# Тайны старого дома

Аноним Джиллиан

Спасаясь от бывшего мужа, Нина с детьми поселилась в бараке. Несмотря на дружелюбие соседей, жизнь в этом доме оказалась совсем не спокойной.

Ссылка на обновление


* * *


Нина не знала, что её разбудило. Но с низкого дивана её будто швырнуло в середину комнаты - и в следующие мгновения стало уже не до размышлений, что именно её внезапно заставило вскочить.

Счастье, что перед сном она не забыла воткнуть в розетку детский ночник в виде цветка кувшинки на листьях. Глаза быстро привыкли к розоватому свету в глубоком сумраке ночи. Как привыкла - просыпаясь по утрам, машинально скользнула ищущим взглядом по кровати дочери, затем - по кушетке сына... Волна ледяного ужаса обдала сердце: смятое одеяло на кушетке отброшено, свесившись на пол; обычно стоявшие под кушеткой, пропали сандалики, в которых шестилетний Санька бегал по комнате. И тусклого света у входной двери нет, чтобы успокоиться: сын в кухоньке.

В весенние ночи в комнате барака слишком прохладно, несмотря на недавно купленный обогреватель. Нина, как и дети, спала в пижаме - одёжке полуспортивного типа. В ней же ходила по комнате.

Так что сейчас отмерла от болезненно ледяной волны ужаса и бросилась к входной двери. Уже на бегу ясно увидела: между дверью и косяком отчётливо светился зазор. Дверь открыта?!

Не раздумывая, цапнула дверную ручку - дверь покорно распахнулась. Кажется, сын, выйдя, постоял какое-то время в коридоре. Как будто специально, чтобы Нина успела его заметить. Поэтому, выскочив из комнаты, она зацепилась взглядом за его домашнюю красную рубашонку, мгновенно пропавшую в тамбуре барака.

"Догоню!"

Только рванула вперёд, как новая волна леденящего ужаса заставила в панике вернуться, схватить ключи и, прежде чем снова бежать за сынишкой, закрыть комнату, где спящей оставалась Анютка. Изнутри девочка не сумеет её открыть, если захочет выйти.

На площадке перед бараком сынишки не было. Но и впереди, на склоне холма - тоже никого. Может, побежал за угол дома? Там такое пространство с достаточно оживлённой даже ночью дорогой, что она увидит его сразу!

Она заскочила за угол барака. Промелькнула мысль: её предупреждали! А сейчас она нарушает все правила жития в бараке! Да ещё нарушила самое главное: оставила входную дверь в общий коридор открытой! Но Нина понадеялась, что успеет вернуться до того, как проснётся самый ранний жилец...

Саньку и правда обнаружила сразу: сынишка сбежал по склону холма вниз, к пешеходной дорожке, идущей параллельно проезжей части, и теперь мчался изо всех своих маленьких силёнок... Куда?! Впереди - продуктовый магазин, затем - автомастерские, после которых начинается монастырская ограда вокруг сада - здесь она существовала, чтобы оградить посадки от внимания пешеходов... Затем холм заканчивался и начиналась более ровная поверхность, и там... Лесопарк? Неужели Санька бежит к лесопарку? Но зачем?!


Первая глава


От мужа Нину и детей спасали всем родственным миром.

Она мысленно повторяла эту фразу, наверное, в сотый раз. Но фраза продолжала лезть на язык, словно собираясь отстать, только если её произнести вслух. Однако вслух Нина говорить эти слова не хотела. Они означали, что в мирной жизни есть нечто жуткое, а сам мир - порой всего лишь завеса, за которой... Нина передёрнула плечами.

Она ещё помнила себя светловолосой стройняшкой-хохотушкой, которая за короткое время замужества превратилась в бледную и постоянно усталую женщину без возрасти (хотя ей только-только двадцать седьмой), за руки или за платье которой испуганно цеплялись детишки-погодки: пятилетняя Анютка и шестилетний Санечка... А Нина до сих пор не могла понять, когда и как любимый мужчина превратился в монстра. Она всегда была прекрасной хозяйкой и матерью. Долго не сидела в декретах. Дом сиял чистотой и порядком. Муж никогда не беспокоился о чистых рубашках, был всегда вкусно накормлен... И внезапно (да, для неё это случилось внезапно) начал придираться ко всему, что только могло вызвать у него раздражение, мгновенно переходящее во вспышку ярости. Хуже, что эта ярость вскоре обрушивалась не только на жену...

В очередной раз спасая от мужа детей, подставляясь под его каменные кулаки сама, Нина поняла, что дальше так продолжаться не может. Да, она слышала о том, что многие женщины остаются с ненавистными мужьями, лишь бы дети жили в полной семье. Но нехитрая мысль: "Полная семья? А мои дети будут... ЖИТЬ в такой полной?" заставила её действовать. Тем более намечалась новая веха в их жизни: Санька должен в этом году пойти в первый класс, что значило - пора в корне решать, как им всем... существовать? Или всё же жить?

Сначала она осторожно перевезла к родителям часть одежды и кое-какие игрушки. Затем собрала документы и переехала с детьми к родителям.

Ненадолго. Если родители ещё сомневались, считая, что она привирает насчёт отношений с мужем (бить он умел, не оставляя следов), что можно и надо потерпеть, а там стерпится-слюбится, и даже предположили: "Может, ты сама виновата?", то явление взбесившегося мужа - не с топором в руках, а с колуном чудовищных размеров! - и квартирная дверь, до приезда полиции "пострадавшая" не только из-за раскуроченного замка, да ещё неловко повисшая на верхней петле, разом убедили-таки их, что дочь права в своём страхе.

Стали искать, куда спрятать дочь и внуков, потому что, даже отсидев какое-то время в полицейском участке, муж не собирался отпускать свои жертвы. А уж что с ним было, когда Нина подала на развод... Да, искали всей роднёй, куда их троих спрятать, лишь бы муж не нашёл. И разыскали достаточно потаённое место, как решили - до времени, когда муж успокоится и перестанет их искать.

Двухэтажный барак на окраине города прилепился к холму, на вершине которого высился женский монастырь, восстановленный после перестройки. Глядя на его невозмутимо вздымавшиеся над холмом каменные стены на фоне первой мартовской зелени, Нина в минуту слабости даже подумала: "Если б не дети... Ушла бы туда с концами..." Слева - речка, справа - церквушка. Внизу - оживлённая дорога и, как водится, магазины: это старенький, но ещё крепкий барак прятался среди деревьев и кустарников, а на той стороне улицы, через дорогу, уже росли высотные дома.

По архитектуре старое здание отличалось оригинальностью: на дорогу и школу через неё смотрели два этажа. Но, чтобы добраться до второго, надо обойти дом, где второй этаж непринуждённо превращался в первый. Холм же... Вот и вписали.

На работе хотела взять бессрочный отпуск за свой счёт, благо, сочувствуя её положению, пошли навстречу. Но глава небольшой строительной фирмы предложил на первый случай перейти на удалёнку, а там уж как получится. Нина обрадовалась (ноутбук имелся) и занялась делами переселения.

На втором этаже барака нашлась комната, числившаяся за дальним родственником, но пустовавшая уже несколько лет. Разве что родственник тот (то ли дядя, то ли кузен какой-то далёкой дальности - так и не выяснили) время от времени приезжал проследить за жильём да подремонтировать его на всякий случай. Известили его - он предложил Нине платить лишь квартплату и поддерживать комнату в порядке.

Когда Нина впервые вошла в эту комнату, её сердце стиснуло глухим чувством, трудно определимым. Наверное, это всё-таки печаль по несбывшемуся. Пустая, оттого иллюзорно огромная комната - нет, помещение! - с запахом пыльной безысходности, угнетала. Потом-то стало легче - когда Нина отмыла всё, что могла, и сумела заполнить пустоту игрушками детей и своими вещами.

Рядом стояли тётки - родителей уговорили не провожать сюда дочь: а вдруг этот изверг проследит за ними? Спустя минуту к ним подошла довольно полная женщина, лет - где-то за шестьдесят, с жёсткой завивкой сиреневато-седых, явно крашенных волос; в потрёпанном, но чистом и отглаженном костюме. Она немедленно осведомилась:

- Здрасьте. И кто тут у нас? Новые жильцы?

Нина, к которой жались дети, обернулась на заметно начальственный голос и только хотела огрызнуться: "Не лезьте не в своё дело!", как женщина представилась:

- Я управдом здешний. Марья Егоровна. Поэтому спрашиваю.

Нина только стиснула рот, не желая именно сейчас всё объяснять. Помогли тётки. Они быстро, взахлёб рассказали о ситуации с Ниной и детьми, и управдом кивнула:

- Ладно. Вселяйтесь. Я потом подойду и ознакомлю вас с нашими порядками.

