# Король в грядущем

Дороти Даннетт

История настоящего Макбета, имевшая место на Оркнейских островах в XI столетии. Широкому читателю Дороти Даннелл известна своими масштабными авантюрными сагами, посвященными истории Шотландии

...


Уйдет богатство в никуда,

И родственники сгинут,

И человека заберет беда.

Один лишь жребий не окажется отринут, -

Чем будущее заклеймит вас навсегда.

(Речи Высокого. Старшая Эдда)


Часть 1. Теперь, когда творится колдовство


'Кто это?

Похож на королевский отпрыск он.

Венец над детским лбом сияет, знак

Могущества...'

(Уильям Шекспир 'Макбет'. Акт 4, Сцена 1, Перевод Анны Радловой)


## Глава 1


Когда настал 1000 год, Торкилу Амундасону было всего 5 лет, и едва ли он заметил, насколько все напуганы. Когда Англией правил Кнуд, Торкилу исполнилось 19 лет, и он слышал столько о старых чудовищах, сколько мог пожелать из раскрытых губ способных читать и писать мужчин. Правда, они не умели отличить нос корабля от его кормы.

Торкил понимал, - народ думает, приблизился день Страшного суда, ведь минула уже тысяча лет с тех пор, как появился на свет Светлый Христос в эпоху, когда мир захватили римляне.

Да, весь мир, за исключением Севера.

Римляне не завоевали Данию, или Норвегию, или Швецию. Они не захватили Ирландию, или его родные Оркнейские острова, или Исландию, на север от последних. Римляне одержали победу в Англии, начав с ее мыса и продвигаясь севернее, пока не натолкнулись на границу с Альбой. Там они воздвигли свою пограничную стену, растянувшуюся от моря до моря.

Последовавшие за римлянами варвары узнали все о Светлом Христе ко времени, когда Шарлемань с Папой основали огромную новую империю, простершуюся даже через океан. Пришедшие после варваров викинги почитали старых богов.

Сам Торкил всегда отдавал дань уважения Тору. Толковали, что священников изумляли количества людей, уставших от Тора с приближением 1000 года. Оркнейские острова приняли крещение чуть ли не за ночь, за ними последовали Исландия и все те части Норвегии, куда королю оказалось добраться легче. Ирландия и Альба, разумеется, крестились вместе.

Альба, которую люди позднее назовут Шотландией.

Будучи ребенком, Торкил Амундасон довольно часто посещал Альбу на отцовском торговом корабле, направляющемся в Дублин, или являясь частью группы молодых парней, ищущих в Англии добычу.

Но на Альбу Торкил никогда не нападал, как и никто другой с Оркнейских островов или из Норвегии. На пике вторжения викингов король Альбы нашел способ купить мир. Он выдал свою единственную дочь и наследницу замуж за правителя Оркнейских островов, лежащих от него в 7 милях к северу и уже давно заселенных норвежцами. Рожденного от этого брака младенца он сделал эрлом Кейтнесса, самой северной из принадлежащих королю областей, из-за которой бессчетное число лет спорили с ним эрлы Оркнейских островов.

Оркнейско-Альбанский союз продлился лишь 6 лет. Когда эрла Оркнеев убили, а его супруга вернулась в Альбу, где снова вышла замуж, именно Торкиля Амундасона избрали на роль воспитателя и защитника полуоркнейского малютки, единственного отпрыска вышеупомянутого брака. Торкилю тогда было 20 лет.

20 лет, исполненных честолюбия. 20 лет, в которые он являлся единственным сыном в обширнейшем владении на Оркнеях после того, что принадлежало эрлу.

В течение некоторого времени лицезрение Торкиля, воспитывающего приемного ребенка, оказалось на Оркнеях темой для разговоров. Девушки, имевшие возможность лучше узнать конкретные взгляды Торкиля на отцовство, подшучивали друг над другом, наклонившись над расписными керамическими сосудами. Их отцы и братья обсуждали вопрос меньше.

И вот наступил день, когда один из трех старших братьев маленького эрла умер, а два других внезапно заметили, насколько откровенной стала критика Торкилем Амундасоном их правления, и насколько резко он принялся говорить о правах своего питомца, их наполовину альбанского брата.

Обоим эрлам Оркнеев это пришлось не по душе. Можно было подумать, что Торкиль Амундасон воспитывал мальчика для правления большей частью островов. Можно было даже подумать, что король Альбы, Малкольм, поощрял Торкиля. Так, без предупреждения, Оркнеи превратились для Амундасона в опасное место.

Торкиль перебрался с ребенком в Кейтнесс и, на расстоянии 7 миль от моря, продолжил свою осторожную кампанию.

Когда он совершил следующий шаг, ему исполнилось 25 лет. Люди говорили о Торкиле как о привлекательном, красноречивом, энергичном мужчине и прирожденном предводителе. Они восхищались тем, как тот обращался с воспитанником, не наказывая ребенка, если мальчик время от времени удирал в Альбу, чтобы навестить матушку. В любом случае, Торкиль не был тем, кто осадил бы короля, дитя альбанского дедушки.

Следующий одобренный всеми шаг Амундасона оказался предсказуемым. Он помог перейти в мир иной одному из объединения оркнейских эрлов. Цепочка событий, приведших к такому, была довольно сложна, но хотя голова эрла Эйнара оказалась отрезана в процессе кем-то другим, всю тяжесть вины, предварительно взвесив совокупность последствий, Торкиль взял на себя.

Отягощенные податями подданные эрла Эйнара, Амундасон знал это, едва ли его упрекнули бы. Выживший брат эрла Эйнара не относился к числу людей, способных сражаться. Король Норвегии, временный повелитель Оркнеев, совсем недавно рассорился с покойным эрлом и не собирался проявлять жестокость по отношению к его убийце, при условии, что Торкиль сам быстро доберется до суда и предъявит там свои объяснения.

Поступив таким образом, Торкиль Амундасон, как и следует, покинул острова, передав мальчика матушке в Альбе. Он сел на направляющийся к норвежскому двору в Нидаросе (современный Тронхейм) корабль. Судну понадобилось два дня плыть на восток, чтобы достичь северо-западного побережья Норвегии.

Разумеется, король страны, Олаф, удовольствия от поведения Торкиля Амундасона не испытал. Он резко демонстрировал разочарование на протяжение всей зимы, вынуждая Торкиля два месяца оставаться в доме у родственников, прежде чем пожаловать ему, в конце концов, гостевые покои при дворе.

Достигнутое примирение принесло не более ожидаемого Торкилем. Ему пришлось постараться, чтобы стать приятным. Родственники Амундасона, Арнасоны, ходили в любимцах у норвежского властелина. А покойный эрл, один из управлявших Оркнеями братьев, не был Олафу другом, дабы тот ощущал необходимость облачиться в траур. Прошел Йоль, впереди ждала весна, и беззаботный парус уже плыл к дому, неся с собой взыскание и, возможно, один или два тщательно выбранных подарка, чтобы подтвердить преданность Торкиля, а равно и преданность его воспитанника, маленького эрла Кейтнесса и Оркнейских островов.

Так Амундасон выстроил план дальнейших шагов, пока этот негодник его не испоганил.


## Глава 2


Если бы не праздник Весеннего Жертвоприношения, этого бы никогда не произошло.

Также можно обвинить прирожденное упрямство обитателей окрестностей Нидароса. Пока король Олаф с придворными участвовали в пасхальных службах на одном конце морской бухты, на другом полным ходом шли приготовления к празднованию Весеннего Жертвоприношения.

Намеки на предстоящее веселье доходили до ушей Торкиля Амундасона, но он не придавал им значения. Его норвежские родичи могли перешептываться, но это Торкиля не касалось. Он вынес питание в пост сельдью, вынес разбавленное водой вино, вынес занудство саксонской латыни епископа Гримкелля: неужели искупление требовало чего-то большего? Пусть Арнасоны перешептываются, это их дом. Амундасон надеялся через две недели отплыть. Покинуть Норвегию и вернуться в Кейтнесс к воспитаннику. Вернуться к планам на будущее на Оркнеях.

Кто рассказал королю о празднике Весеннего Жертвоприношения, Торкиль так и не выяснил, но подозревал, что тут постарался его родственник, Кальф Арнасон. Кальф отличался низкорослостью, рыжиной и отсутствием сдержанности. Все знали, на что похожи зимы на севере. После 6 месяцев с женой, ни один мужчина в здравом уме не откажется от возможности обменять долгое время у домашнего очага на неделю пиров и торговли, веселья и сражений верхом наравне с ухлестыванием за девицами. И все это на главной ферме в самом углу фьорда. Вреда никому подобное не причинит, напротив, каждый будет счастлив. При условии, что король ничего о готовящемся не услышит.

Король услышал о мероприятии по пути в церковь на первую утреннюю службу, когда еще был голоден. Следуя за Олафом вместе со свитой во вместительное деревянное здание, Торкиль заметил, - что-то не так, - но у него теплилась надежда, - происходящее не обязательно должно коснуться лично его. Амундасон готовился отплыть домой, хотя прекрасно развлекался и ни в чем, даже за столом, не нуждался. С собой он привез, в числе рабов своего странствующего хозяйства, принадлежащих ему женщин и мог одаривать их не более ранее подсчитанного. Торкиль также пользовался скромным успехом у придворных дам. Прибыв с Оркнейских островов, Амундасон мог похвалиться славой опытного путешественника, да и манерами он превосходил некоторых из мужей очарованных им прелестниц.

Супруга являлась тем, что Торкиль никогда не стремился приобрести. Брак и законные сыновья не могли принести ему столько власти и могущества, сколько взращиваемый для Оркнеев воспитываемый в христианстве эрл.

После завершения службы король вскочил, словно попавшаяся на удочку рыба, и все остальные также поднялись. Властелин был слишком коренаст для 27-летнего мужчины и не обладал очень высоким ростом, но сражался с тех пор, как ему исполнилось 12 лет, и продолжал находиться в самой лучшей физической форме. Его крестильного имени никто не знал. Оно досталось правителю в период громких дней походов викингов в Испанию, Фрисландию и Руан, пока сон не вернул Олафа домой. Во сне ему сказали: 'Возвращайся, и ты станешь королем Норвегии. Навсегда'.

Он сидел на троне уже 4 года, сохранив свое имя - Олаф, принадлежащее первому норвежскому королю-миссионеру, обратившемуся в христианство также при помощи боевого топора.

Гости властителя, с уважением почтившие вместе с ним своим присутствием службу, не имели представления, зачем их туда впустили. Устроившись с остальными в монаршем зале для распития вина, Торкиль Амундасон увидел, как король прошествовал к ступеням Высокого Кресла и, обернувшись, начал декламировать. Затем, с хорошо скрываемым возмущением, Торкиль услышал то, что потребовалось сказать королю.

А тот объявил, что именно сегодня собрался поднять своих верных подданных-христиан в поход против язычников Спарбу, Эйнара, Вардала и Скона, чьи дьявольские ритуалы оскорбляют Светлого Христа и самого короля, повелителя грешников.

'С вашей помощью, мои дорогие тренделагерцы', - произнес властелин, - 'и с помощью ваших друзей, мы пустим корабли Благословенного против дикарей, и они дадут Фрейе повод для оплакивания'.

Не имевшие на себе металла, подняли в воздух ножи и стали ими хлопать по висящим на стене щитам. Торкиль забил в ладоши, лягнув ногой бочку. За неделю до отплытия ему придется поставить на кон жизнь и родной феод, чтобы помочь королю Олафу расправиться с крестьянами из Спарбу.

Кальф, кузен Амундасона, ухмыльнулся. Кальф, рыжеволосый родич, спросил: 'Почему хмуришься, Торкиль? Все знают, как ты умеешь управляться с мечом. Покойный эрл Эйнар Оркнейский это бы подтвердил. Развлекись, завоюй добычу и заслужи милость твоего короля Олафа. Она понадобится тебе скорее, чем можешь представить'.

Насмешки от Арнасонов удалось бы сравнить с угрозами от кого-то другого. Торкиль парировал: 'Ты о чем? Король милостив ко мне'.

'Да, милостив', - ответил кузен. 'Но знаешь ли ты, чей корабль причалил в прошлом часу? Вряд ли он прибыл сражаться. Но обязательно дождется, когда король вернется из Спарбу. Нидарос посетил эрл Брузи с Оркнеев. Ну ты помнишь. Ты еще его брата в прошлом году убил'.

Торкиль улыбнулся. 'Я защищался. Где здесь преступление? После гибели брата эрл Брузи стал теперь богаче. Ему принадлежит треть Оркнеев. И я не боюсь эрла Брузи'.

Глаза Кальфа округлились, они были бледно-голубыми и смотрели наивно. 'Тогда зачем он здесь?' - поинтересовался Кальф.

Затем, - подумал Торкиль, - что этот порожденный адом паренек успел что-то натворить. Мне вообще не стоило так надолго оставлять его с матерью. Хотя, я бы либо его оставил, либо оказался бы объявлен вне закона. Придется заручаться прощением короля Олафа. Придется позволить эрлу Брузи успокоиться и насладиться его двумя третями Оркнеев, договорившись со своей совестью. Брузи далеко не вспыльчив. Он никогда не причинит вред младшему брату из Кейтнесса. Своему младшему сводному брату и воспитаннику Торкиля. Настырному юному идиоту, который, вместо того, чтобы оставить все на усмотрение старших, совершил какую-то глупость, вынудившую Брузи приплыть сюда и жаловаться.

'Зачем здесь эрл Брузи? Представить не могу', - ответил Торкиль Амундасон. 'Вероятно, из-за новой жены, или из-за нового кузнеца, кующего мечи, или из-за древесины. На Оркнеях у некоторых всегда скудные хранилища'.

Как только ему удалось сбежать от Кальфа, Торкиль принялся спрашивать о приплывшем с Оркнейских островов эрле Брузи. Но люди или ничего о нем не знали, или не были готовы поделиться имеющимися у них сведениями. При звуке затрубившего с набережной на сбор рога Торкиль влился в флот короля Олафа, состоящий из вооруженных топорами бойцов. Он знал едва ли больше выраженного в намеке Кальфа. При возвращении его ожидали проблемы. Поэтому, пока может, Амундасон должен достойно сражаться во славу Олафа.

В конце концов, праздник Весеннего Жертвоприношения даже не успел начаться, когда 5 кораблей во главе с личным судном короля Олафа, Шарлеманем, тихо выскользнули во тьму фьорда, и высадившиеся в ночь три сотни мужчин окружили большой деревенский дом Маэра в Спарбу. Гости спали, животные - переступали в загонах, в деревянных сараях шуршали мыши, сновавшие между бочонками с элем, маслом и мукой, бочками со свининой и говядиной, ящиками с засоленной рыбой, грубой волосяной шерстяной тканью, перьями, жиром тюленей, беличьими шкурками и всеми остальными драгоценными вещами, которые северяне везут на продажу или на обмен.

Внутри каменного домика находилась старая деревянная статуя Тора, перед ней лежали бревна, собранные для сооружения тут большого костра. Король Олаф запалил жертвенный костер и повел кричащих воинов за собой. Гости и домашние Маэра вскочили с кроватей, схватив оружие, но отпрянули при виде сужающегося вокруг них кольца топоров, копий и стрел.

Потом говорили, что в плен взяли каждого, а король Олаф велел предать казни Ольва из Эгга, главаря, да и помимо него еще многих. Конечно, пока имущество из загонов грузили на корабли, монарх послал солдат прочесать край, чтобы разорить его и разграбить, как могло ожидаться от друга Одина.

Кальф Арнасон попросил, и ему позволили жениться на богатой вдове Ольва, забрав себе также ее юных сыновей и все принадлежащие женщине плодородные земли.

Торкиль Амундасон вернулся к кораблям с мечом, наравне с другими обагренным кровью, участвовав в битве с обычным для него мастерством и избегая взглядов тех из людей Маэра, с кем был дружен. Он ни от чего не пострадал и не преминул до отплытия поздравить Кальфа.

Амундасон, в отличие от оставшихся, не храпел на обратном пути на кубрике, переполненном свининой и свежим пивом, с золотыми кольцами на руках. Как и его родич Финн, старший брат Кальфа. Финн проронил: 'Твой маленький воспитанник - один из оркнейских эрлов. Расскажи мне о парнишке'.

Рассказать ему о парнишке. Весла взметнули назад промозглый апрельский воздух, и Торкиль теснее запахнул свой тяжелый плащ. 'Что тебе рассказать? Ты же видел его прошлым летом, когда за мальчишкой посылал король Олаф. Он не симпатяга'.

'А это важно?' - поинтересовался кузен Финн. 'При том, что его мать - принцесса Альбы? Парень кажется тебе трудным?' Туника Финна в области груди, как и кожаная часть одежды была замарана чей-то засохшей кровью, сползающей, когда он пытался ее оттереть. Все называли его самым прямолинейным из Арнасонов.

Торкиль поднял аккуратно подстриженную бровь. 'Трудным? А твои дочери - трудные? Они топают ногами, и нянька их шлепает'.

'Я слышал, он привязан к третьему мужу своей матери', - произнес Финн, и его мягкие голубые глаза округлились, подобно морским голышам. 'В Альбе она вышла за правителя области. Мальчишка действительно помнит об Оркнеях? Он захочет взять свою долю, когда ты ее для него добудешь? Ты 7 лет занимаешься его воспитанием, но так и не подумал сказать, как зовут парня. Как его имя? Торфинн?'

'Парня зовут Торфинн', - коротко согласился Торкиль. Языческое имя, как и его собственное, но не использовал это имя Амундасон по другой причине. С подобным мальчишкой приходилось следить за тем, что происходит за спиной, наравне с тем, что происходит впереди. Закрепление за воспитанником имени не повысит уровень власти над ним воспитателя. Да и иные мотивы тоже существовали. Торкиль прибавил, услышав в своем голосе резкость: 'Спрашиваешь, чем меня привлекает воспитание подобного мальчишки?'

Мягко изучающие глаза смотрели прямо на него. 'Не совсем', - в конце концов, ответил Финн. 'Не то, чтобы это было нетрудно угадать. Мне только интересно, ты ведь полагаешь, что взял на воспитание не того ребенка?'

У основной мачты кричали чайки. Совсем рядом, перебивая поскрипывающую древесину и напор морских волн, раздавался стук кидаемых костей, слышались мужские голоса и грубое вздымание животов спящих. Торкил спросил: 'А какой еще есть ребенок?' Но ответ был ему известен. Из 4 старших братьев мальчишки только один имел сына.

'Какой еще?' - удивился Финн. 'Рогнвальд, сын эрла Брузи. 10-летний и такой смазливый, что вместо одной матери, у него, кажется, могло быть пятьдесят. Он тут вместе с отцом. Знаешь, что эрл Брузи в Нидаросе?'

Юный Арнор Тордарсон, сочинитель песен, остановился рядом с ними с веером жарко дымящейся на вертелах баранины. Торкиль вежливо взял один, словно прерывание разговора не имело для него никакого значения. Амундасон переспросил: 'Так ты видел эрла Брузи?' И обнажил зубы для укуса мяса.

'И говорил с ним', - сообщил Финн, глядя, как Торкиль пережевывает пищу. 'Он только что беседовал с королем. Не хочешь узнать, зачем Брузи сюда приплыл? Ты же убил его брата. Или приготовил все для того необходимое'.

Торкиль направил все свое внимание на мясо. 'Если тебе известно, почему эрл Брузи тут, полагаю, ты мне об этом поведаешь'.

Финн сообщил: 'Он тут не из-за убийства. Брузи приехал пожаловаться королю на твоего воспитанника. Торфинн, его младший сводный брат, кажется, пообещал не устраивать эрлу мирной передышки, пока Брузи не передаст ему половину Оркнеев'.

Вопреки самому себе, Торкиль покраснел, и его лицо расплылось в улыбке. Будто стремился сказать именно это, он согласился: 'Кажется справедливым. Торфинн и Брузи - единственные оставшиеся в живых братья'.

Финн воспротивился: 'Брузи - взрослый мужчина с сыном на руках, а Торфинн - всего лишь ребенок от матери-чужестранки. Эрл Брузи требует как свою треть Оркнеев, так и завещанную ему убитым тобой братом. Король Олаф согласен'.

'Правда?' - удивился Торкиль. 'Торфинн', - проносилось в его голове. 'Торфинн, глупый недоросток, самоуверенный маленький идиот'.

'Да. Король согласен, если понадобится, поддержать дело Брузи с помощью войска', - мягко продолжил кузен Финн. 'Разумеется, не без корысти. Король Олаф ничего не отдаст просто так'.

'Чего бы король не захотел, уверен, Брузи ему вручит', - заметил Торкиль. Корабль натолкнулся на течение, и Амундасон отбросил наполовину съеденную баранину.

'Королю нужны права независимости', - уточнил Финн, - 'относительно всего принадлежащего Брузи на Оркнеях наследства. Обладание двумя третями островов. Конечно, Брузи согласился'.

'Стоя на коленях?' - спросил Торкиль. И рассмеялся.

'Естественно, стоя на коленях', - подтвердил кузен Финн. 'Поэтому мне и интересно, того ли юного государя ты выбрал в воспитанники?'

К счастью, Торкиль опять рассмеялся. 'Думаешь, я мог бы найти пребывающего в нежной юности Рогнвальда более выгодным для себя? Но сначала мне пришлось бы отправить в мир иной его отца Брузи, не так ли? И какая мне вышла бы польза, если его земли отныне принадлежат королю Олафу?'

Глупый, недоросток, самоуверенный маленький идиот. Еще долго после окончания разговора в ушах Торкиля бились эти слова. Он едва ли заметил перемену в ритме весел, когда флот приблизился к Нидаросу. Как не заметил толчеи вокруг и высокого, позолоченного профиля Шарлеманя, приставшего к берегу там, где полдня назад сошел на землю король.

Амундасон впервые очнулся от обуревавших его мыслей, когда обнаружил, что судно встало на якорь, а на пристани возник мираж, кошмар, причудливый и знакомый силуэт того, кто, с точки зрения Торкиля, должен находиться дома, в безопасности, в пяти сотнях милях на запад от Нидароса.

И это был не приплывший с жалобой эрл Брузи. И не смазливый юный Рогнвальд, его сын. Хмурого молокососа, худого словно наполовину развязанная плеть, с чудовищными бровями, топорщившимися метелкой черных волосков над водянистыми глазами, большими будто желуди.

Парень поднял руку и позвал. Его голос даже не начал ломаться.

'Торфинн', - проронил Торкиль, и само имя прозвучало как скрип. Здесь, в Норвегии, в Нидаросе, на пристани короля Олафа, стоял эрл-дитя Кейтнесса и Оркнейских островов. Его воспитанник.

Торкиль Амундасон осторожно выбрался на берег. Осторожно подошел к воинственному негоднику, на котором в течение 7 долгих лет были сосредоточены его надежды и встал перед ним. Он произнес: 'Торфинн Сигурдарсон, сделаешь хоть один неверный шаг, и я оттащу тебя в ближайший дом и изобью стулом'.

До настоящего мгновения Торкиль не помнил, что кузен Финн находится рядом. Торкиль беспокоился только об одном, как и очень часто до этого, он тревожился, исследуя лицо паренька, напрасно разыскивая в упрямых и воинственных чертах, в чуть вытянувшемся носе, в стиснутых губах и во взгляде, бросающем вызов, то, что относилось конкретно к нему. Мальчишка пискливо заявил: 'Торкиль Амундасон, мне почти 13 лет, я - человек взрослый, а ты - мой слуга. Кто позволил тебе убивать людей в землях Маэра для Норвегии?'

'Мои кузены', - ответил Торкиль. Он взял парня за руку и развернул того на ходу в направлении пожалованного ему дома. Мальчишка высвободился. 'Я не заметил', - прибавил Торкиль, - 'чтобы ты возражал, когда голова эрла Эйнара покатилась в огонь'.

'Имеешь в виду, что ты бы пришил ее обратно?' - изумился высокий голос. 'Ты там правильно поступил. Доля земель, принадлежавшая Эйнару, перешла к Брузи, а тот кинулся в Норвегию скандалить, стоило мне только выразить недовольство. Ты же не знал, так как отсутствовал. Ты благополучно удрал в Норвегию'.

'Полагал, ты способен вытереть свой нос', - ответил Торкиль. 'Ошибался. Ты глупый идиот: разумеется, эрл Брузи кинулся в Норвегию, если ты стал ему угрожать. Я же просил тебя посидеть тихо и ничего не предпринимать. Ничего!'

Крутая и выложенная булыжником дорожка между деревянными и покрытыми соломой жилищами была заполнена покрикивающими людьми и телегами, - происходила разгрузка кораблей. Так как мальчишка тотчас не ответил, Торкиль толкнул его в пространство между двумя плетеными изгородями и спросил: 'Итак, как ты угрожал Брузи? На случай, если я не угадаю'. Позади них, Амундасон с горечью это сознавал, терпеливо стоял готовый прийти на помощь Финн.

