты вдруг заиграли акустические гитары. Вместо ожидаемых режущих мелодий Evanescence комнату стала наполнять концентрированные аккорды 'Отеля Калифорния'. Бегемот явственно представил, как льющаяся из мощных динамиков мелодия, соприкасаясь с реальностью, мгновенно превращается в липкую тягучую массу, наполняющую собой комнату, и без того изуродованную смертью и всезнающими ухмылками разноцветных абстракционистов. 12. Если чего-то и стоит бояться в этом мире, то это иллюзии. Иллюзия подобна наркотику: она манит, дурманит, радует и окрыляет, к ней легко привыкаешь и не представляешь, что все было и может быть по-другому. Иллюзия становится единственным смыслом жизни, единственной значимой страстью, абсолютно оправданным наваждением. Ничто иное уже не воспринимается и не учитывается. Даже банальная и никем до сих пор не оспоренная истина, гласящая всем и каждому, что мир двойственен, что он построен на противоположностях и отторгает любую однозначность, даже самую благую, прекрасную и идиллическую. Бойтесь иллюзии, - она выстроена из добра, тщательно отобранного из реальности, в которой остается только зло, абсолютное зло. Волнения начались в зоопарке. Волнения всегда начинаются в зоопарках. Ведь зоопарки - это одно из тех мест, где иллюзия и реальность всегда находятся по разные стороны ограждения. Зоопарки - это одно из тех мест, где иллюзия и реальность нисколько не зависят от вас. В зоопарках вы сами - не более чем частица иллюзии или реальности, как кому повезло. Волнения всегда начинаются в зоопарках, но никогда в них не заканчиваются. Волнения в зоопарках не начинаются для того, чтобы в них же и закончится. Когда ненависть и безысходность неотвратимо достигают критической массы, волнения выплескиваются на улицы города, заигравшегося в любовь и безразличие. Реальность начинает пожирать иллюзию. Реальность всегда пожирает иллюзию. Бойтесь иллюзии, - она беззащитна перед реальностью. Мартышка Джейн удобно устроилась на заборе зоопарка. В одной руке она держала бутылку безумно дорогого вишневого ликера, а другой - то и дело поправляла дешевые розовые очки, норовившие при малейшем движении соскользнуть с ее маленького носика. Розовые очки были самой ценной вещью, когда-либо принадлежавшей Джейн. Это был единственный подарок ее единственного поклонника. Поклонник был не из зоопарка, человеком, да еще и тайным. И если первое и второе безумно нравилось Джейн, то третье - немного смущало. С одной стороны ей страшно хотелось хоть разочек показаться со своим ухажером на публике, с другой - тайные свидания приносили ей куда большее удовольствие, чем банальный променад. Вот только удовольствие с недавних пор стало таким же недостижимым, как и романтическая прогулка. С того момента, как начались беспорядки, люди в зоопарке и его окрестностях не появлялись. Так что Джейн не оставалось ничего другого, как тешиться своими розовыми очками и связанными с ними воспоминаниями. Впрочем, если бы не беспорядки, она бы не стала счастливой обладательницей чудесного вишневого ликера. То, что мартышка совершенно случайно наткнулась на целую бутылку среди разного мусора в разграбленном магазине, ничем иным кроме чуда быть не могло. Слишком много случайностей должно было произойти в одно время и в одном месте, чтобы мартышка Джейн и вишневый ликер обрели друг друга. Теперь же осталось сделать последний шаг, чтобы эта история обрела законченность. Нужно было выпить волшебный напиток. Но, тут то и возникла маленькая проблемка. Мартышка Джейн была натурой творческой, - ей ужасно хотелось выпить ликер маленькими глотками, сидя на заборе зоопарка и созерцая дочерна закопченные и ослепшие улицы города, в мгновение ока лишившегося всего своего лоска и холодного высокомерия. И дело не в том, что Джейн была злой и кровожадной, - она просто обожала драмы, которые были обыденным делом в ее родной стране и большой редкостью в Либерии. Зато в Либерии обыденным делом была законопослушность, и существовал закон, запрещающий распитие спиртных напитков в общественных местах. Большинство соседей Джейн не спешили втискиваться в рамки закона, тогда как она сама сделала это довольно легко и быстро, главным образом для того, чтобы выделиться из общей массы, но все же. Мартышка прекрасно понимала, что когда вокруг все горит и рушится, мало кому есть дело до того, где она выпьет добытый незаконным способом ликер. Но приобретенный инстинкт давал о себе знать. И надо же такому случиться, что именно в тот момент, когда мучения Джейн, наконец, закончились, и первый глоток был сделан, мартышка заметила направленный на нее объектив телекамеры. Так, волею судьбы и стараниями пронырливых журналистов, охотившихся на свой страх и риск в окрестностях зоопарка, Джейн стала звездой самого популярного в стране ток-шоу, темой которого в тот вечер были прокатившиеся по городу беспорядки. Конечно, внешне мартышка мало походила на отчаянного погромщика, но противозаконное распитие явно неподъемного для ее кармана напитка компенсировало этот недостаток. Журналисты с камерой остановились в шаге от Джейн и стали то ли мило, то ли плотоядно улыбаться, предоставляя многочисленным телезрителям время окончательно уверовать, что перед ними самая настоящая участница погромов. Ошарашенная мартышка в свою очередь не придумала ничего иного, как сделать еще один глоток из бутылки, и в этот раз отнюдь не маленький. Когда она оторвалась от горлышка и жадно глотнула воздух, телезрители уже 'уверовали'. Опытный ведущий ток-шоу хорошо прочувствовал этот момент и принялся за дело. -Ну что же, дорогие друзья, теперь обещанный сюрприз, - обратился ведущий к аудитории и гостям студии. - Мы решили совершить своего рода визит вежливости, и пока жители зоопарка бесчинствуют на улицах города, наведались к ним в гости. Как видите, нашей съемочной группе повезло, и у нас есть уникальная возможность выслушать мнение противоположной стороны. Аудитория ответила ему продолжительными аплодисментами и снова переключилась на мартышку. Переключилась на саму себя и Джейн, впервые в жизни увидевшая себя на экране телевизора, появившегося рядом с камерой. Потом камера поползла вниз и остановилась на зажатой в руках мартышки початой бутылке. Гул осуждения прокатился по Либерии, и только производители ликера и ведущий в студии не разделили общего негодования, мысленно подсчитывая неожиданно свалившуюся на их головы прибыль. Ведущий даже едва успел придать своему лицу подобающее выражение, прежде чем камера сконцентрировалась на его персоне. Точнее, этих подобающих выражений было несколько, и каждое из них несло посыл определенной категории телезрителей. Для большей части зрителей предназначалась маска мягкого порицания и сожаления, переходящего в сострадание, для меньшей части - ирония и плохо скрытое понимание 'своего парня', ну и для узкого круга посвященных - скука и презрение. В общем, опытный ведущий разделил чувства каждого, кто в этот момент оказался перед экраном телевизора. Вот только чувств самой Джейн он не учел, вот она и выбрала из трех масок ту, которая имела в тот момент для нее наибольшее значение, а именно, скуку и презрение. И то, что в любой другой ситуации придавило бы ее словно каменная глыба, сейчас вызвало в ней мало востребованное чувство протеста. Джейн одним глотком допила ликер, не глядя, выбросила пустую бутылку, сняла свои розовые очки и улыбнулась. Ее открытая улыбка в самом зародыше подавила очередной приступ возмущения в студии и разрушила сложившийся было у ведущего план беседы с ней. Он единственный сразу же уловил настрой мартышки и отказался от забавной игры в умные вопросы и глупые ответы. Появившийся ниоткуда страх опростоволоситься на глазах у огромной аудитории в мгновение ока породил в нем ненависть к маленькому улыбающемуся созданию на заборе зоопарка. Ему невыносимо захотелось растоптать ее прямо на глазах у публики, но из-за пресловутой толерантности его желание могло осуществиться только в особо изощренной форме. Ведущий начал с очков, интуитивно уловив их ценность для Джейн. -Чудесные очки. Наверное, подарок? - как можно равнодушнее поинтересовался он. -Подарок, - ответила ему мартышка. - Подарок одного поклонника. Точнее, единственного поклонника. Он очень просил, чтобы я нигде не упоминала его имя, но мне так хотелось похвастаться его подарком... Вот я и нашла выход: в зоопарке я называла его Дарвином, а в городе - моим Чарли. И никто ни о чем не догадывался. -Оригинальное решение, - смеясь, заметил ведущий, одновременно незаметно подав сигнал оператору. Оператор перевел камеру на одного из приглашенных в студию экспертов, которому было явно не до смеха. Его мимика помогла даже самому заторможенному зрителю увязать вместе слова Чарли, Дарвин и Чарли Дарвин. -Ты любишь музыку? - неожиданно громко спросил ведущий, явно пытаясь отвлечь внимание от эксперта. -Обожаю, - Джейн не отрывала взгляд от знакомого лица. - Особенно реквием Моцарта. Когда я впервые кончила, звучал именно реквием. Первый оргазм - очень необычная и запоминающаяся вещь сам по себе, но музыка Моцарта сделала его просто неповторимым. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? Ведущий понимал. -А еще что тебе нравиться? Кроме реквиема. -Реквиема Моцарта, - поправила его мартышка. - Много чего нравиться. Например, Alizee, - Чарли говорит, что я на нее очень похожа. Он вообще много о ней говорит. Оператор без всякого сигнала снова перевел камеру на эксперта. Тот уже не выглядел растерянным, - скорее, бешеным. Выдержав паузу, ведущий продолжил разговор. -Что ты читаешь? -В последнее время не так уж много. В основном Коэльо, ну и моего Чарли, конечно. У себя на родине я читала значительно больше. Я даже работала в музее одного поэта, которого почти никто не знал и не читал. Кроме меня. До сих пор не понимаю, почему открыли этот музей. Может, потому, что больше в том городе никаких поэтов отродясь не было. -Забавная работенка, - не скрывая ехидства, заметил ведущий. - От такой работенки можно сбежать на край света, не то что в Либерию. -Я не бежала, возразила ему Джейн. - Просто надоел тот дешевый мир, в котором я жила. -Здесь дороже? -Да нет, - пожала плечами мартышка, - все так же. Но шансов все изменить больше. По крайней мере, так говорит мой Чарли. Знаешь, именно после того, как я встретила его, у меня появилась надежда, что все еще будет по-другому. Обязательно будет. Ведущий опять взял паузу, - натренированная студия автоматически разразилась аплодисментами, которые, впрочем, на саму мартышку не произвели ни малейшего впечатления. -А в чем разница между Либерией и твоей родиной? Джейн впервые за время разговора задумалась, даже немного растерялась. Она зачем-то оглянулась назад, на неряшливые постройки зоопарка, потом, будто сравнивая, окинула взглядом улицы города, внимательно изучила лица журналистов, и только после этого, явно сомневаясь, ответила. -Не знаю... Здесь все готовы платить. За все. Чем меньше, конечно, тем лучше, но все же. В моей стране предпочитают халяву, и побольше. -По-моему, не так уж плохо, за все платить, - не без патриотического пафоса заметил ведущий. -Не плохо, - согласилась с ним мартышка. - Правда, разменной монетой может стать что угодно и кто угодно. Даже ты, если кому-то это понадобится. Чарли как-то объяснял мне, почему так, но я почти ничего не поняла. Ведущему не очень понравились дебри, в которые завернул их разговор, и он поспешил из них выбраться. - А почему именно Коэльо? Дань моде? -А что, это плохо? - испуганно ответила вопросом на вопрос Джейн. - А Чарли говорил, что Коэльо поможет мне понять сущность людей, что его книги стирают последние различия между видами. -Я не говорю, что Коэльо - это плохо, - успокоил ее ведущий. - Кстати, раз уж мы заговорили о взаимоотношениях между видами, то, что ты думаешь по поводу нынешних беспорядков? -Ничего не думаю. Да и во всем зоопарке найдется не так уж много самок, которые об этом думают, точнее, думают, что думают. Только нимфоманки и фригидные могут маяться всей этой дурью самцов. Знаю только, что всему виной этот ужасный эльф-маньяк, который запугал до смерти людей. Наши самцы вышли на улицы, чтобы помочь жителям города изловить его, но вместо благодарности получили полицейскими дубинками по загривку. Ну и понеслось. Подозреваю, что о маньяке уже мало кто и помнит. -И как же теперь решить возникшую проблему? - с плохо скрываемой иронией поинтересовался ведущий. Мартышка едва ли не первой уловила его тон и ответила ему той же монетой. -Да уж сторгуетесь как-нибудь. Когда дело касается вашего благополучия, даже врожденная скупость отступает на второй план. У моего Чарли, например, есть целая теория по этому поводу. Мертвая тишина установилась в студии, - аудитория не сразу усвоила сказанное Джейн. А когда усвоила, возмущенный ропот стал нарастать, словно снежный ком. В один миг Джейн настроила против себя всех, кто еще не окончательно разложился под воздействием толерантности. А ведущий тут же потерял к ней всякий интерес. -Ну что же, нам остается только поблагодарить Джейн за содержательную беседу и проститься с ней до лучших времен. Лицо мартышки исчезло с огромного экрана, уступив место растерянной физиономии Чарли Дарвина, оставшегося наедине с огромной аудиторией. Ведущий несколько секунд смотрел на него сверху вниз. Он с трудом подавлял в себе вполне естественное желание испортить чужую жизнь. Всего-то и нужно было, что промолчать... Наверное, эта простота и спасла Чарли, - самолюбие ведущего требовало более сложных вариантов. -А сейчас, исходя из тех ценностей, которых придерживается наше