И ушла. А тётки переступили порог помещения и тоже стали оглядываться, оценивая жильё и горестно вздыхая. Ну, что... Квадрат помещения был разделён: возле входной двери, справа, - круглая печь, в которой нельзя готовить, но которая нужна для отопления зимой - батарей в бараке нет, и кухонный стол с пустыми, естественно, пока ящиками, над которым нависали полки едва ли не старинного буфета. Напротив - у другой стены, - остов металлической кровати. Эти два закутка отделялись от "большой" комнаты шифоньером и сервантом - тоже старинными, советских времён. В самой комнате - только облезлый от старости диван.

Нина чуть не рассмеялась в истерике, вдруг вспомнив, как перевозили из родительской квартиры вещи: уже бывший, муж орал под дверью и лупил в неё кулаками; сторожил его и держал у двери, отвечая ему и тем самым не давая выйти из подъезда, отец; мать же в это время, сначала вновь вызвав полицию, сбрасывала вещи с балкона на другой стороне дома, а их ловили двоюродный брат Нины и его жена, после чего их набитая тряпьём машина буквально удирала от дома, пока бывший Нинин муж их не заметил.

К вечеру тётки уехали, а Нина, усадив детей на расстеленное по дивану одеяло, принялась за уборку. С трудом разогнулась на деликатный стук - и растерянно захлопала глазами: при входной двери стояли три женщины, из которых ей уже была знакома лишь та самая управдомша (так её здесь порой шутливо называли) - Марья Егоровна. У всех трёх в руках были какие-то кастрюльки и посуда. Не успела Нина рот открыть - спросить, что происходит, как женщины вдруг оглянулись и отошли в стороны от входной двери. А секунды спустя загомонили мужские голоса. Совершенно обалдев от происходящего, Нина, с прилипшими к ней детьми, немо следила, как первый мужчина задом пятился в её комнату! Пятился так, что стало ясно: он держит в руках нечто тяжёлое и громоздкое. Ещё немного - и посередине комнаты был водружён старенький круглый стол. Двое мужчин поспешно поздоровались с новой жиличкой и тут же принялись, как они объяснили, укреплять этот стол, чтобы не развалился.

Деловитый стукоток молотков не помешал управдомше и двум другим женщинам поставить на широкий подоконник единственного окна всё принесённое с собой: горячий суп, картофельное пюре с котлетами и чайник с заварником. И ещё там же очутилась пара пакетов с таким ароматным запахом печёного, что Нина только сглатывала слюну, а детей втихаря отгоняла от того подоконника, пока одна из женщин не велела ей напоить их чаем с пирогами.

Полчаса спустя удалились все, кроме Марьи Егоровны. Она помогла растерянной Нине перенести с подоконника на стол закутанные в полотенца кастрюли и кастрюльки и расставить посуду. После чего уселась вместе с детьми и Ниной за ужин и принялась рассказывать о правилах жития-бытия в бараке.

- У нас тут дежурят по коридорам, - говорила она, помогая кормить детей, которые стеснялись "габаритной тётеньки". - Мы уж тебя в этом месяце трогать не будем, пока не приживёшься, но со следующего включу тебя в список дежурных.

- А что надо делать? - спросила Нина.

- Наш этаж ты видела. При входе-то зал такой небольшой - это общий коридор с туалетами, от него два коридора в разные стороны. Каждая комната, кто в каком коридоре живёт, по списку моет в своём полы. Список висит на стене - рядом с входной дверью в дом. Там есть фамилии всех, кто на втором этаже живёт. Магазин у нас тут продуктовый - прямо возле остановки. Но, если не захочешь пока выходить, пиши, что тебе купить надобно. Живём мы тут дружно. Есть, конечно, кое-какие личности - любители поскандалить. Но эти к тебе не сунутся.

- Почему? - невольно улыбнулась Нина.

- А наши бабы уже пообещали отмутузить тех, кто попробует полезть к тебе, - ухмыльнулась Марья Егоровна.

И продолжила рассказ о тех, кто живёт в соседях с Ниной и её детьми. Нина пока не запомнила даже тех, кто приходил с кастрюлями, не то что с мебелью, но убедилась в главном: если надо - можно обратиться за помощью почти ко всем.

- Марья Егоровна, а вот стол... - сконфуженно начала Нина, глядя, как дети, утомлённые новизной обстановки и множеством незнакомых лиц, таращат сонные глаза, но стараются не засыпать. - Мне за него... платить? И кому?

- Да какое там - платить за эту развалюху! - откликнулась управдом, махнув рукой. - У нас ведь только с твоей стороны коридор весь с жильём. А с другой стороны, где вход с улицы - только две комнаты, а напротив - большой общий балкон, между туалетами-то. Да только он так называется - общий, а на деле на нём ни воздухом подышать, ни посидеть - на природу полюбоваться, хоть там природы той - дорога да школа. У нас тут как получилось? Кто из барака съезжает, а мебели, ещё хорошей, не жалко и с собой брать не хочет, всё туда, на балкон, пихает. А мы потом либо разбираем, если есть что полезное, либо оставляем там. Ты не думай... Завтра вместе сходим туда и посмотрим, что тебе пригодится. Там ведь и из детской мебели кое-что есть для твоих ребятишек. - Марья Егоровна тяжело поднялась со стула, скрипнувшего от облегчения, и хмыкнула, видимо переключаясь уже на свои думушки: - Не дай бог, конечно, пожарная инспекция на наш балкон заявится! Вот тогда заставят весь балкон разобрать, а мебель повыбросить.

И повернулась к входной двери. Нина встала следом - проводить гостью.

Но Марья Егоровна, положив ладонь на дверную ручку, не стала сразу открывать дверь, а застыла, словно раздумывая, всё ли она объяснила новой жиличке. А потом обернулась - одновременно смущённая и хмурая. И нехотя сказала:

- В сказки-то, может, не поверишь, хоть оно и правда. Однако предупредить я тебя предупрежу. Обязана. Так что скажу тебе, Нина, по-своему. Ты дверь за мной не просто закрой, а запри на ночь. На дворе - вечер поздний, и уж ты наверняка выходить из комнаты не собираешься. Запри. И не только на замок - он у тебя хлипкий. Но ещё и ... видишь? Тут у тебя щеколда есть. Крепкая. Тоже задвинь до конца. Сейчас-то, конечно, время детское. Можешь выходить. А вот после полуночи из своей комнаты лучше не высовывайся. Есть у нас на этаже... - медленно сказала она и замешкалась, прежде чем договорить: - Есть такой... дрянь-человек. С двенадцати, как часы пробьют, у него башку напрочь сносит. Если в коридор выйти втроём, а ещё лучше - вчетвером, то не тронет. Но не дай бог после полуночи одной в коридор выйти или даже просто дверь открыть...

- Буянит? - несмело предположила Нина.

- ...Буянит, - после небольшой паузы вздохнула Марья Егоровна. Она снова будто примерялась, стоит ли отвечать новенькой откровенно.

- А полиция?

Марья Егоровна посмотрела на Нину как-то неопределённо, на этот раз будто прикидывая, всё ли рассказывать новой жиличке... или не пугать пока?

- Полиция с ним справиться не может, - вновь медленно, явно тщательно выбирая слова, ответила она. - Потому как винить его вроде не в чем, типа: шатается по коридору - и шатается. Учти: будет он шёпотом из коридора звать - не откликайся ни единым словечком. Потом ни за что не отстанет ни от тебя, ни от детей твоих. Ладно, пошла я...

Но ещё несколько секунд она колебалась у двери, и тогда Нина убеждённо сказала:

- Марья Егоровна, да вы не беспокойтесь! Я всё поняла. И выходить в коридор после двенадцати ночи не собираюсь. Да и зачем мне в это время?.. Я уже спать буду.

- До свиданья, что ли, - вздохнула та и вышла, плотно притворив за собой дверь.

Нина с уважением подумала, закрывая дверной замок, а заодно и щеколду: "Надо же, какая ответственная!.. Все б такие были..."

Время - десятый час.

Если честно - признавалась Нина себе, то она и сама здорово устала за весь этот суматошный день и мечтала только об одном: спать!

Всё ещё стоя перед входной дверью, сначала взглянула направо: металлическую кровать завалили сумками и пакетами с привезённой одеждой и постельным бельём. Даже мысли о том, что всю эту кучу надо бы прямо сейчас разобрать и разложить на полках старенького шифоньера и серванта, откликнулись ощутимым утомлением. А в будущем, когда разберутся со всеми вещами, спать здесь будет она. При входной-то двери. Дети останутся на диване. Ну, а если повезёт и на том балконе, который ей сейчас представлялся чуть ли не островом мебельных сокровищ, что-то найдётся из мебели, будут спать на своих кроватях.

Взглянула налево. Кухонный стол пуст и протёрт: пока Марья Егоровна предупреждала о каком-то психе из жильцов, посуду успела вымыть.

Посмотрела наверх.

Лампочка здесь слишком тёмная. Сороковушка, что ли?.. Висит на скрученном проводе, из-за чего вся эта часть помещения выглядит бесприютной... Нина выключила в кухоньке свет и пошла в "зал". Здесь, на том же облезлом диване, заранее разложенном мужчинами перед уходом, спали дети.