'Я сказал ему, что ты придешь и проделаешь дырки в его гобеленах', - пробормотал парень. Он был высок для своего возраста, как утверждали женщины, но обладал столь неудачным телосложением, что это не играло роли в общем восприятии внешности Торфинна. На ходившем меж изгородей сквозняке глаза мальчишки снова заслезились.

Торкиль произнес: 'Ты заявил им, что пришлешь войско деда. Заявил, что или заберешь половину Оркнеев, или король Альбы Малкольм нападет. Не так?' Несмотря на контролируемый тон голоса, дышал он тяжело, во взгляде мальчишки вспыхнули искорки, но затем тот уверенно отвернулся.

'У меня не было времени распыляться на подобное', - ответил воспитанник. 'Считаешь себя моим советником, значит, посоветуй что-то разумное. Я только что вышел от короля Олафа. Он пообещал, что, если я не отдам ему власть над моей частью Оркнеев, тогда он сам возьмет ее и поставит управлять этой землей подотчетного ему эрла'.

Повисла почти осязаемая тишина. '...И?' - спросил Торкиль.

'И я ответил, само собой, что не могу принести ему присягу на верность, ибо уже являюсь эрлом короля Альбы, моего деда, и его вассалом'.

'А он, парировал, разумеется, распространением этой присяги исключительно на земли Кейтнесса, удерживаемые тобой благодаря матери, и тем, что король Альбы не имеет никакого отношения к Оркнеям, являющимся колонией Норвегии?'

'Разумеется', - согласился мальчишка.

'И тогда ты посоветовал Олафу убрать руки от твоей части Оркнеев, иначе король Альбы нападет?' Лающий голос было довольно легко спародировать. Любой другой парень оказался бы пристыжен.

'Я ответил', - рассказал мальчишка, - 'что, будучи исключительно юным, предпочитаю вернуться домой и, прежде чем дать ему ответ, поговорить со своими советниками. Олаф ответил, что домой мне нельзя, но час на размышление он предоставит. И этот час уже на исходе'.

Торкиль заинтересовался: 'Зачем тебе понадобился час? Твой брат, эрл Брузи, только что стал вассалом Олафа в обмен на свою часть Оркнеев'.

Парень приоткрыл рот. 'Не верю', - вырвалось у него.

'Не веришь?' - поразился Торкиль. 'А как могло иначе получиться, если ты спровоцировал своего брата Брузи бежать в Норвегию, когда вся Альба казалась ему угрожающей? Брузи требовалась помощь, и король Олаф понял, - он заплатит за нее достойную цену'.

Парень проговорил: 'Он не может использовать против меня такое оружие'.

'Господи. Господи', - благочестиво произнес Торкиль. 'Ему не следовало так делать, правда? Он обвел тебя вокруг пальца. Сначала Брузи приплыл в Норвегию с воплями, потом ты последовал за ним с криками. Вы оба своим поведением сподвигли Олафа принять Оркнеи в подарок. Вы оба или кто-то еще из его друзей станете управлять островами, но для него. И твой дед-король не нападет на Олафа. Не нападет, даже если ты никогда из Норвегии не вернешься. У него есть другой внук с гораздо более приемлемыми привязанностями. Да и кого во всей Альбе, Ирландии или Камбрии он найдет готового поднять парус и плыть сражаться за тебя?'

'Я заметил', - вставил мальчишка, - 'что люди готовы убивать за деньги. Или за власть'.

'Ну, у твоего деда совсем мало или вовсе нет и власти, и денег', - ответил Торкиль. 'А теперь их нет и у тебя. Возвращайся и пообещай королю Олафу все, что тот попросит. Таким образом тебе удастся остаться здесь в живых. Потом плыви домой и сообщи новому супругу твоей матери, насколько преуспел его великий план. Идея принадлежала Финдлеху, правильно?'

'Нет. Идея принадлежала мне', - заявил парень. 'Если я начну искать других учителей, не премину тебе об этом сказать'.


Этим вечером глашатаи вострубили, как и было велено им королем Олафом. И подданные явились послушать, что собирается поведать им властелин, равно как и узнать условия договора между двумя оркнейскими эрлами, Торфинном и Брузи.

Накрапывал дождь. Туман спустился почти на уровень человеческого роста. Большая часть народа заняла вымощенное пространство перед королевским домом и натянула колпаки на уши, аккуратно спуская их набок только тогда, когда новости казались касающимися положенных гаваням торговых прав.

Король и королева Астрид наслаждались сухостью. Они сидели под балдахином в глубине зала. Деревянная резьба и позолота помещения сверкали под стрехами и вымокшим нависшим рядом монарших знамен.

Рядом с королевской четой сидел эрл Оркнеев Брузи, спокойный мужчина, на круглом и хмуром лице которого все еще отражался недавний обмен репликами с Торкилем Амундасоном. Его туника и плащ, роскошные без вычурности, были дублированы одеждой десятилетнего сына эрла, Рогнвальда. Никак иначе мальчик на отца не походил. Он отличался прямой спиной, молочной белизной кожи, яркостью голубых глаз и золотисто-соломенных волос, а также атласной гладкостью кожи, блестящей словно зеркальная поверхность.

На плечах Торфинна, двенадцатилетнего эрла, лежал алый плащ с золотой брошью, напоминающей блюдо. Над этим одеянием его шея представлялась фитилем свечи. Под высоким лбом ничего не выделялось столь же сильно, как узкие угольного оттенка брови.

Король поднялся и, заговорив с громкостью, способной достичь другого берега моря, коротко заявил о радости принимать и оказывать любезности, и затем пустился в объяснения условий заключенного договора. Согласно последнему, братья Брузи и Торфинн, объединенные эрлы Оркнеев, передали острова в его, короля Олафа, руки, ходатайствовав для себя о статусе вассалов. По данному праву, постановил король Олаф, он с радостью объявляет о порядке на Оркнеях, на который каждый может уповать при нем.

Брузи отводится треть островов. Вторая треть отходит Торфинну, как прежде и было. Третья часть, принадлежавшая их покойному брату Эйнару, определяется на сохранение короля Олафа, дабы тот распорядился ей должным образом и на свое усмотрение.

У находящегося под балдахином эрла Брузи челюсть поползла вниз. В их соглашении подобного не было. Стоящий у кромки отведенного для публики места Кальф Арнасон усмехнулся, его рука охватывала шею новоиспеченной жены, но скорее с целью воспрепятствовать ей уйти, чем в силу только возникающей нежности. Рядом с ним речи короля слушал его брат Финн, в руки которого вцепились двое детей. Он всматривался вглубь королевского дома, ибо мужчине почудилось, что под отяжелевшей от дождя соломой улыбался чернобровый Торфинн, юный эрл.

Тем не менее, когда теперь младший эрл поднялся, дабы последовать за братом и преклонить колени, обещая верность Норвегии, даже Финн мог увидеть, - мальчишка далек от смеха, а еще он увидел взгляд, которым Торфинн обменялся с Торкилем, своим влиятельным воспитателем и покровителем, взгляд, исполненный яда.

Затем король вызвал и самого Торкиля в качестве признавшего вину убийцы Эйнара Оркнейского. Олаф назначил сумму, обязательную Амундасону для выплаты двум эрлам в возмещение утраты ими брата. Никакого приговора с объявлением Торкиля вне закона ему не объявили.

Таким образом, уязвленная честь оказалась восстановлена и удовлетворена, равно как и король Олаф Норвежский. Как Олаф Трюггвассон он опять определил Оркнейские острова под защиту Норвегии. Зеленые и плодородные острова с мягким климатом и умными, способными сооружать корабли людьми. В жилах этих людей текла густая и пульсирующая кровь пиктов и ирландцев, норвежцев и датчан с исландцами, питающая ход их жизни. Оркнеи обладали сотней маленьких пляжей и гаваней. Они служили перепутьями для останавливавшихся здесь торговых судов, сюда спешили в поисках укрытия и корабли сборщиков податей, и военные галеры, и корабли, перевозящие продовольствие. Они устремлялись в дикое и открытое морское пространство, пролегающее между Норвегией и ирландскими городами викингов, между Норвегией и ее колониями на западных островах, портами Уэльса и рынками западной Англии, плыли по пути вина в Бордо и к Луаре, шли дорогами паломников и воинов, направляясь в Испанию и Иерусалим. Проплывать Оркнейские острова приходилось каждому. Лишь 7 крохотных миль отделяли Оркнеи от Кейтнесса и северной части Альбы.


'Сейчас понимаешь, какое коленце ты выкинул?' - огрызнулся Торкиль Амундасон на воспитанника в холодных и пустых покоях своей гостевой.

Внизу на пристани уже лежали площадки для перехода на палубу кораблей, готовых забрать оркнейцев домой. Все полгода уготованных Торкилю препятствий мгновенно оказались за бортом, равно как и скромный сверток вещей его воспитанника. Следовало послушать совета Арнасонов и уплыть чем раньше, тем лучше.

Мальчишка стоял перед Амундасоном, опустив взгляд долу. 'Отец платил подати', - проронил он. 'Эрл Сигурд посылал собранные налоги старым эрлам Норвегии до того, как появился король Олаф. Мои налоги, - как сказали мне в Кейтнессе'.

Дверь распахнулась, и гобелены закрутило. Торкиль ответил: 'Да. Эрл, твой отец временами бросал псу кость. Но на моей памяти никто не слышал, чтобы он называл себя чьим-либо вассалом после смерти Олафа Трюггвассона. Потребовалось, чтобы его пятый и младший сын удостоил таким образом почестей могилу родителя. Что поделать, кровь Альбы'.

Это было нечестно. Брузи сделал то же самое. Это было нечестно, но Торкилю уже все казалось не имеющим значения.

'Тогда можешь расположиться где-нибудь еще', - резко произнес парень. За дверью стоял только что прибывший ребенок с яркими светлыми волосами, он не покидал уложенной булыжниками земли, но подхныкивал. Никто из собеседников не счел нужным обратить на него внимание. Мальчишка приказал: 'Убирайся. И забери свои вещи с моего корабля. Если соизволишь оставить мне расписку, я тебе даже средство для зубов подарю'.

Не умеющий писать Торкиль спросил: 'Почему бы нет? Мне выгоднее остаться тут, под покровительством короля Олафа, чем возвращаться под знамена его вассала'. Голос звучал тихо, но ему сопутствовало учащенное дыхание.

'Тогда иди', - согласился мальчишка. 'Найди другого малявку, чтобы возиться с ним и подтирать сопли. Найди другую землю, переполненную требующими прореживания наследниками. За дверью стоит Рогнвальд. Нужно, чтобы кто-то вытер ему нос. Позаботься о парне'.

Ребенок с золотисто-соломенной шевелюрой был, в конце концов, замечен, и совершил шаг через порог. Слезы продолжали катиться из не сравнимых ни с чем по голубизне глаз, оставляя дорожки на пока безупречной коже. Внезапно утратив контроль над своим настроением, Торкиль спросил Рогнвальда: 'И что с тобой случилось?'

Сын эрла Брузи сжал губы, спрятав за зубами судорожное дыхание. Он ответил вопросом на вопрос: 'Вы уплываете?'

'Да, уплываем', - коротко подтвердил Торкиль. 'Если ты потерял отца, сходи к Торду Фолсону и спроси у него'.

Ребенок эрла Брузи разразился рыданием, но потом снова сжал губы. 'Отец уплывает без меня', - объяснил он. 'Он собирается домой, на Оркнеи, без меня'.

В воцарившейся тишине с улицы ясно долетали крики людей на причалах. Затем Торкиль Амундасон шагнул и, взяв ребенка за руку, аккуратно провел его в покои. Там, не переставая держать ладонью плечо мальчика, он стал изучать вошедшего. 'Но почему, Рогнвальд? Почему твой отец намерен уплыть из Норвегии без тебя?'

Розовые губы дрогнули. 'Потому что так велел ему король. Он сказал, что, если отец покажет себя добрым другом на Оркнеях, то сможет получить оставшуюся треть...Треть короля Олафа...долю, оставленную отцу дядюшкой Эйнаром. Таким образом, он завладеет двумя третями Оркнеев, а я останусь здесь в качестве заложника. А я не хочу жить в Норвегии', - заявил Рогнвальд, и слезы покатились из глаз на подбородок малыша.

Встав на колени, Торкиль улыбнулся и достал свой носовой платок. 'Ты не хочешь, чтобы твой отец стал Великим эрлом Оркнеев?' - переспросил он. 'Ты не хочешь вырасти и стать искусным полководцем и правой рукой короля Олафа? Такой храбрый молодой человек как ты?'

Торкиль знал, даже не глядя, что Торфинн открыл дверь и вышел, его шаги зазвучали по направлению к спуску к воде. У него хватило времени, чтобы вытереть мальчику глаза и приступить к новой успокаивающей и разумной речи, прежде чем у дверного проема послышался голос кузена Кальфа. 'Ох. Я искал некоторые потерянные вещи, но вижу, - они нашли дорогу на подходящий рынок. Итак, мой дорогой Торкиль, ты изменил свое мнение? Хочешь остаться с нами в Норвегии?'

'Если это безопасно', - заявил Торкиль. Он медленно выпрямился. 'Если да, то, разумеется, я останусь с вами'.

'Да, достаточно безопасно', - с легкостью подтвердил Кальф. 'При условии, что ты не скажешь лишнего и создашь впечатление покорности. Безопаснее, чем это оказалось бы для твоего бывшего воспитанника. Ему уже посоветовали убираться, пока цела шкура'.

'Он отправился отплывать', - произнес Торкиль. 'Не чувствуешь, как стало спокойно? Через пару дней они прирежут для него овцу в Морее'.

Кальф остановил на кузене немигающий взгляд. Ребенок, взяв у него платок, громко туда высморкался. Кальф уточнил: 'Ты имеешь в виду Морею в Альбе, новый дом матери Торфинна? Он сказал тебе, что собирается туда?'

Торкиль Амундасон положил ладонь на золотую голову десятилетнего ребенка. 'У него не было в том необходимости', - ответил кузен Кальфа. 'Идиотская схема, вероятно, являлась, прежде всего, порождением ума правителя Мореи. Финдлеха. Третьего мужа его матери. Первое, что сделает сопляк Торфинн в Морее, выскажет накопившееся отчиму, так как тот дал ему дурной совет'.

Челюсть Кальфа упала до предельного уровня. Наконец, он произнес: 'Да, Финн был прав. Что от тебя, что от мальчишки, от обоих лучше находиться подальше. Ты сопровождал своего воспитанника со времен Спарбу. Ты таскал его за собой на протяжение семи прошедших лет. Но он не сообщил тебе, что произошло в Альбе до момента, когда парень оставил ее?'

Торкиль бросил взгляд на маленького Рогнвальда. 'Выйди', - попросил он. 'Выйди. Я присоединюсь через минуту'. После чего обратился к Кальфу. 'И что там произошло?'

Лицо кузена разрумянилось от удовольствия. 'Отчим парня, Финдлех, был сожжен заживо в своем доме двумя племянниками', - ответил Кальф. 'Торфинн бежал, спасая себе жизнь. Все, кого он знал, погибли, за исключением вдовы, его матери. Она тогда находилась в отъезде. Старший из племянников-убийц теперь правит Мореей и, разумеется, не позволит матери Торфинна вернуться.

Твой питомец не только потерял власть над принадлежащей ему частью Оркнеев. Он равно потерял принадлежавшую отчиму Морею. Все, что у него осталось на материке - это Кейтнесс, к границам которого подбираются его два кузена...'

'Значит, поэтому мальчишка бежал сюда, в Норвегию. Хотел ускользнуть от кузенов. Начать суд и вырвать ногтями половину Оркнеев у Брузи с братом, прежде чем люди услышат, что за ним уже не стоит Морея'.

'Мы полагали, ты приучил парня идти по своим следам', - примирительно сказал Кальф. 'Но, как я вижу, времена изменились. И наступившие гораздо лучше'.


Так как отлив еще не уступил очередь приливу, длинный корабль с юным Торфинном Оркнейским на борту и грузом еще не вышел в море, напротив, стоял на набережной с уже упакованными надлежащим образом запасами и устроившимися на своих местах моряками. И торговцы, и люди с судна мысленно оценивали друг друга.

Корабль явно не относился к числу судов с Оркнеев. Всего-навсего грузовое плавучее средство, использующееся в торговых целях. Мальчишка, неразличимый возле носа драккара, не ожидал, что Торкиль лично придет забрать свой багаж. Когда тихий и мягкий голос обратился к нему, Торфинн побледнел, став почти белым, и медленно встал.

Лицо Торкиля казалось квадратным, словно четырехугольный стол. 'Господин', - произнес он, - 'король велел мне выплатить вам долг крови'.

Ветер трепал спутанные и тронутые огнем черные волосы. 'Ты должен расплатиться с эрлом Брузи', - ответил Торфинн. 'Мне за гибель эрла Эйнара ты ничем не обязан. Я уже говорил тебе. Можешь идти'.

Порывы ветра трепали также и плащ Торкиля, его волосы и бороду, но тот не тронулся с места. 'Закон требует', - заявил он, - 'дабы долг крови оказался погашен. Если ты не желаешь осуществления воли короля, то тебе надлежит объявить о собственной. Король сказал, что я могу беспрепятственно вернуться на Оркнеи и насладиться своими владениями'.

'Можешь', - подтвердил мальчишка. 'Если хочешь'. Голос казался девичьим, но сила пренебрежения в нем была мужской. Торфинн опять присел на свой морской сундук.

'Хочу', - ответил Торкиль. 'Но, что бы ты ни думал, я не тот, кто служит одновременно двум господам. Поэтому, с тех пор как ты меня прогнал, домой я уплыть не могу'.

'Тогда служи Брузи', - предложил Торфинн. 'У него две трети Оркнеев. Ты в силах найти там себе пропитание'. Цвет его лица снова изменился. Тем не менее, твердая линия бровей не дрогнула.

'Отец не посылал меня служить Брузи', - парировал Торкиль. 'Он послал меня служить в месте, где ко мне не испытывают симпатии, более того, не верят мне. Моя задача заключается в служении тебе. И я с ней справлюсь до конца'.

'Не тянет остаться в Норвегии?' - поинтересовался Торфинн. 'Я внезапно стал любимцем удачи? Что ты услышал?'

'Что ты видел, как сожгли твоего отчима, Финдлеха', - ответил Торкиль. 'Когда меня не было рядом, чтобы помочь тебе'.

На людях мальчишка представлял собой то, что Торкиль Амундасон называл своим воспитанником. Исключительно подобным образом последний мог смириться со знанием, что в прежнем ребенке, а теперь в подростке, имелось нечто, не поддающееся ни разгадыванию, ни обузданию.

Сейчас он в очередной раз в этом убедился, благодаря силе воли, удержавшей Торфинна от слез, хотя губы мальчугана сжались, и лишь с усилием открыли затем узкую полоску зубов. Торкиль Амундасон произнес: 'Торфинн, взрослые люди скорбят о своих близких'.

Пусть грубо и напрямую, но это сработало, потому как мальчишка бросился в произнесение речи. Мгновение спустя он даже вытянул голос на обычный для него тон, пусть дыхание и составляло впечатление недавней пробежки. Торфинн заявил: 'Я намерен завладеть Оркнеями. Намерен увидеть кузенов в языках пламени, как Финдлеха мак Руайдри. Намерен увидеть короля Олафа в могиле, прежде чем снова стану чьим-либо вассалом в обмен на принадлежащее мне...Что ты говоришь? Я вместо короля должен объяснить тебе, как выплатить долг крови за моего брата?'

'Имеешь на это право', - согласился Торкиль. 'Если скажешь мне отныне никогда не подплывать к Оркнеям, я повинуюсь'.

Он мог видеть глаза мальчишки, налившиеся сгустившимся карим цветом, и пытался читать в них. Торкиль приблизился на шаг и достаточно торжественно опустился на колени у ног своего юного воспитанника. 'Когда наказываешь, надо делать это быстро', - сообщил он.

'Но мое наказание крайне растянуто по времени', - ответил младший сын эрла Сигурда. 'Плыви вместе со мной на Оркнеи. Защити землю, как буду защищать ее я. Останься и служи мне, повинуйся мне так долго, насколько продлятся наши жизни. Я прошу чересчур многого?'

Когда-то давно подобное являлось мечтой Торкиля. Стать мудрым и могущественным советником, вызывающим восхищение у государей, и стоящим рядом с довольным и покорным воспитанником.

Совсем не удивительно сейчас обнаружить, что мечта сбылась. Он ответил: 'Если ты того желаешь'.

'Я нуждаюсь в тебе', - объяснил мальчишка. Это прозвучало как крик ярости, а не как зов. Крик, зародившийся на волне разочарования и гнева, заставивших Торфинна вскочить на ноги так, что лишь искусное балансирование помогло Торкилю Амундасону сохранить прямую осанку и не попасть парню под горячую руку.

'Я ведь еще не считаюсь взрослым', - подытожил Торфинн. 'Сколько времени, сколько же времени утечет, пока я стану совершеннолетним? А я совершаю оплошность за оплошностью, ошибку за ошибкой... Почему ты меня не останавливаешь? Ты же мужчина. Научи меня думать как мужчина. Научи меня действовать как мужчина. Вот чего я от тебя хочу'.

И ничто не показалось им опасным, когда они стояли в окружении бочек и свертков.

Движимый чем-то, что было ему не по силам осознать, Торкиль Амундасон произнес: 'Мой господин, в чем бы ты не испытал нужду, я постараюсь это для тебя отыскать'.


## Глава 3


'В этом', - уже в шестой раз повторил Кальф Арнасон, - 'и заключается сделка, которую тебе следовало бы желать никогда не подтверждать'.

Он говорил это каждый год во время своего летнего путешествия, когда видел кузена Торкиля в Кейтнессе. Иногда, что сказывалось милосердно, Торкиль находился где-то в другом месте, по делам доверенного ему управления, в одном пункте собирая дань, в другом - говоря свое твердое слово относительно возникшего там кровного долга, производя суд, исправляя ошибки, давая советы. Рядом с ним для оказания помощи были три надежных человека из среды хускерлов (дружинников), на тот случай, если проблемы призовут Амундасона на юг, посмотреть на изумрудные земли Мореи в Альбе, или если к нему проявят интерес охотничьи инстинкты кузенов Торфинна. Торкилю совсем не хотелось заживо взойти на костер в собственном доме, подобно Финдлеху, последнему правителю Мореи.

В этом году он пребывал во Фресвике, к востоку от Кейтнесса, когда корабли Кальфа поплыли мимо выложенной методом сухой кладки крепости, огибая Скирзу. Торкиль покинул внушительного вида усадьбу и устремился на берег вместе с командой Хавардсона, чтобы посмотреть, как суда встанут под парус и встретить их с элем, свежим мясом и ячменными лепешками.

Разумеется, именно поэтому Кальф всегда здесь останавливался. Эта бухта являлась обязательной для заплыва торговцев в долгом путешествии из Норвегии в Дублин. По дороге, благоприятствуемой восточным ветром, Кальф приносил подношение из шкур тюленей, стеатита или янтаря. По дороге домой, под сенью западного ветра, если бы Кальф расщедрился, даром мог стать кувшин доброго вина.

Очень редко подношением становились деньги. Кальф повторял, что об этом тревожиться следовать его торговцам. Он снабжал корабли и оказывал им покровительство. Что бы пришлось делать с деньгами в Эгге? Если бы Кальф захотел получить качественных ирландских рабов или добрый меч, торговцы вмиг ему их бы отыскали.

Где-то в Эгге, как склонен был полагать Торкиль, должен стоять крепкий деревянный сундук, наполненный тонкими серебряными пенни и фрагментами ограненных и изогнутых изделий того же металла.

Там сейчас находилось восемь торговцев, включая хорошо знакомого Торкилю, женатого на одной из сестер Кальфа. Последний привез также Сиварда, племянника своей юной супруги, которого Торкиль до этого не встречал и выглядящего вздорным.

Кальф вез с собой, в качестве гостевого дара, некоторые из лучших бобровых шкур, когда-либо виденных Торкилем. Вознеся им достойную хвалу, Амундасон разместил подношение на полу зала, где его лучше всего было видно. Когда он в следующий раз метнул туда взгляд, племянник Кальфа, откинувшись назад, уже вытянул на шкурах свои ноги.

Торкиль приподнял брови. Арнасон, выругавшись, наклонился чуть вперед и выбил из-под наглеца вязанку, так что тот почти слетел с нее. Сивард резко подскочил. Хоть мужчины и приходились друг другу дядюшкой и племянником, между ними не наблюдалось особой разницы в возрасте. Но, при учете подвижности и поджарости Кальфа, Сивард отличался телосложением бычка. Затем один из самых симпатичных рабов поставил блюдо со свининой, и Сивард согнул колени, напрягшись и создав впечатление изгиба рога для эля.

Под шум пережевывания пищи и общего разговора Кальф Арнасон произнес: 'Итак, твой воспитанник отсутствует. Я удивлен. Теперь в этом -'

'и заключается сделка, которую мне следовало бы желать никогда не подтверждать. Когда я решу уплыть, чтобы сражаться с сарацинами, Кальф, я поставлю тебя в известность как раз, исходя из расписания твоих договоренностей на следующий год. Естественно, что парень каждый год уплывает. Равно как и ты'.