общество, я думаю, будет правильным, - ведущий выдержал продолжительную паузу, - поприветствовать Чарли Дарвина, который подарил мартышке Джейн надежду. На следующее утро мартышка Джейн и Чарли Дарвин проснулись знаменитыми, но навсегда потеряли друг друга. Но в тот вечер на ток-шоу о них уже больше никто не вспомнил. Близилась кульминация программы, и опытный ведущий мастерски подводил обсуждение к итоговому спичу, честь произнести который в этот раз выпала самому министру здраворазвития Савонароле. Остальные гости студии как-то сразу потеряли уверенность в себе и высказывали свои последние мысли то ли слишком примитивно, то ли слишком витиевато, а главное, - все время косились в сторону Савонаролы. Сам же министр пока не произнес на программе и десяти слов, предпочитая делать вид, что он внимательно слушает других участников ток-шоу. Время от времени он улыбался, ухмылялся, хитро щурился, в общем - стандартно кривлялся, дабы ни у кого не возникло сомнений в его заинтересованности происходящим. На самом же деле Савонарола был занят только собственными мыслями, точнее их отсутствием. Еще несколько минут - и он должен будет что-то сказать огромной аудитории, сидящей перед экранами своих телевизоров. Он мог бы ограничиться стандартным набором фраз, согласившись таким образом с мнением большей части экспертов в студии и подавляющего большинства телезрителей. Мог бы озвучить одну из восьми стандартно нестандартных идей, заботливо подготовленных его помощниками специально по такому случаю. В конце концов, мог бы выдать что-нибудь вроде программной речи, благо приближались выборы главы Либерии. Мог бы... Интуиция - удивительнейшая штука. Она непостижимо далека от логики, рациональности, целесообразности и прочих подобных вещей, усложняющих нашу жизнь. Может быть, именно поэтому интуиция воспринимается большинством самок как некая безделица из их парфюмерного набора, которой пользуются, практически не задумываясь. И уж точно, именно поэтому большинство самцов если и прибегают к ее помощи, то предпочитают скромно об этом умолчать. И только умные самки и выдающиеся политики относятся к интуиции как к бесценному дару, который выделяет их из общей массы. Савонарола был выдающимся политиком. Даже больше, чем выдающимся. Он пользовался своей интуицией только после того, как добросовестно и безрезультатно попытался решить проблему рационально. Только уткнувшись в сотый и последний раз в глухую стену, Савонарола расслаблялся, отключал свое логическое мышление, совершал нечто противоречащее здравому смыслу и добивался поставленной цели. Вот и сейчас, не найдя нужных слов, министр здраворазвития успокоился и даже позволил себе на несколько секунд прикрыть глаза. Обволакивающая его темнота сразу же наполнилась надоедливым жужжанием слов-пустышек, среди которых чаще всего попадалась 'толерантность' и всевозможные ее производные. Савонарола почувствовал легкое головокружение, переходящее в тошноту. Если бы кто-то только знал, как тяжело ему было оставаться толерантным по отношению к толерантности! Если бы кто-то только знал... Ведущий произнес какую-то дежурную фразу, отрывками проникшую в сознание министра, и в студии наступила полная тишина. Полная тишина, немного затянутая пауза, побольше металла в голосе и едва заметная горькая ухмылка на лице, - все как обычно. Необычным было только то, что говорил в этот момент министр здраворазвития. Очень необычным. -Я родился и вырос в Либерии, поэтому могу в чем-то не понимать жителей зоопарка. Но вот мой отец, как и все они, приехал в Либерию из другой страны в поисках лучшей жизни для себя и своей семьи. В то время о толерантности еще никто не слышал. Поэтому он тихонько постучал в дверь и без лишних слов занял то место, на которое ему указали. У отца всегда был собственный взгляд на вещи, но он многие годы держал его при себе. До тех пор, пока его мнение не стало интересным другим гражданам. Те же, кто затеял беспорядки, всего лишь примитивные подонки, пытающиеся навязать свою волю другим, без всякого на то права. И все эти заклинания на тему толерантности - ничто иное, как проявление слабости и нежелания возложить на себя ответственность за жесткие меры, необходимые для наведения порядка на улицах города. Я не боюсь ответственности и мне плевать на толерантность. Как министр здраворазвития могу со всей ответственностью вам заявить, что беспорядки будут подавлены в самое ближайшее время и всеми доступными средствами. Что касается извращенца, то его поимка - дело соответствующих органов, а не пьяной толпы недоразвитых имбицилов. Извращенец будет пойман и наказан, кем бы он ни был. -Даже если он возвышенный эльф? - выкрикнул какой-то смельчак в студии. -Особенно, если он окажется возвышенным эльфом. Если же при этом хоть малая часть того, что сказано и написано о мотивах его поступков, окажется правдой, нам придется на многие вещи посмотреть по-другому, - без всяких уверток ответил министр. Савонарола сказал все, что хотел. Присутствующие в студии молча переваривали все сказанное им. И даже ведущий, на которого перевел камеру оператор, ограничился лишь тем, что растерянно развел руками. Шоу закончилось. Савонарола почувствовал острую необходимость с кем-то поговорить. С кем-то, кто убедит его в правильности того, что он сделал. Но никто не спешил ему на помощь. Не найдя поддержки даже у немногочисленных друзей, министр отправился к любовнице, единственному существу в Либерии, которое всегда было на его стороне. Может быть именно поэтому, она и задержалась возле Савонаролы на долгие годы, невзирая на то, что эта связь могла нанести серьезный ущерб его политической карьере. Вот только в этот вечер ей, как и всем остальным, тоже не хотелось говорить о политике, хотя и по другим причинам. Аккомпанируя себе на гитаре, самка на разный лад напевала только что сочиненную песенку о любви, не обращая никакого внимания на своего любовника. Прошел целый час, прежде чем она отложила гитару в сторону и занялась своим возлюбленным. Получив желаемое, она без комментариев сразу же отправилась в ванную комнату. Было хорошо, но не то. Восстановив дыхание Савонарола оделся и, не дожидаясь появления самки, покинул ее дом. Теперь ему не оставалось ничего другого, как отправиться домой. Джироламо Савонарола и Екатерина Медичи молча сидели друг против друга и обменивались долгими взглядами, дожидаясь, пока служанка покинет гостиную. Служанка, хорошо изучившая своих работодателей, уходить не спешила, - она прекрасно знала, что чистота и порядок, по крайней мере, для хозяйки, куда важнее, чем разговор с супругом. Наконец, супруги остались одни, но продолжали молчать. Екатерина увлеченно причесывала одну из своих любимых кукол, а Джироламо любовался новым светильником, стилизованным под свечи и с помощью какой-то хитроумной технологии освещавшем только центр комнаты, тогда как остальная площадь оставалась погруженной в полную темноту. Савонарола закатил кверху глаза, пытаясь разглядеть потолок. Медичи почему-то это не понравилось, и она первой нарушила молчание. -А ты сегодня был в ударе. Как в старые добрые времена, когда ты еще ухаживал за мной. И папеньку своего ты тоже частенько тогда вспоминал. Правда, тогда ты больше рассказывал о том, как он покинул свою страну эльфом, не знавшим вкус яблока, а в Либерию приехал уже человеком, производившим лучшее в мире яблочное повидло. Или сейчас просто не лучшее время для подобных историй, да? -Мой отец любил повторять, что в этом мире есть только две величины столь же постоянных, сколь иррациональных, - Чебурашка и число 'пи'. Когда мы пытаемся разобраться в их сущности, они неизменно ставят нас в тупик своей иррациональностью, когда же просто пользуемся ими по мере необходимости, не задумываясь, - для нас нет ничего более постоянного, - благодушным тоном ответил супруге Джироламо, проигнорировав ее вопрос. -А эта мартышка Джейн, что ты о ней думаешь? -Маленькое убогое существо, способное всего лишь удивить. Не более того. Она работает в одном довольно приличном массажном салоне. Так вот, один из моих помощников, регулярно посещающих это заведение, был очень удивлен, узнав, что качественный минет и массаж - не единственные ее достоинства. -Как я понимаю твоего помощника. До замужества я тоже знала только о двух твоих достоинствах. И только потом узнала, что их гораздо больше, - смеясь, заметила Екатерина. - Только Чарли Дарвина немного жалко. -А себя? - с ненавистью посмотрев на супругу, спросил Савонарола. Ответа от нее он не дождался. Екатерина полностью сосредоточилась на своей кукле. И только когда Джироламо уже собрался уходить, она снова заговорила. -Знаешь, я одна из немногих граждан Либерии, которые верят не всему, что говорит министр здраворазвития. Поэтому будет лучше, если наш мальчик на время уедет из Либерии, пока вы не поймаете этого страшного извращенца. Ненависть всего лишь мгновение присутствовала в его взгляде. Потом он надолго о чем-то задумался, а когда вышел из этого состояния, то выглядел так, будто только что совершил очень важное открытие. -Muse. Она слушает только Muse. А минет делает всегда под Resistance. Всегда. 13. Несколько последовавших после ток-шоу дней оказались едва ли не самыми тяжелыми для Либерии за много лет. И проблема даже не в том, что столицу захлестнула новая волна погромов, на порядок ожесточеннее предыдущей. Самое болезненное - это ломка общественного сознания. И то, и другое было спровоцировано высказываниями министра здраворазвития. Погромщики мстили за 'ублюдков и имбицилов', а законопослушные граждане свыкались с мыслью, что некоторые из принятых ими ценностей оказались несостоятельными. Первая проблема представлялась более решаемой, - несколько тысяч до сих пор незаметных, а теперь - до зубов вооруженных сотрудников бюро общественного спокойствия, получивших разрешение на применение силы, медленно, но уверенно выдавливали погромщиков с улиц города в места их постоянного обитания. Что касается проблемы сознания, то здесь решающую роль должны были сыграть средства массовой информации. Жестокости, насилия и крови на экранах телевизоров было куда больше, чем в реальности. Все чаще употреблялось слово 'террор', тогда как о толерантности уже никто и не заикался. Прогнозы экспертов и политиков становились все более зловещими. По сути, в Либерии круглосуточно работала фабрика страха, продукция которой пользовалась неимоверным спросом. Страх, по своей природе, - вещь уникальная. Страх определяет сознание. Его можно использовать как первобытную корявую дубину, - лупишь себе без разбору и только наблюдаешь, как всякое 'Я' спешит превратиться в слизь и брызгами разлететься в разные стороны, бросая на произвол судьбы дрябло-беспомощное и уродливо-податливое 'не-я'. Можно использовать более гуманно, как гильотину, например. Настраиваешь, отсекаешь, выбрасываешь и получаешь практически идеальное 'Мы'. Быстро, надежно, удобно, и никаких душераздирающих излишеств. А можно приготовить из страха изысканное блюдо. Всего-то и нужно, что добавить щепотку надежды. Вроде бы и знаешь, что яд, а отказаться не в силах. Уж больно сладок страх, приправленный надеждой. Надежду, как всегда, приносят герои, герои с новыми принципами, с новым мировоззрением. Принципы и мировоззрение, конечно, сами по себе не новые, - новые только герои. И каждый более-менее мыслящий член общества рано или поздно поймет это, но и это понимание должно стать для большинства откровением. Обязательно откровением. Именно на откровениях или, по крайней мере, на том, что сами разумные существа так называют, и построен по большому счету духовный мир. Так вот, о героях... О новых героях, а не тех, кто приходит ниоткуда и вопреки, переворачивает все вверх ногами на глазах изумленной и ничего непонимающей публики, а потом трагически и как нельзя кстати погибает, давая повод будущим поколениям презирать их современников. Время старых героев ушло, окончательно и бесповоротно. Разум, Великий Разум, взращенный на хот-догах и кока-коле, научился справляться не только с множеством ранее неизлечимых болезней и прочих неотвратимых бед, но и с героями, которые приходили ниоткуда и вопреки. На их месте Великий Разум создал своих героев, по образу и подобию своему. Герои перестали быть одиночками, - теперь они стали явлением массовым. Обычно их бывает двое, но не потому что герои должны быть 'или-или', а потому что - 'от и до', чтобы каждый желающий мог втиснуть себя любимого в отведенные рамки и самодовольно заявить на весь мир: 'Надо же, как много общего у нас с этим парнем'. Сегодня герои - это те, кого сумели правильно подать. Меньше всего для этой цели подходят книги - их нынче читают только вырождающиеся почитатели старых героев. Сериалы тоже не лучший вариант, - в замочную скважину смотрят не для того, чтобы увидеть что-нибудь героическое. Кино - вот неплохой вариант. Солидный бюджет, супернеадекват в главной роли и предсказуемый хеппи-энд - и через какие-то два часа жизнь миллионов существ обретает новый смысл. Но лучше всего использовать реалити-шоу, - современно, доступно, и актеры подешевле. Розовый мусоровоз с выключенными фарами медленно кружил по вечерним улицам города, прилегающим к зоопарку. Сначала на его пути попадались в основном отряды сотрудников бюро общественного спокойствия, потом к ним добавились и разношерстые группировки погромщиков. Ни те, ни другие, занятые поисками друг друга, не обращали внимания на выглядевший нелепо в этих местах розовый мусоровоз. Парочка ассенизаторов, засевших в кабине автомобиля, также не проявляла ни малейшего интереса