Осмотревшись, в правом углу Нина обнаружила старенький торшер с ободранным пластиковым абажуром. И когда только и это чудо успели занести? Выключила верхний свет и затеплила торшер, благо он мог похвастать маломощной лампочкой. Получился почти ночник. В будущем она собиралась прикупить лампочки поярче и устраиваться под лампой торшера - для чтения, например.

Прислушалась.

Дом жил и дышал. Стены пропускали многие звуки: невнятный разговор и позвякивание посуды, бормотание включённого телевизора... По коридору тоже время от времени проходили. Вспомнив сказанное управдомом: "Время детское...", Нина слабо улыбнулась и прилегла к детям, надеясь немного отдохнуть, а потом всё-таки заняться хотя бы постельным бельём. И незаметно для себя крепко уснула.

Проснулась посреди ночи лишь раз, когда полусонный Санечка принялся перелезать через неё. Поймала сына, едва не упавшего - спала она на самом краешке дивана, и прошептала:

- Что?

- Хочу в туалет...

Пусть барак этот и хорош своими доброжелательными жильцами, но выходить в затрапезном одеянии в коридор с общим туалетом не хотелось. Зато вспомнилась деревня, и Нина прошептала сыну:

- Помнишь, как зимой у бабушки было? Сходим потом, ладно? А пока...

В кухоньке она выдвинула из-под раковины рукомойника "поганое" ведро и отвернулась.

Через пару минут они снова уснули.

О жильце-психе Нина не вспомнила.

...За следующие несколько дней Нина не осмеливалась выходить из барака и частенько шарахалась даже от тени, будь та внезапной. Зато перезнакомилась с соседями из "своего" коридора. Узнала среди них и сочувствующих, которые мельком слышали о её беде. Были и те, кому всё равно, кто поселился в давно пустовавшей комнате. Особо крепкая дружба завязалась с комнатой напротив: там жила Тоня - жизнерадостная женщина лет под пятьдесят, с двенадцатилетним сыном, которого, как она не раз упомянула, родила для себя; с комнатой слева - здесь командовала семьёй (мужем и двумя пацанятами лет семи) тридцатилетняя Ларка. Обе соседки и были теми первыми знакомками, кто с лёгкой руки управдомши пришёл накормить новичков в первый их день появления в бараке.

Дважды приезжали двоюродный брат с женой. Кроме последних вещей, привёз он старый холодильник и долгоиграющие продукты. Он же выяснил, что продуктовый магазин у остановки, неподалёку от барака, принимает заказы на доставку продуктов. Так что Нина теперь могла, не выходя на улицу, покупать всё, что ей нужно. Работать-то продолжала, так что деньги были. Да ещё - не прошло и недели - выяснила, что жить с детьми ей экономнее, чем с детьми и мужем. Если вспомнить, что последние полгода он был безработным, так что вся семья жила только за счёт Нины... Правда, смущало не очень близкое явление сентября, когда придётся собирать Санечку в школу. Но решила надеяться на авось. В конце концов, родители обещали помочь, если что ...

Вообще, в бараке ей очень нравилось. Сначала думалось - потому что теперь, когда она здесь освоилась, нет страха перед каждодневным возвращением мужа с работы или с гулянки, когда не знаешь, в каком он состоянии явится и что ему взбредёт в голову в следующую минуту. А и явится - помощников в его изгнании полно - крикни только... Потом стало понятно, что и дом на осколки её семьи действует успокаивающе. Где-то, с другой стороны холма, работал небольшой сталелитейный заводик. Внизу - довольно активная дорога. Но в самом доме тихо - даже, несмотря на то что многие жильцы имели свои машины.

Детям здесь тоже понравилось. Тем более через тройку-пару дней Нину снова навестила Марья Егоровна, которая привела с собой полненькую, седоголовую маленькую женщину, похожую на ожившую улыбчивую матрёшку, и представила её:

- Это няня Галюшка. Живёт в своём доме на той стороне. (Уже привычная к здешнему разговору, Нина поняла: на другой стороне холма.) Раньше работала в садике, сейчас - на пенсии. Она приходит сюда утром и "пасёт" местных ребятишек, кто не ходит в школу или не попал в садик. Если хочешь, чтобы и за твоими пригляд был, заплати ей. Няня Галюшка берёт немного. Она сидит с ними в общем коридоре - у них там в уголке есть столики и стульчики, а два-три раза в день выводит погулять - в основном возле дома. А ещё... Здесь, возле старой церкви, сад есть. Там лужайки уже сухие - холм же у нас. Есть там и скамейки с качельками. Туда тоже скоро водить начнёт.

Няня Галюшка только улыбалась и кивала на каждое слово Марьи Егоровны. А когда в кухоньке, привлечённые разговором взрослых, появились Санечка и Анютка, няня Галюшка так радостно засияла им навстречу, что дети сами бросились к ней.

Так был решён важный вопрос с удалёнкой. Дети больше не жались к Нине в незнакомом месте, поскольку были заняты постоянно. Няня Галюшка даже попросила купить им альбомы и цветные карандаши, постепенно приучая к чтению. И Нина спокойно работала, ни на что не отвлекаясь. Нет, было такое, конечно, пару раз, что она осторожно выглядывала из комнаты, присматриваясь к детям и их няньке. Но даже засматривалась, как проводит время с детишками (а их в группе бывало до трёх до семи малышей) няня Галюшка, часто похожая на деловитую курочку с цыплятами, которые только что в рот ей не глядели, а уж бегали за ней толпой и беспрекословно, стоило ей напомнить, что куда-то хотели сходить. Няней был обворожён даже Санечка, поначалу ворчавший, что он слишком взрослый для малышни.

Всё хорошее в их жизни оставалось до ночного сна.

Об отце дети не спрашивали, но первые дни вынужденно спавшая с ними на диване, Нина за ночь открывала глаза не один раз. То, не просыпаясь, плакала тоненько Анютка: "Папа! Папочка, не надо! Я больше не буду, папочка!" То Санечку Нина перехватывала у входной двери, а потом вытаскивала ему "поганое" ведро из-под раковины и отворачивалась, пока он справлял нужду. И понимала, что его частые позывы - до трёх-шести раз за ночь - это результат последних двух лет жизни в "полной" семье.

На общем балконе, как и обещала управдом, вскоре нашлась мебель для детей. Санька стал гордым обладателем роскошной кушетки с огромным "тайным" (бельевым, вообще-то) ящиком, куда переехали не только его вещи, но и машинки, и коробки с играми. Анютка получила кроватку - и тоже с откидным верхом. Так что дети порой не столько играли с игрушками, сколько старались по-своему комфортнее устроить личные тайники, причём Санька разок даже умудрился залезть в бельевой ящик и попытался там то ли спрятаться, то ли поспать. А может, и не умудрился, а целенаправленно залез туда.

Балкон Нине очень понравился. Впервые переступив порог из коридора, она сначала пожалела: "Так захламить чудесное помещение! А ведь здесь можно было бы оборудовать уютное местечко и устраивать утренние и вечерние чаепития!"

А когда присмотрелась к сложенной здесь мебели, о благоустройстве балкона забыла напрочь. Узкий проход между нагромождениями различных предметов, ловко втиснутых друг в друга, зачаровал её. Но, когда она попыталась представить, что будет, если вытащить облюбованный предмет из такой теснины, воображение отказало ей.

Спасибо - Марья Егоровна сразу сказала:

- Ты мебель только выбирай. А наши мужики придут после работы и принесут с балкона всё, что тебе глянется. Сама не трогай - обвалишь. А мужики - они-то сумеют выдрать нужное. У них не свалится.

Облезлый диван заменили на более новый: его как раз перед приездом Нины с детьми бросили жильцы, съехавшие из барака. Однако старенькие шифоньер и сервант, служившие стенами, разделявшими помещения на две комнаты, она оставила. Как оставила и металлическую кровать при входе. Вещи-то - родственника. Может, ему не понравится, что Нина принялась круто хозяйничать в его жилье? Да и вместительные... И кровать... Вдруг кто-то из родителей приедет да останется на ночь? Для своего сна Нина приспособила "новый", втащенный мужчинами диван.

Кстати, чуть позже она сбегала проверить слова Марьи Егоровны. Дверь на балкон из коридора не закрывалась: жильцы привыкли к ней так, что обычно не замечали её. Стена и стена - с деревянным прямоугольником. Пока не понадобится что-то на балконе. Поэтому, выждав момент, когда в коридоре никого, Нина шмыгнула к той двери и, открыв её, быстро сунулась головой - посмотреть. Всё ей казалось, что на балконе теперь страшный бардак и погром. Но мебель всё теми же аккуратными рядами громоздилась в два ряда. Будто из этих рядов никто ничего и не вытаскивал.

...Апрель подкрался незаметно в хлопотах устройства на новом месте и подспудном, непреходящем страхе перед появлением мужа. Тот, кстати, затихарился. Что ещё не значило, что он отступил от бешеного желания вернуть их.