'Я уплываю по делам', - возразил Кальф. 'У него какие возникают дела? Мальчишке следует учиться управлять'.

Племянник Сивард поднял каравай и разодрал на части. 'В соответствии со слухами', - заметил Арнасон, - 'брат Торфинна, эрл Брузи, занимается государственными делами, пока младший только бормочет о них, проматывая собранные подати. Что не так? Парень охвачен страстью к имеющимся у него комплекту колец и топору? Ему же до сих пор принадлежит треть Оркнеев, если я все правильно понимаю?'

Торкиль Амундасон пожал плечами и, улыбнувшись, передал ему еще хлеба. 'Мальчишка любит приключения', - ответил он. Это было правдой. Молодых людей сражения тянули к себе со всем пылом страсти. Хотя получилось бы честнее, скажи Торкиль, что Торфинна манило море, особенно с тех пор, как ему исполнилось 14 лет, и он приобрел свой первый длинный корабль. У Амундасона не имелось причин полагать, что воспитанник затянул с нормальными для его лет достижениями у девушек-рабынь, но в брак тот вступил с кораблем по имени Грагас.

Не такое видел впереди Торкиль, представляя себя властелином Оркнеев. Но у него для управления в отсутствие мальчишки были Кейтнесс и треть Оркнеев, что, с точки зрения большинства, уже составляло достаточную долю могущества. Вспомнив о Нидаросе, Амундасон поинтересовался: 'Что там в Норвегии с Рогнвальдом? Тоскует по дому, как и прежде? Ему уже должно исполниться шестнадцать'.

'Тоскует?' - переспросил Кальф. 'Когда каждый придворный в Норвегии дерется за возможность добиться его милости? Позволь тебе растолковать, Рогнвальд - это новый Бальдур. Возьми ты на воспитание сына эрла Брузи, точно не ошибся бы с выбором. Жаль, что он не девчонка. Выдать его за Торфинна, и их сын стал бы на Оркнеях господином'.

'Под пятой короля Олафа', - уточнил Торкиль.

'А кого же еще?' - откликнулся Кальф. Его ощущение собственной важности, как всегда, сводило с ума. 'У меня создалось впечатление, что и ты до настоящего момента находился под пятой короля Олафа. Учитывая, как обстоят дела, тебе в любом случае лучше примкнуть к нему. Кнут не доволен правлением в Англии и в Дании, - это очевидно. Но, что касается Олафа, без него Кнут подмял бы под себя и Норвегию, и всю Альбу, вплоть до ее пограничья с твоим Кейтнессом, если не дальше, стоило ему лишь пожелать. И твои соседи в Морее, посмевшие сжечь своего дядюшку, его бы не остановили. Пойди история по описанному пути, они бы уже платили Кнуту почетную дань.

Я бы на твоем месте об этом задумался. Захвати Кнут когда-нибудь Альбу, кузены из Мореи выкинут тебя прочь и станут править всем севером. Предполагаю, поэтому они и сожгли отчима Торфинна. Как там их звать? Малкольм и Гиллакомгейн? Об этом я веду речь', - объяснил Кальф, удобно вытягиваясь. 'Не размышлял, что, при нынешнем ходе событий, окажись здесь Торфинн, он бы заинтересовался?'

Торкиль Амундасон пожал плечами и не ответил. В течение шести лет он мысленно ожидал услышать от воспитанника, наблюдая, как тот взрослеет, и страшась требования, обязательно возникшего бы, хотя уже давно так и не прозвучавшего: 'Торкиль Амундасон, дай мне войско. Я намерен выгнать из Мореи Малкольма и Гиллакомгейна'.

Страшась, ибо подобное нападение оказалось бы обречено. Морея являлась частью королевства Альба. И если король Альбы, еще один Малкольм, не предпринял шагов, дабы покарать убийц Финдлеха, тогда это не по плечу и его внуку, Торфинну. Люди Кейтнесса не станут поддерживать юношу. Мужчины, собранные с одной трети Оркнеев, не пересекут водные просторы для битвы ради молодого эрла на землях Альбы. Да и вид серебра, способный нанять ему войско, не по карману Амундасону с воспитанником.

Но такие суммы вполне по карману Малкольму и Гиллакомгейну, принесшим присягу английскому королю Кнуту, с одобрения, как предполагают, Малкольма из Альбы.

Кальф советовал примкнуть к Олафу. Несомненно, тут он прав. Олаф был единственным оплотом от Кнута и его грез об империи на севере. Торкиля, в самом деле, удивило, что Кальф осмелился взять с собой этого парня, племянника жены, Сиварда. Уже говорили о предводителях некоторых регионов в Норвегии, кто успел поплыть на помощь Кнуту в Англии. Амундасон подумал, не спросить ли Сиварда, где теперь его отец, но решил не делать подобного. В любом случае, Кальф еще что-то замышляет и чего-то добивается.

Кузен тем временем произнес: 'Итак, тебе лучше поискать себе союзников, мой друг, если ты стремишься находиться подальше от короля Кнута и людей из Мореи. Торфинну уже восемнадцать. Пришел час найти ему супругу. Только, коли решишь ко мне прислушаться, не ирландку. Знаю, у него с обеих сторон в жилах течет кровь рода Осрайге, но, поверь, из этого ты ничего не получишь'.

Торкиль не возражал против направляющего совета. Он задавал себе вопрос, - сколько составляло вознаграждение Кальфа. Амундасон задумчиво ответил: 'Ты прав. Что насчет наследницы из Дублина?'

Как Торкиль и полагал, выражение лица Арнасона изменилось. 'Из рода Ситрик? Да, они норвежцы, и мы с ними, разумеется, торгуем. Но позволь тебя спросить, кто выйдет после жизни в лучшем городе Ирландии за парня, не имеющего ничего более, как опору на Оркнеях и права на часть замерзшей оконечности Альбы? Или у него есть иные привлекательные стороны, о которых мне ничего до сих пор не известно?'

'Его отец думал, что завоюет Дублин, прежде чем оказался убит в Клонтарфе', - неожиданно вмешался племянник Кальфа. Арнасон смерил его взглядом и снова отвернулся.

Торкиль спокойно спросил: 'Это сложно, правда? Но кто сможет стать для Торфинна подходящей парой? Можешь предложить девушку из своих родичей? Как насчет двух маленьких дочерей Финна?'

Кальф радостно уточнил: 'Сохранить это дело в семье? Если бы их уже не сговорили, я ответил бы, что ты не можешь поступить лучше. Но в Тренделаге живет множество других хорошо укорененных семей, с мгновенно растущим числом потомства и способных заинтересоваться данным предложением. Когда вернусь, я поинтересуюсь у одной или другой, если пожелаешь. Не жени Торфинна до наступления осени'.

Торкиль пообещал. Их рога с элем вновь наполнились, были осушены и опять оказались наполнены. Представлялось, что Кальф разобрался с тем, на что рассчитывал. Амундасон лишь один раз вернулся к уже затронутой теме. 'Значит, дочери Финна отныне сговорены? Так рано? За кого прочат Ингеборг?'

Кальф даже не пошевельнулся на месте, лишь еле заметная тень пробежала по нему. 'Ты же знаешь, что такое эти договоренности', - начал он оправдываться. 'Она еще ребенок. В запасе достаточно времени для серьезных размышлений, пока ей стукнет двенадцать. До данного момента мы не раздуваем новости, хотя Финн, само собой, польщен предстоящим союзом. Он подписал договор о браке дочери с сыном эрла Брузи, Рогнвальдом'.

Выходит, кузены Арнасоны собрались опереться на Брузи и Оркнеи, а не на Торфинна и ледяную оконечность Альбы. Прекрасно, удачи им. Торкиль Амундасон улыбнулся и поздравил Кальфа с перспективами племянницы, опять согласившись с убежденностью Кальфа, что король Олаф - это надежда севера.

Он и сам верил в подобное. Между соперничающими друг с другом королями Кнутом и Олафом лежали Кейтнесс и треть Оркнеев, то есть земли, находящиеся под его управлением. Конечно же, Олаф окажет Торкилю покровительство, руководствуясь интересами собственного владычества на Оркнеях. Ибо Кнут, там, на юге, уже вошел в союз с Малкольмом и Гиллакомгейном, врагами Амундасона в соседней Морее.

Торкиль никогда не обсуждал с Торфинном текущую войну за власть над Норвегией и то, как та угрожает его землям. Он даже не видел мальчишку иначе, чем всходящим на палубу или в очередной раз сходящим с нее. Амундасон убедился, - парень утратил интерес к управлению своими делами, так как Торфинн вообще его не демонстрировал.

Подобное происходило вплоть до прошлой недели. Но существовало и то, о чем находящийся здесь Кальф не подозревал.

Когда на прошлой неделе из Альбы прибыл посланец, Торфинну исключительно не посчастливилось остаться дома, занимаясь выгруженным с корабля крупным рогатым скотом, присланным (по его словам) в качестве выплаты кем-то дани.

Особого впечатления Торфинн ни на кого не производил. Посланец из Альбы бросил на него только взгляд и сразу отдал письмо. Там содержалась просьба короля Альбы, Малкольма, дабы внук присоединился к нему в Камбрии.

Еще ребенком Торфинн регулярно подвергался требованиям предстать пред дедовскими очами. Иногда это было необходимо в связи с проверками в Сконе или в Фортевиоте, что в центре Альбы. Иногда мальчик уезжал в Глемис, далеко на восток, где сейчас проживала его матушка. Иногда, как сейчас, ему нужно было преодолеть все входившие в Альбу просторы и пересечь границу на северо-западе с Англией, где находились земли, совсем Альбе не принадлежащие, но удерживаемые ее королями на правах вассалов английского собрата.

После истории с сожжением Финдлеха у Торфинна не возникало поводов для встреч с дедом, да и матушку он видел всего лишь раза два. Парень предпочитал оставаться в море. Если сообщения появлялись, отвечал на них Торкиль Амундасон.

Пока речь посланца стремилась к финалу, Торкиль раздумывал, ждут ли от него ответа в столь же витиеватом стиле. Устроившийся в кресле на манер долгоножки, Торфинн не производил впечатления внимательного слушателя. В течение шести лет природа одарила юношу до крайности неприличным ростом и сделала из его бесформенного носа напоминающий руль гребень. Других изменений наблюдалось мало.

Посланец речь завершил, и Торфинн вынужден был ответить. Он произнес: 'Я приду'.

Торкиль Амундасон снова испытал потрясение и ярость. Как советник он проронил: 'Воспитанник мой. Есть вопросы, нуждающиеся в обдумывании'. У гонца же спросил: 'Мой господин король надеется, что эрл Торфинн задержится надолго?'

'Полагаю, что нет. На день всего или на два', - ответил тот.

'Осуществлять подобную поездку, чтобы остаться всего на день или на два?' - воскликнул Торкиль. Он думал, что продемонстрировал достаточно неудовлетворенности. И сейчас надеялся услышать причину требуемого путешествия.

'Не важно', - прервал разговор Торфинн. 'Не важно, я поеду'.

'Король, ваш дедушка, с радостью примет подобное известие', - ответил посыльный, чтобы ему провалиться. Камбрия, откуда тот прибыл, была наводнена ирландцами, саксонцами и норвежцами, и его норвежский отличался достаточной беглостью. Гонец прибавил: 'Возможно, мой господин эрл поедет на юг вместе со мной?'

И тут наступил момент, по-видимому, брать дело в свои руки. Торкиль Амундасон произнес: 'Простите меня. Боюсь, мы немного спешим. Скажите мне, господин. Чего мой господин король хочет от своего внука?'

Но шанс на прямой ответ уже улетучился. 'Мой господин, могу ли я предположить, что собираются члены семьи?' - отреагировал гонец. 'Король не сообщал мне. Но разве не естественно, что после всех этих лет, оба внука властелина должны встретиться?'

Этим его речь и ограничилась. Посланца попросили подождать следующего дня. Единственной победой, одержанной Торкилем, стало уверение идиота-воспитанника несколько дней повременить, прежде чем уезжать.

Разумеется, он попытался совсем помешать Торфинну ехать. Попытки продолжались вплоть до последней минуты, когда, в окружении коробок, бочек, свертков и представителей скудной свиты Торфинн уже собирался отплывать на принадлежащем ему судне. Торкиль застрял на половине приготовленной тирады в мгновение оборота к нему мальчишки. 'Не знаешь, зачем он хочет видеть меня в Камбрии?'

'Чтобы вонзить тебе в спину нож', - коротко объяснил Торкиль Амундасон. В глубине души он этого опасался.

'Нет. Он нуждается во мне', - сказал Торфинн.

'Нуждается в тебе?'

'Так говорят на островах. Король Кнут вызвал деда принести ему присягу за Камбрию'.

'Тогда, думаю, он в тебе нуждается', - согласился Амундасон. 'Камбрия важна Малкольму'.

'Да. Но ему могут не позволить ее сохранить', - возразил Торфинн. 'Если он не сумеет убедить своего господина Кнута в способности помешать мне помогать королю Олафу'.

Вокруг не прекращалась привычная погрузка. Помедлив, Торкиль заметил: 'Но ты же являешься вассалом Олафа'.

'Но не из-за земель Кейтнесса', - ответил Торфинн.

Его взгляд превратился в немигающий. Амундасон внимательно посмотрел на него. Малкольм и Гиллакомгейн присягали Кнуту в счет удержания Мореи. Но это еще не давало тому на нее прав. Только возможность использовать гавани и урожай Мореи в процессе войны против Олафа. Торкиль спросил: 'Полагаешь, твой дед захочет, чтобы ты принес Кнуту присягу в счет удержания Кейтнесса?'

'Предоставить Кнуту в Кейтнессе некоторые права', - уточнил Торфинн. 'И, вероятно, даже права в моей трети Оркнеев'.

'И ты предоставишь?' - поинтересовался Торкиль. Это звучало забавно, но таковы были тревога и отчаяние Амундасона.

'И что ты предлагаешь?' - только и ответил Торфинн. Отвернувшись, он взошел на палубу и отплыл на юг.

Так прошла прошлая неделя, с тех пор Торкиль не слышал ничего. И о произошедшем на той последней неделе он ничего Кальфу Арнасону не сказал. Сейчас он слушал Кальфа и наполовину соглашался с норвежским браком, целиком поддержав кузена, когда тот снова, уже при отплытии, посоветовал: 'Скажи мальчишке, где бы тот ни находился. Пусть примкнет к Олафу и к Норвегии. Это для нас самая надежная из имеющихся возможностей выжить'.


## Глава 4


'Научи меня думать, как мужчина', - попросил 12-летний Торфинн у своего воспитателя Торкиля. Действительно, какое-то время он относился к Амундасону как к наставнику.


'Научи меня действовать, как мужчина', - попросил он также. В этом наставников нашлось много, причем разнообразных. И первым из них было море. У Торфинна имелись и другие учителя, чаще всего старше его по возрасту, которых Торкиль знал и принимал. Большая их часть находилась на борту вместе с юношей, когда он поплыл на юг в ответ на призыв своего деда. Первым бойцом считался Скегги Хавардсон, племянник его отца, знаменосец Торфинна, на двадцать лет старше предводителя. Первым в бедокурстве был также превосходящий парня по возрасту Эчмаркач, племянник короля Ситрика Шелковой Бороды из Дублина.

По пути на юг, в Камбрию, Торфинну пришлось отклониться от маршрута, чтобы взять Эчмаркача на борт. Тот тратил отпущенное ему время, ходя по западным морям и ища для себя опасных приключений. Узнав, куда собрались спутники молодого человека, Эчмаркач хохотал пока не шлепнулся на спину. Масштабный конопатый мужчина с жесткой курчавой и рыжей копной на голове, наследник Дублина питал мало почтения к королю Альбы Малкольму, деду Торфинна. Он мог представить (как сам говорил) лицо монарха, стоит ему увидеть Эчмаркача в обществе внука.

Торфинн, тоже способный это вообразить, ухмыльнулся, но ничего в тот миг не сказал, так как согнулся пополам в разгаре рукопашной схватки.Он приносил вред, являясь мальчишкой, но и став взрослым не прекратил этого делать, это было очевидно. Горстка моряков из команды корабля, вышедших с ним в плавание, находила Эчмаркача забавным.

Прибыв без сильной спешки на назначенную встречу, Торфинн оставил драккар с людьми на берегу, а сам поехал дальше на заранее приготовленных скакунах. С собой он взял Скегги и Эчмаркача вместе с необходимым для свиты числом хускерлов.

Поездка также оказалась выходящей за привычные рамки, и не столько из-за скорости передвижения, сколько из-за его необычности. Добравшись до места разбитого в Камбрии лагеря короля Малкольма, приехавшие обнаружили его оставленным. Там находилась лишь застывшая в ожидании стража и несколько заложников. Войско короля Малкольма двинулось на юг, к мерсийской границе. Сам монарх, с сопровождающими и внуком, Дунканом, был в Мерсии, в Англии, оказавшись вызван туда кратким приказом Кнута принести присягу в счет держания области Камбрии. Следуя приказу, от эрла Торфинна требовалось немедленно присоединиться к деду в Честере.

'Ты поедешь? Я однажды подпалил Честер', - заявил Эчмаркач. 'В конце концов, я сжег несколько пристаней по верхнему течению реки'.

'Тем больший ты дурень', - ответил Торфинн. Мерсия, лежащая к югу от границы с Камбрией, являлось одним из могущественнейших английских владений эрлов, а ее оживленный порт Честер служил одним из лучших рынков Дублина.

'Я не хотел', - бросился оправдываться Эчмаркач. 'Мы захватили немного довольно крепкого эля. И я хотел жениться на госпоже Мерсии. Ну ты знаешь. На жене Леофрика. Но старый эрл вызвал стражу. Ты видел госпожу Мерсии?'

'Я о ней слышал. Там - ее сын', - сказал Торфинн.

Эчмаркач взглянул на заложников. Двое из них по возрасту были пожилыми. Один - пятнадцатилетним парнем с не оформившимися еще чертами лица и неприглаженной копной светлых волос, игравшим во что-то в пыли. Никого из пленных не связывали, стража стояла вокруг них и наблюдала. Парень все время болтал и смеялся. Звук его смеха напоминал хлопанье крыльев ворона. Являясь отпрыском известной своей красотой женщины, сам он, как обычно случалось, ничего выдающегося из себя не представлял. Эчмаркач проронил: 'Вот как можно дотянуть до восьмидесяти. Не попадай в руки англичан, не выяснив предварительно, кто сидит у них в заложниках. Альфгар. Так зовут парня. Альфгар, единственный наследник Мерсии'.

Услышав свое имя, мальчишка обернулся. Эчмаркач ухмыльнулся, по природе он был благожелательным. Торфинн улыбаться не стал. Он произнес: 'Его не очень хорошо охраняют'.

В городе Честере все разом застопорилось, стоило войску короля Англии подойти к нему и несколькими днями ранее встать лагерем на противоположном берегу реки. Из своих домов, созданных из бревен, досок, плетней и совсем редко из обтесанных камней жители Честера смотрели на короля Англии Кнута и представителей его свиты. Смотрели, как те карабкаются по насыпи к возведенному из брусьев дворцу местного эрла и пируют за столом эрла Леофрика. Пока подобные пиршественные беседы о предполагаемом конце тянулись, можно было твердо понимать, добра Мерсии придется ждать крайне долго.

Конечно, так и случилось. Первое, о чем все узнали, - юный Альфгар направлялся на север, чтобы стать заложником в Камбрии, следующее - старый король севера появился в воротах вместе, как и обещал, с десятком безоружных мужчин. Его сопроводили к побережью, где пристало накрытое балдахином судно с Кнутом на борту. Именно там следовало произойти встрече двух монархов.

Разумеется, с Кнутом также находилось десять безоружных спутников. На веслах сидели мерсийцы, а эрл Леофрик прислуживал, словно был здесь хозяином, а не подчинялся Кнуту по причине отсутствия других вариантов. Абсолютно точно, что в Камбрии молодой Альфгар сейчас прохлаждался вне зависимости от желания на то Леофрика. Хотя кто-то мог добавить, что юнец не поддается воспитанию, а его скрипучий, будто у коростеля, смех внушает ужас. Но Альфгар являлся наследником Мерсии, единственным сыном эрла Леофрика и госпожи Мерсии.

Госпожа могла выглядеть достаточно безмятежно, спускаясь к течению реки Ди с королем Малкольмом и ожидая со своими придворными дамами на берегу, пока старый властитель примет помощь по переходу в лодку и окажется перевезен на стрежене (самом быстром из течений), чтобы участвовать во встрече. Сквозь ряд выстроенных вдоль водного простора стражников получалось увидеть, как леди Мерсии общается с внуком Малкольма, Дунканом, будто один юноша представлялся таким же, как отсутствующий другой. Но, когда принц Дункан последовал за дедом, госпожа обратилась к следующему парню, ближайшему другу ее сына, мальчишке, обучавшемуся в Уэльсе для дальнейшего исполнения обязанностей священника. К любезному молодому человеку по имени Сульен.

Удаляясь от берега, госпожа проявляла все доступное ей искусство, чтобы не выглядеть встревоженной. А вот у юного Сульена такового искусства в опыте еще не было. Это прочитывалось в его торопливой походке рядом с леди. Мальчишка учился, чтобы стать священником и являлся очень близким другом Альфгара. И это было видно. И тут не находилось ничего для юного Альфгара опасного.


'Остановитесь', - взмолился мальчик Сульен. 'Остановитесь, моя госпожа. Вы словно думаете, что за вашей спиной река Ди горит'.

'А это не так?' - поинтересовалась Годива, госпожа Мерсии. 'Подобное покажется не более, чем соответствующим обстоятельствам мнением, когда вы обратите внимание на общество избранных мужчин, собравшихся там. Кроме Леофрика, как вы понимаете. Не то, что Леофрик не входит в их число. Но, делая это, он всегда трудится ради Мерсии'.

Как и остальные, оказываясь рядом с Сульеном, Годива разговаривала с ним на равных, а не как с юношей, лишь годом старше ее собственного сына Альфгара. В то же время она замедлила шаг и ослабила захват своих юбок. Залитые солнечными лучами сети держащейся на волосах вуали взлетели и опустились, в конце концов, на ее скулу и плечо, словно голуби на отведенный им шест. Годива была очень красивой женщиной. Сульен произнес: 'Альфгар обеспечивает безопасность для жизни старого короля Альбы. С ним ничего не случится'.

Направляясь к изысканному и украшенному росписью дому, воздвигнутому эрлом Леофриком для его госпожи, с борющимися за их спинами слугами, Сульен из Лланбадарна не имел никакого представления о стучащих в дверь переменах, задумываясь о них не больше столкнувшегося с подобным в Норвегии Торкиля Амундасона шестью годами ранее. Единственной заботой в данное мгновение являлась для Сульена леди Годива, чей дом служил юноше вторым очагом с раннего детства, задолго до того, как ее супруг унаследовал одно из трех крупнейших в Англии владений.

В жилах Годивы текла бретонская кровь, тогда как и Сульен являлся чистейшим побегом от ветви герцогства Бретань, части старого франкского континента, выходящего в Атлантику и только Узким морем отделенного от южного побережья Англии.

В то время казалось модным рассуждать о Бретани, как о примитивном месте, населенном неграмотными дикарями. Лишь по ошибке Сульен мог видеть в чем это заключалось, и как, вместе с Уэльсом, Альбой и Ирланлией, ей приходится с огромными затратами сражаться за свою независимость. Сопротивляясь римскому завоеванию, Бретань отказалась от достижений римской цивилизации. Смываемая на западные кромки земли одной волной завоевания за другой, страна гордилась, как показал ход событий, тем, что жители до сих пор общались на кельтском языке предков и сохраняли свои обычаи.

Сейчас между Уэльсом, Бретанью и северо-западом Англии существовало родство, укрепляемое внутренними переездами, торговлей, общим языком и общей церковью. Это родство естественным образом способствовало проживанию на протяжение двух поколений одной ветви собственной семьи Сульена тут, на севере, между Камбрией и землями на востоке. Равно оно помогло, когда среди всех братьев и сестер встал вопрос о выборе наследника правления территориями и наследника могущества в церковной иерархии, чтобы именно Сульен, уже ощущавший себя дома по обе стороны Узкого моря, был отправлен для обучения в монастырь Уэльса.

Выбор пал на три аббатства. Всем им насчитывалось пять сотен лет. Но даже сомнения не возникло, который из трех выберет батюшка Сульена. Аббатство Святого Дэвида считалось наиболее известным, но монастырь в Лланбадарне был обязан именем другу Святого Дэвида, Святому Патернусу, объявленному традицией первым епископом принадлежащей отцу юноши области Ванн.