к происходящему вокруг, чего не скажешь о большинстве телезрителей, имевших возможность наблюдать за противостоянием добра и зла с помощью десятка скрытых камер, которыми был нафарширован автомобиль. Медленная композиция Rammstein 'Roter Sand' вперемешку со светской беседой ассенизаторов служила демонстративно-отстраненным звуковым сопровождением видеокартинки. Волк Банни и кролик Аттила прошли жесткий отбор, но все же с непривычки терялись перед телекамерами. Вполне естественно, что им хотелось выдать что-нибудь умное, но все умные мысли, даже 'домашней заготовки', внезапно куда-то подевались. Пришлось говорить о любви, - дилетанты, попадая в объектив камеры, всегда начинают говорить о любви. -Ты уже смотрел 'Искупление'? - спросил Банни после первых аккордов 'Liese'. -Нет, а что? - ответил Аттила, не отвлекаясь от дороги. -Да так, ничего, - Банни заученным движением потянулся к бутылке со спонсорской минералкой. - Просто занятный фильмец. О любви. Аттила покосился на минералку и в свою очередь достал пачку сигарет. -Я смотрел 'Сука-любовь'. С тех пор не вижу смысла смотреть еще что-то на эту тему, - сделав глубокую затяжку, безапелляционно заявил кролик. Волк закашлялся и опустил боковое стекло. -Все не так просто, - немного помолчав, неуверенно заявил он. Кролик криво ухмыльнулся, сбил пепел прямо себе под ноги и сбросил скорость. -Опять поругался с Вики? -Нет, - ответил волк все тем же тоном, но с явным намерением развить тему. Не получилось. Кролик даже не услышал его 'нет'. Зажав зубами окурок, он остановил автомобиль и достал из-за сидения ружье. -Я сам, - сказал Аттила, увидев, что Банни потянулся к своему оружию. В десяти метрах впереди мусоровоза два укуреннных бабуина, не обращая ни на что внимания, со знанием дела взламывали автомат с презервативами. Едва выбравшись из кабины, Аттила дважды выстрелил. Пули со снотворным подействовали мгновенно, - бабуины даже не успели оглянуться. Не выпуская из рук ружье, кролик взял за ногу мирно храпящего бабуина и потащил его к грузовику. Волк тем временем уже успел открыть багажный отсек и направился за вторым погромщиком. Тащил он его правда не за ноги, как напарник, а схватив под мышки. Потом ассенизаторы молча погрузили тела в специальные барокамеры, на подобии медицинских, и продолжили свой путь по вечернему городу. О любви больше не говорили. Где-то через полчаса в наушниках прозвучала команда 'работаем'. Банни тяжело вздохнул и нехотя отпил из бутылки. Аттила снова закурил. -Что происходит? - спросил волк своего напарника, задумчиво глядя в даль. -Массовые беспорядки, - ответил кролик, оглядываясь по сторонам. Банни старательно изобразил грусть. -Я не об этом. Что происходит с нами? Такое впечатление, что мир если и не рухнул, то основательно зашатался. -Брось, Банни, - Аттила с презрением посмотрел на волка. - Происходит то, что и должно было произойти, - мы, наконец-то, перестали врать друг другу и избавились от розовых очков. Эта гребаная толерантность едва не похерила все то, что было создано усилиями многих поколений. Пришли на все готовое и гадят, где не попадя. Волк попытался возразить, что гадят далеко не все жители зоопарка, но кролик даже не счел нужным что-либо сказать в ответ. Тем более, что впереди снова что-то копошилось. Группа их шести особей устроила пляски под бубен прямо напротив разграбленного бутика. Заметив мусоровоз, некоторые из них стали приветственно махать руками. Показное дружелюбие в сложившихся обстоятельствах было воспринято как насмешка и оценено соответственно. В этот раз стреляли оба ассенизатора. Разбирались потом. -Это пацифисты, - перевернув одно из тел, ужаснулся Банни. - Аттила, мы облажались. -Хитро задумано, - косить под пацифистов, - похвалил спящую компанию кролик и, не глядя на напарника, принялся перемещать тела в грузовик. Волк помогать ему не стал. Он вернулся в кабину и просидел в ней с отрешенным видом до тех пор, пока кролик не закончил работу и снова не сел за руль. -Это пацифисты, - повторил Банни. -Улицы города должны быть чистыми. В этом заключается наша работа, Банни. Мусор - есть мусор, будь то консервная банка или икебана какая-нибудь. 'Пошло личное', - прозвучало в наушниках. -Так как там Вики, Банни? - в голосе кролика не осталось ни одной жесткой нотки, только скрытое сочувствие. -Она хорошая... - начал волк. Вскоре угрызения совести испарились, и дело пошло веселее. Под конец эфирного времени грузовик был забит под завязку. Ассенизаторы с чувством выполненного долга отправились на базу, а телезрители - на кухню. -Бег, у тебя нет пива, - сказал Гермес, глядя в пустоту холодильника. -Ну и что? -В каждом приличном доме теперь должно быть пиво, и водка, - то ли серьезно, то ли шутя, объяснил коту крот. -Мы в мотеле, - услышал он в ответ. Крыть было нечем, - пришлось кроту идти в бар. -Вам брать? - прежде чем выйти, подчеркнуто вежливо поинтересовался Гермес у сидящих перед телевизором Бегемота и Вольфганга. Оба отказались, но крот все же взял пива больше, чем мог выпить, по привычке, на всякий случай. Стараясь не греметь бутылками, он отправился обратно в номер. Если бы не розовый цвет грузовика, Гермес не обратил бы никакого внимания на стоявшую возле него троицу. Кролик Аттила и волк Банни, которых теперь знали все, разглядывали маленькое существо с огромными ушами и обменивались промежуточными выводами. -Явно из зоопарка, - наконец, безапелляционно заявил кролик. -А как по мне, то обыкновенный бомж, - устало возразил ему волк и озвучил дополнительные доводы в пользу своей версии. - К тому же, у нас уже нет свободных мест в грузовике. Да и съемки закончились. -Дело не в местах и съемках, а в идеях, - зло парировал Аттила. - Бросим прямо на пол. Маленькое ушастое существо все это время простояло с отсутствующим видом. Наверное, с этим же выражением на лице оно и отправилось бы во чрево грузовика, если бы не подоспевший как нельзя кстати Гермес. -Вот ты где? Пошел за пивом и пропал. Пришлось самому идти, - демонстративно громко обратился к спутнику Бегемота крот и для убедительности позвенел бутылками. -Ты его знаешь? - для проформы поинтересовался волк, явно довольный развитием событий. -Кто он, и как его зовут? - вмешался кролик, испытывавший противоположные чувства. -Никто не знает, как его зовут. Может быть потому, что у него нет имени. Ему и так хорошо. Мне кажется, ему вообще лучше, чем большинству из нас. Потому как плевать, на все вокруг происходящее, - добросовестно в развернутой форме ответил Гермес, сопроводив свой ответ бутылочным перезвоном. -А на пиво ему тоже плевать? -Нет, - крот улыбнулся во весь рот и отрицательно замотал головой, - на пиво ему не плевать. Должно же хоть что-то связывать его с этим миром. У ассенизаторов вдруг пересохло в горле, и закончились вопросы. На том и разошлись. -Теперь ты просто обязан составить мне компанию, - сказал ушастому существу крот перед дверьми номера. Бегемот ничуть не удивился неожиданному возвращению своего блудного друга, тогда как возвышенный эльф, забыв о приличии, во все глаза разглядывал маленькое существо. Потом Вольфганг задал те же вопросы, что и несколькими минутами раньше кролик Аттила. И услышал от Гермеса тот же ответ. -Только на пиво ему не наплевать, - добавил крот и протянул ушастому существу открытую бутылку. Существо взяло ее и стало добросовестно мелкими глотками выполнять возложенное на него кротом обязательство. Вдоволь налюбовавшись этим зрелищем, Гермес и сам принялся за дело. Бегемот и Вольфганг к пиву так и не притронулись. -Бег, может, все-таки скажешь, где ты нашел Вольфганга? - спросил крот, справившись с первой бутылкой. -На маяке. -И как я сам не догадался, - с досадой сказал Гермес и начал вторую бутылку. Вторую, а затем и третью бутылку крот прикончил молча, усиленно над чем-то размышляя. Потом он потянулся было к четвертой, но на полпути передумал. Громко отрыгнув и сходив в туалет, Гермес перешел к размышлениям вслух. Мысли его, несмотря на выпитое, не были лишены здравого смысла, потому и слушали его внимательно, даже маленькое существо с огромными ушами. -Зло ли добро? - вот в чем вопрос. - Гермес обвел своих слушателей вопросительным взглядом, немного подождал и прогнозируемо сам ответил на поставленный вопрос. - Когда как. Еще несколько дней назад нас призывали к терпимости и всепрощению, а теперь усиленно навязывают совершенно противоположные принципы. В чем тут подвох? А ни в чем, - просто сработал инстинкт самосохранения, и все вернулось на свои места. В мире миллиарды разумных существ, которых нужно поить, кормить, согревать, развлекать и, в конце концов, убивать. Убивать так, чтобы этот процесс выглядел более-менее естественно. И убийца, должен быть указан еще до того, как кто-либо успеет усомниться в общепринятых моральных устоях, и совершенно неважно, - виновен он или нет. Гермес внезапно запнулся, посмотрел на Вольфганга, откашлялся и продолжил. -Об убийствах - это я так, к слову. Главное, что нужно этим отчаянно размножающимся миллиардам - это порядок. Нужен для того, чтобы опять же размножаться, и потреблять. И только потом приходит понимание того, что порядок нужен, чтобы банально выжить. Особенно быстро это понимание приходит тогда, когда убийства начинают происходить совсем рядом и перестают выглядеть более-менее естественно. Все хотят жить. Потому как мертвые не смотрят телевизор и не ходят на футбол по сезонным абонементам. Они не спасаются мороженым от жары и не радуются заранее заказанным подаркам на дни рождения. А порядок - это и есть жизнь. Это говорю вам я, умудренный жизненным опытом известный журналист. Порядок - вот что видит подавляющее большинство либерийцев в конце ужасного туннеля. -А что говорит убежденный экзистенциалист и в каком-то смысле гомосексуалист? - без малейших признаков иронии поинтересовался Бегемот, прикуривая очередную сигарету. -Вообще-то теперь я в каком-то смысле гомофоб, - неестественно голубые глаза крота светились прямо таки неправдоподобной честностью. - Так что в каком-то смысле я могу повторить то, что уже сказал: иногда добро должно быть зло. Да и экзистенциалист я сейчас уже не столь убежденный, как раньше. С некоторых пор я постепенно склоняюсь к, так называемому, бля-материализму. Потреблять и срать, потреблять чтобы срать, срать чтобы потреблять, - вот в чем истинное предназначение всего сущего. Потому как дерьмо - это и есть сущее, так сказать, эссенция. А срать где ни попадя или в нужном месте и в нужное время, срать на все подряд или избирательно, - это и есть свобода выбора, сфера компетенции разума. Вот пускай этим для меня экзистенция и ограничится. А копаться глубже, у меня желание что-то пропало. Бег, похоже, в мире есть вещи, на которые лучше насрать, чем потом блевать. -Ты переутомился, Гермес. Тебе нужно выспаться, - искренне посоветовал кроту кот. -Я лучше пойду напьюсь, - фыркнул ему в ответ Гермес. Уходить он, правда, не спешил. Опытный журналист явно еще не все сказал. -Кстати, в подтверждение всего сказанного, - в ближайшие дни Савонарола отправляет своего сынка Гудвина за границу, подлечиться. Главный редактор не захотел поставить мою статью по этому поводу даже на последнюю полосу завтрашнего номера. Сказал, что всем плевать, причастен Гудвин к убийству Альмы или нет. Сейчас для каждого главное - не стать следующей жертвой того, кто за нее мстит. -Ты собирался напиться, - перебил его Бегемот и поднялся со своего места, явно призывая крота последовать его примеру. Намекать дважды не пришлось. Вышли из номера молча. Только отойдя на приличное расстояние от мотеля, кот заговорил. -И кто на этот раз попросил тебя потрепать языком в моем номере? -Никто. Честно. Я ведь не мог знать, что встречусь с Вольфгангом в твоем номере, - ответил крот, глядя прямо в глаза сыщику. Потом на его лице все же появилась знакомая Бегемоту хитрая улыбка. - Ты мне не дал договорить в мотеле. Моя статья завтра все же появиться в номере, на первой полосе. После того как Савонарола лично позвонил редактору. Еще парочка популярных изданий тоже изъявили желание напечатать мою статью. -Значит, решили ловить на живца, - сделала вывод Бегемот. -Просто пришло время заканчивать с этим делом, - Гермес равнодушно пожал плечами и пошел прочь. -А если Вольфганг не придет? - поспешил спросить кот. -Пришло время заканчивать, - не оборачиваясь, на ходу, повторил свои слова Гермес. 14. Либерия была устроена слишком рационально, чтобы избежать извращений. Еще совсем недавно излюбленное место туристов, особенно с востока, неизменно удостаивалось от них массы всевозможных эпитетов. Вот только чересчур часто эти эпитеты сопровождались словом 'слишком'. Употреблялось оно в основном подсознательно, от избытка положительных эмоций, но и этого оказалось достаточно, чтобы существа думающие обратили внимание на эту особенность и крепко задумались. Теперь существам думающим думать было поздно, потому как думали теперь все. Думали в основном одинаково, начиная с министра здраворазвития Савонаролы, которому было положено разбираться в подобных вопросах, продолжая известным журналистом Гермесом, который был обязан иметь собственную точку зрения, и заканчивая Банни, Аттилой и тысячами им подобным, имевшими полное право думать не задумываясь. Бегемот думал иначе. В отличие от либерийцев, у него была возможность наблюдать за всем со стороны не замыленным многовековыми либерийскими стереотипами взглядом, а взглядом постороннего, да еще и обладающего уникальным опытом бытия в сказочном лесу. 