Детей, уходящих на первую долгую прогулку с няней, Нина провожала тревожным взглядом и с замиранием сердца, пока не поняла, что и церковный, и монастырский сады находятся вдали от оживлённых трасс, с которых детей могут заметить.

До их прогулки Нина вообще не выходила из дома. Но сейчас... Пока детишки, собранные няней Галюшкой, парами шли по тропке, укреплённой битым кирпичом, она переступила порог дома во двор и огляделась.

Слева возвышалась древняя, но крепкая липа, на низком, толстом суку которой болтались верёвочные качели с дощечкой-сиденьем. Справа, через узкую и потрёпанную асфальтированную дорожку перед домом, расположились углом две длинные скамейки. Над ними нависали пока что голые прутья сирени, и Нина вдруг подумала, как, наверное, здесь здорово летом. Тем более, как объяснила Марья Егоровна, жильцам запрещено оставлять машины здесь... Постояв немного на холодном апрельском ветру, Нина вернулась в комнату, где принялась за готовку. К электрическим плиткам она уже привыкла и пользовалась сразу двумя, а ещё, по совету сердобольных соседей, купила электрический обогреватель, и в комнате стало теплее.

Ещё она научилась стирать в маленькой стиральной машинке и радовалась, что в доме, в общем коридоре, есть водопроводный кран. Марья Егоровна рассказала ей, что всего несколько лет назад за водой ходили к другой остановке, к колонке.

А ещё через неделю Нина попросилась в "группу" няни Галюшки: так захотелось хоть чуть-чуть погулять на воздухе! Нет, на скамейке перед входом в барак она уже посидела, но ведь с прогулкой такое сидение не сравнится.

Няня Галюшка, по своему обыкновению, посмеялась в кулачок и кивнула.

На месте детских игр Нина с любопытством огляделась. Её усадили на одну из скамей, над которыми пока ещё голыми ветвями блестела сирень. Няня же мгновенно организовала своих воспитанников на упорядоченную беготню.

Некоторое время Нина следила за крикливыми малышами. А потом присмотрелась к местности. Монастырский сад здесь, на холме, ещё не обрёл жёстких границ в виде металлического забора. И, кажется, монахини довольно спокойно относились к ребятишкам из барака.

Чуть ниже по склону холма к монастырским воротам вела асфальтированная дорога, через которую словно осела в землю небольшая церковь.

Бездумно разглядывая даже сейчас, в дождливом апреле, ухоженные клумбы и газоны в церковном дворике, Нина вздохнула, мельком помечтав однажды набраться смелости и прогуляться к церкви. Она крещёная, хоть на службы активно не ходила. Как большинство - лишь на праздники. И то редко. Но запомнила, как спокойно становилось, когда замирала возле зажжённых свеч, заворожённо следя за вздрагивающим пламенем.

А когда очнулась от невольной дремоты под тёплым солнцем, удивилась: опершись на трость, толщиной больше похожую на посох, за играющими детьми наблюдал старенький священник. Он был небольшого росточка, почти незаметный в своём сером на солнце одеянии. Неудивительно, что на него не обращали внимания не только обычно остроглазые дети, но и няня Галюшка.

Нина, кажется, всего на секунду отвела взгляд от священника, ища слишком громко визжавшую Анютку. За это время старенький священник ушёл.


Глава вторая


Но на улицу она всё же побаивалась выходить. Во всяком случае - слишком часто.

Пока осваивалась в доме.

Нумерация комнат в бараке начиналась с их стороны. Не с внутреннего коридора, потому что в общем коридоре, по бокам от входной двери в барак, имелись ещё две комнаты. Комната, временно принадлежавшая Нине и её детям, числилась под номером "два". Сосредоточенная на детях, быстрее, чем она, привыкавших к новому месту их обитания, Нина поначалу не обращала внимания, сколько комнат вообще располагалось в "её" коридоре. Мельком видела лишь, что сам коридор тупиковый, без окон и заканчивается недалеко. Именно так - недалеко. Ну и привыкла, что в нём всегда темно. Ей-то и соседям напротив легче: свет к ним, как дневной с балкона, так и от двух лампочек, шёл из общего коридора.

Когда она освоилась с житьём в комнате и перестала зацикливаться на страхе перед появлением бывшего, начала вникать и в жизнь соседей. И тогда всегда тёмный тупик в коридоре перестал вызывать в ней тревогу, а лишь некоторое опасение: тёмный же - и неизвестно, что в этой темноте скрывается. А вдруг там бывший муж затаился...

В другом коридоре видела, что там тоже тупик и тоже темно. Но тот тупик был дальше и не так пугал, как здешний, из своего коридора. А потом придумала: именно в её тупике живёт тот псих, из-за которого после двенадцати ночи никто не выходит во двор. Глупая мысль заставляла смущённо улыбаться: а как же здесь справляют Новый год? Но помалкивала и жила дальше.

Постепенно высвобождаясь из сковывавших её цепей длительного стресса, Нина знакомилась с соседями, потихоньку открывая для себя замкнутый мирок барака. С первым этажом она, естественно, не общалась. Больше всего знакомству с соседями ей помогали дети: общаясь со своими друзьями по группе няни Галюшки, в лёгкой болтовне они делились с матерью информацией и об их родителях, и Нина робко начинала расширять круг общения. Особенно старался Санька, болтавший о своих друзьях и их родителях, да и о делах внутри барачного сообщества.

Не отставала и Анютка.

- Мам, здесь у всех кошки есть! - убеждённо рассказывала она. - А почему у нас кисы нет? Давай возьмём! В другом коридоре, у Хворостовых, кошка с котятами. Они уже взрослые. Пять штук было! И только два котика осталось! Мам! Тётя Хворостова сказала, что тебя подождёт, когда скажешь, что берёшь, а потом раздаст кому-то другому. Мам!

- Вот разберёмся с обстановкой в комнате, - пообещала Нина, - да как придумаем для котёнка своё местечко здесь - так и возьмём. Договорились?

- А вдруг этих двух уже заберут? - проворчала Анютка.

Про себя Нина решила, что котёнка брать не будет. И так - беспокойства выше головы. Но, задетая дочкиными словами "у всех есть", невольно стала приглядываться к представителям кошачьего племени в бараке. И испытала глубокое изумление, когда поняла: Анютка-то права. Здесь в каждой комнате проживали коты и кошки! А порой и в количестве двух-трёх голов!

А потом, дня через три после разговора с Анюткой, к ней подошла Марья Егоровна и небрежно поинтересовалась:

- Котята вам не нужны? А то у Хворостовых последние двое остались. А у тебя детишек-то двое. Неплохо бы - для них-то...

Слегка ошарашенная, Нина всё же кивнула:

- Дня через два, ладно? Купим лоток - и...

- Да разве ж оно обязательно... - пробормотала Марья Егоровна и, вздохнув, вышла из комнаты Нины.

Следя за тем, как медленно закрывается дверь, Нина вдруг подумала, как странно прозвучала последняя реплика управдома. В интонациях женщины отчётливо слышалось недовольство. Но оно, скорее, относилось к самой Марье Егоровне. Та сердилась не на Нину (да и за что бы?). Она еле удерживалась от злости на себя. Будто и хотела рассказать новосёлке что-то необходимое для жизни в бараке, но так и не решилась. И это выглядело странно: про себя Нина давно утвердилась в мысли, что управдом - дама пробивная и жёсткая. Что, если надо, танком попрёт, но своего добьётся. Да и сказанёт напрямую, если решит, что необходимо.

Хм. Что же ещё, как минимум - странного и опасного происходит в бараке? Ну, кроме полуночных прогулок по коридорам того психа...

Пока Нина поняла только одно: ей не говорят чего-то напрямую, думая, что она не поверит. Но... ведь это опасно - не знать...

Размышляя об этой странности, Нина вспомнила о котятах, на приобретении которых настаивала Марья Егоровна, и озадачилась ещё больше: а котята-то каким боком к неведомой опасности? Или управдомша переживает, что котята останутся неприкаянными? В смысле - Марья Егоровна всего лишь помогает тем самым Хворостовым? А она, Нина, начинает придумывать больше того, что надо бы?

Минут пять поломав голову над новой барачной тайной, Нина принялась мыть посуду, что всегда её успокаивало, даже если мыть её сейчас приходилось в отдельном тазике - сначала в пенной воде моющего средства, а потом споласкивать - бренча носиком рукомойника.

Но твёрдо решила: несмотря на все заморочки, одного котёнка она возьмёт. Хотя бы на радость детям. А в мыслях занозой засело: обычно-то и берут одного. Почему же Марья Егоровна настоятельно рекомендует взять двух котят? И снова вспоминала подсмотренное: ни одной комнаты, кажется, в которой была бы только одна кошка. Везде от двух и больше. Всё-таки... странно.

Правда, приходила Марья Егоровна с вопросом о пристройстве котят после обеда, так что мытьё посуды успокоило Нину, как она и хотела. А поскольку помнила о том, что через несколько минут надо сесть перед ноутбуком и продолжить работу, она затем и забыла о странном всеобщем увлечении кошками в бараке.