В течение короткого времени своего там пребывания Сульен оказался взят в монастырь на берегу реки Рейдое, хотя тот давно не отличался характерной для прежних времен славой. Не имело значения. Юноша до незначительной книги знал то, что должен был вложить ему в голову наставник детей в Бретани. Церковную практику Сульен изучил в процессе службы у родича, епископа Ванна. Там же, в доме у госпожи Мерсии, он овладел хорошими манерами. Свободные от детских проблем, перед Сульеном расстилались дороги, свойственные обычному пути. Это подразумевало долгую учебу, вероятно, где-то в Ирландии, после чего он вернется в Лланбадарн как носитель духовного сана.

Такого финала стремился достичь Сульен, пусть ведущая к нему тропа и не была полностью той, которой бы он отдал предпочтение. От некоторых юношеских игр ему предстояло совсем отказаться.

Тем не менее, Сульену исполнилось всего шестнадцать. Он на два дня освободился от тирании церкви, будучи временно присоединен, как духовное лицо, к одному из находящихся на корабле епископов. Когда они приблизились к порогу дома, юноша беседовал с госпожой Мерсии, стараясь ее подбодрить, и едва заметил, пока Годива не остановилась, что путь преградил прикомандированный к ней солдат. Тот вышел из здания, поклонился и обратился к Годиве.

'Госпожа, еще одна группа прибыла, чтобы примкнуть на палубе к королю. Ее привел второй внук короля Альбы'.

Король Альбы в этот момент к числу любимцев госпожи Мерсии не относился. 'Кто?' - переспросила она.

Управляющий бросил взгляд через плечо. 'Если не ошибаюсь, эрл Оркнеев и Кейтнесса, госпожа. Принц Дункан, уже находящийся на корабле, приходится ему сводным братом'.

'Через первый брак своей матери, как я припоминаю', - согласилась Годива. Она задумчиво смотрела на дверь. Потом госпожа Мерсии прибавила: 'Мне кажется, мальчик не часто встречался с матушкой. Ее третий брак с сожженным теперь мужчиной, превратил даму почти в отшельницу. Я даже не знаю - '

Годива прервалась на полуслове, - дверь дома колыхнулась, и на солнце вышел юноша. Сульен спросил: 'Как его зовут? Вы достаточно знаете норвежский язык, чтобы понять парня?' Между собой они говорили на бретонском, единственном языке, которым молодой эрл Оркнеев точно владеть не мог.

'Норвежский и саксонский не настолько непохожи. Его зовут Торфинн', - ответила госпожа Мерсии и замолчала, наблюдая, как молодой человек приближается. Сульен проследил за ее взглядом.

Если некоторые люди обладают талантом взаимоотношений с пространством и способностью изящно в нем перемещаться, то здесь, явно, случай был не тот. Эрл Оркнеев, лишь немного превосходивший Сульена по возрасту, оказался худощавым и высоким, словно стремянка, и двигался так, будто на него воздействовало что-то извне. Его обветренное лицо состояло из мускулов и пустот, занятых глазами и бровями. Те, в свою очередь, яростно обращали на себя внимание над блестящим и острым искривленным носом. Волосы юноши, густые, жирные и спутанные солью, отличались той чернотой, которая граничила с каштановым оттенком и помогала узнать краснокожих пиктов среди смуглых, иссиня-черноволосых иберийцев.

Чем бы облик ни был способен человека наградить, это прошло мимо него - подумалось Сульену. У парня нет харизмы, чтобы с первого взгляда очаровывать или внушать ужас. Он выглядит занудой. Торфинн тем временем остановился и обратился к хозяйке дома.

'Госпожа Мерсии?' Голос прозвучал на октаву ниже, чем ожидал Сульен. Также юноша применил обращение - госпожа, - что было мудро. Разумеется, он мог сомневаться, на каком языке ему общаться.

Стоящая рядом с Сульеном госпожа Мерсии наклонила голову и подтвердила догадку. 'Годива'. Ее отношение к любому представителю семейства короля Альбы мешало молодой женщине оживить взаимодействие с гостем. Словно ему это уже сообщили, эрл Оркнеев изучил лицо Годивы и затем обернулся, чтобы взглянуть на Сульена. Так как госпожа Оркнеев ничего не произнесла, Сульен решил вопрос, представившись самостоятельно. Он выбрал для этого ирландский диалект гэльского, кельтский язык, который был довольно близок к известному Торфинну, чтобы предоставить ему некоторую беглость. Конечно, гость слышал, как его используют дома, в Кейтнессе, и в жилище третьего супруга матушки.

'Я - Сульен из Ванна, прохожу обучение в монастыре Лланбадарна. Госпожа говорит на бретонском и на саксонском, также понимает ирландский диалект гэльского. А ты - эрл Торфинн с Оркнейских островов. Хочешь получить лодку, что отвезла бы тебя на место условленной встречи'.

Лишенные ресниц карие глаза внимательно на него смотрели. 'Не совсем', - ответил - эрл Торфинн с Оркнейских островов. 'Я отправил кузена к кромке воды. Он задует в свой рог, и, мне представляется, дедушка довольно скоро предоставит мне лодку. Я только -'

На лице госпожи Мерсии отразилось мягкое понимание. Очевидно, смешавшись с ее сознанием, оно ошибочно, как подумал Сульен, произвело стремление к приглашению. Годива предложила: 'Тогда, может статься, ты вернешься внутрь? Я могу предложить тебе закуску. Если у тебя есть время. Твой дедушка крайне встревоженно спрашивал о тебе'.

К сожалению, Годива оказалась права, а Сульен - нет. Эрл Оркнеев не продемонстрировал неохоты оборачиваться и возвращаться в дом за подкреплением. Он вошел внутрь после госпожи Мерсии и занял стул рядом с выбранным Сульеном, на который Годива ему указала. Торфинн заявил: 'Не стоит беспокоиться о закуске. Я хотел поговорить с вами'.

'Да?' - проронила Годива. Сульен смог услышать доносящиеся снаружи голоса. Или кузен Скегги вернулся от кромки воды, или прибыл остаток спутников эрла. Сульену пришло в голову, хотя, возможно, и леди Годиве тоже, что не все из них сумеют отвергнуть приглашение к знакомству с ее бочками эля. Госпожа Мерсии произнесла: 'Конечно, поговорить нам необходимо. Но следует ли тратить на это время сейчас? Мы действительно не желаем расстраивать твоего дедушку'.

Стройная и спокойная, с печатью беспокойства, гнездящегося между ее прекрасными бровями, Годива никогда еще не выглядела привлекательнее. Эрл Оркнеев ответил ей таким же спокойным взглядом. 'Так как мы друг друга не знаем', - произнес он, - 'я не могу сказать, предпочитаете вы правду или похвалу. Но я не спешу, ибо не сильно люблю моего деда. Вы можете не хотеть расстраивать его. Я же - расстрою'.

Госпожа Мерсии глубоко вздохнула, но Сульен опередил ее реакцию. Юноша заявил: 'Дома это было бы только вашим делом. Но вы сейчас - в Честере, и леди не может позволить провоцирование сложностей. Вероятно, вы не знаете, но король Малкольм взял заложников'.

'Да, конечно', - согласился эрл Оркнеев с долей нетерпения. 'Поэтому я здесь'. Он обернулся к Годиве. 'Я прибыл сообщить, что привез с собой вашего сына'.

Госпожа Мерсии так резко приоткрыла рот, что ткань над ее ушами треснула. 'Альфгара?' - переспросила Годива.

'Да. Мы обнаружили его в лагере моего деда. Парень признался, что хочет уйти'.

Госпожа Мерсии не сводила с Торфинна глаз. Как и Сульен. С улицы, в процессе приближения суеты, он мог теперь различить восклицающий на гэльском голос Альфгара. Годива уточнила: 'Так ты не любишь своего деда, правильно?' Ее почти не было слышно. Дверь распахнулась, и внутрь влетел сын госпожи Мерсии, а за ним - приземистый парень с ухмылкой и жесткими кудрями рыжеватых волос.

Сульен вскочил на ноги. Эрл Оркнеев уже стоял. Альфгар остановился между ними и повис, обхватив локтем плечо Сульена, а запястьем - шею оркнейского владыки. 'Торфинн Оркнейский! Он сказал тебе, что натворил? Я об Эчмаркаче из Дублина. Король Малкольм его убьет! Они вошли и...'

Издалека с берега протрубил рог. 'О', - выдохнул эрл Торфинн с Оркнеев.

Госпожа Мерсии также поднялась и протянула сыну руку. Тот с опозданием выпрямился и опустил свою светлую голову, чтобы поцеловать пальцы и щеку матушки. 'Да, да', - произнесла Годива. 'Я понимаю. Я довольно сильно ошеломлена всем этим. А теперь постой спокойно и прекрати болтать, пока мы подумаем'.

Только что бледные скулы леди Годивы приобрели гвоздичный оттенок. Торфинну Оркнейскому она сказала: 'Прости. Все это из-за Альфгара'.

'Да, конечно', - согласился эрл. 'Полагаю, там трубят в рог'.

'Но ты же не поплывешь?' - удивилась Годива. Улыбка оставила ее лицо. 'Ты же не отправишься сейчас к дедушке?'

'Почему бы и нет?' - поинтересовался эрл Торфинн.

Госпожа Мерсии удивленно посмотрела на него. 'Ты собираешься попасть на этот корабль и сообщить королю Малкольму, что лишил его гарантий, сохраненных им для обеспечения своей жизни безопасности?'

Его руки свободно висели, с высоты своего роста эрл Торфинн окинул госпожу Мерсии взглядом, в котором не было ни капли враждебности. Он ответил: 'А что дед сможет сделать? Подчеркнет недоверие к королю Кнуту, подписывая при этом с ним договор? Предложит север в качестве вознаграждения за дружбу, одновременно продемонстрировав, что не имеет над краем власти? Избавится от меня и оставит север свободным для Норвегии?'

'...Понимаю', - кивнула госпожа Мерсии. 'Но, в конце концов, можно же вам с другом посоветовать уехать до того, как король Малкольм с твоим сводным братом решат схватить тебя?'

'Вероятно', - мягко согласился Торфинн. На его лице и мускул не дернулся, тогда как стоящий рядом уроженец Дублина ухмылялся от уха до уха, а дрожь торса Альфгара наводила на мысли о скором смехе. Последний предложил: 'Почему бы нам всем не отправиться на корабль? Отец находится там. Сульен может составить компанию старцу из Лландаффа. Торфинн будет объявлен, по меньшей мере, как еще один участник. Не каждый способен подружиться с наследником дублинского короля. Кнут не обидится, даже если Малкольму что-то не придется по душе'.

'Почему бы нет?' - откликнулся эрл Торфинн. Мягкость никуда в его низком голосе не исчезла. Перед Годивой стоял юноша, который, по всей видимости, был готов поддержать чужие желания. Сульен не смог бы объяснить почему, но он хранил уверенность, - именно на такое предложение Альфгара Торфинн и делал ставку все это время.

Разумеется, госпожа Мерсии выразила возражения, но они имели крайне малый успех. Поэтому Годива взяла на себя труд лично пройти с молодыми людьми двор и, расставаясь с юным Торфинном, поделиться с ним еще какими-то мыслями. Сульен спросил ее об этом, когда леди обернулась, чтобы уйти.

Юноша надеялся на проявление тревоги и гнева. Вместо этого госпожа Мерсии терпеливо выслушала его, причем терпение создавало впечатление сокрытия ее собственных мыслей. Годива объяснила: 'Сомневаюсь, что сумела бы подвигнуть такого парня сделать что-то ему нежелательное даже в восемь лет, не говоря уже о восемнадцати. Любой, кто попытался бы, потратил силы зря. Нет. Я поделилась с ним некоторыми известиями. Мы с тобой говорили, когда он прибыл, как может раздробиться семья от нескольких браков матери. Так вот, Матушка эрла Торфинна умерла несколько недель тому назад. И никто ему об этом не сказал'.

Впереди обернулся и позвал Сульена Альфгар, вторая пара юношей уже стояла на берегу. Сульен спросил: 'Он расстроился?' После недолгого размышления ему показалось, что крайне мало вопросов способны расстроить этого неказистого и сдержанного парня, которого им случилось только что увидеть в первый раз. Даже если бы новость его расстроила, никто бы, скорее всего, о том не узнал.

Госпожа Мерсии ответила: 'Можно лишь догадываться. Он отреагировал не сразу. А потом сказал только то, что ему следовало сказать. Дама находилась в Глэмисе, а Торфинн большую часть времени проводил в море. Его воспитание взял на себя наставник. Но то, что дед не позаботился рассказать Торфинну о случившемся, хвороста в огонь подкинуло'.

Альфгар снова позвал друга. Сульен спросил: 'Зачем рассказывать ему сейчас?'

Иногда - довольно часто - эта женщина его удивляла. Устремив взгляд к реке, Годива ответила: 'Он нуждается в защите, и я ему в определенной мере должна'.


## Глава 5


На палубе отведенного для совещания корабля переводчик только добрался до определения 'неумеренный', как с берега затрубил рог.

До этого момента речи велись крайне любезно. Так и следовало на встрече между датским королем с 11-летним опытом правления завоеванной его отцом страной и монархом Альбы, старше Кнута на 40 лет, в течение которых он наблюдал за изменением формы и могущества партий, занимавших клочок гористой местности. Описываемые земли отличались выступами и долинами, где теснились подворья различных семей.

Никто не объяснил Малкольму из Альбы, - зачем он здесь, или чего хочет от него король Кнут. Тот же находился в процессе присоединения Норвегии к своей империи, включавшей Данию и Англию. Он предлагал, путем угроз, обещаний или меча, если требовалось, остановить вмешательство людей, происходящих из краев широкого перешейка, неудобно вклинившегося между его защищенными и надежными северными границами и Альбой.

Если Малкольм хотел сохранить подвластное ему вассальное королевство в Камбрии и соседствующем с ней Уэстморленде, столь подходящих для Ирландии и портов Честера и Северна, от него ждали удовлетворения Кнута относительно отказа норвежскому королю Олафу. Отказать ему требовалось в поддержке народов, проживавших на этих пограничных территориях и торговавших с восточным побережьем. Под побережьем подразумевались наполовину норвежский город Йорк и остаток Нортумбрии.

Десять лет тому назад Малкольм уже сражался с нортумбрийцами за права на этот берег страны, но был разгромлен. Сегодня никто в здравом уме и твердой памяти не стал бы бороться с Кнутом за Камбрию. Поэтому Малкольму приходилось принести вассальную присягу на верность. А равно согласиться держать страну в качестве ответственного перед Кнутом и ничего против него не предпринимать. Исключая случаи вторжения и убийств, король Альбы не собирался позволять втягивать себя в битву за дело Кнута. Пусть этим занимаются Леофрик с Годвином вместе со всеми остальными саксонскими предводителями. Но будет ли Кнут пытаться воззвать к нему, Малкольм пока ответить не мог.

Присутствие первого мужа дочери было неизбежным, как думал король Малкольм. Человек умный, мягкий, внешне похожий на Светлого Христа, с бородой и такими же глазами. Среди многочисленных предков моего господина Кринана встречались как короли, так и ирландские аббаты.

Как бы то ни было, Кринану удалось получить от Беток сына и продолжить историю с наследниками, когда брак подошел к концу, с другими, более плодовитыми женщинами. Способный мужчина и, как кто-то сказал Малкольму, самый богатый из торговцев в Англии.

Король Малкольм из Альбы едва помнил свою собственную первую жену, хотя и обладал очень цепкой памятью об ирландском союзе, необходимом ему тогда. Она оказалась плохой кормилицей. Все мальчики умерли в детстве, лишь Беток, его дочь, стала той единственной, кто смог повзрослеть. Малкольму пришлось трижды использовать ее, заключая разные союзы, но плоть от плоти показала себя умной, как и батюшка, найдя взаимопонимание с каждым из доставшихся мужей.

Нет, разумеется, плодовитость не была ей свойственна, но Малкольм уже осознал некоторое время тому назад, - обилие родственников для королевства губительно. Ему лично выпало очищать себе путь к трону от ряда кузенов и дядюшек. Останься подобные люди в живых, они поделили бы между собой страну или потратили отведенные им время и силы на убийство друг друга.

Беток подарила моему господину Кринану их единственного сына, Дункана. Он присутствовал здесь, округлый, сияющий и самодовольный, словно яблочко. Потом, когда очищение Англии прекратилось, Кринан двинулся на юг, надеясь на богатую наживу в процессе начавшего возникать большого северного союза. Король Альбы тоже не хотел тратить остаток своих дней, выгоняя норвежцев и датчан с принадлежащих ему берегов, разумнее было к ним присоединиться. Если датчане с норвежцами одержат победу в завоевании Ирландии, такое решение равно докажет ожидаемую от него выгодность. У властелина Альбы насчитывалось достаточно родичей в тех краях, кто позаботился бы о получении им доли от ведущейся торговли.

Поэтому, когда Сигурд Оркнейский предложил брачный договор, имело смысл отдать ему дочь, Беток. Поколения оркнейских эрлов заявляли о собственных правах на земли севера Альбы, полагающиеся им по праву браков. Большая их часть пала жертвами убийств, как произошло и с Сигурдом. Если бы Беток родила оркнейцу сына, что она и сделала, хотя лишь одного, слава Создателю, мальчик стал бы эрлом оспариваемой области, Кейтнесса, и держал бы ее, учитывая интересы Альбы, взяв раз и навсегда.

Именно это и ожидалось от юного бревна Торфинна, за исключением того, что все пойдет совсем не по плану. Один из его сводных братьев умер, и, вместо удовлетворения властью в Кейтнессе, идиот предъявил права на Оркнеи. Это, в свою очередь, заставило Норвегию напомнить о принадлежащем ей владычестве. И, возможно, дальше она заявит и о правах на Кейтнесс.

Чтобы предотвратить подобное еще многие годы назад, Малкольм устроил третий брак Беток с тем парнем Финдлехом, чьи области соседствовали с Кейтнессом. Когда наследники Финдлеха сообщили ему, что тот воспитывал Торфинна и поддерживал его великие притязания на Оркнеи, Малкольм едва мог им поверить.

Финдлеху пришлось сойти со сцены, и Малкольм ясно дал понять, кто бы это ни сделал, ему нечего опасаться со стороны Альбы. Ее король не выдвинул ни единого условия относительно судьбы внука, Торфинна. Честно говоря, услышав о побеге мальчишки, Малкольм не был уверен в испытываемых им чувствах.

Торфинн и Дункан являлись единственными его внуками, но лишь Дункан воспитывался как принц. Он говорил на саксонском и на обоих диалектах кельтского, прошел некоторый курс обучения законам и военному искусству. Второй парень, как и предполагалось, мало что изучал. Рассказывали, что ему разрешили проводить лето на корабле, едва Торфинну исполнилось четырнадцать.

Малкольм мог себе представить, чему внук там научился. Этого хватило бы для предводительства бандой грабителей, состоящей из скитальцев по морю, чьи путешествия стоили бы отмены очередного поднятия податей. Хватило бы для убийства нескольких крестьян и захвата какого-то числа рабов. Но оказалось бы совершенно недостаточно для удержания Кейтнесса в борьбе против племянников и наследников Финдлеха без гарантированной помощи короля Олафа или короля Кнута. Если же Торфинн выберет короля Олафа, что он явно и сделал, ему было бы лучше - намного лучше - сгореть вместе с отчимом.

Вот о чем размышлял Малкольм, наблюдая за речью Кнута. Тот являлся крупным, светловолосым мужчиной в самом расцвете жизненных сил. Его несуразная корона напоминала мокрый гребень над шатром выбранного мерсийцами оттенка мерзкой болотной зелени. Переводчик только произнес: 'Мой господин король, боюсь, нашел эти требования довольно нескромными', когда со стороны города на берегу протрубил рог, и епископ Лифинг прошел внутрь шатра. Кнут продолжил речь, тогда как Малкольм сидел тихо, его влажная борода покоилась на груди. Он ощутил, как рядом заерзал Дункан.

Так как он знал лучше, чем кто-либо среди английского двора подозревал, странное саксоно-норвежское наречие, король Альбы точно уловил, что произнес Лифинг, когда епископ повторно зашел и еле слышно обратился к Кнуту. 'Мой господин король, прибыли те, кто желал призвания вами. На стяге находится черная птица'.

Ворон Оркнеев. Он приплыл. Приплыл Торфинн, второй внук, которого должны были сжечь. Если парень не сумасшедший, он готовился пасть жертвой политического соблазна со стороны норвежского короля Олафа, либо превратить это в спектакль.

На лице старого монарха ничего не отразилось, но ступня тяжело опустилась на носок находящегося рядом Дункана. Тот затаил дыхание, что вот-вот выдало бы степень и его владения саксоно-норвежским диалектом. Король Альбы Малкольм отчетливо для слуха переводчика произнес: 'Я не считаю, что перечисленные требования, по меньшей мере, нескромны. Напротив. У меня есть другие настояния, которые еще и перечислить не удалось'.

На этом, как он и предполагал, встреча застопорилась вплоть до причаливания новых гостей, а Малкольм опять воспользовался возможностью отойти в сторону, увлекая с собой внука, Дункана. Малкольм сказал ему: 'Что остановит этого короля, так это перспектива союза, причем союза крепкого, между тобой и твоим сводным братом Торфинном. Ты покажешь, что хорошо его знаешь. Что любишь и почитаешь. Если понадобится, ты подчинишься брату'.

Яблочко покрылось здоровым румянцем. 'Я не видел его с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать', - ответил Дункан. 'Вы посылали за ним, и он разрубил мои санки'.

'Мальчишечьи игры', - проронил Малкольм. 'Если это тебя беспокоит, когда-нибудь ему за это отплатишь. Но не сегодня. Абсолютно случайно Торфинн придерживает наши качели пальцем. Расстрой его, и ты потеряешь больше, чем санки'.

Скегги, знаменосца эрла Торфинна, на корабль не пустили, хотя он и приходился ему кузеном. Всю дорогу, пока плыли к борту, соратники могли слышать с берега его сетования. Сначала казалось, что только эрл Торфинн с сыном Леофрика, да еще дублинец окажутся допущены на палубу, но, после нескромного упоминания имени епископа Лландарфа, Сульен добился включения в теплую компанию и себя. В конце концов, он был временным чиновником при епископе, пусть даже вероятность такого чиновничества отличалась меньшей осязаемостью, нежели вероятность увидеть выражение лица короля Малкольма, когда его заложник Альфгар ступит на палубу. Да и госпожа Мерсии настойчиво просила Сульена рассказать о качестве ее шатра.

Его Сульен отметил прежде всего, причиной послужил ужасающий зеленый оттенок, мгновенно совпавший со всем, что юноша успел узнать о взглядах на встречу самой леди Годивы.

Под сенью шатра Сульен обнаружил поток взаимных приветствий, отдающих тем же самым зеленоватым отливом. Пропустив вперед эрла Торфинна и его морковноголового друга из Дублина королевских кровей, молодой человек переместился с лодки на корабль, приготовленный для общей встречи. Альфгар, с опасно веселым настроением, вынужден был избрать для себя промедление в лодке. Он накинул плащ с капюшоном перевозчика, одеревеневший от брызг пены и соли. Временами Сульен испытывал относительно Альфгара сомнения.

Никто не понял, собирается ли эрл Оркнеев Торфинн сначала засвидетельствовать почтение эрлу Леофрику, как номинальному хозяину, или же королю Кнуту, созвавшего сюда всех прибывших. Когда юноша подошел к креслу деда, изрытое оспинами лицо короля Малкольма поднялось к нему, и тот произнес: 'Опоздал, мальчик. Но, все равно, добро пожаловать'. И он сжал ладонь молодого человека так, что, как Сульен увидел, за неимением возможности ее отдернуть, эрлу пришлось склонить колени и прикоснуться губами к узловатым пальцам. Торфинн проделал это осторожно, если не сказать, даже без намека на изящество.

Тут же и второй внук, Дункан, с розовым лицом и каштановыми, топорщащимися усами, выпрыгнул вперед с усмешкой. Он сказал: 'Добро пожаловать, брат', широко разведя руки и подставив лицо потоку окрашенного в зелень солнечного света. Между его аккуратно подстриженной каштановой головой и возвышающейся над ней головой эрла Торфинна возникло расстояние от восьми до десяти дюймов.

Торфинн Оркнейский, на чьем лице Сульен уже видел следы обуревавших его эмоций, бросил взгляд сверху вниз, обозрел руки сводного брата и, кивнув головой, возложил на них свой свернутый плащ. Затем, обернувшись, он направил своего рыжего друга к королю Кнуту, перед которым также, но без подсказки, склонил колени. Пришедший в себя эрл Леофрик приблизился к уху Кнута. 'Эрл Торфинн Оркнейский и Кейтнесский, мой господин король. И...' Он взглянул на второго юношу.

Эрл Торфинн, поднявшись по ступеням, словно на осаждаемую башню, дополнил необходимое представление. 'И Эчмаркач, племянник короля Дублина, Ситрика. Он вверяется вам, мой господин король, не требуя взамен никаких гарантий'. Торфинн произнес все это на норвежском.