'Слишком просто', - думал кот, анализируя происходящее. Очень часто, конечно, самый простой выход оказывается и самым лучшим, но когда дело касается политики, простота начинает пугать. Отказ от толерантности и жесткая политика по отношению к иммигрантам, четкое разделение на 'своих' и 'чужих', - это, безусловно, серьезные изменения, но этого мало. Крайняя нетерпимость так же вредна, как и необузданная толерантность, и противостояние не может быть вечным, и многие из 'чужих' рано или поздно должны стать 'своими'. Нужно предложить обществу еще что-то. Например, стрелочника, на которого можно перенести общественное недовольство, когда наступит время для примирения конфликтующих сторон. Кто лучше всего подходит на эту роль, как не серийный извращенец? К тому же он уже был предусмотрительно назван первопричиной беспорядков, пускай только и одной враждующей стороной. Пока... 'Слишком просто', - думал Бегемот, глядя на Вольфганга. Логика, конечно же, в действиях властей была, но... не было альтернативы. Придет Вольфганг в дом Савонаролы или не придет, это ничего не меняло. Возвышенный эльф окончательно назначен виновным в убийствах Лео, Несмеяна, Финеаса Барнума и Далилы. В том, кто убил Альму, похоже, не сомневались с самого начала, и все расследование было не более чем спектаклем для публики. Возможно, существуют и веские улики, о которых Бегемоту ничего не известно и которые доказывают вину Гудвина. А теперь вот пришло время последнего акта, в котором главному герою даже не обязательно показываться на сцене. Общественность с удовольствием даст себя убедить в том, что 'мальчик таки был'. И причиной тому текст Песни Розы, попавший в печать. В ней недвусмысленно указывалось на то, что за смерть одного возвышенного эльфа должны заплатить собственной жизнью шесть 'отвергнутых', и непосредственный виновник обязательно должен стать последним в этом смертельном ряду. Пока жертв было только четыре, и практически каждый житель столицы вольно или невольно задумывался над вопросом, не станет ли именно он тем ни в чем не повинным пятым. И при этом всем им было плевать, как зовут извращенца: Вольфганг, Амадей или Моцарт. Или Эльм..., - именно так звали летучего мышонка-художника, который отобразил на своем полотне место убийства Далилы. Мышонок Эльм любил подписываться не только на картине, но и по возможности на том, что он на ней изображал. Тщеславие это было или нечто большее, - уже не столь важно. 'Для Эльма не существует невозможного', - написал на латыни летучий мышонок. 'Эльфу позволено все', - перевел кто-то из журналистов. Кто именно, уже не столь важно... Кому интересен какой-то Эльм, когда речь заходит об эльфе. Бегемот улыбнулся. Он с удовольствием хлопнул бы себя по лбу, но присутствие в номере других существ останавливало. Кот вспомнил слова Гермеса о 'первой любви' туриста и снова улыбнулся. Опытный сыщик до сих пор видел только 'разницу', так и не удосужившись увидеть 'общее'. 'Ищите эльфа', - любил шутить один его бывший коллега, когда какое-нибудь расследование заходило в тупик. 'Если эльфы до сих пор существуют, значит так нужно всем', - не раз говорил он сам, когда кто-либо задавался вопросом, как эльфам удалось выжить в сказочном лесу после многовековых преследований. Эльфа в Либерии уже ищут. И кто знает, не потому ли, что именно извращенец-эльф нужен всем. Ответ на последний вопрос Бегемот получил уже на следующее утро, когда отправился в замок возвышенных эльфов, чтобы поговорить с наставником Вольфганга гуру Готфридом. Толпы демонстрантов с плакатами попадались уже на дальних подступах. Под стенами же замка был разбит самый настоящий лагерь с походными кухнями, медпунктом и штабной палаткой. Стоит ли говорить, что все это уже активно освещалось многочисленными представителями СМИ. О требованиях демонстрантов можно было судить по текстам на плакатах, не отличавшихся особым разнообразием. С одной стороны выдвигались требования к жителям замка выдать извращенца Вольфганга в руки правосудия, с другой - возвышенных эльфов прямым текстом упрекали в неправильном воспитании подрастающего поколения. Эти упреки на первый взгляд выглядели безобиднее, чем требования о выдаче, но только на первый взгляд. Ведь тему неправильного воспитания можно было развить в каком угодно направлении. Ворота замка охранялись сотрудниками бюро общественного спокойствия, пропускавшими внутрь только представителей власти. Бегемота сотрудники уже принимали за своего, поэтому и пропустили без вопросов. Во внутреннем дворе народу было не многим меньше, чем за стенами. Были там и Миклош с Эриком. Бегемот прошел совсем рядом с ними, но остался незамеченным. Внимание всех присутствующих было сосредоточенно на одном из зданий, из окон которого вырывались черные столбы дыма. Бороться с огнем желающих не было, даже среди возвышенных эльфов. Все ждали прибытия пожарных. Зрелище горящего здания и стенающих по этому поводу рыцарей мало интересовало кота. Не теряя времени, он определил более-менее вменяемого возвышенного эльфа и спросил у него, как найти Готфрида. Имя Готфрида произвело на эльфа магическое действие, и он вместо объяснений просто отвел кота к гуру. Как ни странно, но гуру в толпе не было. Проводник провел Бегемота через двор, потом по узкой тропинке между двумя зданиями, ничем не отличающимися от рядом горящего, и вывел в ухоженный сад. Там эльф молча показал коту на небольшой домик, прижавшийся к дальней стене замка, и отправился назад. Домик показался сыщику неуместным и в этом замке, и в этом саду. Он был слишком современен и рационален. Такое себе сочетание роскоши и минимализма. Предназначение таких домов в том, чтобы дать понять каждому: его хозяин может позволить себе гораздо больше, но не считает нужным. -Если вы ко мне, то я здесь, - услышал Бегемот в тот момент, когда собирался постучать в приоткрытую дверь. Кот обернулся на голос и увидел немного в стороне от тропинки возвышенного эльфа. Он сидел под яблоней в удобном плетеном кресле с книгой в руках. Рядом с ним пустовало еще одно такое же кресло, занять которое эльф и предложил своему гостю. -Если я не ошибаюсь, вы - знаменитый сыщик Бегемот, призванный консультировать наше доблестное бюро общественного спокойствия. -А вы - знаменитый гуру Готфрид, - в свою очередь предположил кот. Присаживаться он не спешил, с интересом разглядывая яблоню, под которой сидел эльф, и самого эльфа. Если бы Бегемота попросили представить идеальное дерево, он представил бы его именно таким. Что касается гуру, то сыщик ожидал увидеть седовласого мудрого старика, а увидел пышущего здоровьем, спокойствием и уверенностью самца. А еще кота поразила симметрия, абсолютная симметрия: что в яблоне, что в эльфе. -Эта яблоня - настоящее произведение искусства. Это единственная яблоня в саду. А еще, это единственная такая яблоня в мире, можете поверить мне на слово. Вкус ее плодов ни с чем не сравнить. -Вы их пробовали? - удивленно спросил кот. -Нет, конечно же, - вопрос явно порадовал гуру. - Но я это точно знаю. Плоды этого дерева никто никогда не пробовал. Когда они созревают, рыцари собирают их и закапывают под другими деревьями, как удобрение. Бегемот только ухмыльнулся и, наконец, занял предложенное ему место. Закурить он не решился. -И что вы хотите узнать от меня о Вольфганге? - закрыв книгу, сходу перешел к делу Готфрид. - Только давайте обойдемся без вопросов вроде 'мог ли он совершить все эти убийства из мести' или того хуже: 'проявлялись ли у него раньше нездоровые наклонности'. Бегемот мог бы ответить, что вовсе не собирался задавать подобные вопросы и вообще не пришел бы сюда, если бы сомневался в невиновности Вольфганга. Мог бы просто для разрядки спросить, почему гуру решил, что речь пойдет именно о молодом эльфе. Но у него были действительно важные вопросы, на которые он хотел поскорее получить ответ. -Просто расскажите мне о нем. Бегемот ожидал паузы, возможно даже слишком затянутой, ожидал чего-нибудь привычного в таких случаях, чего-нибудь картинно-показушного. Его ожидания не оправдались. Готфрид действительно взял паузу, но ровно настолько, чтобы отложить в сторону книгу, улыбнуться, закурить сигарету и затянуться ароматным дымом. Кот чисто интуитивно поспешил последовать его примеру. Запах ментола вызвал брезгливое выражение на лице гуру, и Бегемот, оценивший качество его табака, прекрасно понимал причину подобной реакции. -Вольфганг уникален в своем роде, даже среди эльфов. Теперь улыбался кот. Нечто подобное он и ожидал услышать. -Похоже, обычность, естественность претят изысканному вкусу возвышенных эльфов, - не без иронии предположил он. Гуру подобное предположение явно понравилось. -Не буду спорить насчет обычности, но что касается естественности, то именно в ней и состоит уникальность Вольфганга. Все мы гости в этом мире, но сказать то же самое о Вольфганге у меня язык не поворачивается. Все мы, так или иначе, играем отведенную нам роль, лицемерим, измываемся над собственным 'я' и подстраиваемся под чужое. Все, кроме Вольфганга. Он иной, он - часть окружающего нас мира, того мира, который пока еще и к счастью независим от нас, от наших прихотей и глупости. Он никогда не следовал за всеми. У него есть дар, дар видеть все таким, каким оно есть на самом деле, дар видеть то, что не способны видеть остальные. Гуру умолк. Взятая им пауза на этот раз действительно затянулась. Бегемоту показалось, что его собеседник вообще отключился от окружающего мира. -Я знаю Вольфганга уже много лет, - ментол подействовал не хуже нашатыря, и гуру сходу продолжил свой рассказ. - Это я привел его в замок. Родители, Вильгельм и Гертруда, поначалу не хотели его отпускать, но мне удалось убедить их, что так будет лучше для всех, что они еще будут гордиться своим сыном. По правде говоря, Вильгельм и Гертруда - не самые лучшие родители в мире, и гордится своим сыном им действительно лучше на расстоянии. Сомневаюсь, что они смогли бы адекватно отреагировать на некоторые его способности. -Например? - спросил кот, заметив, что гуру снова собирается отключиться. -Например, Вольфганг по-своему воспринимает время. -Как? Гуру улыбнулся и пожал плечами. -Я задавал ему этот вопрос, но он заявил, что не в силах ответить на него, что может только показать. И знаете, это действительно стоит видеть. После этого уже точно знаешь, что мир не совсем такой, каким мы его представляем. Проблема лишь в том, что многие, подобно родителям Вольфганга, не готовы к этому знанию. -Или не нуждаются в нем, - не удержался от комментария Бегемот. Готфрид не ответил. Вместо очередной сигареты в его руках снова оказалась книга. -Я слышал, в ботаническом саду тоже есть яблоня, которую считают уникальной, - зачем-то сказал кот. Готфрид снова промолчал. Он открыл книгу и углубился в чтение, давая понять, что разговор окончен. Бегемоту ничего не оставалось, как попрощаться с гуру Готфридом и отправиться восвояси. Возвышенный эльф явно не собирался откровенничать с чужаком. Но тут удача решила поиграть на стороне сыщика, возвестив об этом истошным воем пожарных машин. Буквально тут же кот увидел двух рыцарей, бегущих по тропе в сторону домика. Поравнявшись с яблоней, они свернули с тропинки и перешли на шаг. Наличие чужака рядом с гуру оказалось для них полной неожиданностью. У Бегемота было достаточно времени, чтобы хорошо разглядеть застывших в двух шагах от него рыцарей. Молодые эльфы выглядели так, словно только что взошли на пьедестал почета. Даже естественная в таких ситуациях растерянность не смогла полностью вытеснить с их лиц самодовольное выражение. Едкий запах дыма, исходивший от них, и следы сажи на руках и одежде недвусмысленно указывали на недавнюю бурную деятельность в горевшем здании. В том, что юные герои самоотверженно тушили пожар, Бегемот сильно сомневался. Вдруг потерявший самообладание гуру подтверждал правильность сделанных им выводов. Коту осталось только правильно воспользоваться сложившейся ситуацией. -Знаете, уникальными могут быть не только яблони: в вашем саду или ботаническом. За то короткое время, что я нахожусь здесь, на моем пути попадаются сплошь одни уникумы, в основном, правда, мертвые, как Несмеян, Лео, Барнум и Далила, наконец. Мне очень не хотелось бы, чтобы Вольфганг пополнил этот скорбный список. -А что делают в ботаническом саду с яблоками? - поинтересовался Готфрид. Теперь пришел черед Бегемота не отвечать на вопрос, да и, судя по тону, каким он был задан, не было в этом никакой необходимости. Не стал утруждать себя кот и словами прощания. Ушел молча, с любимой ментоловой сигаретой в зубах, не оглядываясь и не обращая ни малейшего внимания на бурлящую за пределами сада жизнь. Слишком уж рациональным было все происходящее вокруг Бегемота, даже извращения. 15. 'Это был особенный год', - так обычно говорят, предаваясь приятным воспоминаниям из далекого прошлого, 'тяжелый был год, во всех отношениях', - если воспоминания не из приятных. 