К вечеру Нина закрыла ноут и принялась за приготовление ужина. Ещё через полчаса няня Галюшка привела детей и сердечно распрощалась с ними и Ниной до утра.

Всё как обычно. И дети привычно погремели у рукомойника, пока она заранее разливала горячий чай, чтобы остыл, а потом бросились к своим спальным местам, чтобы полюбоваться на любимые тайники, превращённые в сундуки с детскими сокровищами.

Ужин.

Потом - час игр. Игр странных, потому что пока она бегала к коридорному крану за водой, Санька успел залезть на шифоньер и спрятался там, наверху. Анютка же радостно залезла в недра того же шифоньера и нетерпеливо (постукивая в стенки) ждала, когда мама обнаружит, что дочка куда-то девалась.

Час телевизора. Мультики перед сном.

Уложив детей, по новой традиции Нина присела у их изголовья (на кушетке и кроватке спали голова к голове) и принялась читать им сказки Пушкина.

Завтра - будний день. Почти машинально читая звонкие строки стихотворных сказок, Нина мысленно намечала примерный фронт работ будущих работ, одновременно следя за детьми.

Первой уснула Анютка. Нина давно заметила, что негромко произносимые ритмичные слова действуют на дочку усыпляюще.

А вот Санька сегодня беспокойный: то и дело вертится на своей кушетке, из-за чего спальное ложе, хоть и крепкое, но ведь старое, постоянно поскрипывает... Пару раз, отрешившись от мыслей о завтрашней работе, Нина замечала, что сынишка лежит с открытыми глазами и будто прислушивается к чему-то. Причём у Нины появлялось отчётливое впечатление, что вслушивается Санька не в её голос...

Соседи за тонкими стенами говорят негромко. Телевизоры с обеих сторон работают тоже приглушённо. Нина знала - почему. В комнате общего коридора телевизор смотрит только жена Анатолия - сосед из "первой" комнаты, как и его жена Лиза, просил называть его по имени: разница в возрасте с Ниной небольшая. А в комнате слева, у Ларки, дети тоже уложены спать - школьники же, в начальную бегают - то ли в первый класс, то ли во второй. Вот и кладут мальчиков спать пораньше, в половине десятого.

Так к чему же прислушивается Санька?

Она даже прервала чтение и на цыпочках подошла к входной двери. Прислушалась сама. Пожала плечами. Вернулась.

- Мам, что там, а? - прошептал Санька, почему-то встревоженно ожидавший её возвращения - аж приподнявшись на локте.

- Тихо, - снова пожала она плечами, усаживаясь в изголовье обоих.

Санька ещё как-то странно заглянул ей в глаза, будто проверяя: а вдруг врёт?

Тогда, успокаивая его, она добавила:

- В коридоре вообще никого...

- Вообще? - даже удивился сынишка. И замолчал, лёг на спину, хлопая глазами на тёмный потолок. А через минуты маминого чтения вполголоса всё-таки закрыл глаза.

Мимоходом Нина пожалела, что не спросила у Саньки, кого слышал (или слушал?) он. Если слушал.

В паузах прислушиваясь к дыханию Санечки, Нина уже шёпотом дочитывала последнюю на сегодня страницу "Сказки о царе Салтане".

Перед тем как лечь спать самой, взглянула на часы. Около десяти вечера. Убрала сказки на нижние полки старенькой этажерки, тоже притащенной с общего балкона, воткнула ночник-кувшинку в розетку и выключила торшер.

С момента появления в их комнате ночник в форме кувшинки оказался огромным подспорьем: Санька по ночам спокойно вставал с кушетки, чтобы выйти в кухню. Там забирался на низкий табурет, загодя поставленный плотно к стене, и включал верхний тусклый свет. Справив нужду, возвращался к кушетке.

Нина всегда просыпалась, когда сынишка вставал. Но не поднималась, потому что сына раздражало: "Мама, ты со мной, как с маленьким! А я уже и сам всё могу!" Лежала она смирно, словно и впрямь спала. Но засыпала снова только со скрипом кушетки, на которую укладывался Санька.

Походы сына к "поганому" ведру становились всё более редкими. И, если сначала Нина задумывалась сводить Санечку к врачу, чтобы ему прописали успокоительные, то постепенно приходила к выводу, что нервные позывы сына, а значит - и его психика, неспешно, может даже - незаметно, но приходят в норму. Да ещё родители говаривали: "Нечего ребёнка травить химией". В чём-то Нина была несогласна с ними, но считала, что эгоистична в том. И всё же... Ведь не им просыпаться пять-шесть раз за ночь в тревоге и следить за сыном.

Сейчас она, лёжа под холодным пока что одеялом, испытывала некоторое противоречие: Санечка, насколько она заметила, первый раз просыпается сразу, как только она уснёт. Так что... стараться заснуть сразу - или выждать: а вдруг он и так проснётся? Пока она не заснула? Нет. Пробовала уже. Не проснётся, пока она не уснёт.

И всё прошло по привычному сценарию: она уснула - и тут же проснулась, услышав шорох сына, соскользнувшего с коротко скрипнувшей кушетки. Когда он полностью повернулся к комнате спиной, она осторожно вздохнула, отыскав глазами часы на столике под торшером. Всё правильно. Примерно пять минут назад она и уснула.

За занавеской, которую Нина повесила между сервантом и шифоньером, чуть слышно раздались тоже привычные уху звуки, потом вспыхнула тусклая лампочка... Ещё минуты две - и Санька, судя по шелесту, снова забрался на низенький табурет. Погас свет. Топоток босых ног - и снова скрипнула кушетка. Шорохи с неё подсказали, что сынишка укутался в одеяло... И снова в комнате тихо...

Первый прерванный сыном сон обещал, что ночь пройдёт знакомо.

Сын жил по своему расписанию...

И Нина никак не ожидала, что от следующего пробуждения у неё заболит сердце.

Это пробуждение было таким невероятным, что она просто не поверила в то, что происходит. Санька твёрдо знал, что после полуночи выходить из комнаты нельзя!

И вышел. Нет, выбежал!

Именно потому она и проснулась так, как будто и не спала.

Как будто прыгнула с обрыва в реку!

Мгновенно пришла в себя!

...Мальчик сбегал по склону холма с такой скоростью, что она не поверила, что бежит её сын. Куда же он?!

Добежал до магазина у остановки, завернул мимо него по улице дальше, параллельно дороге, которая переливалась светом многих фар. И скрылся с глаз - к ужасу Нины... Она бежала по разбитой асфальтовой дорожке и суматошно думала: а если отец позвонил, пока Нины не было дома?! Ещё до сна?! Если Санька взял её мобильник и услышал голос отца?! А тот ласково ему предложил... Что такого может предложить мальчику мужчина, которого его сын страшится до паники?!

Она понимала, что слишком много надумывает. Какой мобильник? Если она постоянно носит его в кармане джинсов! Если бывший просто-напросто не знает нового номера её телефона!

Неясная тень стремительно промелькнула рядом... Нина чуть не шарахнулась от неё и остолбенело вылупилась на кошку, которая не бежала, а большими прыжками мчалась сбоку, причём не потому, что Нина её напугала. А потому... Нина чуть не упала на ходу, попытавшись помотать головой: кошка сопровождала её!

Нет, первая реакция Нины была: забыла закрыть входную дверь в барак!

И кошка выскочила следом...

Но когда Нина опять устремила взгляд на путь маленького беглеца, дёрнулась - и холодок прошёл по спине: с другой стороны от неё бежала вторая кошка! Такими же громадными для кошачьих прыжками, стараясь то ли не отстать, то ли держаться рядом... Впрочем, одно и то же - так Нина решила и забыла о них, суматошно всматриваясь вперёд.

Тем более на огромной скорости она уже огибала тот самый магазин, а когда пробегала мимо него, снова увидела Санечку! И будто сил прибавилось!

Звать его, окликать на пустынной улице боялась. Знала, что жилые дома только на другой стороне - и чуть выше. Но мало ли кто на её зов откликнется... Место-то далее не слишком многолюдное. Да и Санька... Много ли у мальчишки силёнок, чтобы так долго держать такую скорость?! До конца монастырской ограды она просто должна догнать его! Ну, или до начала автомастерских...

Как-то не верилось, что сынишка и впрямь вознамерился сбежать в лесопарк... Но... почему он вообще туда побежал?! Нет... Почему он вообще выскочил из комнаты? Из барака, в конце концов-то!

И... при чём тут кошки?!

Несообразности ночи заставили её стиснуть зубы и сосредоточиться только на одном - на маленькой фигурке, которая ну никак не сбавляла своего бега... Нина велела себе забыть обо всём и видеть только Саньку... Правда, две кошки, до сих пор не отстающие, несколько смущали её до такой степени, что вскоре она уже со страхом осматривалась: рядом ли они? Бегут ли всё ещё с нею?