Сульен не достаточно хорошо понимал данный язык. Ему пришлось дождаться любезного гэльского перевода, чтобы прочувствовать заключенный в последнем предложении удар. Но молодой человек еще раньше успел поймать во взгляде короля Малкольма искру ярости. Бросив плащ на стул, Дункан со смехом шагнул вперед. 'Неужели ты забыл родной язык в...течение такого короткого периода времени, брат?' Он говорил на наречии Альбы, ирландско-гэльском.

Король Кнут повернул к нему голову. Также повернул голову и эрл, с терпеливым, но вопросительным выражением, удачно запечатлевшимся у него на лице. Не сводящий глаз с монарха переводчик приготовился предложить перевод, одна часть которого обращалась бы к семье короля Альбы, а другая - прозвучала бы после ответа короля Кнута Торфинну.

Он произнес на гэльском: 'Мой господин король приветствует достойного человека, признающего это свойство в другом'.

Не удостоившийся представления Сульен, укрылся в тени изумленного, но любезного при этом епископа и смотрел на окруженные мешками глаза короля Малкольма. Взгляд этих глаз переходил от Кнута к его внуку, властителю Оркнеев. Брови монарха, как видел юноша, изогнулись из-за набухших вен, по толщине сравнившись с корнями деревьев. Было неизбежно, что Альфгар должен был выбрать этот момент, чтобы выпрыгнуть из лодки перевозчика и, откинув капюшон с головы, а потом и плащ с плеч, выступить вперед для объятий с отцом.

Лицо Дункана сильно покраснело, тогда как кожа его деда налилась желчью. Король Кнут, характерным для него резким голосом задал эрлу Леофрику вопрос. Тот, продолжая обнимать одной рукой сына, обернулся и с блеском в глазах ответил. Освободившись, Альфгар подскочил и опустился на колени, чтобы поцеловать руку Кнута. Когда он поднял голову, выражение лица юноши оказалось смягчено трогательным смирением. Альфгар глубоко вздохнул, чтобы объясниться.

Но, вместо этого, прозвучал обращающийся к королю голос эрла Торфинна, безмерно глубокий и перекрывший первые слова Альфгара. Кнут ответил ему без перевода и затем, глядя на старого монарха Альбы, опять что-то прибавил.

Дальнейшее звучало на гэльском. 'Мой господин король', - говорил переводчик, - 'с радостью слышит, что король Малкольм счел нужным освободить Альфгара из Мерсии, своего бывшего заложника. Мой господин король полагает, что теперь переговоры могут продолжиться с легким сердцем с каждой из сторон'.

Король Малкольм тяжело возложил свою узловатую длань на нагрудный крест и склонил голову. Старый вояка, он почти сразу подобрал достойные слова. Малкольм произнес: 'Я понял, с кем имею дело. Конечно же, давайте продолжим'. Но властитель достаточно тяжело дышал, и все это слышали, на Торфинна, своего дражайшего внука, он вообще не смотрел.

Маленький урок подошел к концу. От юноши до старца все осознали степень резкости вызова, которая могла лишь донестись до слуха Сульена, брошенного одним взрослым мужчиной другому на поле боя. С таким уроком Малкольм не был способен ничего поделать, хотя на миг, на его лицо отразилось абсолютное изумление. Представлялось, что Альфгар готов возразить. Эчмаркач взял парня под руку и усадил недалеко от Сульена.

Позади датского короля стоял хорошо сложенный человек с пышной каштановой бородой и большими глазами евангелиста. Он рассматривал Торфинна с той самой секунды, как тот взошел на палубу. Подталкиваемый Альфгар, как оказалось, знал его. 'Там лорд Кринан. Торговец и чеканщик монет. Отец Дункана. Его дома стоят в Йорке и в Шрусбери. Господи, так он же должен возносить благодарственные молитвы, что жена родила ему не Торфинна'.

Кринан. Первый муж матушки эрла Торфинна. О чем.... Сульен спросил: 'Думаешь, у них нашлось бы что сказать друг другу?'

'Зачем? Не считаю, что они когда-либо встречались', - ответил Альфгар. 'Торфинн вряд ли даже знает о нем'.

'Зато Кринан знает, каков эрл Торфинн', - заметил Сульен. Он вспомнил выражение лица Леофрика несколько мгновений назад, а также выражение лица матушки Альфгара незадолго до их поездки. Сам Альфгар обращался к эрлу по имени, без употребления титула, хотя они и успели провести в обществе друг друга всего 24 часа. Таков уж был Альфгар.

Каким бы ни было столкновение между королями, каждого со своим кругом и склонного к делу получения и предложения гарантий и уступок, природа его изменилась. Противостоящие друг другу круги смешались, как смешались и их цели. Умудрение годами, опытом и хитростью объединило эти круги в собственных глазах, равно как и в глазах Сульена, изолировав от остальных трех молодых людей и сбросив их со счетов, тогда как Эчмаркач оказался изолирован в качестве иностранца. Один Сульен отметил, - пусть и на краткий миг, сыну Леофрика и дублинцу противники действительно уделили внимание, хотя центр сосредоточился на стоящем рядом с ним эрле Торфинне. Сульен подумал, что должен был удержать Альфгара от прибытия сюда, да и сам зря появился тут.

Король Кнут говорил, пользуясь услугами переводчика. Ему нужно было обсудить конкретную проблему на норвежском языке с эрлом Оркнеев, Торфинном. И монарх устроил бы своего помощника поближе к собрату Малкольму. Несомненно, дед хотел бы узнать, о чем говорит его внук. Мой господин Торфинн?

Молодой человек поднялся. Нелегко было удерживать равновесие перед Кнутом на палубе, удерживаясь вопреки колебанию судна. Эрл Торфинн отличался столь высоким ростом, что мог обхватить ладонью опору шатра. В слабом зеленоватом свете его брови нависали, напоминая фонарь, а глаза потерялись в распространившейся внизу тени. Король Кнут сказал: 'Слышал, ты, эрл Торфинн, поклялся быть вассалом Олафа Норвежского?'

Где-то рядом с Малкольмом из Альбы кто-то заерзал. Эрл Оркнеев не качнулся и не моргнул. Торфинн заявил: 'Прошло уже 6 лет. Я надеялся получить положенное мне наследство, состоящее в двух третях Оркнеев, как и Эчмаркач, здесь присутствующий, надеялся стать королем Дублина после смерти своего дядюшки. В отличие от меня, он до сих пор не добился ожидаемого покровительства, поэтому и не испытал разочарования'.

'Удивлен', - парировал Кнут, - 'оказавшись столь мало вознагражденным за свою верность, ты не сбросил с шеи давящее на нее ярмо'.

'Я сделал то, что было в моих силах', - задумчиво ответил юноша. Торфинн мирно покачивался на накреняющейся палубе. Его кожаная обувь чуть слышно поскрипывала. 'Я отказался присоединиться к Брузи, моему сводному брату, в совершаемых им попытках отказать в пище и убежище тем, кто сражался с королем Олафом. После смерти отчима и отказа мне во владении Мореей, у меня не осталось средств для большего. Я не в силах отказать королю Олафу. Денег у меня мало. Мне каждое лето приходится отплывать, чтобы потом привезти крупный рогатый скот и зерно на зиму. Причем, половину из добытого приходится отдавать пиратам. С теми кораблями, которые у меня есть, я не в состоянии никого защитить, даже себя. У Эчмаркача положение такое же'.

'Мне мало известно', - признался Кнут, - 'о талантах Эчмаркача. Его дядюшка, насколько помню, восемь лет правил Ирландией после смерти короля Брайана. О тебе же, увы, я вообще ничего не знаю. У меня тут лежит письмо от твоего сводного брата, Дункана, где утверждается, что он не приносил присяги за держание Камбрией, поэтому оно не принадлежит никому, кроме монархов, рожденных в Англии. Затем, по словам Дункана, он успел поменять точку зрения. Вероятно, находясь на севере, ты разделяешь его чувства? Не предпочтешь ли ты попасть под покровительство королей, рожденных в Норвегии, как тебе уже привычно?'

Для Сульена подобный темп был слишком быстрым. Переводчик пробормотал произнесенное на ухо королю Малкольму, и, сверяясь с оригиналом и собственным скудным словарным запасом, Сульен мог только угадать содержание происходящего диалога. Но ему удалось разобрать замечание, а последовавшая за тем пауза поведала свою личную историю. Молодой человек видел, взгляд Дункана вцепился в спину эрла.

Эрл Торфинн ответил: 'Уверен, послание моего брата было написано до его встречи с моим господином королем. Что до меня, норвежская кровь, роднящая меня с королем Кнутом, не больше влияет на цель моего меча, чем у моего господина'.

Ему исполнилось восемнадцать. Никто не засмеялся. Сульен сглотнул. Кнут спросил: 'А что предложила бы твоя кельтская кровь из того, на что я мог бы положиться? Я правильно понимаю, что тебе рассказали о смерти матушки, знание родного языка которой, как явствует, выше твоих сил?'

Леди Годива сказала, что Торфинн нуждается в защите, и она оказалась права. Если бы не ее усилия, новости, достигшие эрла Торфинна здесь, нанесли бы удар со всей мощью, вложенной в них Кнутом. Можно было увидеть взгляд короля, взирающего на молодого человека. Из-за спины Кнута все также просматривались размытые и спокойные черты Кринана, бывшего супруга покойной. С некоторым несвойственным христианину удовольствием Сульен надеялся услышать, как сын дамы обманет их ожидания.

Эрл Торфинн переспросил: 'Леди Беток мертва? В самом деле, мне жаль об этом слышать. В эти дни новостям нужно слишком много времени, чтобы добраться до адресата, как вы, возможно, уже поняли. Я мало уделяю внимания поддержанию связи с родичами матушки'.

Воцарилась короткая пауза. Сульену доводилось слышать, как о мертвом псе говорили с большим чувством. И тут поторопился заговорить король Малкольм: 'После смерти его второго отчима...После убийства Мормера из Мореи у мальчика не было обустроенного дома'.

Во взгляде его внука ничего не изменилось, равно как и во взгляде Кнута. Торфинн поинтересовался: 'Я исчерпывающе ответил? Как и другие, я испытываю тягу к той тропе, что служит мне лучше. Пока она мне полезна, я буду ее придерживаться'.

Годива дала ему щит в целях защиты, а Торфинн обернул его в копье, задевшее деда. Голос переводчика умолк, и наступило молчание. Корона датского короля под сенью шатра сверкала зелеными брызгами, а его черты, напрягшиеся от раздумий, были лишены и намека на тень, словно в окруженного туманом.

Никто не смел заговорить, даже Малкольм. Время для вопросов миновало, как и время для прений, это осознавали все. Каким бы положением король Малкольм не пользовался на земле Альбы, тут он являлся вассалом, вместе с обоими своими внуками. То, что они сейчас услышат от властелина Дании и Англии, следовало воспринимать в качестве вынесенного приговора.

Кнут произнес: 'Сначала я обращусь к моему господину эрлу Оркнеев. Присядь и выслушай меня.

Я могу быть великодушным королем, хотя тебе доводилось слышать, что мне не свойственно медлить, если те, к кому я великодушен, не отвечают должным отношением. Многие из известных тебе в Норвегии вельмож, эрл Торфинн, стали моими людьми и тоже ожидают дня, когда сумеют сбросить иго правления короля Олафа. Либо они уже тут, на западе, и готовы пересечь море вместе с моей собирающейся армией.

Если ты проявишь верность по отношению ко мне: если ты позволишь моим кораблям воспользоваться убежищем и провизией, в которых они нуждаются на побережьях Кейтнесса и Оркнееев, подвластных твоему управляющему, то я сделаю так, что, став властелином Норвегии, помогу тебе получить две трети Оркнеев, по твоим словам, тебе положенные'.

Нависшие над клювом, на который походил его нос, брови эрла Оркнеев образовали слитную черную полосу. 'Две трети Оркнеев?' -переспросил он.

Король Кнут объяснил: 'Как я понимаю, таково закрепленное за тобой право. Пока жив твой брат, эрл Брузи'.

Снова повисло молчание. Затем эрл Торфинн произнес: 'Я согласен'.

Сульен не смотрел на молодого человека, когда тот принимал предложение совершить убийство, отказавшись от клятвы, принесенной королю Олафу. Он изучал палубу, пока король Кнут вызвал пред свои очи теперь уже Эчмаркача, использовав с ним то же самое обещание: в обмен на верность его интересам, владыка саксонцев поддержит законное право вассала на наследование правления Дублином. Только когда, изменив интонацию, Кнут, в конце концов, обратился к господину Альбы и Дункану, его внуку, Сульен заставил себя поднять взгляд.

'Мой господин, король Альбы, и мой господин, Дункан из Камбрии. Вы успели оповестить меня, что, за исключением военной службы, вы принесете присягу за упомянутые земли Камбрии как мне, так и монархам, которые последуют за мной в качестве владык Англии, где бы те не родились. Я готов принять ваше ходатайство в этом отношении с одним чрезвычайным условием.

Мой господин Малкольм, у вас страна не особо легкая для правления. Как следует из природных условий, она разделена особенностями ландшафта и различными народами. Камбрия, лежащая на юге ваших владений, как мы установили, находится под моей защитой через руководство моего господина Дункана. Кейтнесс, что на севере от Альбы, держит второй ваш внук, кто равно, в собственном праве, является эрлом Оркнеев.

Альба, лежащая меж Камбрией и Кейтнессом, удерживается на севере братьями Гиллакомгейном и Малкольмом, правителями Мореи, обязанными вам повиноваться и доказывать преданность, но также иногда действующими и независимо. В их дружелюбии мне следует удостовериться отдельно.

На юге от Мореи области подчиняются собственным предводителям или мормерам, как вы их зовете, признающих в вас своего верховного короля. В сердце ваших владений, если они имеют сердце, центр Альбы, Файф, Ангус и Атолл, где стоят ваши главные замки и находятся ваши священные места, Скон и Дункелд'.

Кнут обернулся и снова взглянул на короля Малкольма. 'Я изучал эти вопросы из-за слабости, свойственной вашим землям, мой господин, открывающих оба наших края для завоевателя. Поэтому я предлагаю вернуть их советам вашего государства и положиться на крепкий ум и здравый смысл моего господина Кринана, первого мужа вашей дочери. Также я предлагаю положиться на аббатство Дункельд, предоставленное Кринану в браке с вашей дочерью и не подлежащее отторжению после ее смерти, дабы мой господин Кринан мог пользоваться дарованными ему правами и привилегиями, равно как и исполнять долг защищать и кормить монастырь всю свою жизнь. На этих условиях и на условиях, уже мною одобренных, я предлагаю вам искомый вами мир'.

Никто не произнес ни слова. До Сульена доносился слившийся воедино отзвук волн, обмывающих корпус корабля, и шипения брызг от проплывающих мимо шхер миниатюрных лодок. С внешней стороны от шатрового навеса шепотом переговаривались моряки, слуги обоих королей и епископа.

Более пятидесяти лет тому назад на этом же самом пятачке английский монарх уже требовал послушания от своих вассалов, также как сделал сейчас Кнут. При завершении собрания он лично взялся за весла и посадил за них смирившихся королей, чтобы принести присягу в стоявшей за поворотом течения церкви Святого Иоанна.

Происходящий ныне созыв в Честере, последовавший по пятам прежнего, являл собой оскорбление. То, что Малкольм приехал, поведало Кнуту все, что он стремился узнать о ходе намеченной встречи. Таким образом, у властителя, прибывшего принести присягу в качестве требуемой цены, было запрошено гораздо большее, нежели то, что тот предполагал предложить. У короля спросили позволение отправить в Альбу одного из крупных английских мастеров чеканки, производителя монет при Кринане. Случайность сделала из последнего отца Дункана, но преследуемые интересы и проницательность с тех пор давно сумели переместить его в области намного выгоднее.

Управление монастырем в Дункельде никогда не отнималось у Кринана, как и выгодная сумма причитающихся ему пошлин. Тем не менее, официально поставленный в подобном аббатстве во главе великого водного пути из Тей господин аббат Дункельда держал бы для Кнута плацдарм в сердце Альбы, откуда можно было бы держать под наблюдением весь край.

Однако данный плацдарм находился в окружении войск Малкольма. Взгляд испещренных прожилками глаз ничего не выдавал, но ладони престарелого короля не переставали в процессе его размышлений и вынесения оценки происходящего дергать на коленях одеяние. Вдруг Малкольм взвесил объем своей бороды. 'Мой господин король, мне придется с этим согласиться', - заявил он. Переводчик улыбнулся господину и повторил сказанное.

Все было кончено. Створки шатра распахнули, и люди встали, ограничиваясь необходимыми словами и глядя на приближение изящного королевского парома, должного доставить собравшихся монархов, как и в случае прецедента, в церковь Святого Иоанна на благодарственную службу в честь одобрения нового договора и освещения его на алтарном столе. Но теперь, как улыбнувшись заметил Кнут, никого не станут заставлять поработать для него на веслах.


## Глава 6


На этот раз, пока собравшихся начали перемещать с большого корабля на тот, что помельче, у Сульена отсутствовало особое желание быть рядом с другом Альфгаром, или с эрлом Оркнеев, или с племянником короля Ситрика. Он увидел, что Скегги, знаменосец эрла, уже находился на длинном судне и ожидал господина. Принц Дункан присоединился к ним, перепрыгнув с несвойственным ему проворством. Еще более неожиданно принц обернулся и окликнул сводного брата, Торфинна Оркнейского, чей плащ лежал у Дункана на руках. 'Брат! Тут есть для тебя место!'

По забывчивости он прибегнул к гэльскому наречию. Запоздало жестикулируя, чтобы донести смысл своих слов, Дункан бросил в воду изысканный складчатый плащ брата. Порыв ветра на мгновение оставил его на волнах, но затем течение увлекло накидку прочь. Лишь изысканная брошь сверкнула, прежде чем водоворот утянул ее навеки в глубину.

Эрл Торфинн подождал и ничего не сказал. Далее он спустился и сел возле брата, сопровождаемый, вопреки собственным намерениям того, Сульеном. Все имевшиеся места с каждой из сторон лодки оказались заняты. Будучи не замеченным, Сульен стоял и слушал, как принц Дункан на кельтском языке покусывал родственника.

'Твой дешевый старомодный плащ с такой же бросовой брошью с рук разносчика', - радостно провозгласил Дункан. 'Как же ты сможешь простить меня, деревенщина? Тебе следует позволить мне купить тебе другой. Даже два. И в придачу молот Тора для пиршественных дней. Я слышал именно такое, когда тебя вскармливали кобыльим молоком'.

В пределах слышимости переводчика не наблюдалось. Ясное дело, Дункан полагал себя находящимся в полной безопасности. Он ждал, улыбаясь брату и готовясь к поверхностному всплеску чувств, выразившемуся бы на норвежском языке.

Эрл Торфинн повернул голову. 'Это лучше, я полагаю, чем быть вскормленным карликами', - отразил он удар на звучном ирландско-гэльском наречии. С легкими у Торфинна дела обстояли прекрасно.

На палубе король Малкольм еле заметно кивнул и застыл. Сидящий рядом с братом Дункан, как показалось, забыл, как дышать. Его взгляд метнулся туда, где стоял дед.

'Давай. Скажи ему', - предложил эрл Оркнеев. Его выражение лица совсем не отличалось неприязненностью. 'Тебе не надо больше придерживаться со мной норм вежливости. Надеюсь, я дал понять достаточно отчетливо, что не принадлежу к вашей семье и не прошу принимать меня в нее в минуты, когда это вам удобно'.

Теперь Дункан задышал часто, а на верхней части его скул образовались яркие пятна. 'Это что-то новенькое', - заметил он. 'Ты не переставал прибегать к нам за помощью в отношении Оркенеев'.

Эрл Торфинн задумался. 'Шесть лет тому назад, да было такое. Ты не хотел оказывать подобную помощь? Я захватил бы все пространство Оркнеев, а ты стал бы моим официальным союзником. Вместе мы могли бы попросить Кнута о всем, чего пожелали бы, и получили бы запрашиваемое'.

'Либо обещание его пожаловать. Полагаешь, он тебе доверяет?' - спросил Дункан. 'Когда ему не удалось захватить Норвегию, ты тут же переметнулся к королю Олафу. Если когда-либо того оставлял'.

'Я был бы глупцом, если бы не поступил так', - отрезал брат принца. 'И Кнут был бы глупцом, если бы не понял этого. Пусть твой отец, Кринан, тебе все объяснит. У него тогда не нашлось слишком много слов, правда? Разве вы друг с другом не ладите?'

'Отец снова женился, когда мне исполнилось два года', - сказал Дункан. 'Тебе, по меньшей мере, следует знать подобное. Он обнаружил, что в состоянии нажить больше денег в Англии'.

'Что-то такое мне видеть доводилось', - мрачно проронил Торфинн. 'У него разве не родилась дочь? Как бы ты отнесся, если бы я опять вошел в состав семьи?'

Торфинн вполне мог говорить серьезно. Дункан ответил: 'Полагаю, мой господин Кринан присмотрел для нее союз посолиднее, устроенного для Вулффлед. Почему бы тебе не взять пышную датскую женушку или белокурую, отдающую навозом венедку? Король Кнут отыскал бы тебе какую-нибудь подходящую партию. Или, может статься, у твоего дружка викинга найдется в Дублине племянница или дочка? Жаль', - вздохнул Дункан, набираясь безрассудства, - 'что матушка Ситрика уже довольно почтенна годами. Она успела повыскакивать почти за каждого в Ирландии, скажешь, - не так? Даже за твоего отца, не спровоцируй тот свое убийство в процессе ее завоевания. Интересно, что думала об этом наша покойная матушка?'

'Какая женщина возразит против одалживания мужа, если он подарил ей возможность обладать королевством? Леди Эмма вернулась для брака с королем Кнутом ровно на тех же условиях'. Паром подпрыгнул, натолкнувшись на волновую струю после чьего-то корабля, и отблеск солнца на красноватых римских стенах отразился в длинных простершихся к берегу бороздах.

Даже вне области его слуха считалось неблагоразумным говорить так о короле Кнуте. Оглянувшись вокруг, Сульен заметил крепкий силуэт Эчмаркача, направляющегося к братьям, словно он их услышал. Те увидели его, и, зная о владении тем гэльским наречием, Дункан умолк.

Дублинцу был нужен эрл Торфинн. Подойдя, он сразу к нему обратился. 'Скегги говорит, ты можешь прокрутить некий фортель Олафа Трюггвасона?'

Разумеется, Кнут это услышал: его голова повернулась. Второй монарх сидел без движения, зажатый среди сияния золота, шелка и драгоценностей обеих королевских свит. Продолговатая, разукрашенная и резная палуба, овеваемая шелковыми знаменами, натолкнулась на следующую волновую струю и на весельной тяге мягко скользнула дальше. Оба берега были заполнены народом, беседующим или окликающим друг друга, еще не зная, что на них лежит груз вассалитета. Эрл Торфинн поднял на стоящего перед ним с широко расставленными ногами дублинца взгляд. 'Иногда мне это доступно', - ответил он.

'Докажи', - потребовал Эчмаркач.

'Почему нет? По пути домой', - пообещал эрл Оркнеев.

'На твоем собственном корабле с твоими собственными гребцами? Какой же подвиг мне следует ожидать?' - поинтересовался Эчмаркач. 'Поставил бы свой боевой топор против твоего, что на этой посудине ты не сумеешь провернуть свой фортель'.

Окружающие начали прислушиваться. Будучи в море, внутри себя Сульен мог определить, чем завершится вопрос. Здесь, являясь мальчишкой среди старейшин, собравшихся в день назначенной королем церемонии, эрл Оркнеев столкнулся с необходимостью отыскать иной способ разобраться со своим докучливым приятелем. Торфинн произнес: 'Всем известно, что ты отважнее короля Ситрика, а я сообразительнее эрла Сигурда, тогда как Скегги в состоянии править Фресвиком лучше Торкиля. Тебе нет нужды это доказывать'.


'Посмотри на них', - произнес Эчмаркач. Он дернул головой в сторону измятого бархата и шелков. 'Они же насквозь прогнили. Я хочу показать им, что случилось'. Под спутанными волосами оттенка ржавчины сверкали глаза. Кто-то и где-то, как заключил для себя Сульен, припрятал под одеждой фляжку с вином, а потом оказался чуть более требуемого гостеприимен. Вдалеке король Кнут беседовал с епископом и Лифингом, затем последний повернулся и направился на верхнюю часть палубы.

'Если они прогнили, тогда ты напился', - постановил эрл Торфинн. 'В любом случае, на это ложится запрет короля Кнута'.

Но Лифинг принес не запрет, а требование объясниться с владыкой. Прислушиваясь, но при том стоя в толпе, собравшейся вокруг Кнута и Леофрика, Сульен также обнаружил рядом со своим локтем Дункана. Родственный и неуточненный вызов прозвучал забавно. Поэтому юноша сильно изумился, когда услышал, как король повернулся к эрлу Леофрику, своему официальному заложнику, и произнес: 'Если вы это позволите, мне доставит удовольствие наблюдать подобный спор'.