'Удивительное было время', 'тяжелое было время', 'день выдался на славу', 'день с самого начала не сложился', 'такие моменты запоминаются на всю жизнь', 'иногда прошлое лучше не вспоминать'... Можно сыграть на контрасте: поначалу все складывалось как нельзя лучше, все начиналось не самым лучшим образом. Можно и по-другому: обычный, ничем не примечательный, будничный, ничем не отличавшийся от многих предыдущих, такой же серый и скучный, как и вся жизнь. В общем, без разницы, как вы начнете. Главное, в вашей жизни произошло нечто важное, плохое или хорошее, - это уж кому как повезло. Когда везет многим - можно жить, когда не везет всем - это надо пережить, когда везет одному - случай, когда не повезло одному - судьба. В общем, все просто. Просто, если точно знаешь, что плохо, а что хорошо. А если нет? А если не знаешь? А если не можешь понять? Если не можешь отличить добро от зла? Ну ладно, пускай не отличить, а отделить? Что тогда? Бывает и так... По крайней мере, так было в тот вечер, в тот поздний вечер. -Мир состоит из атомов, - откровенничал в узком кругу случайных собутыльников вдребезги пьяный Гермес. - Атомы - это такая фигня, маленькая-маленькая. Но ее много - много. Вот из нее и состоит мир, все мы состоим. Атомы маленькие, но разные, как цифры: один, два, три... Поэтом у и мы все разные, все разное. Только мир один, целый. Потому что мир - это все-все атомы. А мы - нет. Мы все разные. Вот во мне атомов куда меньше, чем в тебе, да и водки тоже. Крот преднамеренно обращался к самому крупному собутыльнику. Он всегда так делал в подобных ситуациях. Потому и неприятности находил всегда и всюду, за редким исключением. В этот вечер ему повезло, в этот вечер напротив него сидело именно исключение в образе человека. -Позвольте с вами не согласиться, - возразил ему человек, по привычке сняв перед возражением очки и спрятав их в металлический футляр. - Водки-то как раз вы выпили куда больше меня. В принципе, я вообще не пью. Так, изредка, на нервной почве. Что касается атомов, то, как мне кажется, здесь в первую очередь важно качество, а не количество. -Вот, и я о том же, - не принял возражение Гермес. - Лучше качество, чем количество. Поэтому я и меньше тебя. А что касается водки, то все в этом мире относительно, кроме атомов. -Но, если верить вам на слово, водка тоже состоит из атомов, - не унимался человек. Платил за банкет Гермес, поэтому, руководствуясь своим неоспоримым моральным правом, крот ответил оппоненту пустым пивным бокалом, по лбу. Оспаривать неоспоримое право никто из присутствующих и не подумал. Только бармен перевел разбитый бокал в цифры на клочке бумаги. Где-то рядом с баром, в одной из телестудий пользовал мораль еще один известный нам персонаж, министр здраворазвития Савонарола. Нет, он не бил бокалы на голове известного ведущего, никого не провоцировал и не рассуждал об атомах. Он всего лишь снисходительно улыбался, подшучивал над своими оппонентами и просто говорил. Говорил о проблемах, потому что давно уже все перевел в цифры и мог себе позволить говорить о том, что его абсолютно не касалось. -Иногда мне кажется, что мир состоит из сплошных проблем. Из больших проблем, тогда как каждый из нас - из проблем поменьше, - вещал Савонарола откуда-то с вершины Олимпа. -Но для каждого из нас самые большие проблемы - это наши личные проблемы, - уже не первый раз за вечер не смог скрыть сомнение ведущий. -А прочему бы не сделать личные проблемы каждого проблемой общества в целом, чтобы затем решить ее общими усилиями? - стандартная снисходительная улыбка и столь же стандартное пожатие плечами. 'Снова в минуса', - подумал пресс-секретарь министра, перебирая цифры в своей голове. -А что же тогда останется лично нам? - искренне возмутился ведущий, рискуя нарваться на недовольство своего руководства. -Система, порядок, стабильность, уверенность в завтрашнем дне, незыблемые принципы, - стал перечислять министр. 'Реклама', - продолжил режиссер программы. -Что-то твой сегодня не в форме. Кого-то он мне напоминает. Вот только не могу понять кого, - обратилась к Екатерине Медичи ее лучшая подруга, пока банки, шоколадки, курорты и прокладки сменяли друг друга на экране телевизора. Остальные самки, присутствовавшие в гостях у лучшей подруги на правах близких подруг, в разговор не вступали, интуитивно ощущая, что тема вне их компетенции. -Самца после случки он тебе напоминает. Видно не утерпел, заскочил к своей певичке пораньше, - ответила совершенно беззлобно Екатерина, чем очень удивила своих близких подруг, чей общественный статус еще не позволял реагировать на измены супруга подобным образом. -А откуда ты знаешь, что к певичке, а не в массажный салон? - не без личного интереса спросила лучшая подруга. -Знаю, - Медичи посмотрела на лучшую подругу так, что у той не осталось ни грамма сомнений в том, что действительно знает, и не только это. Реклама закончилась как нельзя кстати. Гудвин выключил телевизор, как только его отец снова появился на экране. -Мама, - тихо позвал он. Мама не услышала, - Екатерина Медичи где-то очень далеко от Гудвина наслаждалась подобострастным хихиканьем своих близких подруг, каждая из которых втайне претендовала на роль лучшей. Пришлось включить музыку, чтобы не слышать тишину. Lacrimosa, как назло Lacrimosa. Bresso, - и Гудвин бросился к входным дверям. Страх остановил его на полпути и заставил вернуться назад в свою комнату. Оставалось еще окно, и Гудвин прильнул к холодному стеклу. Черная пустота за окном, не замечая прозрачной преграды, стала быстро просачиваться в его тело, используя каждую пору, каждый капилляр, отравляя каждую клетку и вызывая омерзительный зуд Not every pain hurts, - Гудвин отпрянул от окна и отдышался, понемногу приходя в себя. Ich verlasse heut' dein Herz, и новая волна безумия накрыла Гудвина приторно-сладкой пеленой. Он зашел в ванную и не спеша, тщательно выбрил лицо, стараясь избежать даже самых мелких порезов. Потом он залез в тайник под ванной и достал оттуда коробку с украденными у родителей вещами. Парфюмерия матери наконец-то пригодилась. Помада была нужного цвета, кроваво-красного. Только теперь Гудвин понял, что мать всегда любила именно этот цвет. А еще она признавала тени только насыщенных ядовитых тонов. И черный косметический карандаш, к месту и не к месту. Ненависть и жалость. Если бы Гудвин мог разбираться в чувствах, хотя бы в своих... Он просто поцеловал зеркало, оставив на нем четкий, ни на миллиметр не смазанный след. Senses, и Гудвин завыл. То ли от боли, то ли от бессилия, то ли от пустоты. Пустота... Гудвин наклонился над унитазом и стал блевать. Спазм за спазмом нагибали его все ниже и ниже, пока не заставили стать на колени. Senses закончилась и спазмы отпустили. Гудвин почувствовал себя немного лучше. Настолько, чтобы улыбнуться, заслышав первые аккорды Make it end. Make it end - это как раз то, что ему сейчас нужно. Гудвин открыл шкаф со своей коллекцией и достал первый свой экспонат, хирургический скальпель. Мама говорила, что это скальпель Джека-Потрошителя. Гудвин всегда верил своей маме. -Мама, - снова тихо позвал он. Make it end. Гудвин присел на кровать и положил свободную руку на колено, ладонью вверх. Провел по ней скальпелем, легко, наискосок. Хлынула кровь. Not every pain hurts была бы как раз к месту. Но вместо нее издевательски зазвучала Alleine zu zweit. 'Alleine zu zweit', - словно заклинание повторял Гудвин каждый раз перед тем как нанести очередной удар скальпелем. Кровь потекла ручьем, и все закончилось. Почти закончилось. Неожиданно Гудвин вскочил со своего места и прыгнул под кровать. Оттуда он достал пару крыльев, таких как обычно бывают у бабочек, только намного больше и из пластика, и нацепил их себе за спину. Получилось не очень красиво, к тому же кровь... Ich verlasse heut' dein Herz, снова Ich verlasse heut' dein Herz. Просто эта песня нравилась Гудвину больше остальных. Только и всего. Гудвин снова прильнул к окну, подняв израненную руку вверх. Кровь, потеки крови, размазанные по холодному стеклу. Черная пустота брезгливо отхлынула от прозрачной преграды. Зудели истерзанные вены. Черная пустота, смешавшись с кровью, как неудачливый и напуганный до смерти мелкий воришка, спешила поскорее покинуть негостеприимное тело. Миклош не отрывал взгляда от темного силуэта в освещенном окне. Это было не столько служебное рвение, сколько нежелание встречаться этим самым взглядом с находящимся подле него Бегемотом. И это учитывая то обстоятельство, что мышонок сам пригласил кота принять участие в засаде на извращенца. Теперь же время от времени директор бюро общественного спокойствия жалел о своем приглашении. Но только время от времени, потому что в целом осознавал, что взял старого друга с собой для оправдания, а не для помощи. Вряд ли, конечно, его адвокатские услуги понадобятся, если все пройдет гладко, но с подсознательным желанием остаться 'чистеньким' приходилось считаться всем и всегда. -Может это не так уж и плохо, когда у тебя в голове всего лишь две извилины. Может это даже хорошо, верить во все, что тебе втирают, - Миклош говорил куда спокойнее, чем выглядел. - Знаешь, Бег, мне вообще кажется, что вера начинается там, куда не способны дотянуться своими щупальцами эти проклятые извилины. Все, во что мы верим, абсолютно все, - это то, что мы не в состоянии понять, чему не в силах найти логическое объяснение. Понятия 'знаю' и 'верю' настолько же чужды друг другу, как возвышенный эльф и обитатель зоопарка. -А где же пресловутая толерантность? - язвительно ухмыляясь, перебил мышонка кот. Миклош в ответ только махнул рукой и, наплевав на конспирацию, закурил свою любимую сигару. -Так как? - продолжал настаивать на своем Бегемот. -Никак, - проворчал в ответ Миклош. - Толерантность признана нецелесообразной. -Ничего, вот утихомирятся обитатели зоопарка, и все само собой вернется на круги своя. -Уже не вернется. -Почему ты так в этом уверен? - кота действительно поразили больше не слова Миклоша, а тот тон, которым они были сказаны. -Так будет лучше всем, - продолжил в том же духе директор бюро общественного спокойствия. -И эльфам? - попытался поддеть его кот. Альбинос загадочно ухмыльнулся и промолчал. -Ты в это веришь или знаешь? - не унимался Бегемот. -Знаю. -А остальные знают? -Остальным лучше просто верить, - это уже было очень похоже на откровенность. Откровенность, именно откровенность Миклоша не понравилась Бегемоту больше всего в состоявшемся разговоре. Откровенность - не такая уж положительная вещь, как все привыкли считать. Чаще всего, откровенность означает лишь то, что вас уже списали со счетов и, главное, небезосновательно. -Миклош, Вольфганг не придет, - больше для успокоения совести обратился к директору бюро общественного спокойствия Бегемот. -Придет, обязательно придет, - возразил ему альбинос так, будто делал это уже в сотый раз. Мышонок снова не отрывал взгляд от освещенного окна в комнате Гудвина. Самого Гудвина возле окна уже не было. Изменилась и звучавшая в доме музыка. Точнее, сначала она просто стала играть короткими отрывками, будто кто-то пытался выбрать какую-то определенную композицию. Определенной композицией, судя по всему, оказалась 'Behind Blue Eyes' Limp Bizkit. Бегемот не раз слышал эту песню, но только теперь прислушался к словам. 'Никто не в силах понять - каково это, быть злым и грустным...', - жаловался на весь мир исполнитель песни. 'Хорошая песня для извращенца', - подумал кот и даже улыбнулся. К концу песни Limp Bizkit почти удалось убедить заезжего сыщика в том, что извращенец находится именно в этом доме. Кот снова улыбнулся, но тут же грязно выругался и бросился к входной двери дома. Извращенца в доме не было. В доме не было никого, кроме Гудвина, да и тот был в разобранном виде. Тело Гудвина было обезглавлено и лежало на полу в огромной луже крови животом вниз. Обезглавлено тело было аккуратно, топором, явно одним ударом, судя по характерным следам, на том же месте, где оно и находилось сейчас. Одна рука была изуродована многочисленными порезами, местами до самой кости, ошметки вен чем-то смахивали на червей, вгрызающихся в еще не остывшую плоть. Украденные у родителей безделушки, экспонаты идиотской коллекции и пластиковые крылья были разбросаны по всей комнате. Все вещи были обильно окроплены кровью, впрочем, как и все остальное, особенно окно. Головы в комнате не было. Голова нашлась в гостиной. Возле оригинального светильника, стилизованного под свечи и освещающего только небольшую часть комнаты, тогда как большая часть оставалась в полной темноте. На журнальном столике, на хрустальном подносе, среди непрочитанной корреспонденции. Рядом лежали канцелярский ножик, очки, клубки ниток, вязальные спицы, кукла и свежесрезанная роза. Находившийся рядом с Бегемотом Миклош, увидев этот натюрморт, грязно выругался. Не обращая внимания на кота, директор бюро общественно спокойствия подскочил к столику, схватил розу и стал оглядываться по сторонам в поисках подходящего места для того, чтобы спрятать цветок. Придумать он ничего не успел, - свора невесть откуда взявшихся журналистов ворвалась в гостиную и фотовспышками в клочья порвала нависшую над светильником темноту. Отрезанная голова, оригинальный светильник, хрустальный поднос, непрочитанная корреспонденция, канцелярский ножик, очки, клубки ниток, вязальные спицы, кукла, свежесрезанная роза, директор бюро общественно спокойствия, растерянность и злость, - вот полный список того, что было размещено на первых полосах всех либерийских газет на следующее утро. 'Забавно наблюдать за тем, как кто-то умнеет прямо у тебя на глазах', - подумал Бегемот, не без ехидства любуясь своим старым другом. Справедливости ради, уже покидая дом Савонаролы, кот признал, что и сам стал чуточку умнее. 