И ещё какая-то странная, плохо оформившаяся мысль заставляла её вспоминать о кошках. Глупая и сумасбродная. О том, что предложение Марьи Егоровны взять сразу двух котят не так уж и необоснованно.

Она задыхалась от усилий, которые приходилось вкладывать в бег. Она удивлялась кошкам, которые продолжали сумасшедший бег рядом с нею. Удивлялась, потому что даже по маленькому опыту помнила, что домашние кошки не могут выдерживать долго такой скорости. А они выдерживали...

И ужасалась. Если ей сейчас так трудно, что ноги тяжелеют с каждой секундой, что горло сохнет от частящего и уже хрипящего дыхания, то каково Саньке?!

И почудилось странное.

Фонари на столбах по всей дороге... чем дальше убегал сынишка, тем скорее лампы на придорожных столбах постепенно тускнели - и мальчик постепенно скрывался в непроницаемой темноте... Пока Нина ещё видела, как он бежит мимо монастырской ограды. Поднажать бы... И почему она дома хотя бы утреннюю зарядку не делала?!

А дорога, параллельно которой она бежала, будто становилась местом из того же, параллельного мира: она сияла огнями проезжающих в обе стороны машин. Но эти огни не мешали той темноте, которая вкрадчиво забирала мальчика с улицы...

Нина в очередной раз взглянула на кошек. Те мчались, сопровождая женщину, не то что как привязанные, а как будто сознающие, что она потеряла своего... детёныша и сейчас пытается вернуть его в безопасное тепло.

Первые деревья лесопарка... Даже в темноте они выглядели угрожающе...

А когда фигурка сына промелькнула между первыми двумя и пропала в абсолютной тьме Нина не выдержала - закричала. На одной пронзительной ноте, срывая голос на плач... Но крик мешал, сбавлял скорость её бега - и она поняла это и замолчала, продолжая уже мучительный бег...

Здесь столбы замечались лишь из-за огней с дороги. Света напрочь нет.

Когда с асфальта нога Нины попала в жёсткие травы лесопарковой опушки, она машинально огляделась. Нет, кошки продолжали бежать рядом. Она уже не удивлялась им. Подспудно уже решила, что они и правда помогают догнать сына и вернуть его. Как бы ни глупо было думать о том...

Трава, прошлогодняя, жёсткая - в последние дни дождей не было, шелестела под ногами так, словно Нина хлестала её ботинками.

Проскочила между теми двумя деревьями - не потому, что хотела сразу за ними увидеть Санечку. Нет, потому что маленькая фигурка всего лишь подсказала направление своего следующего пути - уже между деревьями... Но Нина остановилась, беспомощно уперев взгляд вперёд. Может, Санька и побежал дальше в одном направлении. Но ведь, может, и нет?.. Куда бежать дальше? И бежать ли? В этой мутной темноте... она вытянула руку в сторону - и пальцы исчезли во мраке.

Странный звук заставил сжаться от ожидания чего-то как минимум неприятного и взглянуть под ноги.

Две кошки, едва видимые во тьме, сидели у её ног и хрипло дышали.

Не успела даже подумать или посочувствовать им, как одна, смутно бело-серая, встала и медленно побрела вперёд. Вторая, просто серая, посидела немного, наблюдая за первой, а потом, не взглянув на человека, пошла следом.

Нина облизала пересохшие губы и побрела за обеими. Теперь вели они, и она подчинилась этому странному знанию, как своему, так и кошачьему.

Глаза начинали болеть из-за тьмы, в которой деревья призрачными тенями проплывали мимо, и только шелест под ногами, которые она плохо ощущала, доказывал, что она, Нина, всё ещё дышит и существует, а не пропиталась этим мраком и не... перешла тёмным прозрачным нечто в него...

Кошки тем временем оживились и не побежали, но явно заторопились, и Нина вдруг поверила, что они приведут к Санечке. Вот прямо-таки сейчас!

Одновременно она начала замечать странные тени - и не только впереди, но и по сторонам. На этот раз тени эти были совершенно невероятные - смутно светлеющие и, кажется, медленно летящие над землёй.

Кошки резко остановились и вытянули головы вперёд.

Нина вняла предупреждению и присмотрелась.

"Наверное, поляна?" - с сомнением подумала она.

Да, достаточно открытое пространство. И тех странных смутных теней здесь много. И к ним добавляются ещё и ещё, подплывая... И каким-то инстинктивным впечатлением Нина сумела отвести от них, завораживающих глаза, взгляд, чтобы опустить его.

- Санька! - отчаянно закричала она и кинулась к маленькому комочку на земле, над которым колыхались смутные тени.

Ни малейшего сомнения, что она не только добежит до него, но и схватит на руки... Смутные тени колыхнулись и расступились. Нина добежала и склонилась над сыном. Разобравшись, как он лежит, быстро подняла его. Санька не то спал, не то... Холодный, как будто уже давно лежал в грязных, сухих травах... Она обняла его, прижала так, что: "Попробуйте только отобрать его у меня!" Кошки посидели немного, глазея на неё, а потом лёгкой рысцой побежали назад. Нина, дрожащая от напряжения, от готовности, если что - драться за сына, - за ними.


Обновление


Глава третья


Тело Санечки безвольно тяжелело на руках Нины. Мальчик всё ещё то ли спал, то ли был без сознания. Но тонкой, до ужаса уязвимой шеей он наваливался на её руку, и она с облегчением чувствовала, как суматошно бьёт в кожу его пульс. Живой - всё остальное приложится. И крепче прижимала к себе непривычно прохладное тело, машинально стараясь согреть его... Думала только о возвращении в комнату. Как будто комната могла укрыть от любых бед, стоило лишь только закрыться в ней на замок.

Когда бежала к лесопарку, ничего не чувствовала. Только опасность.

Но сейчас не только отчётливо, но и ярко ощущала пропитанность ночного воздуха запахами пыльной сухой травы и "аромата", ветром принесённого с загазованной дороги.

Две кошки продолжали неторопливо бежать впереди. Время от времени взглядывая на них, Нина видела, что и кошки оглядываются, будто проверяя, не отстаёт ли она от них, не слишком ли быстро бегут они сами - проводниками по тёмному миру.

Почему уж Нина решила, что кошки - проводники, объяснить не сумела бы.

Сомневаться в том же, в проводничестве (если есть такое определение), начала, когда заподозрила, что кошки слишком часто оглядываются. И на всякий случай обернулась сама. После чего охнула и ускорила шаг, стремясь поскорее добраться из тёмного лесопарка до освещённой части пешеходной дорожки.

Теперь оглядываться приходилось постоянно. Неудивительно: смутно светлеющие тени летели за Ниной, не отставая, пусть и на почтительном, неизменном расстоянии.

Когда тени не отстали и на опушке, где Нина, привыкшая к мутной мгле, уже различала машинные огни, едва уловимо мерцающие на дороге, она не выдержала.

Не просто оглянулась, а развернулась всем телом и сипло (после недавнего крика горло ещё побаливало) рявкнула:

- Что вам надо?! Чего вы хотите от меня?!

Рявкнула, хоть и перепуганная до дрожи. А может, как раз и со страху.

Тени тоже замерли на месте.

Они не колыхались, хотя порывы весеннего ночного ветра ощущались достаточно резкими и пронизывающими.

Не дождавшись ответа, Нина бросилась бежать, теперь уже не оглядываясь: как-то вдруг испугалась, что ребёнок на руках лежит слишком уж... расслабленно?..

Обернулась посмотреть на жутковатых преследователей только раз - когда под ногами появился асфальт, когда перебежала боковую, идущую на холм, дорогу от лесопарка и добежала до угла монастырского сада. И обернулась лишь потому, что кошки остановились и тоже оглянулись.

Сухая лужайка опушки отсюда казалась совсем чёрной из-за мутно светящихся столбов, которые зависли над ней... Нина, судорожно прижимая к себе сына, осторожно попятилась ближе к монастырской ограде - глубокое впечатление, что в случае чего надо взяться за узорчатый металл монастырского забора. Смутные столбы не шелохнулись.

Почему?

Быстро взглянула на дорогу.

Вроде проезжавшая мимо, неподалёку, почти напротив, начала притормаживать легковая машина. Несмотря на ночь, Нина видела, что рядом ни одного знака, разрешающего остановку. Правда, и машина замерла посередине дороги, пережидая встречный поток машин... Нина, спохватившись, взглянула на тени: а вдруг они двинулись к ней, пока она отвлеклась? Но тени смирно стояли (висели!) на месте... А водитель странной машины... Хотя, может, он просто хотел въехать на ту самую боковую дорогу? Между оградой и лесопарком?

Кошки уселись у ног Нины. Посматривая на них, она сообразила, что они не сводят глаз с теней, но время от времени поглядывают и на дорогу.

Водитель, кажется, и впрямь выжидал, когда встречный поток поредеет. Просвет - и машина мгновенно юркнула повернуть именно на угаданную Ниной боковую дорогу. Но дальше не поехала, а остановилась в начале той дороги, ровнёхонько между Ниной и смутными тенями. Она было попятилась, но открылись двери - и от задней заголосил кто-то очень знакомый:

- Кто это там?! Кто?! А тут я - Марья Егоровна! Кто там?!