Леофрик ответствовал: 'Мой господин, мне не известно, о каком подвиге они повествуют. Но если подобное доставит моему господину королю удовольствие...'. Рядом с ним что-то громко шептал его сын, Альфгар, дергая своей светлой головой в разные стороны.

'Доставит', - уверил Кнут. 'Для парня это станет тренировкой. Мне доводилось дважды лицезреть такое. Скажи гребцам, пусть прекратят работу'.

Весла взметнулись в небо, стряхивая воду и ровно друг к другу, головы же описали круг, тщась среди всей этой золотой проволоки отыскать причину отданного приказа. Эрл Торфинн на норвежском заявил: 'Я не давал своего согласия'.

'Нет, ты его дал', - возразил Эчмаркач. 'Скегги слышал тебя. У него со слухом все отлично. И с твоим топором полный порядок. Он в безопасности. Кнут предложил топор золотой, а в довесок к нему денежное вознаграждение. Мы побежим, разбившись на пары, каждый со своей стороны. Спор с выбыванием проигравшего, победивший получает топор'.

Альфгар из Мерсии поинтересовался: 'О чем речь? Я хочу принять в этом участие'.

Эрл Оркнеев окинул юношу взглядом: 'Ты плавать умеешь?'

Охваченный безрассудством Сульен ответил: 'Он очень хорошо умеет плавать. Равно как и я'. Молодой человек знал, что обсуждается, как и то, что подобный подвиг вне пределов его сил. Вероятно, он находился вне пределов сил каждого из них. Но Кнут стремился, чтобы соревнование состоялось, имея на то конкретную причину. Сульен желал узнать, в чем эта причина заключалась.

Кнут заметил: 'Но участников только пять. Добрый король Малкольм, одолжите тогда нам вашего внука. Или мог господин Дункан не умеет плавать?'

Дункан выступил вперед. 'Что мне следует делать?' - спросил он. Несмотря на недостаток роста, у него были хорошие плечи, а круглое лицо со вздернутой верхней губой казалось полным решимости.

Эрл Торфинн с высоты пролета, на котором теперь стоял, наклонился и расстегнул яркий плащ брата, после чего смял его и бросил на край борта, откуда тот мгновенно слетел и ушел на дно. 'Какая жалость. Но он тебе не понадобится', - утешил Торфинн. 'Я объясню, что тебе нужно делать. Ты должен переступить через ограждение и пробежать по корабельным веслам от носа до кормы, пока его команда гребет дальше'.

'С этим никто не справится', - заявил Альфгар из Мерсии. 'Да и кто он такой ваш Олаф Трюггвасон?'

'Кто он был такой', - поправил Торфинн. Он смотрел на Кнута. 'Его дед являлся одним из двадцати избранных сыновей Харальда Хорфагре Норвежского. Королю Олафу дали имя в честь Трюггвасона'.

Кнут и молодой человек смотрели друг на друга. Затем взгляд короля переместился на эрла Леофрика, участвовавшего в разговоре. Тот утверждал: 'Это знатные юноши'.

'Вот пусть и позволят им себе показать', - подвел черту под спором Кнут.

Их насчитывалось теперь шестеро, воспитанных в умении вести за собой и править. Детство, состоящее из непрестанных тренировок, игр, охоты и сражений, подарило каждому способность сохранять равновесие и меткий глаз. Им всем следовало воплотить в жизнь вынесенное решение, проявить сосредоточенность, одержать верх над усталостью, осуществить прилюдно поставленную задачу состязаний, что бы ни произошло. Для каждого из соревнующихся, за исключением, вероятно, Скегги, их слава и положение являлись равно славой и положением рода, которые любой ценой требовалось удержать на высоте и защитить. Если юноши потерпят поражение, им необходимо предстать перед зрителями, поверженными с отвагой и честью, не отступив ни перед единой опасностью.

'Возможно, я могу дать совет', - произнес Кнут, поднимаясь и глядя на гребцов, по пятнадцать с каждой стороны. Те опустили свои весла и остановили движение судна-перевозчика в среднем течении, указывавшем мелкое и быстрое направление реки. Второй корабль, охваченный интересом, начал останавливаться, будучи впереди и почти рядом.

Кнут повелел: 'Очистите впереди течение реки звуком горна. Гребцы, вы начнете работать по сигналу, а полном согласии в соответствии с ударами, что станет отмерять ваш господин. Вы не собьетесь с такта, что бы ни случилось. Если хоть одна жизнь пострадает из-за вашей несогласованности с выдаваемыми ударами, ваш господин будет знать, как требуется с вами поступить. Горн оповестит, когда бегун начнет свой путь. Он сорвется с места из-за ваших спин. Вам следует прислушиваться и находиться в готовности удержать вес в процессе его бега, в то же время сохраняя ритм весел. Если он рухнет в воду, вы продолжите грести'.

Епископ из Лландаффа осторожно заметил: 'Мой господин и король... Удар даже одного из этих весел способен убить человека или лишить его сознания, сделав жертвой утопления'.

Кнут обернулся. 'Вижу', - парировал он, - 'что, по вашему мнению, мы требуем слишком многого. Ваш чиновник - всего лишь мальчик, а мой господин Альфгар - единственный сын, причем, уступающий ему по возрасту. Вы правы. Разрешаю этим двоим, если они пожелают, отозвать свои кандидатуры'.

Альфгар взглянул на отца, с его губ почти сорвался возглас возражения. Эрл Мерсии сухо ответил: 'Если совершенный маневр подарит моему господину удовольствие, тогда, конечно же, мой сын попытается с ним справиться'.

'Моя госпожа Годива', - пронеслось в мыслях у Сульена, - 'Простите его. У него не было выбора'. Вслух юноша произнес: 'Я тоже попытаюсь, если вам угодно'. Сульен мог выставить себя глупцом, это он понимал. Но свинцовой тяжести страха на нем не висело. Парень обладал проворством и легкостью и, падая, вполне мог избежать проблем.

Сульен понимал, самочувствие Альфгара менялось в зависимости от состояния его челюсти. Живя в доме Годивы, он рано узнал, как хорошо Альфгар владеет копьем, мечом и луком, как ему нравится одерживать верх в состязаниях по бегу, как гордится тот своим великолепным телосложением. Проигрыш стал бы для Альфгара серьезным расстройством.

С дублинцем Сульен знаком не был, также, как и со Скегги, как он слышал, наполовину происходившим из Исландии. Моложе окружающих на два десятилетия, этот представитель знати, по меньшей мере, совершал подобное раньше, хотя бы пытался совершить, и добивался выигрыша, благодаря хитрости, вероятно, потому что остальные больше не имели возможности применять к обстоятельствам прежнюю гибкость.

Остались два внука властителеей Оркнеев и Альбы. Не существовало никаких сомнений, кто из них мог похвастаться нужным для победы телосложением. Дункану исполнилось двадцать, что подразумевало обязательность возлежания на его плечах опыта сражений. Он производил впечатление уверенности в себе. Несмотря на низкий рост, Дункан обладал крепким телосложением, характеризующимся сильной спиной, объемной грудной клеткой и хорошо очерченными, готовыми к прыжку ногами.

Ничто не могло составить контраст резче с худощавостью и частичной зажатостью его брата. Кроме определенной белизны кожи и тяжеловесной, четко очерченной линии бровей объединяющая их материнская кровь больше не создала даже и намека на физическое сходство между ее отпрысками.

С небрежной точки зрения эрл Оркнеев представлял собой собрание разобранных на части и разделенных друг с другом углов. Сейчас на корме корабля он очищал голени и ступни и подтягивал свои короткие мешковатые штаны, чтобы те плотнее сидели на коленях и бедрах. У него были длинные и костлявые ноги с послушными мысками, такими же проворными, как и пальцы на руках.

То, что делал Торфинн, безусловно, имело конкретный смысл. Сульен стянул с себя кожаную обувь и, развязав веревку на талии, перетянул ею служебное одеяние между ног, создав нечто похожее на цифру восемь. Улыбнувшись, Альфгар принялся повторять опыт со своей туникой, лишь принц Дункан больше ничего не предпринимал, кроме как расстегнул штаны.

Обернувшись, чтобы двинуться к носу корабля, Сульен удивился, почему зрители, устремив взгляды вперед, ухмыляются. Затем он увидел, что Эчмаркач из Дублина и Скегги-исландец, проявив больший здравый смысл, чем, вероятно, требовали того обстоятельства, просто сели и разделись донага.

По этой ли причине или по другой, они побежали первыми. Был подан знак продолжать грести, и спустя мгновение, когда весла вошли в установленный ритм, горн затрубил, призывая к соревнованию по бегу.

Сверкнула двойная вспышка загорелой плоти, со стороны левого борта дублинец, со стороны правого - Скегги, - подтянулись каждый через перекрытие, ухватившись за поручень кулаком, стопой удерживаясь на верхней кромке корпуса и окидывая взором продолговатые, даже миндалевидные очертания корабля, устремляющегося к линии горизонта, к безбрежности перед ним, тогда как последнее из весел, исчезнув из поля зрения, оказалось скрыто медленно вырисовывающимся и совершенным очертанием изгибающейся перекладины.

На пятнадцати сверкающих древках, омываемых волнами, в секунду вспыхивает солнце, пока они снова опускаются и опять впиваются в речной простор. Внизу, устремляясь вперед и скрываясь под бликом лучей, движется к морю слой не поддающегося познанию течения. У основания весла имели протяженность 17 футов, будучи длиннее там, где оболочка высоко взмывала ввысь у носа и у кормы, что вполне позволяли сделанные пробоины, маленькие и незаметные, с узким пазом для лопасти, просверленные у третьей перекладины с края и у четвертой - со стороны линии воды.

Поэтому, на момент прохождения, когда вес человека по очереди становился грузом для каждого из гребцов, важным являлось отыскать точку опоры на верхнем конце лопасти, где требовалось минимум движения, и пройти быстро, прежде чем усилие, удерживающее весло ослабнет, и то скользнет в сжимающих его руках.

Затем, как мог Сульен видеть, Эчмаркач совершил шаг назад. Его ладонь оставила перила. Пальцы ног до побеления сжались на блестящей от воды древесине весла, находящейся ровно под ним. Руки с каждой стороны согнулись, он запрыгал, в воздухе сверкали пятки, плечи задевали образуемый веслами угол, останавливаясь на каждом не дольше, чем могла бы перелетать птица. При этом, Эчмаркач преодолевал пролет, используя правую ногу, тогда как Скегги, чья голова регулярно исчезала со стороны левого борта, использовал, скорее всего, левую.

У наблюдателей вырвался слившийся воедино возглас. Через ткань на спинах гребцов проступал пот. Они и не думали просить для себя столь ответственной роли в развернувшейся опасной игре, ибо, случись несчастный случай, платить за него пришлось бы исполнителям. На плечах Эчмаркача топорщилась рыжеватая с белыми проблесками шерсть, под которой кожа храбреца покрылась красноватыми пятнами. Он достиг пятого по счету весла, преодолев почти треть назначенного пути. Исходя из исторгавшегося у зрителей рева, Сульен мог ручаться, что Скегги справлялся также замечательно.

Со стороны Эчмаркача седьмой гребец оказался не подготовлен, чтобы принять его на весло, или, может статься, того подвело сосредоточение внимания, тем не менее, дублинец замешкался на секунды дольше, чем был должен. Весло дернулось и, утратив равновесие, забарахталось и треснуло у основания лопасти ровно за спиной бегуна. На мгновение между вторым и третьим веслами за спиной Эчмаркача движение прекратилось, накренившись, позолоченная кабанья голова на кормовом штыре качнулась вправо. Встречная волна, ударив о борт, ушла под киль, и всплеск шума с другой стороны судна засвидетельствовал, что Скегги испытал пришедшийся на него бросок.

Затем ровный рев прекратился, из чего следовало, - падения не произошло. Но Эчмаркач, заострив внимание на раздавшихся криках, на роковой миг повернул голову, тогда как весла, взметнувшись наверх, набрались полной мощью в процессе его движения от девятого к десятому и далее к одиннадцатому.

Сульен увидел, - рыжеватая голова качнулась, наполовину скрывшись за расплывающимся брусом, а потом дернулась. В поле зрения мелькнули две руки. Эчмаркач закричал. После, уверенно изогнувшись, он нашел своим коренастым мускулистым телом потерянное равновесие и нырнул, скользнув в волны ровно между лопастями двух весел. Принявшись двигаться по течению, пловец был бледен и напоминал рыбу под водой, пока, ухмыляясь, плескаясь и ругаясь, не поднял голову, далеко отстав, вне области досягаемости глубоко достающих ударов лопастей.

От берега отошла лодка, направившаяся за Эчмаркачем. Сульен махнул рукой и обернулся, ровно тогда, когда рев стал громче, что более всего прочего дало ему понять, - тем или иным путем, но пробег Скегги тоже приблизился к своему окончанию. Молодой человек увидел похожую на куст боярышника шапку посеревших светлых волос и усеянное алыми пятнами лицо, рухнувшие на палубу за последним из весел, и понял, что подвиг свершен, хотя бы одним из выступившей пары. А еще Сульен понял, - заявленное поддается осуществлению.

Следующими на очереди были он и Альфгар. Последний улыбался, но отличался бледностью. Сын Годивы спросил: 'Ты заметил сейчас покачивание? После того, как треснули весла?'

'В следующий раз будут лучше подготовлены', - ответил Сульен.

'Нет. Тут дело не только в движении судна', - объяснил Альфгар. 'Приближается прилив. Думал, что стоит тебя предупредить'.

Сульен совсем забыл, что река Ди - приливное устье. Забыл представить, что должно произойти, когда нахлынувшее море на вершине своего прилива встретит опускающееся течение реки. Он произнес: 'Надеюсь, все будет хорошо. Этому следует завершиться в ближайшие мгновения'. Так как, конечно же, дело обстояло именно подобным образом. Но с равной уверенностью можно было сказать, что даже одного или двух таких набегающих друг на друга потоков хватило бы для лишения бегунов равновесия. Молодой человек подвел итог: 'В любом случае, для плавания погодка отменная. Увидимся в воде?'

'Вероятно', - согласился Альфгар.

Они подбросили монетку, найденную наследником Мерсии, дабы решить по какому из бортов двинется каждый из них. Монета относилась к числу отчеканенных Кнутом с упоминанием на плашке Света, Закона, Мира и Короля. Сульен не стал искать, выбито ли на ней также и имя отца Дункана.

'Осторожнее', - послышался глубокий и глухой голос эрла Торфинна. Он сидел на кубрике, обхватив перевязанные колени. 'Если сомневаетесь, кладите руку на поручень и предоставляйте втащить вас на палубу. Это не стоит удовольствия вымокнуть насквозь'.

Торфинн производил впечатление, каковое возникло бы от убийцы или от нарушителя обета. С другой стороны, в его выражении лица возникло нечто, то высвечивающееся, то уходящее в тень, что не появлялось с момента разговора эрла Оркнеев с Годивой. Сульен сурово ответил: 'Север далеко не в первый раз втягивает Уэльс в свои бесцельные предприятия'. Он подождал, чтобы с благодарностью увидеть, как угольные брови Торфинна вздрогнули, а затем направился к отведенной для него стороне, той самой, откуда упал Эчмаркач. Горн затрубил.

Не смотреть в воду, чьи струи под ним схожи с длинными волокнами шерсти. Не смотреть на лица: судно переполнено ими, половина обращена к нему, Сульену, половина - к Альфгару. Не смотреть на собравшиеся на берегу толпы. Вглядываться исключительно вперед, в мягкую светлую древесину сосны вращающихся весел, вращающихся по собственному небольшому маршруту. И каким-то образом следить, напрягая шестое чувство, за гребцами, которые тоже испытывают страх и от которых зависит его устойчивость.

Сульен произнес, настолько громко, чтобы могли услышать: 'Я иду - сейчас!' И ощутил древесину, отчасти нагревшуюся, сначала под одной стопой, а затем и под другой. 'И - сейчас!' - повторил он и на весу преодолел три фута, всматриваясь лишь во взмах следующего весла.

Юноша не слышал, как король Дании обратился к епископу Иосифу из Лландаффа. 'Мальчик изящен. Найдите для него монастырь поближе к морю'.

'Он относится к Лланбадарну, мой господин'.

Сульен не видел, как Кнут обернулся к эрлу Леофрику и, улыбаясь, сказал: 'Молодой человек хорошо справляется'. Но только Сульен, если бы увидел поклон эрла Мерсии и взгляд, устремленный им на сына, расшифровал бы содержание мыслей вельможи. Слишком напряженно. Это являлось ошибкой Альфгара, действовать чересчур интенсивно, желать слишком многого. Вовсе не порок для правителя, но такое качество не должно взваливать на себя самопрезентацию. Леофрик внушал подобное сыну, пока Годива его не остановила, ибо, по ее словам, совет причинил бы отпрыску вред. Наблюдая мускульный узел на икре правой ноги Альфгара, отец уже понимал, до того, как наступит развязка, какой она окажется.

Но ничего из описанного Сульен не видел, он подходил уже к седьмому гребцу, к тому, кто запнулся после прохождения Эчмаркача. Округлая рукоятка, выйдя из отверстия, механически повернулась, словно ее вело колесо, без малейшего намека на препятствия. Сульен повторил тем же спокойным голосом: 'И - сейчас!', - легко ступив на весло, одной стопой, теперь - двумя, добравшись до восьмого и готовясь переместиться на девятое. Его разум, оглядываясь назад, уловил дыхание мгновения и поздравил себя. Слух, угасший для различения отдельных голосов, не мог игнорировать крики, рев радостного потрясения и предупреждений, очевидных в своем значении. Альфгар упал.

Стопа Сульена скользнула по брусу, все имевшиеся в его теле силы пришли на помощь юноше. Еще миг, и он мог бы утвердиться на древесине, но для этого не оказалось времени, - брус накренился под доставшимся весом. Сульен потерял равновесие, направляясь на следующее весло, он ударился о него, неровно наступив второй ногой, также как и первой, после чего оказался вынужден снова прыгнуть. На сей раз равновесие обнаружить было легче, молодой человек почти выпрямился, хотя, когда его правая стопа попала на древесину, колено принялось дрожать. Впереди ждали еще пять весел и рухнувший Альфгар.

Стопа достигла одиннадцатого весла, Сульен подумал об Альфгаре и его матушке, Годиве. На одиннадцатое весло наступила вторая стопа, и он вспомнил слова эрла Торфинна.

Но мерсийцы отличались чрезмерной гордыней, чтобы спасать себя. Как, вероятно, и Сульен, представивший, что конец близок. Он не собирался продолжать и сейчас позволил себе отдаться мыслям.

Сульен пропустил момент для совершения шага. Только его левая нога наступила на весло, но сделала это под опасным углом, поэтому юноше пришлось взглянуть вниз и посмотреть, сколько пространства осталось для правой. Так он заметил, насколько яростный поток бушует под ним, а с тем и брызги, демонстрировавшие, что приливные течения движутся стремительнее, чем если бы судно шло тихо.

Наблюдение за водой захватило все внимание Сульена, лишив его остатков равновесия. Он рухнул вниз, плечо зацепилось за вращающееся весло, прошедшее совсем близко, и волны поглотили молодого человека с огромной, обрызгавшей все вокруг стремительностью.

Уже потом, вытянув руку и задыхаясь, Сульен вынырнул на поверхность, к нему бросились два крепыша, схватили подмышками, тут же, на небольшом расстоянии находилась лодка, внутри которой стоял Альфгар, с еще мокрым, но ухмыляющимся лицом.

Таким образом, все было в порядке. За исключением последнего состязания. Ему отводилось определение, окажется ли выполнивший пробег Скегги победителем, или молодому человеку придется бежать против одного, либо, по очереди, против двух королевских внуков, если кто-то из юношей или сразу оба сумеют выдержать испытание. Ожидающееся состязание, в действительности, ничего общего не имело с явлением соревнования, в нем шла речь о правлении Оркнеями и Альбой.

Когда его втащили в лодку, Сульен спросил: 'Знаю, нагнать их не в нашей власти, но что, если продолжать грести и выяснить, кто же выигрывает?' Но Альфгар, как он обнаружил, уже все устроил, лично взявшись за весло и ускорив, тем самым, движение. Поэтому, пусть они и серьезно отстали, Сульену удалось понять, по видневшейся черной голове, - эрл Торфинн выбрал для себя сторону, со всеми возможными для нее недостатками. Он сам перебрался через поручни, тогда как его единоутробный брат Дункан с другой стороны сделал то же самое.

Будь он на корабле, Сульен узнал бы, - эрл Оркнеев не стал успокаивать, как поступил до этого, предупреждая об опасностях, гребцов. Он не остановился у поручней, напоминая себе ни к чему не прислушиваться и ни на что не смотреть, кроме пятнадцати белых весел, парящих впереди. В действительности, единственное, что Торфинн совершил, - это вгляделся в бурлящий темный поток наступающего прилива и, одновременно с первым звуком горна, поставил сжимающуюся стопу под причудливым углом на округлую и скользкую поверхность первого весла, а затем, без перерыва, прыгнул дальше и установил вторую стопу выше на следующем весле.

Его спина покачивалась. 'Зараза', - удовлетворенно отметил Эчмаркач. 'Я знал, он с этим справится'.

Позади корабля, на лодке, наблюдая за танцующим силуэтом, Альфгар сказал: 'Не верю глазам своим'.

'Говорят, Трюггвасон совершил подобное, удерживаясь на каждом весле лишь одной стопой', - ответил Сульен.

'Ну, едва ли перед нами Трюггвасон', - отрывисто парировал Альфгар. 'Мы видим -'

'Полагаю', - уточнил Сульен, - 'все это потому, что Торфинн не может похвастаться хорошим телосложением, вероятно, он чрезвычайно усердно тренируется. Наблюдаемая нами картина - результат работы на протяжение целого лета. Если не более продолжительного периода'.

'Он почти там', - сообщил Альфгар с недоверчивыми интонациями. Молодой человек подхватил веслом краба и оглянулся, слой воды хлынул под их корму и с толчком устремился туда, откуда удалился корабль. 'Как раз вовремя. На пути поток течения. Где же второй парень?'

Парень? Дункану исполнилось двадцать. Столько было Кнуту, когда он стал королем Дании и Англии. Сульен ответил: 'Не вижу. Они все поднялись на другой конец, славя оркнейца'.

Позднее он понял, - это потому, что все поднялись на корму, поздравляя эрла Торфинна с победой, никто, кроме гребцов не заметил перемены в течении воды, перемены, из-за которой обычно применяли другой замах, но сейчас, благодаря угрозе казни, не сумели. Также позднее, уже другие набросали для Сульена изображение Дункана, с потом на скулах, с застывшими плечами, с прилипшей к бедрам туникой, с упрямой настойчивостью повторяющего шаг обеими ногами, собранного, следующего технике Эчмаркача и Скегги, не слышащего ни рев одобрения наверху впереди, ни изменения звука воды. Когда эрл Торфинн спрыгнул с последнего весла и, одержав победу, покатился по палубе в объятия Скегги, когда раздался гром приветственных хлопков и смеха, корма длинного корабля поднялась и шлепнулась, после чего пара за парой, весла ударили и подпрыгнули.

Перед взглядом Дункана в беспорядке разломилась полоса очертаний. Затем весло внизу ушло, он прыгнул, но точки, куда приземлиться не оказалось. Дункану пришлось попробовать на вкус соленые брызги еще до того, как он ударился о воду. Гребец издал возглас, древесина шлепнулась о древесину, ибо товарищи закричавшего подтянули весла, чтобы не задеть упавшего.

У гребцов все получилось. Удар, сваливший Дункана, поступил не от лопастей, а от тяжелых дубовых поясов на корабле, куда его направило при накрывании волной, в свою очередь повредивших телу. Присутствовавшие при несчастном случае видели, как юноша пошел ко дну, но не заметили, чтобы Дункан снова выбрался на поверхность.

Из лодки было видно, как корабль содрогнулся, и слышно, сквозь плотный уровень смятенных криков, как прозвучало приказание, в соответствии с которым весла взлетели и поменяли направление движения. Королевский корабль замедлил ход, а затем, лежа на воде, вернулся на прежнее место и на середине реки совершил разворот. С просматривающейся теперь левой стороны в речной воде находились две плывущих головы, и Сульен увидел, как еще один человек перепрыгнул через борт. Все пловцы были незнакомцами. Сульен проронил: 'Дункан утонул'.

'Мне кажется', - сухо ответил Альфгар, 'тут даже Олаф Трюггвасон бы утонул'. Он не переставал грести. Когда лодка приблизилась к длинному кораблю, Сульен для лучшего обзора вытянул шею.

Загроможденный с левого борта, королевский корабль опустился на поддерживающую палубу поперечную балку и резко качнулся, остановившись и принявшись ждать. Вдалеке, на его носу Сульен мог увидеть головы обоих монархов, стоящих на кубрике. Кнут что-то вещал, а Малкольма, несомненно, удерживало высокомерие, наравне с оцепенением и возрастом, иначе он бы бросился к борту и стал бы смотреть, как ищут Дункана, его внука.