16. Бегемот вернулся в мотель ближе к утру, пройдя внушительное расстояние от дома Савонаролы пешком, не спеша, полностью погрузившись в размышления. Где-то за добрый десяток шагов от номера он услышал прерывистый храп, а секундой позже уловил знакомую смесь перегара и пота, слегка усовершенствованную специфическим зловонием свернувшейся крови. Поднявшись по ступенькам, кот увидел источник всех этих 'прелестей', - свернувшегося калачиком у самой двери Гермеса. Подвинув тело немного в сторону, Бегемот зашел в номер и направился прямо в туалет. Там, прикованный наручниками к водопроводной трубе, сидя на унитазе, спал Вольфганг. Сыщик достал ключ и освободил молодого эльфа, тут же едва не свалившегося со своего ложа. -Иди, ложись на кровать, - сказал Бегемот Вольфгангу. Взяв в холодильнике банку пива, кот снова вышел из номера. Пиво он поставил перед носом Гермеса, потом сел на ступеньки и выкурил ментоловую сигарету. Только после этого кот отправился спать. Новый день начался с появления Гермеса. Поставив нетронутую банку пива назад в холодильник, крот молча проследовал в туалет, а затем в ванную. Приводил он себя в порядок долго, но не безуспешно. Когда крот устроился в освобожденном ушастым существом кресле, потом уже от него не несло, следов крови тоже не наблюдалось. Остался только перегар, да и тот был изрядно разбавлен пряным ароматом зубной пасты. -Мне бы минералочки, - обратился он непонятно к кому. Непонятно кем оказался все тот же безмолвный друг Бегемота, поднесший кроту целый бутыль холодной газированной минеральной воды. С каждым глотком жизнь нравилась кроту все больше и больше. Бегемот поспешил включить телевизор, пока реальность еще что-то значила для неокрепшего бля-материалиста. Переключать каналы не пришлось, - похоже, везде транслировали приблизительно одно и то же. Показывали все. Никакой цензуры. Никаких моральных ограничений. Каждый боролся за телезрителя всеми доступными способами. Может быть поэтому даже горе родителей казалось каким-то неестественным и неуместным. Как и все слова поддержки и сочувствия. Куда с большим вдохновением говорили об убийстве, эльфе-извращенце и эльфах вообще. Часто вспоминали отрезанную голову и розу как символы ордена гномов. -Во как все повернулось, - прокомментировал полученную информацию Гермес. -А ты на что рассчитывал, когда направил своих коллег к дому Савонаролы? - поинтересовался у него Бегемот. Крот скорее не услышал вопрос кота, чем проигнорировал его, - уж больно озадаченный вид у него был в тот момент. -Почему Миклошу так не понравились голова и роза? - задал следующий вопрос сыщик. На этот раз журналист ответил, предварительно с удивлением посмотрев на кота. -Все дело в гномах. Отрезанная голова и роза рядом с ней прямо указывают на орден гномов. А членами этого ордена являются очень многие влиятельные лица. Думаю, Миклош - один из самых авторитетных гномов. Не Великий Лепрекон, конечно, но где-то рядом. -А кто является Великим Лепреконом? Не Савонарола ли? Гермес отрицательно покачал головой. -Вряд ли. Как любят шутить специалисты в этой области: 'гномов придумали те, кто завидует эльфам'. Савонарола, на сколько мне известно, предпочитает держаться на равном расстоянии от эльфов и гномов. Но теперь, похоже, ему придется сделать выбор. -В пользу эльфов? -Думаю, да. Понятно, что гномов кто-то просто подставляет, но, как говорится, неприятный осадок у Савонаролы останется. А неприятный осадок у министра здраворазвития - это чревато. А если учесть, что теперь то у него точно не осталось достойных конкурентов на выборах, то... -А ты не допускаешь мысли, что кто-то таким жестоким образом поиздевался над гномами, - перебил крота сыщик. -Кто? Извращенец? - в голосе журналиста сквозило сомнение. -Может и извращенец, а может и кто другой, заинтересованный во всем этом бардаке, - ответил Бегемот и посмотрел на молодого эльфа. - Возможно, Вольфганг мог бы ответить на этот вопрос. Наверняка ведь не только ты говорил ему о скором отъезде Гудвина. Да и Миклош мог бы помочь, если бы сказал, кто его убедил в том, что Вольфганг явиться в дом Савонаролы. -Интуиция подсказывает мне, что от Вольфганга мы по этому поводу не услышим ни единого слова, - в свою очередь посмотрев на эльфа, заметил крот. -И от Миклоша тоже, - продолжил его мысль стоявший в дверях директор бюро общественного спокойствия. Нельзя сказать, что его появление сильно удивило собравшихся в номере, но все они теперь молча ждали, что еще скажет мышонок-альбинос. Альбинос только мельком посмотрел на эльфа и уставился в пол. -Я пришел арестовать Вольфганга. -Интуиция мне подсказывает, что по дороге в бюро с ним обязательно случится какая-нибудь неприятность, - продолжил предсказывать бля-материалист. Миклош не стал ему возражать. -У меня есть доказательства того, что эльф не покидал этот номер с вчерашнего вечера, - вступил в разговор Бегемот. Миклош снова промолчал. -Вы можете повесить на него предыдущие убийства, но не последнее. А раз так, то вся затея теряет смысл, - продолжил наступление кот. Мышонок криво ухмыльнулся. -Тебя кто-то круто подставил, - ударил в самое больное место Бегемот. Миклош наконец-то оторвал взгляд от пола и посмотрел прямо в глаза Бегемоту. -Ему все равно отсюда живым не выйти, Бег. - Откровенно заявил директор бюро общественного спокойствия. Похоже, сейчас ему больше всего на свете хотелось спрыгнуть с этого грязного дела. - Для всех - он серийный извращенец. -Эльф-извращенец, - поправил его кот. -Эльф-извращенец, - спокойно согласился с ним альбинос. -Зачем? Кому это нужно? Гномам, эльфам, людям, а может самому Улфи?! - Бегемот перешел на крик, чего с ним в Либерии еще не случалось. -Так будет лучше всем, - снова потупившись в одну точку, невозмутимо ответил мышонок. -Чем лучше? - продолжал орать на него кот. Директор бюро промолчал. Предпочли молчать и остальные. В номере на какое-то время установилась гробовая тишина. Нарушил ее Гермес, самым неожиданным образом. В самый неподходящий момент он стал гонять блох, почесываясь и похрюкивая. -Достали, - проворчал крот, выловив и раздавив очередную жертву. Как по команде, Миклош и Бегемот тоже зачесались, зачесалось даже маленькое ушастое существо. И только Вольфганг отреагировал на происходящее улыбкой. Почесываясь, Бегемот посмотрел на эльфа, потом на мышонка и крота, и замер. В одно мгновение все стало на свои места. По крайней мере, сам Бегемот был убежден в этом на сто процентов. -Гермес, а ты не пробовал пользоваться специальным шампунем? - задал Бегемот вопрос, который с полным правом мог бы назвать риторическим. Гермес же посчитал этот вопрос еще и глупым. -Может мне еще и ошейник одеть? Бегемоту хватило и такого ответа. Он тут же забыл о кроте и обратился к мышонку. -Миклош, по каким признакам вы можете отличить эльфа от человека, если в том возникает необходимость? -По зубам. У эльфов клыки отсутствуют. -А еще? - продолжил свой блиц-опрос кот. -А разве зубов мало? - еще один собеседник нашел вопрос кота глупым. -Вольфганг, у всех эльфов нет клыков? - принялся за молодого рыцаря кот. -Нет, только у тех, кто чтит традиции и веру своих предков. Их стесывают еще в юном возрасте. Есть такой традиционный обряд. Клыками мы расплачиваемся за съеденного нашими предками червяка. Процедура, кстати, почти безболезненная. -Вольфганг, у тебя есть вши? - прервал объяснение эльфа кот. Возвышенный рыцарь посмотрел на сыщика так же, как уже смотрели крот и мышонок. -Нет, - после некоторых колебаний ответил эльф и даже снова ударился в объяснения. - Хотя эльфы в этом вопросе не столь щепетильны как люди. Например, некоторыми вши даже почитаются как священные насекомые. -А люди? - поинтересовался Бегемот. -Люди немного чистоплотнее будут. Не все, но очень многие, особенно в последнее время. Для них предпочтительнее не заводить паразитов, чем потом с ними воевать, - ответил за эльфа крот. -А какая разница между людьми и животными? - переключился на журналиста кот. -Да никакой, пожалуй, - подумав и пожимая плечами, ответил крот. - Разве что, та о которой я только что сказал. Но касается она далеко не всех. И появилась сравнительно недавно. Директор бюро общественного спокойствия начал проявлять явные признаки беспокойства, как-то ерзанье, покашливание, гримасничанье. В конце концов, не выдержал и вмешался в разговор. -Знаешь ли, Бег, в нашем толерантном обществе не очень-то принято рассуждать на подобные темы. -Я слышал, что толерантность с недавних пор признана нецелесообразной, - съязвил кот. -Но не до такой же степени, - возразил с кривой ухмылкой на устах альбинос. -Миклош, а знаешь, что общего между терпимостью и нетерпимостью? - в том же духе спросил Бегемот и после небольшой паузы сам же ответил на поставленный вопрос. - Они одинаково выгодны кое-кому. Помогают выживать в трудные времена. Например, паразитам. Или обществу, если мыслить обобщенно. Обществу паразитов. Тот, кто выше, существует за счет того, кто ниже. А лучше всего тем, кто находится на самом верху. Кто это, Миклош, эльфы или все-таки гномы? Кто больше всего на свете боится общества, в котором нет места паразитам? -При чем здесь паразиты, Бег, - перебил кота мышонок. - Проблема в том, что люди все больше отдаляются от животных. Мы перестаем быть единым целым. -И общая ненависть к эльфам должна восстановить это единство? -Я так и вижу заголовок на первой полосе: 'Эльфы как тест на человечность', - размечтался вслух Гермес. Бегемот улыбнулся и отрицательно покачал головой. -Нет, Гермес, статья на первой полосе будет называться по-другому: 'Директор Миклош: извращенец прислал письмо'. И напишешь ее не ты. -Чего ты добиваешься? - глядя прямо в глаза Бегемоту, спросил Миклош. -Ничего особенного, - Бегемот продолжал улыбаться. - Когда ты выйдешь отсюда, то дашь интервью. Расскажешь, что получил письмо от извращенца, в котором тот сообщает, что не отказался от пятой жертвы, даже, несмотря на смерть виновника всех его бед Гудвина. Остальное можешь добавить по своему усмотрению. -Зачем это тебе и зачем это мне? - почувствовав, что появляется предмет торга, альбинос начал вести себя значительно увереннее. -На первой полосе не появится заголовок: 'Эльфы как тест на человечность'. А у меня появится хоть какой-то шанс, воспользовавшись паникой, вывести из города Вольфганга. Раз он вам уже не нужен живым, то обойдетесь и без его трупа. -Я согласен, - после долгих раздумий объявил директор бюро общественного спокойствия и, не сказав больше ни единого слова, покинул номер. -А как же я? Что мне со всего этого? - обиженно набросился на кота Гермес после ухода альбиноса. -А ты напечатаешь в своей газете письмо извращенца, - успокоил его Бегемот и тут же обратился к эльфу. - Думаю, Вольфганг не откажется написать его собственноручно. Крот выглядел довольным, эльф - нет. 'Кто-то должен умереть, - диктовал Бегемот, глядя в окно. - Смерть положит конец всему. Бессмысленное должно обрести смысл. Смерть придет после заката. Она войдет в дом, где не будет звучать музыка. Она заберет того, кто не захочет стать клоуном. Всего лишь музыка, всего лишь клоуном, и всего лишь до рассвета. С восходом солнца смерть уйдет'. 17. Научись видеть, где все темно, и слышать, где все тихо. Во тьме увидишь свет, в тишине услышишь гармонию. Чжуан-цзы Что есть пространство без времени? Что есть красота без разума? Что есть мир без меня? Какой-нибудь Вольфганг Мне нужно рассказать Вам о смерти. О последней смерти, без которой история возвышенного эльфа по имени Вольфганг не обретет смысл. Может быть, все происходящее в этом мире лишено смысла... Может быть... Но все же, будет лучше, если история Вольфганга обретет этот гребаный смысл, о котором так много рассуждают все кому не лень. А может, проблема вовсе не в наличии непознанного смысла, а в потребности в нем? Хотя бы как в средстве? 'Придавайте смысл всему, что окружает вас, чтобы скрыть бессмысленность всего окружающего от самого себя'. Может быть, так? Нет?... Послушайте, а может, свет в кромешной тьме и музыка в полной тишине - это и есть жизнь? Может быть, всего остального, что мы видим, слышим, чувствуем, просто не существует? А может, все остальное - это и есть кромешная тьма и полная тишина? Может, быть совершенно неважно, что есть пространство без времени? Может быть, все дело во времени без пространства, во времени, не пожираемом пространством, во времени, не растраченном понапрасну, в моем времени? Насколько важно, как и когда все началось, и когда все закончится, если мой мир существует ровно столько, сколько и я сам? Так ли уж зависима красота от разума? Зависит ли вообще хоть что-то в этом мире от разума, кроме наших иллюзий? Или все же стоит поставить вопрос по-другому: 'Чего стоит разум, не способный познать красоту? Куда ведет разум, не способный признать свою вторичность?'