Ничего не поняв, Нина, дико озадаченная, только и сумела проследить, как обе кошки немедленно с асфальта поднялись и деловито зашагали к машине. Причём именно к Марье Егоровне. А та, нисколько не удивившись, посторонилась, когда обе дошли до неё, и тут же раскрыла шире дверь перед ними.

Чуть задрав голову, Нина присмотрелась и заметила, что смутных теней на опушке лесопарка больше нет. Не понравилось, что кричат? Шум спугнул?

- Кто там?! - снова испуганно заголосила управдомша, закрыв дверь за кошками, прыгнувшими в машину, словно так и надо. И замахала руками. - Кто?! Иди сюда!

Водитель, до сих пор помалкивавший, обратился к ней:

- Мама, стой здесь. Я сам к нему подойду. Эй, не бойся! Ты из барака?

Оцепеневшая от непонимания Нина выдохнула. Теперь она догадалась, почему так странно кричала Марья Егоровна. Та увидела открытую дверь барака, но кто вышел на улицу в неурочный час - не знала. Оттого и вопила странные вопросы, боясь подходить к невнятной фигуре.

Мужская ладонь, сильная и сухая, осторожно взяла Нину за локоть.

- Эй, ты как? Это ты из барака убежала? Или... ребёнок твой?

Наверное, Марья Егоровна не выдержала любопытства и подбежала, несмотря на предупреждение сына.

- Господи, да это ты, Нина?! - ахнула она и сжала руки, разглядев в полутьме Санечку. - Коля, это наша новенькая жиличка! Ниной зовут!

Стоя самым настоящим столбом, Нина пыталась сказать хоть что-то, но всем её телом постепенно овладела крупная дрожь. Внутренне она понимала, что надо бы начать оправдываться из-за незапертой барачной двери, но...

А Марья Егоровна, пока её сын всё так же осторожно, за локоть, тянул Нину к машине, голосила так, что непрерывный поток слов всё же заставил вслушаться. И Нина отмерла, когда поняла, что не виновата - хотя бы в открытой двери барака.

- Этот старый алкаш! - ругалась Марья Егоровна. - Вошёл позже всех и забыл дверь закрыть! Да я ему утром всю его плешивую башку исплюю! Последние волосья выдеру, идиотине такому!

- Мама, успокойся! Не кричи! - вполголоса уговаривал её молодой мужчина, медленно подводя Нину к машине. - Вас Ниной зовут? Садитесь в машину - поедем к бараку. Домой.

- Что происходит? - почти шёпотом спросила Нина.

Но её твёрдой рукой повернули к салону, в который и усадили. На заднее сиденье. Рядом с кошками, которые выглядели равнодушными, словно им не впервые ездить в машине... Продолжая ругаться на какого-то Савелия, Марья Егоровна, обежала машину и села рядом с водителем.

Прислонившись к тёплой спинке сиденья, Нина лишь сейчас почувствовала, как замёрзла на холодном и влажном ночном воздухе. Только сейчас почуяла, как устали руки, которыми она судорожно прижимала к себе сына...

Машина задом ткнулась в асфальтовую дорожку, разворачиваясь, а потом спокойно поплыла по дороге и легко въехала на поворот к бараку. Остановилась не у входной двери второго этажа, а у торца, где уже стояли три машины.

Марья Егоровна нетерпеливо вышла на тропку, ведущую к входной двери. Ещё быстрее открыл дверь машины для Нины водитель.

- Дайте ребёнка, - велел он. - С ним неудобно выходить. Что с ним?

- Не знаю, - прошептала она, сжавшись только от одного требования передать Санечку кому-то неизвестному. - Сама... донесу...

Выходить пришлось, слабо подпрыгивая на сиденье, потому что сына доверить незнакомцу так и не сумела, пусть рядом и была Марья Егоровна.

Сколько бы она возилась, стараясь выйти, не знала. Но твёрдая мужская рука за подмышки бережно вытянула её из салона. И тут Нина растерялась вконец. Нет, она поняла, что машина встала у торца дома - показывала ей Ларка, где тут стоянка. Но в темноте место совершенно преобразилось и стало неузнаваемым.

Но кошки уже выпрыгнули из машины, обогнули её и подошли к Нине. Одна прошлась совсем близко, мимоходом приласкавшись к её ногам, и Нина, покачиваясь и подрагивая на ходу от пережитого, поплелась за обеими, благо они бодрой рысцой направились к дому.

Позади шла Марья Егоровна, сильно взволнованная, и повторяла:

- Ну и правильно. Или, иди за ними, Ниночка... Ну и правильно... Господи, как ты успела выскочить... Как успела...

Издалека, за спинами, водитель негромко сказал:

- Я сейчас тоже подойду, только машину поставлю...

Нина ещё подумала: "Уже же стоит - машина-то. Как это он её поставит?" И лишь у входа в барак дошло: поставит на сигнализацию.

Вошли в барак - Нина оглянулась на входную дверь. Марья Егоровна её оглядку сразу поняла и закивала:

- Ничего... Ничего. Сейчас Коля зайдёт и закроет всё, как надо. А я уж с тобой. До комнаты провожу, чтобы всё чин по чину было.

Сначала, в первые секунды, Нина даже обозлилась на назойливую управдомшу. Сейчас бы побыстрее оказаться дома, посмотреть, что с Санечкой, а эта лезет следом - нафига она тут нужна?!

Но выяснилось, что приставучая управдомша в некоторых случаях - это очень даже неплохо. У двери в комнату Нина чуть не заплакала, когда поняла, что ключ положила в задний карман домашних штанов. Чтобы его вытащить, надо удержать Санечку в неловком положении. Марья Егоровна, пусть и донельзя взволнованная, но сообразила сразу:

- Где ключ-то у тебя?

И вынула его, открыла дверь.

Нина с ребёнком на руках остановилась в "прихожей". Полная растерянности, она не знала, что делать дальше. Зато знала управдомша. Она кивнула на занавески между сервантом и шифоньером, прятавшими основную комнату, и сказала:

- Дочка-то спит? Садись на кровать.

А дальше Марья Егоровна энергично принялась разбираться с кухонькой Нины: поставила чайник на электроплитку, нашла чашки. Пока Нина неловко раскачивалась на кровати, словно младенца укачивая Санечку, горячий чай был готов.

Чашки на троих управдомша поставила на табурет и поднесла к кровати.

- Ты не бойся, - уже вполголоса заговорила она. - Ты его вовремя догнала... Мальчонка просто ослабел. Скоро придёт в себя. Только спать будет долго...

Нина мгновенно вынырнула из остолбенелого безразличия.

Что?

Так это не псих, которым её пугали?

Всматриваясь в глаза управдомши, она вытолкнула слова:

- Вы сказали, что после полуночи по коридору...

Марья Егоровна вздохнула и присела рядом, на кровать. Протянула руки.

- Дай его. Подержу, пока чаю пьёшь, греешься. Да и расскажу всё.

Нина помедлила, но Санечку передала.

- Но вы расскажете...

Хотела сказать угрожающе, но крупная дрожь, передёрнувшая всё её тело, заставила выговорить чуть не плачуще. Марья Егоровна вновь вздохнула.

- Ты не злись, что всё не рассказали сразу. Ты человек новый. Не понять сразу. Подумала бы ещё, что в психушку попала... Ну, так вот...

Обе подняли головы: дверь в комнату открылась - вошёл тот самый Николай.

- Сынок мой, - объяснила управдомша. - Младшенький.

Николай хмыкнул и взял с табурета третью чашку. Выглядел он точно не на слово "младшенький". Скорее на слово "медведь". Мало того - высокий, так ещё и сутулый, будто широкие плечи слишком тяжелы и пригибают мужчину к земле своим грузом. Лица Нина рассматривать не стала. Не до того. Хотелось в первую очередь узнать, что с Санечкой и как его привести в чувство.

Марья Егоровна начала именно с этого.

- Сыночка своего не трогай. Разве что на руках время от времени носи. Утром проснётся, как ни в чём не бывало. Говорю же: ты его поймала вовремя...

Она помолчала, мелкими глотками отпивая из чашки всё ещё горячий чай. Николай садиться не стал. Оглянувшись, он отошёл к кухонному столу и слегка прислонился к его краю, тоже отпивая из чашки.

- Началось это давно, - мрачно сказала Марья Егоровна. - Дети поначалу, а потом уж и взрослые. Вдруг начали убегать из дома. Если родители успевали заметить, что ребёнок встал ночью по нужде и не вернулся, да в доме его нет, могли и найти его. А если не находили... - Она тяжко вздохнула. - Первых находили именно в лесопарке... Помню, у кого-то из жильцов собака была - овчарка, её по следу и пустили. А уж потом сами в лесопарк бегали, если дети снова пропадали. Нет, живыми они оставались, да только долго в себя не приходили. Бродили, как будто забыли, что у них и родители есть, и друзья. Не играли. кушать их приходилось заставлять - сами будто и забывали, что надо поесть. И не спали. А когда одного ребятёнка сводили к врачам, а те прописали снотворное - лёгкое, то он-то засыпал, но просыпался с криком. А если успевали на полдороге перехватить... Это уж когда поняли, что странное происходит... Хватало малому или малой проспаться, а утром только голова может болеть. Ну и ввели правила...