Второго внука рядом не наблюдалось. Как внезапно обнаружил Сульен, эрл Торфинн стоял довольно близко, у высоко поднимающейся части кормы. Не обращая внимая, как казалось, на крики и брызги с другой стороны корабля, он спокойно всматривался в воду, с закрывшими брови черными волосами. Перед Сульеном Альфгар поднял весло и жестом показал, чтобы и человек на корабле, и Эчмаркач последовали его примеру. Альфгар произнес: 'У меня нет впечатления, что Дункана нашли. Он уверял, что умеет плавать, правда?'

Эрл Торфинн продолжил мирно созерцать реку, стоя у поручней и не подавая ни малейшего намека, что заметил юношей. Сульен проронил: 'Принц мог получить повреждения'. Если опустить взгляд чуть ниже пространства, изучаемого Торфинном, легко получалось установить нахождение в воде чего-то еле просматривающегося. Сульен вдруг велел: 'Гребите туда'.

'Куда?'

'Туда. Где...' Он замолчал и вместо слов показал. 'Туда. Там в воде что-то есть'.

Альфгар с носа лодки обладал способностью увидеть больше. Взглянув, молодой человек схватил весло, взмахнул им и опять всмотрелся, стоило им приблизиться. 'Вот!' - заявил он. 'Продолжаем!' Пока оставшиеся двое принялись грести, сын эрла Мерсии изогнулся, поднялся и, приложив ладони к губам чашей, крикнул, обращаясь к находящимся на длинном корабле. И оба короля, и группки мужчин, услышав его, метнулись к поручню. 'Принц Дункан здесь! Мы нашли его!'

На корме тем временем присел эрл Торфинн и начал на досуге развязывать полосы, удерживающие его штаны.


Служба в честь мира и благодарения в церкви Святого Иоанна Крестителя прошла быстро, - стало темнеть, да и король Альбы тревожился о состоянии здоровья своего внука Дункана, которому теперь оказывали помощь в палатах владыки Мерсии. Другие три соревновавшихся пловца в полном составе посетили службу, закутавшись в шерстяные одеяла. Последнее состязание, между эрлом Торфинном и его кузеном Скегги решили отменить.

Сульен, чьи плечи не переставало колотить, держался от эрла Оркнеев подальше. С момента вступления в храм он лишь раз тихо обратился к эрлу Торфинну, и то, когда никого поблизости не оказалось. 'Ты видел, что Дункан находился там'.

'Видел', - подтвердил Торфинн. Он передвигался, изогнув шею, сосредоточив все свое внимание на верхней конструкции церкви. Молодой человек прибавил: 'Я знал, что вы спасете его. Или еще кто-то'. Сульен подождал и затем отошел.

Ему следовало сообщить более только что произнесенного деду Дункана, когда у алтарного стола разразилась ссора после окончания службы. В тот миг все собрались возле алтаря для прослушивания чтения договора и его подписания.

Чуть тише голосов епископа Лифинга и переводчика пробивался шепот, сначала сдерживаемый. Шепот содержал перепалку между Малкольмом из Альбы и прибывшим с Оркнейских островов его внуком. После в голосе короля прорвалось что-то резкое, и эрл Торфинн ответил ему с дерзостью.

Король Малкольм обернулся и, перебивая епископа, вырвал пергамент у того из рук, скомкав его. Малкольм заявил: 'Я не признаю договор, приписывающий больше властных полномочий Оркнеям'.

Епископ, сузив глаза, взглянул на своего владыку. Кнут произнес: 'Напомню вам. От этого договора зависит ваша власть над Камбрией. Неужели нелюбовь к внуку настолько велика?'

Роскошный плащ взлетел и запахнулся на широкой груди старика. 'Он оскорбил меня', - заявил Малкольм.

Эрл Торфинн ничего не ответил. Кнут посмотрел на него. 'Согласен, ему требуется порядок, да и тренировки оставляют желать большого. Я также был взволнован увиденным, благодаря Торфинну, сегодня. Вероятно, найдется лекарство, подошедшее бы для каждого из нас. Мой господин Торфинн?'

Не взирая на масштабность фигуры Кнута, юнец созерцал его сверху вниз, свободно держа руки по бокам, его туника после пробега была заляпана морской солью и потом. Король данов и саксов ответил Торфинну столь же пристальным взглядом и речью.

'Эрл Торфинн. Ты принес клятву быть истинным вассалом короля Олафа Норвежского, но сейчас ты принес такую же клятву мне, врагу короля Олафа. Обязательство твоего деда, короля, я уже принял: его земли примыкают к моим, и я смогу проявить справедливость или великодушие, в зависимости от требований момента. Относительно твоего поведения у меня подобной уверенности нет. Поэтому мне представляется, по мере течения этого дня, что от тебя надо требовать большего, и что ты должен предоставить мне заложника, в лице твоего кузена, Скегги Хавардсона.

Но я изменил прежнее мнение. Теперь в заложниках я хочу видеть тебя'.

Ответом ему было молчание. У стоящего рядом с алтарем короля Малкольма выражение лица осталось каким было. Лишь где-то во взгляде появился отблеск, возможно, победы, возможно, досады, возможно, замешательства. Торфинн с Оркнеев вспыхнул.

Король Кнут подвел итог: 'Если с этим решено, мой господин, король Альбы, чувствуете ли вы, что ваши руки развязаны для одобрения нашего соглашения?'

'Разумеется', - отозвался король Малкольм. Он прочистил горло.

'А ты, мой господин, эрл Оркнеев? Если твой кузен вернется с оглашенными условиями, смогут ли твой воспитатель и твой совет придерживаться их до твоего возвращения?'

'Да', ответил юноша. Его руки продолжали болтаться в складках штанов. 'Правда, все это зависит еще и от времени моего возвращения'.

'Полагаешь, я стану всю жизнь тебя держать? У меня нет столько свободного времени или таких запасов терпения', - парировал Кнут. 'Стоит мне стать королем Норвегии, ты, мой господин Торфинн, сразу сможешь вернуться к себе на родину'.

Молодой человек поклонился. Находящийся рядом с Сульеном кузен Торфинна, Скегги, наблюдал за происходящим с открытым ртом, тогда как дублинец, ухмыляясь, толкнул его локтем. У алтаря вновь зазвучал голос переводчика, и люди сбросили с правой руки одеяния, тогда как монах расправил пергамент и окунул перо в чернила, приготовившись его подписать. С характерным скрипом в документ внесли дополнение.

Король Кнут доброжелательно смотрел на развернувшуюся картину. На лице эрла Торфинна сохранился последний из заливших скулы румянцев, а по обеим сторонам орлиного носа сверкнули глаза. Это не было лицо глуповатого юнца, приговоренного к длительному исправлению.

'Святой Патерн!' - вздохнул Сульен.

'Что?' - не понял Альфгар.

'Ничего', - ответил Сульен. Но мысленно он не перестал повторять это обращение. 'Святой Патерн! Святой Патерн, защити меня. Конечно же, эрл Торфинн вовсе не растерян. Именно ради этого эрл Торфинн старался'.


Совершая крестное знамение, Кнут Английский вспомнил нечто из сказанного однажды его норвежской женой, когда та вместе со своим ненаглядным братом просила властителя, ради безопасности герцогства, не ссориться с Альбой. Тогда проскочило что-то об 'этом юнце с варварским именем'.

Действительно: имя звучало по-варварски. Придется парню его поменять. Так успело сложиться от Кнута до Ламберта, в момент крещения последнего в Сент-Омере. Соломон Венгерский, с помощью Тела Господня, стал королем Стефаном, а его собственная сестра, Эстрит, оказалась вынуждена взять имя Маргарет. А вот супруга Кнута, Эмма, разумеется, жившая ранее как Эльфгифу, использовала новое имя равно мало, как и ее муж.

Однако... Имя Торфинн было языческим, и тут Эмма бы возражила. Король заявил, откладывая перо: 'Думаю, мой господин, король Альбы, что стало бы приличным, коли Торфинн отправится к христианскому двору, произвести над вашим оркнейским внуком обряд крещения. Позволите ли вы мне, пользуясь вашим великодушием, устроить это?'

'Он уже крещен', - Малкольм ответил.

'Как Торфинн? Абсолютно точно, что это имя признается, главным образом, язычниками', - уточнил Кнут.

И тут раздался источающий любезность голос эрла Оркнеев. 'Именно среди язычников мне приходилось вращаться чаще всего. Надо мной произвели обряд крещения, мой господин король, еще до гибели моего отчима Финдлеха.

Священники назвали меня Макбетом'.


## Глава 7


Известия о том, что Торфинн переметнулся от Норвегии к Англии, принесли на север Торкилю, его воспитателю, Эчмаркач, которого первый недолюбливал, и Скегги Хавардсон, по всей видимости, посчитавший происходящее забавным.

А потом приблизилась зима, защитившая Торкиля, по меньшей мере, от словесных и иных нападений со стороны эрла Брузи и оркнейцев, верных Олафу, а еще от длинных кораблей, отходивших от берегов Норвегии, как раньше делал его кузен Кальф. Вместо водружения шатров и призывов достать воду, тот посмотрел на свои амбары и сараи с судами, после чего попытался все это предать огню.

Торкиль скоро положил этому конец: у него было достаточно людей, как и денег. Он никогда не видел столько денег одновременно, сколько присылал ему на север Торфинн от короля Кнута. Денег, замаранных кровью, которые весельчак Скегги помог Торкилю спрятать, и которые тот решительно применял лично, дабы смягчить жителей Кейтнесса и Оркнеев, не более его радующихся предначертанию служить еще одному королю, к тому же датскому. Торкиль в этом году рано заказал для Святок солод и муку, заполнив свои амбары в Хелмсдейле, Дункансби, Фресвике и Кромарти. Также вовремя успели привезти соль для забоя скота. Равно Торкиль сделал запасы древесины, нарубив стволы и надежно их сложив, приготовив для момента подъема длинных кораблей на специальные глубокие подставки в виде лодки с бортами и для починки. Все это предполагалось совершить в хорошую погоду, как и приставить к новым судам носы. Зима ожидалась суровой. Воспитатель эрла мог это почувствовать.

И тут посыпал снег, не переставая идти еще долго после Святок, вплоть до наступления Великого поста. Когда только стали надеяться на первые смягчения порывов ветра, мело без остановки еще три дня и три ночи, и весь Кейтнесс превратился в площадку из белеющего льда, лежащую среди морей, закованных в лед сереющий. Зажатый с обеих сторон основательными очагами вместе с кузенами и придворными, с Салмундарсонами, Хавардсонами и Амундасонами, Торкиль слушал их речи о войне, пока не был вынужден это запретить. Но тогда они вернулись к спорам о своих женщинах. Когда, в конце концов, ветер изменил направление и принес с собой исландцев, всегда первыми выходящих в море и первыми огорошивающих дурными вестями, Торкиль едва ли понимал, радоваться ему о том, либо сожалеть.

Торговцев и бардов допускали всюду, и они привозили с собой рассказы. Барды делились новостями, хотя бы частью их, и, в течение недели чудесных возлияний и воодушевляющих песен со свежими непристойными историями, окупали прекрасное жилье и серебро, на которое надеялись по ее окончании. Именно от исландцев Торкиль получил первые представления о Торфинне в качестве предводителя хаускерлов короля Кнута с боевым топором, инкрустированным золотом и серебром и домом для сна в Уинчестере, насчитывающим два венчающих основной объем этажа. Старшая супруга монарха, леди Эмма, обратила на Торфинна свою особую заботу, по словам бардов, прибавивших одну-две фразы, Торкилю не понятные. Эрл Оркнеев отправлялся торговать с кораблями Эммы в Руан, в Нант и в Куеснон, а также занимался восстановлением принадлежащей Эмме крепости в Эксетере и крепости, принадлежащей королю в Дувре, пока продолжительность светлого времени в сутках не слишком сократилась. Что-то прозвучало об одной или двух женщинах, на которых Торфинна хотели женить, но, так как обе являлись вдовами средних лет, предполагаемый жених ответил отказом.

Согласно сведениям бардов, было прекрасно известно, что король данов подготовил войско для вторжения и захвата Норвегии в хорошую погоду, хотя удача улыбнулась бы Кнуту, имей тот, самое малое, пятьдесят английских судов с низкой посадкой, чтобы последовать за ним. Но, разумеется, как уточнили барды, несомненно юный Торфинн окажется здесь с первым же кораблем и тем или иным образом нагнавшей его леди Эммой, готовый опять создать себе имя и состояние.

Торкиля уже начинало подташнивать от бардов.

Тор Собака как-то крайне быстро, направляясь на юг, проплыл мимо ближайшего побережья, но и не подумал совершить остановку. А потом слуха Торкиля достигла история: как сборщики податей короля Олафа вынудили Тора вылить вино из бочонках на его судах, дабы доказать, что у него нет сокрытых денег, но так и не заметили, что шлемы плывших отличаются двойной обшивкой и заполнены внутри исчисляющимся в пушнине состоянием.

Король Кнут, судя по рассказам, оценил прибытие Тора. И его сын, мрачный Сивард, бежал в Англию на том же корабле, вместе с несколькими всем известными спутниками. Прошедшей осенью Кнут не ограничивал себя в деньгах. И не та ли на нем чудесная новая кольчуга, поинтересовались барды, что сам Торкиль приобрел с момента их последней встречи? Они выразили мнение, что это дурное поветрие.

Торкиль выставил бардов за дверь, плюнув не только вслед им, но и своей бессмертной душе.

Затем наступила весна, и Кнут с собранным флотом пересек моря, без нанесения удара став господином Норвегии. Говорили, что Торфинна рядом с ним не было, тот сторожил гавани выходящие на Нормандию в тылу у Кнута. И домой он не приплыл.

После лет напрасных встречных выпадов король Олаф с женой, сыном и тремя верными ему Арнасонами уплыл сначала в Швецию, а потом и на Русь, взяв с собой теперь семнадцатилетнего Рогнвальда, сына эрла Оркнеев, Брузи. За спиной у них остались Эрлинг Скиалгсон, Хаарек из Тьотты, Эйнар Тамбарскельв и Торкиль Амундасон, кузен Кальфа, менявший поддерживаемые стороны даже быстрее Торфинна и, согласно слухам, являвшийся новым наместником короля Кнута в Норвегии.

Присланные от Торфинна деньги, вместе с золотой наручной лентой, весили унций шестнадцать. Треть монет представляла собой серебряные пенни из Кельна, среди же остатка нашлась и тройка монет из Багдада. Сообщения не было, но Торкиль, в любом случае, читать, разумеется не умел. Он поместил в печь форму для плавления и стал нагревать в ней наручную полосу. Когда Торкиль уже выливал золото, во дворе начался шум: свиньи визжали, гуси шипели и хлопали крыльями, половина народа из хижин и усадеб кинулась на помощь гонцу с висящим на нем подобием топора, запыхавшемуся лишь настолько, чтобы ему удалось поведать новости о происходящем на юге.

Эрл Мореи, Малкольм умирал: он был старшим из двух братьев, осмелившихся сжечь в Альбе своего дядюшку несколько лет тому назад. Зрелый годами брат эрла Малкольма, Гиллакомгейн, сколотил боевую дружину и, направившись на север, осел в Кейтнессе, где предъявил претензии на старые податные права мормеров как Мореи, так и Кейтнесса.

Скегги с братом поднялись во Фресвике и оказались в числе сбросивших Гиллакомгейна с коня, взывая к кому-нибудь, кто пошел бы за мудрой женщиной, пока их лица от счастья похожи на только что взошедшие светила. Все понимали, что может сейчас случиться в отсутствие Торфинна и при начале поражений старшего из братьев. Ожидалась полноценная война с достаточным количеством набегов, к которой успели основательно подготовиться.

Конечно, поговаривали, что и Гиллакомгейн позаботился о такой же подготовке, накопив выплаты Кнута со времен еще более продолжительных, нежели Торкиль. Равно как и о том, что Гиллакомгейн в своих требованиях мог опереться на не подразумеваемое правом рождения Торфинна, - на помощь в людях и в оружии со стороны деда последнего.

Ибо, вспомни Кнут данное им в Честере обещание, завоевание Норвегии превратит Торфинна в силу, с которой следует считаться, - в хозяина двух третей Оркнеев и всего Кейтнесса.

Но Торкиль мало доверял этому обещанию. Хотя для Гиллакомгейна, как и для Малкольма из Альбы, одной угрозы его могло оказаться достаточно. Будь Торкиль на их месте, слишком ограниченный круг проблем помешал бы ему проверить прочность власти Кнута на севере, осуществляемой посредством Торфинна.

Пока Скегги смущал небеса восклицаниями о сигнальных огнях, скакунах, важных новостях и судах, Торкиль размышлял о своем воспитаннике. 'Где ты сегодня, Торфинн? В доме с двумя венчающими его этажами, рядом с богатыми вдовами средних лет, одаривающими тебя наручными полосами, передаваемыми через твоего привратника?'

*

В конце концов, понадобилась неделя сражений, чтобы вымести Гиллакомгейна с его людьми с территории Блэк Айсл и вернуть их на юг - в залив Мори-Ферт. В процессе боев Торкилю не единожды пришлось созерцать жесткие светлые волосы и сбитую фигуру племянника Финдлеха, бегущего вместе со своими людьми, но, среди последних, воспитатель Торфинна мало кого мог припомнить из заставших дни сожженного эрла.

Вполне вероятно, что совсем немногие из крестьян и рыбаков Мореи наслаждались вмешательством вышестоящих, когда их прежний мормер, отчим Торфинна, был сожжен. Это объясняло причину отражения нынешнего нападения с такой скоростью, хотя долю сопутствовавшей Торкилю удачи оправдывали и лично им предпринятые предосторожности.

У всего имелись не только положительные, но и отрицательные стороны. В следующий раз, Гиллакомгейн уже понимал, что потребуется искать вне Мореи войско, которое он приведет в залив. Наверное, его надо собирать у короля Малкольма, сейчас, по видимости, пожалевшего средства на поддержку. Или среди ирландских наемников запада, сразившихся бы за серебро, отныне у Гиллакомгейна появившееся.

Торкиль нанял капитанов, отправив их в Йорк, дабы те привезли ему дюжины три шведских топоров. Также он послал на запад на корабле для податей Стеингрима Салмундарсона с приказом приобрести в Дублине франкские мечи, три из которых должны иметь собственную рукоять. Торкиль запасся несколькими кожаными жилетами и начал объезжать побережье на собственном гарроне - низкорослом коне, похожем на пони, - чтобы проконтролировать строительство новых судов.

Корабль из Йорка вернулся с известиями о двух брачных договорах. Принц Альбы, Дункан, выбрал в жены дочь Элдреда из Бернисии, земли, на восточном побережье коей Альба соседствовала с Англией. С этим союзом получилось бы прибрести наследство отца Элдреда, когда-то правившего всей Нортумбрией. Но еще больший интерес представляла матушка Элдреда, единственный отпрыск первого епископа-магната Дарема.

Все это означало, что от западного побережья до восточного север Англии мог рассчитывать на хорошие взаимоотношения с правителями Альбы. А еще заставляло задаваться вопросом, состоялся ли брак Дункана с благословения Кнута или же без оного?

Второй договор завязывал следующий узел во взаимодействии между теми же семьями. Согласно ему, Малдред, сводный брат Дункана, женился на сводной сестре того же Элдреда. Последняя приходилась родственницей как главной супруге Кнута, так и его личному наместнику в Дании. И это развеивало все сомнения. Кнут прекрасно знал о существовании подобных связей, события шли своим чередом. Несмотря на грозящие риски, он был готов к укреплению Альбой ее ставок в принадлежащих ему северных землях.

Торкиль Амундасон снял с колышка первое лезвие топора и взвесил его на ладонях, глядя, как капитан с товарищами спускается на причал. Будь рядом Торфинн, Торкилю хотелось бы предоставить ему первое испытание остроты лезвия. Но что он делает сейчас? Что этот юный идиот сейчас творит?

Затем приплыл эрл Хакон, наместник Норвегии и, едва взглянув на преподнесенный ему в качестве приветствия эль, отметил, - являясь отныне властелином Норвегии, его дядюшка, король Кнут, окажется рад выполнить клятву о назначении эрла Торфинна правителем двух третей Оркнеев. Эрлу Брузи уже сообщили и, взамен утраченного, одарили того землями в Море. Эрл Хакон был рад привезти столь желанные известия и, так как время поджимало, равно обрадовался бы взиманию податей, полагающихся сейчас королю Кнуту: а именно выплачивающихся за две трети Оркнеев и за Кейтнесс.

Стоя у борту, сопровождающие эрла продолжали вести беседу, но Торкиль мог оценить, как сразу умолкли все те, кто находился с ним. Он вежливо ответил: 'Не подозревая о внушительной сумме, вами упомянутой, мы приготовили для вас оброк, причитающийся за одну треть Оркнеев, который платили обычно королю Олафу. Несомненно, эрл Брузи уже приготовил, со своей стороны, двойной его вариант. Что до остального, эрл Торфинн ничего не задолжал касательно земель Кейтнесса'.

Хакон Эриксон, последний из великих норвежских эрлов Лейда, не относился к ряду великих притворщиков, но в свои тридцать три успел познакомиться с уловками стола для встреч также досконально, как и Торкиль. 'Я был бы готов этому поверить', - ответил племянник короля Кнута совершенно здраво, - 'пока не услышал, что сборщикам податей короля Малкольма недавно равно угрожали оружием. Если вы не обязаны Альбе налогами и службой, тогда соглашение эрла Торфинна с Норвегией остается действительным, и подати отныне направляются королю Кнуту'.

И в этот миг, после крайне тяжелого года и в ожидании второго такого же, сдержанность Торкиля ненадолго покинула его. 'В таком случае данную проблему король Кнут должен обсудить в Англии лично с эрлом Торфинном, не правда ли?' - предположил он. 'К какому бы соглашению государи не пришли, ты можешь рассчитывать, что я выполню условия, указанные в письме'. Себе же Торкиль сказал: 'Он начал это без меня. Пусть также и завершает', - прибавив: 'Если сумеет'.

В конце концов Амундасон заплатил за две трети Оркнеев. Он этого ожидал. Равно как и эрл Хакон не мог похвастаться действительной надеждой на выплату за Кейтнесс - пока что. Разговор завершился, разумеется, осторожным упоминанием о количестве Тронделагеров, оставивших короля Олафа ради Кнута, включая Тора Собаку из Бьеркинга, сейчас находящегося в Англии со своим сыном Сивардом. Эрл Хакон полагал, что отыщет Тора в землях Хантигтона. Сивард предпочел отправиться гораздо севернее. Родной отец эрла Хакона оказался удовлетворен на порядок сильнее, встав во главе правления Нортумбрией. Торкиль, конечно, слышал последние новости из Нортумбрии.

Торкиль слышал.

'Династические браки', - подтвердил эрл Хакон, улыбаясь. 'Но Арнасоны не слишком плохо вышли из всей этой истории. Кальф женился на богатой вдове. Финн получил в жены племянницу короля Олафа, отчего, несомненно, он и чувствует себя ущемленным, последовав за монархом на Русь. Теперь же пристроены и обе его дочери'.

'Сигрид и Ингеборг?' - уточнил Торкиль. Бедный Финн, пребывающий на Руси. Рогнвальд также уплыл на Русь. Торкиль спросил себя, - что Финн предпринял в случае Рогнвальда. Он произнес: 'Я полагал, что девочки чересчур юны. Или дело лишь в договоре?'

'Тринадцать и старше, мне представляется', - ответил эрл Хакон. 'В любом случае, одна из них уже замужем. За моим кузеном Ормом. Та, у которой длинные волосы. Сигрид, правильно?'

'Да, одну из девочек зовут Сигрид', - подтвердил Торкиль. Длинные волосы, насколько он помнил, были у обеих. 'А что со второй?'

'Второй весной следует совершить плавание', - поделился Хакон. 'Тебе, наверное, должно быть интересно. Разумеется, они разорвали ее договор со светловолосым парнем, отправившимся на Русь. Отныне девушка подписала обязательство выйти за одного из двух властелинов Мореи. За Гиллакомгейна. Того, кто повинуется моему господину Кнуту. Может статься', - прибавил эрл, улыбаясь, 'она убедит супруга простить тебе некоторые из возложенных на тебя податей в следующий раз, когда тот направится собирать их за границы своих владений? Или же ты сочтешь благоразумнее', - посоветовал Хакон, сейчас рассмеявшись, - 'платить, вместо этого, свою дань прямо королю Кнуту? Нам надо понять, какую точку зрения примет твой юный господин Торфинн'.

Не нашлось замечания, которое он мог бы сделать, как и чего-то, что хотел бы обсудить с Советом, хотя должен был бы. Дочери и единственные наследницы Финна, его кузена, оказались помолвлены с любимцами Кнута, не важно случилось это по желанию короля или потому что Финн отчаялся когда-либо вернуться с территории Руси. В любом случае, союз предложил Гиллакомгейн, а не его воспитанник, Торфинн.