. Так может, и нет никакого мира без меня? Быть может, я и есть этот мир? Мне нужно рассказать Вам о смерти. О последней смерти... Потому что так нужно. Нужно, чтобы история Вольфганга обрела именно тот гребаный смысл, о котором так много рассуждают все кому не лень. Логика должна восторжествовать. Убийства Альмы, Лео, Несмеяна, Финеаса, Далилы должны обрести законченность в общепринятом смысле. Даже если до самих жертв этому миру не было никакого дела. Вопрос лишь в том, как это сделать. Возможно, самые страшные муки будут как нельзя кстати, - убийца должен ощутить боль, которую пережили его жертвы. Но, отрезать ему руки, фаршировать яблоками или грушами, проламывать череп, перерезать горло или по грамму растворять в кислоте слишком долго и утомительно. Да и мораль... Одно дело, когда всем этим занимается жестокий маньяк, и совсем другое, если речь идет о мстителе, восстанавливающем справедливость. Нет, наверное, все должно быть сделано быстро и по возможности стерильно. Лучше сконцентрироваться на чувствах. Уродливые и низменные чувства маньяка и правильные чувства мстителя. И подать все так, чтобы каждый мог увидеть себя на правильном месте и испытать правильные чувства. А где-то очень далеко от каждого, на другой планете, в другом измерении - чувства низменные и уродливые. А потом быстрая и стерильная смерть как закономерный исход. И обретенный смысл для истории Вольфганга... Или все-таки отрезать руки, нафаршировать яблоками, перерезать горло, проломать череп и растворить в кислоте? Только не рассказывать об этом во всех подробностях, а просто констатировать как свершившийся факт? А потом уже подать чувства? Знаете, если уж вам понадобится кого-нибудь убить, постарайтесь не руководствоваться при этом чувством мести или, того хуже, справедливости. И уж тем более не делайте это так, как вас учит кино, - у вас просто ничего толкового не получится, и вы не испытаете даже призрачного чувства удовлетворения от проделанной работы. Что касается мести и справедливости, то с ними еще проще: в таком неоднозначном деле как убийство месть делает слепым, а справедливость - идиотом. Первое, что нужно сделать, готовясь к убийству, это начать говорить правду. Только правду. Правду самому себе. Возьмем, к примеру, Вольфганга. Если бы он только заикнулся, что смерти Лео, Несмеяна, Финеаса и Далилы значат для него столько же, сколько и смерть Альмы, последняя смерть сразу же превратилась бы в пошлый фарс. Альма - вот его единственная настоящая боль, боль, которую никто в окружающем мире не собирался с ним разделить. Никогда не ищите сочувствия, сострадания, понимания, оправдания или еще чего-нибудь в этом роде. Если те, кто вам дорог, не утонули во время наводнения, не погибли в результате жестоких экспериментов в каком-нибудь концлагере, не стали одной из многочисленных жертв разрушительного землетрясения, или, на крайний случай, не сели не на тот самолет, поезд, корабль, ваша боль останется только вашей. В вашем мире есть только вы, ваша боль и виновник вашей боли. Когда вы это осознаете, можете сделать следующий шаг. Прежде чем убить виновника вашей боли, убейте все чувства и эмоции в самом себе. Убейте все, что делает вас слабым. А когда не останется ничего кроме боли, убейте и боль. В вашем мире должны остаться только вы и виновник вашей боли. Ничто не должно разделять вас. Ведь он - это все, что у вас осталось. Он - это последнее, от чего вы избавитесь. И как вы это сделаете, по большому счету, не имеет принципиального значения. Просто сделайте то, что должны сделать. Иначе, ваша правда, ваши чувства, ваша боль, виновник вашей боли, в конце концов, вы сами, превратятся в очередную иллюзию. В вашем мире останется только одна реальность, - и ею будете не вы. 'Я и есть этот мир'. Сделаете то, что должны сделать, и быть может, у вас появятся веские основания сказать именно эти слова. Из чего состоит смерть? Из атомов, электронов, кварков? Или смерть - это пустота, ничто, черная дыра? Что есть наиреальнейшая вещь в этом мире? А что если смерть материальна, несмотря на всю свою 'антиматериальность'? По крайней мере, смерть материальна ровно настолько же, насколько материален весь окружающий нас мир. Смерть повсюду, во всем, что нас окружает, до самого последнего атома, электрона или кварка. Потому как очень сложно представить смерть саму по себе. Смерть немыслима сама по себе. Смерть бессмысленна сама по себе. Смерть заложена в нас изначально. Смерть - лишь вопрос времени. Вольфганг выносил последнюю смерть в себе. Выносил, выстрадал, создал. Называйте это как угодно, - от этого уже ничего не изменится. Ничто не отделяло молодого эльфа от убийцы его сестры, - даже время предпочло тихо отойти в сторону. Мгновение и вечность то ли издевательски менялись местами, то ли вовсе исчезли из бытия, вызывая пьянящее головокружение. Казалось, стоит всего лишь сделать шаг или протянуть руку, - и вот оно, осуществление задуманного. И делаешь шаг, и протягиваешь руку и ... погружаешься в пустоту. И только головокружение становиться сильнее. Вольфганг остановился и закрыл глаза. Стало немного легче. Потом он услышал музыку, музыку без начала и конца, Massive Attack, Atlas Air. Ритм, ритм - это то, за что можно было зацепиться. Эльф открыл глаза и посмотрел по сторонам. Город, залитый ярким светом, сдавленный со всех сторон темнотой, изгаженный мельканием теней, и Atlas Air. Вольфганг посмотрел вверх и снова ощутил головокружение. Он и представить себе не мог, что звезды так близко. И небо с зелено-фиолетовым отливом, исписанное иероглифами-созвездиями, манящее к себе мелодией Atlas Air. Музыка без начала и конца, ритм, помогающий удерживать равновесие, мелодия, манящая в небеса, - Atlas Air издевался над сознанием эльфа не хуже любого наркотика. Эльф не сопротивлялся. И бескрайний океан цветов стал ему наградой за смирение. Atlas Air, ночное небо с зелено-фиолетовым отливом, миллионы звезд на расстоянии вытянутой руки и океан цветов. Ночь без труда управилась даже с самыми яркими красками, но оказалась бессильной перед осязаемым шепотом, рожденным тишиной, и ароматом, сводящим с ума своим совершенством. Где-то там, среди миллионов цветов, Вольфганга ждала Роза. Он не мог ее увидеть, не мог услышать, не мог уловить ее аромат. Он мог только осязать ее близость. Казалось, стоит всего лишь сделать шаг и... Все цветы исчезли. Все до единого. Остался только океан, если можно назвать океаном бескрайние водные просторы, полностью лишенные своей природной мощи. Ни малейших признаков жизни, - даже мелкая рябь не тревожила поверхность океана. Служить отражением звездного неба, пускай и точным до последнего миллиметра, - вот и вся незавидная участь поверженного исполина. -Без времени он ничто, печальное зрелище. Но, провалиться мне на этом месте, если тебе доводилось видеть что-либо прекраснее. - Финеас Барнум стоял рядом с Вольфгангом и улыбался, уголками губ, точно так же, как делал это каждый день на манеже своего цирка. Как будто ничего не изменилось, только небеса и океан. Вольфганг посмотрел под ноги и увидел небо с зелено-фиолетовым отливом, исписанное иероглифами-созвездиями, манящее бездонной глубиной. Недосягаемость... Что может быть более привлекательным в мире, где нет ничего ближе звезд? -Роза... Сколько бы я отдал, чтобы увидеть ее, - задумчиво протянул Барнум, отдавший все что только можно своему цирку. Боль исказила лицо Финеаса, но он быстро взял себя в руки и даже смог снова улыбнуться, предварительно посмотрев вниз. -Каждому свое, - изрек Финеас Барнум и бесшумно ушел под воду. В этот раз он не исчез бесследно, - Вольфганг не отрываясь смотрел на фиолетово-зеленый силуэт, летящий навстречу бездонной глубине. Голова опять закружилась, и Вольфганг уже не смог устоять на ногах. 'Сейчас вода перестанет удерживать мое тело, и все кончится', - успел подумать молодой эльф. Пружинящий ковер из цветов поддерживал тело Вольфганга, а голова его покоилась на коленях Далилы, с материнской нежностью поглаживающей волосы эльфа. -Посмотри, как красиво, - тихо сказала Далила. - Почти как тогда, на маяке. А может и лучше. Звезды ближе, совсем рядом. И время не прячется у тебя за спиной. Оно не остановилось, - его вовсе нет. Да и зачем оно нам, Вольфганг? Несколько кошачьих движений и Далила оседлала молодого рыцаря. Пара самых любопытных звезд не успела отпрянуть и запуталась в ее распущенных волосах. Вольфганг снова увидел бездонную глубину, только в этот раз в глазах девушки. Недосягаемость... Сводящая с ума недосягаемость теперь отвечала не холодным безразличием, а ироничной улыбкой. -Его нет, а мы снова вместе, - Далила перешла на прерывистый шепот. Невинная улыбка, по-кошачьи изогнутая спина, несколько ритмичных движений тела и победный стон, подобный рокоту снежной лавины, только что заставшей врасплох незадачливого путника и предрешившей его судьбу. -Это и есть абсолютная власть, - прошептала на ухо эльфу Далила и прильнула к его губам. Вольфганг всем своим естеством почувствовал, как рвутся последние нити, связывающие его с реальностью. И он не в силах был что-либо изменить, даже если бы хотел. Несколько капель крови. Терпко-сладкой, пьянящей крови. Потом еще. И еще... Вольфганг стал с жадностью ловить струйку крови, льющуюся изо рта Далилы. А она все также невинно улыбалась, и продолжала ритмично двигаться, все быстрее и быстрее. Ногти девушки впились в кожу на груди эльфа. Нежное движение рук, и восемь рваных бороздок наполнились кровью Вольфганга. Вдруг девушка выпрямилась. Бездна в ее глазах наполнилась наслаждением. Еще один победный стон готов был вырваться из ее уст. Но вместо этого из резаной раны на горле хлынула кровь. Вольфганг положил бьющуюся в судорогах Далилу на ковер из цветов и попытался ладонями зажать рану на ее шее. Но кровь продолжала литься нескончаемым потоком. Вольфганг почувствовал, что еще немного и завоет от бессилия. -Отпусти меня, - взмолился прижатый эльфом к земле Гудвин. От неожиданности эльф отпрянул назад, перестав сжимать шею Гудвина. Тут же голова увальня отделилась от туловища и, подпрыгивая, покатилась прочь. Пока молодой рыцарь провожал голову взглядом, безголовое тело успело стать на четвереньки. Пластиковые крылья на спине (как у бабочки, только больше) затрепыхались, поначалу неуверенно, но постепенно налаживая синхронность. Когда Гудвин, мельтеша крыльями, растворился в ночном небе, Вольфганг продолжил свой путь. Он ступал осторожно, нерешительно, вглядываясь себе под ноги и ожидая снова увидеть зеркальную поверхность воды. Но увидел огромный прозрачный шар, катящийся ему навстречу. Как бы не менял направление движения эльф, шар все равно оказывался прямо перед ним. В конце концов, смирившись с неизбежным, Вольфганг остановился и тут же оказался внутри шара. Atlas Air, ночное небо с зелено-фиолетовым отливом, миллионы звезд на расстоянии вытянутой руки и океан цветов исчезли, и только ритмично пульсирующие стены шара напоминали об их существовании, где-то там, в другом мире, в ином измерении. -Это мой мир, - услышал эльф смутно знакомый голос. Вольфганг оглянулся по сторонам, но не увидел ничего, кроме миллионов желто-розовых яблок, свободно плавающих в пространстве. Эльф протянул руку, чтобы взять одно из них. -Это мой мир, - смутно знакомый голос наполнился мольбой и отчаянием. Вольфганг увидел Лео, которого в прошлой жизни знали все. Теперь он был обладателем целого мира, в котором не было глупой беззубой улыбки, хронических соплей и странного взгляда, сочетающего в себе патологический цинизм и такую же патологическую рассеянность. И не было никого, кому бы был нужен Лео. Были только яблоки, миллионы яблок. А еще мольба и отчаяние, Вольфганг и виновник его боли. -Розы нет среди цветов. Она в саду, - сообщил эльфу Лео, после чего принял позу лотоса и отправился в свободное плавание вместе со своими яблоками. Вольфганг же, оказавшись возле стенки шара, сделал шаг сквозь нее. Atlas Air, ночное небо с зелено-фиолетовым отливом и миллионы звезд на расстоянии вытянутой руки снова заняли свое законное место. Исчезли цветы, океан и огромный прозрачный шар, лопнувший подобно мыльному пузырю, безропотно и бесследно. Сад был заброшен, точнее, забыт, давно и основательно, сначала из-за целесообразности, потом - за ненадобностью. Колючий непроходимый кустарник занимал всю свободную площадь, хотя и не осмеливаясь подбираться к деревьям уж слишком близко. За каждым деревом сохранялось собственное жизненное пространство. Но вместе с тем, разделенные непреодолимой стеной колючей убогости, деревья давно перестали быть единым целым и замкнулись в себе, пресытившись собственным совершенством и предназначением. Вольфганг застыл на месте, не в силах отвести взгляд от сада и сделать следующий шаг. Сомнения, верный признак близости цели, преградили путь эльфу, не давая завершить начатое. Все вокруг показалось вдруг неуместным: сад, кустарник, небо, звезды, Atlas Air, а сам эльф почувствовал опустошенность и бессилие. -Нельзя войти в одну реку дважды, - подыграл сомнениям эльфа Несмеян, вышедший из тени ближайшего дерева. 'Произнести эту фразу более идиотским образом просто невозможно', - подумал молодой рыцарь и позволил себе улыбнуться. Потом он с искренней симпатией посмотрел на Несмеяна, смотревшегося на фоне сада действительно глупо и нелепо. Сомнения исчезли вместе с Несмеяном. Колючий кустарник горел. Горел мрачным темно-фиолетовым пламенем, горел быстро и бесшумно, в мгновение ока превращаясь в пепел. Вольфганг шел по пепельной тропе, следуя за пламенем, ползущим в глубь сада. Казалось, даже встречные деревья отходят немного в сторону, уступая дорогу огню и эльфу. Неожиданно огонь ускорился и, немного оторвавшись от Вольфганга, разделился на два потока. Теперь эльф видел два темно-фиолетовых ручья, бегущих вопреки законам природы вверх по склонам соседних холмов, к подножию двух деревьев, выделявшихся среди прочих своей древностью. Добравшись до цели, пламя остановилось и почти угасло, - только изредка едва заметные темно-фиолетовые блики указывали на его присутствие. Остановился и эльф, которому предстояло сделать выбор. -Из двух зол выбирают меньшее, - издевательски шепнул ему на ухо всего лишь на миг материализовавшийся Несмеян. 'Из двух зол выбирают меньшее', - назойливо сигналили языки пламени. 'Из двух зол выбирают меньшее', - усиливающимся шелестом подталкивали к правильному решению окружающие деревья. 'Из двух зол выбирают меньшее', - беспрерывным эхом разносилось по миру Вольфганга, в котором было место только для него и для виновника его боли. Вольфганг сделал свой выбор. 'Почему бы хоть раз не пойти туда, куда идут все', - услышал эльф грустные голос Несмеяна у себя за спиной. И деревья поддержали его холодным молчанием, а темно-фиолетовое пламя, забыв о манерах, в отчаянном порыве бросилось сгонять злость на уцелевших зарослях кустарника. И даже во взгляде прислонившейся к стволу дерева Альмы эльф прочитал невысказанный вопрос: 'зачем?'