Марья Егоровна замолчала, задумалась, глядя на чашку в руках Нины и не видя её.

А Нина, не отрываясь, смотрела на Санечку, которого та обнимала, и чувствовала, как болит голова от взрывающихся вопросов. И которые из них задавать первыми?

Но Марья Егоровна погладила мальчика по голове, а потом снова заговорила:

- Спрашивали их потом: что, мол, выйти-то на улицу заставило? А они все, как один, твердят только одно: пока спали, позвали их. Кто, спрашиваем, позвал? А они и сами не знают. Только плакать начинают, когда спрашиваешь... А после детишек, за которыми стали следить жёстче да строже, из барака старики уходить стали. Хорошо - начали уходить из тех семей, где не одинокие жили. Тоже всполошились. И тогда начали закрыться изнутри, хоть раньше такого не было. Раньше-то - закрыли дверь в барак, да и хватит того. А тут все обзавелись замками да щеколдами.

- Мам, ты предупредить не забудь, - подал голос Николай.

- Ах, да, - и в самом деле спохватилась Марья Егоровна. - Ты, Ниночка, теперь на замок свой не надейся. И на щеколду тоже. Если раз позвали, будут звать постоянно. Теперь тебе придётся купить навесной замок.

- Почему навесной? - с недоумением спросила она.

- Этот, который уже у вас есть, он хлипкий. Дёрнешь разок - вылетит. Щеколду сынишка твой откроет легко. А от навесного замка ты ключ спрячешь, как только дверь запрёшь. И ребёнок твой дома останется. Стучаться он в дверь, конечно, будет. Но и ты проснёшься вовремя. Как проснёшься - сразу и ребёнка буди. Он ведь, сердешный, спать будет. Как сейчас. И во сне бежать захочет, тыкаться в дверь будет. А тут ты его разбуди, а потом, по второму разу, его уж никто звать не станет. И уснёт до утра.

Нина подняла глаза на дверь. А как же вешать тот навесной замок? Там же нужны, наверное, ещё какие-нибудь детали для двери?.. Она постепенно оживала, сама чувствуя это странное возвращение к нормальной жизни. И появлялись новые, уже обыденные вопросы, которые служили для приспособления к новой, неожиданной для неё и её детей жизни.

А Марья Егоровна, отдохнув от долгого рассказа, добавила:

- Ты, вон, спрашивала - мол, почему не рассказали сразу, а придумали алкаша которого-то... Да кто ж в уме и здравой памяти поверит в этакую дурость-то? А в алкаша-скандалиста верили все. Только как твой Санюшка вышел из комнаты? Ты не забыла ли дверь-то закрыть до сна?

Нина вспыхнула от негодования. Но Николай опередил её чуть не сорвавшийся с губ вопль: "Да вы с ума сошли, что ли?! Как это - забыла?!"

- На щеколду закрывали, да? Мать, вон там табуретка стоит, рядом с дверью. Низкая такая. Мне кажется, парнишка встал на неё, да и открыл щеколду.

И обе женщины уставились на низкую табуретку.

- Когда Санька просился в туалет, я оставляла ему ведро. Но темноты он побаивался, - медленно сказала Нина, не сводя глаз с табуретки. - И я оставляла ему её, чтобы он вставал на неё и включал здесь свет. Да, придётся навесной...

- Завтра утром приду и сделаю, - спокойно сказал Николай. - Вы идите спать. В эту ночь он больше не проснётся, не встанет. Не беспокойтесь. Но, если боитесь, закройтесь как обычно. Но уже не только на щеколду, но и на замок. Если вдруг и встанет, щеколду откроет, замок выламывать будет - ну и встанете сами. Всё? Спокойной ночи.

Марья Егоровна с сожалением отдала Санечку Нине и встала с кровати.

Нина закрыла за ними дверь, как и предупредил Николай, и осторожно проникла в комнату, где спала дочь. Анютка не проснулась. При тусклом свете ночника Нина поискала глазами часы и вздохнула: второй час уже. Ладно - не надо идти на работу. И уложила Саньку на его кушетке. Ещё подумала: может, привязать его? Но криво усмехнулась: глупо... Вышла в кухоньку, включила свет и перемыла чашки.

Вернулась и села на своём диване.

Надо бы подумать...

Странно, что Марья Егоровна не упомянула о мутных светящихся столбах. И те, кто убегал из барака, тоже промолчали о том. Или они не знали?.. Не видели? Надо будет завтра допросить Саньку, кто его звал и чьими голосами, а ещё - что он видел и с чего вдруг выбежал из дома...

И скорчилась, сидя на краешке дивана, закрыла лицо руками, беззвучно заплакала.

От мужа ушла, чтобы детей защитить.

А теперь вляпалась во что-то страшное именно для них - для сына и дочери.

Может, это... кара? Расплата, что разбила семью?

Может, родители были правы - и надо было растить детей в полной семье? Ну и что - бил? Зато живы все... А сейчас...

Изнутри возразили: в этом бараке, только здесь, на втором этаже, живут восемнадцать семей - по рассказам Марья Егоровны. Привыкли же. Приспособились. Живут. А ты, Нина? Сумеешь закапризничать и пожаловаться родителям, что тебя в этом бараке не всё устраивает? Чтобы родные снова принялись за поиски нового, более защищённого жилья?

Она шмыгнула носом и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

Да, завтра этот Николай сделает ей второй замок на дверь. Укрепит, чтобы никто в комнату и из комнаты не выходил. Что такого-то? Вместо того чтобы закрывать щеколду и закрываться на встроенный замок, надо будет запираться только на один.

Вытерев слёзы, Нина легла и потянула на себя одеяло... Долго не пролежала, вскочила и побеждала проверить Санечку. Склонилась над ним. Тот, под одеялом, лежал тихо. Но главное - уже не был таким прохладным и даже холодным, когда она впервые подняла его с земли в лесопарке. Согрелся. Да и чувствительно засопел, как бывало всегда, когда сын возвращался из кухоньки... Взять на руки? А вдруг разбудит его?

Выпрямившись, она повернулась к окну - и снова застыла.

А если он в следующий раз побежит, открыв окно?

Ладно, ничего страшного. Об этом, что делать с окном, она спросит у Николая завтра... А пока спать... Дошла до дивана и замерла. Среди всех проблем промелькнул ещё один вопрос, очень важный для их маленькой семьи. Промелькнул - и забылся. Что - утро вечера мудренее? При свете дня вспомнится?

Она легла, глядя через комнату на спящих детей.

Сна ни в одном глазу. Несмотря на утешающие слова Марьи Егоровны, Нина боялась, что Санька вот-вот встанет и побежит к двери.

Вот! Она забыла спросить: если детей уводят после полуночи, то как быть с дневным временем? А если детей уведут прямо из группы няни Галюшки? Или эти смутные тени действуют только в темноте?

Она было снова села на диване, но тут же отчаянно покачала головой и почти рухнула назад. Все вопросы она сумеет задать только завтра, утром.

Зажмурилась и затем медленно расслабила веки. Спать!

Но сознание было настолько ясным, что Нина встала и украдкой ушла на кухню. Здесь из сумочки, висевшей на одном из крюков вместо вешалки, она достала блокнот и устроилась при кухонном столе. Открыла чистую страницу и принялась старательно записывать все вопросы, которые возникли во время бессонницы - последнее она уже приняла. Вот только... Как только вопросы истощились, Нина внезапно почуяла такую усталость, что еле доплелась до дивана.

Назавтра она себе запланировала два задания: во-первых, придёт Николай и сделает ей навесной замок; во-вторых, надо будет во время прогулки детей с няней Галюшкой добежать до лесопарка и... Последнее задание во сне обратилось странным вопросом к ней самой: зачем тебе туда? И Нина крепко уснула, рухнув в сонные пропасти и так и не ответив себе на поставленный вопрос, улетевший неизвестно куда.

...Утром встала, как обычно, и сразу ушла на кухоньку - готовить завтрак детям, прежде чем их соберёт няня Галюшка. Потом, насколько она понимала, придёт Николай. А придёт он сразу, как увидит детей с няней в общем коридоре. К тому времени поесть успеет и она сама. И, хоть она и не могла ответить себе всё на тот же вопрос, утонувший во сне, решила всё-таки чуть позже, перед обедом, сбегать в тот лесопарк и... Главное - сбегать, если так... хочется. А вдруг она обнаружит что-то ещё? Ведь о тенях никто не сказал. А она их увидела. Значит - сбегать надо.


Следующая глава в четверг.

Выкладка ближе к девяти вечера.

Если проды не будет, в комментариях будет предупреждение.