. 'Потому что в моем мире осталось место только для Него', - хотелось ответить Вольфгангу, но он промолчал. -Он здесь, Вольфганг, - едва слышно произнесла Альма, сильнее прижимаясь к дереву. -Я знаю, - Вольфганг обнял сестру и осторожно прижал к себе. -Он ненавидит тебя. И боится, - заговорщицки прошептала Альма, пытаясь спрятаться в объятьях брата. -Я знаю, - повторил тот. -Он хочет, чтобы ты знал, как все произошло, - одинокая слеза скатилась по щеке Альмы. -Я знаю, - что еще он мог ответить ей? Чувства... Иногда чувства могут убивать... Чужие чувства могут убить веру в себя... Веру в себя, в смысл, в мораль, в принципы или просто в нечто лучшее... И все почему? Всего лишь потому, что чужие чувства непонятны, потому что они стали для кого-то откровением, потому что со стороны все выглядит иначе? Или все же потому, что одна, всего лишь одна мысль долбит твое сознание: 'Ты бы чувствовал то же самое. Ты просто не хочешь почувствовать то же самое'. Альма и ее чувства. Что из пережитого ею наиболее значимо? Быть может последнее, что ей довелось пережить, - смирение, бессилие, безысходность? Или все же надежда? Надежда, которую она узрела во всем, за что бы ни цеплялось ее сознание? Во вспыхнувшем в чьем-то окне свете, в дрожащих руках, сжимающих ее шею, в легком дуновение ветра, в нервном, прерывистом и обжигающем дыхании, в биении собственного сердца и даже в остекленевшем взгляде того, кто через несколько мгновений заставит это сердце остановиться? А одиночество? Удивительнейшее из всех чувств... Одиночество в огромном перенаселенном мире, где самая большая проблема - остаться наедине с собой? Сегодня этот мир беспардонно лезет в твою жизнь из всех мыслимых и немыслимых щелей, а завтра отгораживается от тебя абсолютом благополучия: общества в целом, каждого его члена в отдельности, ... кого угодно, но только не твоим. Ей всего-то и нужно было, - увидеть боль в чужих глазах и услышать едва уловимое: 'знаю'. А вместо этого - приторные пирожные, одержимость и не оставляющий надежды вопрос: 'вкусно?'. И безразличие ко всему, что 'невкусно'... Одиночество... Невыносимое, сковывающее, уничижительное одиночество... Ужаснейшее из всех чувств. Чувства, самые разные, порой непредсказуемые, чаще банальные, грустные, невыносимые, убивающие и дающие надежду. Чувства вытесняли друг друга, смешивались, противопоставлялись. Незыблемым и постоянным оставалось только одно из них, - одиночество. Едва ли не с рождения это каменное и безмолвное чувство следовало за Альмой, словно провожая ее в последний путь. -Я знаю, - повторил Вольфганг. -Я была совсем одна, совсем одна, - еще одна слеза скатилась по щеке Альмы. Шел дождь. Дождь из слез, горьких и холодных как лед. Огромная свинцовая туча по-хозяйски нависла над садом, отогнав миллионы пугливых звезд подальше от земли. Беспокойно шелестели листья, стараясь поскорее избавиться от стекающих по ним капель дождя. Яростно шипело темно-фиолетовое пламя, быстро теряющее свою силу. Невыносимый холод, оседлав беззаботный глупый ветер, хищно рыскал среди деревьев. А на свежем пепелище, едва освободившемся от темно-фиолетового пламени, то тут, то там загорались светло-зеленые огоньки, тут же устроившие нечто похожее на хаотичный танец. Но перемещение огоньков только на первый взгляд казалось произвольным и бессмысленным. На самом деле очень скоро они выстроились в огромную пульсирующую светло-зеленую спираль, в центре которой оказались Вольфганг и Альма. -Мне пора уходить, - сказала брату Альма. Светло-зеленый вихрь, нетерпеливо вившийся вокруг эльфов, словно по команде, устремился в небо, навстречу дождю, разрывая свинцовые тучи, унося с собой Альму. Вольфганг держал в руках багровую розу, Розу Смерти. Ее сочные лепестки источали приторно-сладкий запах крови. С изящных глянцевых листьев стекали глухонемые слезы дождя, полные немыслимой и неотвратимой боли. И шипы, холодные и беспощадные, как сама судьба, готовы были в любой момент впиться в живую плоть и разорвать ее на части. Сад погрузился в абсолютную темноту. Ни темно-фиолетового пламени, ни светло-зеленых огней, ни звезд, ни неба с фиолетово-зеленым отливом. Только абсолютная темнота, холодный дождь, и тот, кто тщетно пытался избежать расплаты, укрывшись в кромешной мгле. Он был рядом, совсем рядом. Вольфганг осязал его кисловатый запах, рваное дыхание, жадно пожираемое холодными каплями тепло тела. Осязал его чувства, смешавшиеся с темнотой и дождем. Он безропотно принял протянутую ему Розу, унял дрожь в руках, выровнял дыхание и заговорил голосом того, кому уже нечего терять. -Плевать на все, не так ли, Вольфганг? Совершенство, самодостаточность... Только месть...Я взял у тебя Альму, ты - сам отдал Розу. Я знал, кем была для тебя Альма и, надеюсь, ты знаешь, чем для тебя могла стать Роза. И с чем ты остаешься, Вольфганг? Вольфгангу остался его прах и чувство злорадного торжества, навсегда поселившегося в забытом саду. А еще - старый маяк, благодаря которому эльф когда-то любил этот мир, который познакомил его со временем, стал его убежищем. Был его убежищем... Старый маяк погас. Ему больше некому было указывать путь. Даже легкая рябь не тревожила зеркальную поверхность океана, что уж говорить о странниках-кораблях. Ночное небо, украшенное миллионами звезд и необычными оттенками, с холодным высокомерием любовалось своим отражением на поверхности океана. Старый маяк с презрением и страхом наблюдал за униженным океаном и заносчивыми небесами. И только Вольфганга маяк старался не замечать. Вольфганг же не замечал ничего: ни униженного океана, ни заносчивых небес, ни лишенного покоя маяка. Вольфганг стоял на смотровой площадке и прислушивался к собственному сердцебиению. Спокойные, размеренные удары сердца без всяких прелюдий уступили свое место полной тишине, абсолютной тишине. Легкая улыбка умиротворения скользнула по лицу эльфа. Потом он закрыл глаза и расставил в стороны руки, то ли готовясь принять свою судьбу, то ли бросая ей отчаянный вызов. Удар сердца прозвучал словно гром среди ясного неба. Даже старый маяк вздрогнул от неожиданности. Беспокойно замигали миллионы звезд. По поверхности океана пробежала нервная дрожь. Еще мгновение, и огромная волна, зародившаяся в глубинах океана, неспешно и совершенно беззвучно, упиваясь накопившейся ненавистью и близостью отмщения, двинулась навстречу эльфу. Когда волна поглотила молодого рыцаря, ничто и никто в этом мире не усомнился бы, что история Вольфганга, наконец-то, подошла к логическому завершению, и мир сможет облегченно вздохнуть. И только старый циник-маяк, выбравшись из-под воды, задался запоздалым вопросом: 'А не потеряет ли без Вольфганга весь мир смысл своего существования?'. Никто не спешил ответить ему. Кому-то, как океану, было наплевать. Кто-то, как небеса, был слишком занят собой. Быть может только луна, уютно устроившаяся между небом и океаном и будто из театральной ложи наблюдавшая за всем происходящим, знала ответ. Иначе зачем она, издевательски пользуя океан, выстелила прямо к ногам стоящего на смотровой площадке Вольфганга дорогу в никуда... 18 I am the master of my fate: I am the captain of my soul. William Ernest Henley. Совершенство - единственный порок того, кого зовут дьяволом. В мире, выстроенном на ущербности, совершенство - изгой. Зато в нем всегда найдется место дьяволу, которого нет. Хотите найти причину всех бед, - ищите шута, клоуна, паяца. Вглядитесь в тех, кому поклоняетесь. Прислушайтесь к тем, кто вам врет. Задумайтесь, почему вас так настойчиво заставляют верить и лишают права знать. Вера оправдывает все. А впрочем... Кому дано верить, тому незачем знать. Никто и никогда не узнает, кто первым включил музыку в ту ночь. Скорее всего, это был какой-нибудь шутник. Быть может, это была единственная его шутка в ту ночь. Никто и никогда не узнает... Ему вторила вся Либерия: все, кто хотел жить, и даже те, кто хотел умереть. Всего лишь одно нажатие кнопки - и твои шансы остаться в живых резко возрастают. И, правда это или нет, сейчас совершенно не важно. Так сделали все, так думают все. Остальное будет потом, когда взойдет солнце. Клоун - вот настоящая проблема. Идиотский колпак, гуттаперчевый нос, макияж, - у каждого что-нибудь да найдется. Только хватит ли этого? Никто и никогда не узнает. И никто не подскажет. Кроме извращенца, быть может, стоящего сейчас именно за вашей дверью. Если он не войдет, значит ли это, что вы сделали все правильно? Или вам просто повезло больше, чем кому-то? Босх... Вот кто мог бы ответить на некоторые вопросы. Но он слишком далеко, и заменить его некем. Дали... В нем слишком много жизни. Остается старина Линч со своей лентой Мебиуса. Нет... Все не то. Только Босх знал ответ. Быть может, этот ответ кроется не в том, что вы видите, а в том, что вы ощущаете, глядя на его картины. Быть может, ответ не в уродах Босха, а в ваших собственных, тех, что укрылись в черной дыре, именуемой вашей душой. Не потому ли и ад у Босха столь многолик, что есть только один ад, - ваш собственный? А быть может и нет... Massive Attack, Paradise circus... Частичка Босха, как минимум. Сумасшедшая вещь. И к месту. Где-то ближе к утру. Бессонная ночь, пресыщенность страхом, усталость и отвращение ко всему, что пускай даже отдаленно смахивает на иллюзию; возвращение к привычному и обыденному, которое постепенно тоже начинает восприниматься как фарс; один сплошной фарс, длиною в жизнь, которая ничего не стоит, которая может оборваться в любой момент, по воле случая или по собственной воле, по чьему-то злому умыслу, просто так; и клоуны, в зеркале и рядом, за стеной и в соседнем доме, везде, всегда. Колпаки, балахоны, пудра, гуттаперчевые носы, прямые взгляды, широкие улыбки, искренние объятия, идеи, вера, принципы, любовь, слова, много слов, очень много слов. И Massive Attack, Paradise circus. Где-то ближе к утру. Обыденность... Казалось бы, самое что ни на есть естественное состояние. Изо дня в день, монотонно, неумолимо, незыблемо и безальтернативно. Где-то глубоко в подсознательном, на уровне инстинктов, комплексов, фобий, окаменевших стереотипов. Что нужно, чтобы разглядеть в обыденности фарс? Быть может умереть, здесь и сейчас, всего лишь на несколько мгновений? А потом воскреснуть, чтобы снова умирать. Умирать каждый раз, когда обыденность с бегающими глазками будет снова и снова появляться на пороге вашей жизни, а ее вечные спутники - серость и убогость, будут выглядывать у нее из-за спины с прожорливой ухмылкой на пустых лицах. -Он идет, Бег. Вольфганг возвращается, - изумленно вскрикнул Гермес, в сотый раз подойдя к окну в ожидании рассвета. Бегемот несколько секунд наслаждался зрелищем широко раскрытых неестественно голубых глаз законченного экзистенциалиста, а потом молча вышел во двор мотеля. Вольфганг стоял посреди двора и разглядывал старую тележку, под завязку набитую всяким хламом. -Это тележка твоих родителей, - объяснил ему кот. -Здесь нет ни одной нужной вещи, - сделал для себя открытие эльф. -Наверное, поэтому ее и бросают посреди пути, - предположил Бегемот и добавил, - вот и мы бросим. Так что давай, впрягайся и уходим, пока у нас есть такая возможность. -Один? - спросил его Вольфганг. -Конечно, ведь это твоя тележка с ненужными вещами. Я свою уже давно бросил. И все же, один помощник у Вольфганга нашелся. Правда эльфу пришлось немного опустить ручки тележки, чтобы маленькое ушастое существо смогло ухватиться за одну из них. Бегемот шел рядом, Гермес плелся немного поодаль. -Я хотел разрушить этот мир, Бег, - вдруг произнес Вольфганг, глядя себе под ноги. -Тогда тебе не повезло, парень. В этом деле мир прекрасно справляется и без твоей помощи. -Я хочу умереть. -Можно, но для этого нужно выбрать подходящее место. У тебя есть такое на примете? Вольфганг поднял голову и посмотрел вдаль, туда, где вот-вот должно было появиться солнце. -Есть. Долина цветов. Бегемот улыбнулся, то ли словам эльфа, то ли первым лучам. -Тогда тебе предстоит пройти еще очень долгий путь. Уставший город остался в прошлом. Солнце поднималось все выше, уступая дорогу путникам и нагоняющему их старинному дилижансу. Вольфганг упорно не спешил расставаться со своей тележкой с ненужными вещами и бросил ее только тогда, когда дилижанс обогнал его и остановился, преградив путь. Четверка лошадей довольно отфыркивалась и нетерпеливо топталась на месте. С десяток взмыленных людей, впрягшихся в дилижанс наравне с лошадьми, едва успевали уворачиваться из-под копыт. Маленькое ушастое существо, когда-то с интересом наблюдавшее за лошадьми, теперь с еще большим любопытством смотрело на людей. Потом вопросительно посмотрело на Бегемота. -Человеком быть не заставишь, - с грустью ответил тот на немой вопрос друга. Тем временем дверь дилижанса мягко распахнулась, приглашая всех желающих проследовать в суперсовременный салон. Вольфганг не выдержал и оглянулся назад. -Тебе сюда, - подбодрил его кот. - Эта колымага отвезет тебя в долину цветов. -А ты? -Это твоя долина. Что мне там делать? - Бегемот улыбнулся и посмотрел на своего переминающегося с ноги на ногу маленького друга. - Но вот он, по-моему, не прочь составить тебе компанию. -Удачи, Бег, - сказал на прощанье бывший рыцарь и поднялся в салон. Кот не ответил, провожая опустошенным взглядом маленькое ушастое существо, проследовавшее за эльфом. -И что теперь, Бег? - прорезался голос у Гермеса, когда люди и лошади, увозящие Вольфганга и молчаливое существо, стали так же далеки, как и город. -Massive Attack. Live With Me, - ответил кот, достав огромные наушники и плеер.