Зимой Торкиль посетил свой дом в Сандвике, на Оркнейских островах, впервые после того, как он принадлежал эрлу Брузи. Сам Брузи оставался на севере. Статус вассала короля Олафа отныне не приносил ему пользы, ибо последний был на Руси, да и Рогнвальд, светлый, золотой наследник, также отправился в этот холодный край за горами.

Позднее Торкиль услышал, что младшей дочери Финна исполнилось тринадцать, и Гиллакомгейн той осенью поехал в Норвегию - просить ее руки. Затем его брат, эрл Малкольм мак Маелбригд, в конце концов, упокоился, и Гиллакомгейну пришлось остановить свою новую жену в Норвегии, а самому вернуться в Альбу. После этого он бережливо продержался в доме в Морее, пока погода не улучшилась. Набегов на протяжение шести месяцев не происходило.

Браки с юницами, и о том говорил каждый, являлись сущим убийством для мужей средних лет. Сколько случаев имелось на памяти у любого? С цинизмом, не совсем отделенным от низких чувств, Торкиль ждал известий, как маленькая нареченная Гиллакомгейна приплыла из Норвегии, чтобы присоединиться к суженому.

В процессе происходящего Торкилю удалось слышать новости раньше кого бы то ни было, - его кузен Кальф привез девочку весной, навестив родственника в Кейтнессе по пути доставки ее к уже как шесть месяцев супругу в Морею. Оставив Кальфа, одной рукой обнимающего раба и носом уткнувшегося в рог с элем, Торкиль направился уплатить дань уважения ребенку Финна в женский дом, где встретил юную нареченную вместе с ее матушкой, Берглиот, принадлежащей к королевской семье.

В прошлый раз Торкиль виделся с Ингеборг во время дождя в Нидаросе, когда Торфинн пронзительно кричал, а потом дал обет отказаться от владения Оркнеями. Тогда девочке было около пяти лет, она отличалась темно-рыжими волосами и черными бровями над взглядом столь же ясным и пронзительным как гладь бесцветного стоячего пруда. Сейчас ей исполнилось тринадцать. Ингеборг сидела, подогнув колени, крохотные туфельки покачивались. Беременность дошла до такого срока, что юницу пришлось бы поместить на гаррона - низкорослого, похожего на пони коня. Торкиль весело поинтересовался у Ингеборг, что она сотворила со своими волосами, прежде достигавшими в длину пяти дюймов. Та вежливо и уныло ответила, что лично их отрезала.

'Ты бы простила Гиллекомгейну спешку', - думал Торкиль, - 'если бы вспомнила, что сейчас никого не осталось в живых из рода, кроме него и Торфинна, останься пасынок Фидлеха еще на серьезном счету'. Выйди девочка за Рогнвальда, как предполагалось ранее, итог оказался бы тем же, но с горячей кровью этого парня. Дочери королей знали об ожидающей их судьбе: укреплять союзы отцов и плодоносить. Там, где договор или брак терпел крах, из-за смерти или чего-либо иного, то, согласно требованию времени, на его месте возникал новый. Вынашиваемый Ингеборг ребенок мог бы быть от Торфина, обернись ход событий иначе. Что бы ни случилось, вероятно, он погибет, как и другие потомки Гиллакомгейна. Появись на свет дочь, христианка или нет, большой шанс, что от нее избавятся. Гиллакомгейн являлся теперь слишком пожилым, чтобы рассчитывать воспитать и пристроить дочку.

Напоминающие икринки глаза нареченной внушали Торкилю тревогу, и он покинул ее сразу же, как только это позволили правила приличия.

За дверьми Торкиля ждал Кальф. Он завел родственника в амбар для хранения зерна, где их никто не сумел бы услышать, и спросил: 'Слышал о произошедшем? Я должен был стать наместником в Норвегии. Кнут поклялся сделать это. А сейчас все досталось его племяннику, эрлу Хакону'.

'Может статься, тебе следовало остаться с королем Олафом?' - сухо поинтересовался Торкиль. Ему не было никакого дела, желало ли семейство Арнасонов иметь представителей с обеих сторон в каждой из битв. 'Куда дальше собираешься после передачи девочки с рук на руки? К королю Кнуту? С жалобой?'

'Полагаешь', - уточнил Кальф, - 'что со мной поступили справедливо?'

И Торкиль его отпустил.

Сын Гиллакомгейна родился летом и выжил, как и юная мать. Ребенка крестили Лулооценом, что не имело никакого значения, ибо это имя не отличалось известностью с обеих сторон созданной семьи. Казалось, - отцовство вернуло Гиллакомгейну силу. В течение года мормер Мореи предпринял три карательных набега на Кейтнесс и на Блэк Айсл, в которых Торкиль потерял тридцать человек.

Пребывание Кальфа Арнасона с королем Кнутом оказалось кратким. Далее он отплыл прямо на север, не заезжая в Уик, во Фресвуик или в Дункансбай. После внепланового посещения с целью знакомства Оркнейских островов Кальф направился назад - в Норвегию и на остров Эгг.

От находящегося в Глостере короля Кнута Торкилю Амундасону пришло повеление - выплатить эрлу Хакону требуемые им подати за все земли, удерживаемые эрлом Торфинном в Норвегии. Включая Кейтнесс.

Повеление излагалось как на фрагменте пергамента, так и устно. Торкиль взял его с собой к монахам в Дирнесс, чтобы те прочли написанное точно. На пергаменте требовалось то же самое, за исключением необходимости для Амундасона начертать - 'Сделал это' и прибавить свое имя. Торкиль посмотрел на имя, написанное до него, когда Торфинн пошел на требуемые условия, как на шутку. Теперь имя было оформлено гораздо лучше, словно здесь работал писец. Наверняка, в Англии Торфинна кто-то обучал.

На палубе равно находились два бочонка с вином, которые должны были прийти с корабля Тора Собаки. Внутри них следовало лежать заполненному деньгами пузырю. Из доставленного от Кнута или от Торфинна показать оказалось нечего.

Эрл Хакон продолжил править в Норвегии от имени Кнута, и Тронделагеры вели себя спокойно. Осенью он пересек море для встречи с дядюшкой и, возвращаясь, отклонился, благодаря дурной погоде, от маршрута в сторону Оркнейских островов. Никто так и не узнал, добрался до них Хакон или нет, в следующий раз его корабль уже упоминали как разбившийся на части, перевернувшись и потеряв все, что на нем перевозилось.

Кальф Арнасон пребывал в ожидании на острове Эгг, устраивая пиры один за другим.

Пришли известия, что дядюшка покойного эрла Хакона, Эйнар Тамбарскельфир (Эйнар Брюхотряс), вместе с сыном посетил короля Кнута и ходатайствовал, дабы в качестве ближайших родственников мертвеца, их приняли во внимание как следующих правителей Норвегии. Кальф Арнасон тут же прекратил устраивать пиры, побил жену и велел спустить на воду два длинных корабля, пусть на дворе и стоял февраль.

Прежде чем он смог отплыть достоянием общественности стал отказ короля Кнута назначить Эйнара, либо же его сына, Генри, наместником Норвегии. Кальф принесшего новости сразу заключил в объятия. Но посланник прибавил, - король Кнут объявил, что следующим наместником Норвегии планирует сделать родного сына, Свейна, которому исполнилось только тринадцать. Разумеется, Кальф сбил вестника с ног.

Человек по имени Бьорн, чрезвычайно скорый на путешествия, оставил Норвегию ради поездки в Россию с новостями о попадании эрла Хакона на морское дно и нынешнем безвластии в Норвегии. Изгнанный король Олаф собрал войско и выдвинулся в поход, чтобы отвоевать собственное государство. С ним находились трое Арнасонов, Рогнвальд Брузасон и Харольд, четырнадцатилетний сводный брат.

Происходящее имело место в 1030 году. В Норвегии, Дании, в Альбе, в Англии, не говоря о тех частях севера, что пребывали под властью эрлов Оркнеев, посев урожая оставили рабам и женщинам. А с ними и верящим в старых богов, приносящим жертвы, как в древности. Ничего не произносилось и не предполагалось, кроме как в связи с боевыми действиями.

Король Кнут собрал флот и армию, послав их на север. Но сам с ними не пошел. Вместо него предводителем выступил опытный полководец из Йомсберга в тесном сотрудничестве со Свейном, юным сыном младшей жены монарха, которого тот и намеревался назначить в Норвегию наместником.

В этот раз король Кнут подумал, и как делал часто, не посоветовался со второй супругой, Эммой. После тщательного размышления он отправил на север с флотом своего знатного хаускерла и заложника, двадцатиоднолетнего Торфинна Оркнейского.


## Глава 8


Под разогревшимися от солнца небесами середины лета Торкиль Амундасон решил дожидаться решения своей участи на священном зеленом лугу Оркнеев, у принадлежащего монахам утеса Дирнесс, близ отцовской усадьбы в Сандвике.

Очень давно доставившие представления о Христе в Кейтнесс ирландские монахи возвели под лучами дневного светила для себя хижины, возвысив их как над тюленями, так и над крачками, на этой Господом выточенной башне из слоистой розоватой скальной породы. Все это соединялось с оврагами и лужами материка благодаря затронутым гниением фрагментам гальки и более крупному камню.

Сейчас церковь все еще там стояла. Дым поднимался из соломенных крыш отдельных округлых и покрытых лишайником домиков, но вот уже как прошло тридцать лет после пересечения моря ирландкой, которая принесла эрлу Оркнеев сыновей, и отныне никто из благоразумных настоятелей ни в Улайде, ни в Ленстере не отправил бы братьев-монахов к оркнейским норвежцам ради спасения хотя бы нескольких ирландских рабов.

Итак, совсем рядом, на мысу, выходя на лазоревое пространство слияния моря и неба, за которыми лежали Норвегия и так или иначе развязанная война, чей исход определит судьбу всего архипелага Оркнеев, стоял лишь Дэвид Хвита, монах с островка Фейр Айсл. Он жил тут с женой, сыновьями и одним-двумя кузенами. Те выступали в качестве помощников и прежде получали выплаты от отца Торкиля взамен на обучение его и детей читать и писать, а также поддерживать советом. Раз в шесть лет наставники незаметно исчезали, когда из Норвегии с кораблями прибывал епископ Гримкелл, дабы собрать подати для короля Олафа и окинуть взглядом состояние душ в своем диоцезе.

На юге, за низкими зелеными и коричневыми грядами пролегал морской пролив, отделявший Оркнеи от Альбы. Таким образом, Кейтнесс находился в безопасности, но не только из-за суровой охраны. Вся Альба могла наслаждаться спокойствием, пока оно царило на Оркнеях в ожидании исхода развязанной на востоке войны. Именно сюда, к эрлу Брузи, на принадлежащие ему северные острова, должны были прийти первые известия, стоило лишь их привезти на длинном корабле.

Ибо одержи победу король Олаф (если внушительные объединенные армии Швеции и востока ринутся через длинные горные отроги и наводнят долины и фьорды западной Норвегии), он выгонит ребенка-правителя, поставленного королем Кнутом, вместе с оказывавшими тому поддержку людьми из Нидароса. И тогда эрл Брузи будет вынужден перестать льнуть к чуждым оркнейским землям с их холодными северными ветрами, встречающими прибытие его соратников.

Тогда ему станут опять принадлежать две трети Оркнеев, в придачу с находящимся отныне за спиной одобрением короля Олафа. Или даже все Оркнеи перейдут под крыло Брузи, узнай король Олаф, а тот действительно узнает, что Торфинн, его второй юный эрл-вассал не ограничился нарушением клятвы, но еще и пользовался любовью саксонцев.

Это было возможно. Возможной была даже, Торкиль Амундасон знал, встреча юного идиота в процессе сражения с королем Олафом. И если Торфинна повесят как мятежника и предателя, какое будущее создаст этот прекрасный эрл Торкилю, своему воспитателю, его родственникам и близким, живущим на Оркнеях? Что сможет остановить Брузи и короля Олафа от совместного преодоления семи миль, отделяющих Оркнеи от Альбы и от нападения на весь Кейтнесс?

По меньшей мере, сказал себе Торкиль, с передернувшимся лицом, это предоставит нашему рыжеволосому другу Гиллакомгейну материал для размышлений. Да и Малкольму из Альбы, сжатому, подобно старой кожаной сумке для книг между Кнутом и Норвегией. Не удивительно, думал Торкиль Амундасон, что Торфинн обрел столько сложностей с обработкой Эчмаркача. Могут наступить времена, когда всем нам, так или иначе, понадобится Ирландия.

Монах Дэвид задал вопрос: 'Ты что-нибудь видишь?'

Во мгле что-то просвечивало. Торкиль опустил взгляд, чтобы прояснить четкость зрения и принялся изучать клешни краба и ракушки на кочковатом торфе, а также розоватые и матово-коричневые соцветия кермека широколистного и, на расстоянии от беседующих, неторопливое серовато-белоснежное перемещение глупышей, перемещаемых силой воздушного течения, возникающего от взмывающих от скал брызг. Затем Амундасон поднял взгляд и заметил уже увиденное монахом. Перед ним, низко на линии горизонта, на востоке, просматривался одинокий квадратный парус. На востоке, а не северо-востоке, откуда следовало ожидать вестей из Нидароса.

Торкиль проронил: 'Еще один торговец'. Он осознал, что проголодался. Еще один торговец. Словно птицы перед лицом лесного пожара, толпы чужестранцев, блуждающих ремесленников, церковников, торговцев - все они поднялись и устремились с безумными и озабоченными глазами на восточное побережье островов Оркнейского архипелага и Альбы. Впервые в памяти современников Норвегия ощущала угрозу со стороны материка. Со стороны моря, да, бывало, - когда спор мог оказаться решен с помощью меча и топора в руках людей, чьим делом последние и являлись. Но сражение на суше - совсем иной разговор.

Дэвид произнес: 'Осмелюсь в этом усомниться. Корабль покрыт золотом'.

Он был прав. Воспользовавшись солнцем за спиной, Торкиль сконцентрировал взгляд на обсуждаемом далеком и движущемся пятнышке и рассмотрел яркую точку, когда лучи светила коснулись вершины мачты и носа судна. Амундасон забыл об одолевавшем его голоде, пусть и казалось, что пройдет еще много времени, прежде чем длинный корабль приблизится гораздо ближе, позволив оценить впечатляющую протяженность, алое с золотым сплетение нитей паруса и, в конце концов, стяг, бьющийся, словно черная птица, преследуемая на фоне безоблачного голубого небосвода.

Во всем мире лишь двое из живущих имели право водружать над собой черного ворона Сигурда Оркнейского, и один из них находился здесь, на Оркнеях, как и Амундасон, стоя сейчас, несомненно, впереди и наблюдая за краешком суши. Торкиль поделился выводом: 'Это эрл Торфинн', и прочистил горло, повернувшись в направлении травы, чтобы спуститься на крутую тропинку к Сэндвику, к дому.

Монах Дэвид ответил ему: 'Мой господин, нет необходимости уходить. Не знаю, - почему, ведь они не в состоянии нас заметить, но, полагаю, что длинный корабль должен повернуть именно к этой бухте'.

Спрыгнув на отмель и оставив за спиной небольшое опустевшее поселение, а внизу наблюдателей со скал, как один, принявшихся нестись и что-то восклицать в его направлении, Торкиль не переставал пытаться дать определение ощущаемой им колеблющейся боли. Она возникла от созерцания поворота длинного судна и движения того к бухте. Да и позднее, когда противник необдуманно вспомнит о его матери, Амундасон снова воскресит в мыслях данное мгновение.


По контрасту с чистым полумесяцем голубых булыжников отмель полнилась головами, словно ячменное поле. Здесь присутствовали покрытые тканью головы замужних женщин и блестящие ниспадающие плащи юных девушек, равно как и головные уборы, из ткани или из кожи, нестриженные волосы и бороды крестьян, гладкие подбородки и змеящиеся усы тех, кто путешествовал, сражался и вообразил, что чужеземный стиль поможет им выглядеть степеннее. Рев разговоров, по мере приближения к ним носа длинного корабля, достигающего в высоту шестидесяти футов, превратился в ураган, отбросив нежный отзвук набегающих и плещущихся волн.

Первое, что Торкиль заметил, были не тронутые порезами бока длинного корабля. Щиты, вывешенные на них ради вхождения в гавань, не только не оказались запачканы кровью, но даже отличались свежестью, будто их совсем недавно принесли от мастера. Второе, - спуск на воду для переноса на сушу венчающего нос дракона. Третье, - когда среди сияния серебра и золота, высокий, без головного убора мужчина двинулся вперед сквозь осененную шлемами толпу. Стоило кораблю пристать к отмели, он сразу поставил на сходни правую ногу и медленно сошел, скользя по собравшимся взглядом.

Мальчик Торфинн. Мальчик, воспитанный Амундасоном, высокий и расслабленный в походке, с шелковой лентой поверх черных волос, в изысканной шерстяной тунике с длинными рукавами на свободных штанах, туго стянутых под коленом, и в мягкой кожаной обуви. На ножнах меча и на кромке кушаков лежали окаймляющие их золото и эмаль. Рукоять меча была инкрустирована золотом, столь же высокой пробы, что и у короля. Тем не менее, высоко взлетевшие брови и неистовые карие глаза остались прежними.

И вот толпа отступила, стихнув и окружив Торкиля, юноша увидел того и остановился.

Амундасон смотрел, как его изучают, как отмечается седина, засеребрившаяся в волосах, и шрам на шее, куда ему попала стрела от жителей Мореи. Вероятно, уверенности и даже высокомерию, способным зародиться после двух лет ни с кем не делимой власти также было уделено внимание. Торкиль Амундасон знал, что хорошо правил севером и совершенно не испытывал необходимости в господине. Равно он знал, что от деяний преуспевающего и самовольного юного воспитанника зависят как собственная жизнь, так и жизни его домашних. Амундасон поинтересовался: 'У тебя есть известия о короле Олафе?'

Карие глаза обратились сначала направо, а затем налево. 'Оркнейское приветствие', - проронил молодой человек.

Глухая волна разговоров оживилась и вновь погасла, и полдюжины голосов, рядом и вокруг Торкиля, произнесли: 'Добро пожаловать, господин! Добро пожаловать!', - распространяя грохот рассеянного в воздухе веселья. Оркнейцы не спешили выносить окончательное мнение. Оркнейцы предпочитали не обострять сложившееся положение.

Торкиль произнес: 'Прости меня. Мы все рады тебя видеть. Но сейчас до каждого из нас долетают новости о войне, как, должно быть, и до тебя, поэтому первым делом в голову пришла мысль о великом исходе'. Произношение юноши опять подверглось переменам. Сначала на него вредоносно повлиял запутанный гэльский отчима, теперь же словах в трех можно было различить плавность колониального саксонского. Торкиль стоял на гальке и ненавидел Торфинна.

Юноша сообщил: 'У меня есть новости'. Корабль позади него потихоньку пустел. Человек шестьдесят, может статься, хорошо одетых и вооруженных, осмотревшись вокруг, выпрыгнули на берег или сошли по сходням, построившись за спиной своего господина. Некоторые из лиц были знакомы Амундасону: это оказались те, кто покинул острова в только что минувшие годы ради службы у Тора Собаки, либо у короля Кнута, либо у предводителя хаускерлов последнего. Двое или трое остались на палубе с оружием, и Торкиль понял, с внезапно застучавшим сердцем, что они сумели привезти с собой скакунов. Молодой человек повторил, повысив тон: 'У меня есть новости. Ты в состоянии выслушать то, что я скажу?'

Голос прокатился и стал громче, даже на столь открытом пространстве, будто он возник из котлов преисподней. И по всей отмели люди ответили ему, вторя крикам чаек. Молодой человек стоял, возвышаясь над каждым из пришедших. Он объявил: 'Война в Норвегии закончена. Тронделагеры были побеждены. Король Олаф погиб. Его сводный брат Харальд вместе с Рогнвальдом, сыном эрла Брузи, отступили, вернувшись в Новгород. Норвегией теперь правит Король Кнут, а я отныне - защитник островов всего Оркнейского архипелага и правитель севера, за исключением островов. Да здравствует король Кнут!'

Взлетевшие в небо приветствия могли бы оказаться отнесены к королю Кнуту. Разумеется, у команды длинного корабля, к ним присоединившейся, возникло именно такое впечатление. Торкиль Амундасон уточнил: 'Король Кнут разбил короля Олафа?'

'Короля Олафа разбили люди Нидароса', - ответил юноша. 'Новости достигли наших ушей в Вике в процессе подготовки к отплытию для сражения'.

Торкиль Амундасон произнес: 'Так значит король Кнут не принял участия в битве?' Ни Торфинн, ни окружающие его люди не имели на себе никаких следов, даже борозды от стрелы по касательной.

Молодой человек ответил: 'Король Кнут сразился и одержал победу в бою, не шагу не сделав из Уинчестера. Исход битвы был решен не железом, но золотом'. Торфинн возвысил голос: 'Так я дождусь приветствия, обращенного к твоему эрлу и его людям, вернувшимся с новостями о победе?'

Он дождался. Среди шума и подготовки к сопровождению эрла с его людьми в большой зал Сэндвика Торкиль Амундасон стоял позади и почти ничего не говорил. В процессе пути на запад, через торф и осколки каменных плит он позволил отцу и родственникам двигаться рядом с Торфинном, тогда как сам шел вместе со своими друзьями. Затем, на последовавшем пиру, Торкиль заливал элем с вином пустой с утра желудок, пока не оказался вынужден покинуть скамьи, чтобы облегчиться под луной. Скошенное сено шелестело благодаря снующим в полях грызунам, гуляли обстриженные овцы, а привкус соли и наплывающая с моря тишина отвлекали Амундасона от жаркой духоты и суеты, уводя на побережье, на высокие холмы. Оттуда он мог различить лучи света от усадьбы Колбейна на оркнейском острове Копинсей. Впереди блестел мерцающий огонек с Дирнесса, озаряющий радостью маяк, гаснущий сейчас под порывом ветра и отмечающий гибель и разгром короля.

Если Олаф пал, тогда и Финн Арнасон, и все его братья, чего и следовало ожидать, должны были погибнуть с монархом. Поэтому у Торкиля Амундасона не осталось близких по ту сторону моря, которые не подчинились бы прихоти дитяти. Только этому дитяте уже стукнул двадцать один год, и укачивали его в золотой люльке короля Кнута, ставшего тому новым воспитателем.

Голос упомянутого ребенка раздался совсем рядом, прозвучав столь же тихо, как шум волн: 'Я часто вползал на берег Копинсея в детстве. В лунном свете он кажется таким спокойным'.

'Он может оказаться прекрасной оборонительной опорой', - отозвался Торкиль. Он даже не повернулся. Как ему казалось, Амундасон удостоверился, что никто не видел его ухода.

Торфинн произнес: 'Внизу есть лодка. Думаешь мы можем совершить переправу?'

Лодка принадлежала его отцу. 'В нее влезет только человек пять -шесть', - ответил Торкиль. 'Но зови их, и мы поглядим'.

До Амундасона донесся шорох движений воспитанника, и он увидел, как Торфинн зашагал к морю, направляясь к выходу скальных пород. Торкилю пришлось захромать к нему. Даже теперь рост Торфинна казался выходящим за рамки обычного. Парень сообщил: 'Ты не потерял никого из кузенов. Финн вернулся в Новгород, где сейчас находится отпрыск'.

Торкиль ответил: 'Я терялся в догадках'. Закат пылал. 'А Кальф?' - услышал он затем собственный голос.

Воспитанник уточнил: 'Ты же знаешь их привычку. Всегда разделяют семью'.

'Значит, Кальф сражался против короля Олафа', - подвел черту Торкиль.

'Это значит, что Кальф сразил короля Олафа', - огорошил его эрл.

Пламя над Дирнессом поднялось и рухнуло, сумрачно-кровавое посреди ночи, словно пожар, разожжённый королем Олафом в Эгге, прежде чем он сжег образ бога Тора и убил Ольва, отдав вдову того Кальфу. Юноша снял сегодня с носа дракона накануне высадки на берег. Огромные чудовища с дымящимися языками и глазами, извергающими горный огонь, не должны были смотреть на землю, дабы духи почвы не испугались и не загубили ячмень в поле и ягнят в утробе. Торкиль Амундасон сообщил: 'Есть женщина, ожидающая тебя в Дункансби. Пожилая женщина по имени Фридгерд'.

'Ее приемный сын, Арнор Тордарсон, - сочинитель песен', - разъяснил эрл. 'Он здесь, в усадьбе. Она ждет его'.

Торкиль сказал: 'Эту женщину считают ворожеей'.

'...А я снял с носа дракона', - проронил Торфинн. 'Назови это суеверием. Или требованием присматривать за обоими направлениями, подобно Кальфу. Он так хотел оказаться наместником Норвегии. Кнут до сих пор намерен поставить на данное место сына, тогда как Кальф заберет полагающиеся ему деньги и будет брюзжать. Правда, у короля Олафа не осталось наследников, кроме незаконного отпрыска, попавшего на Русь, Магнуса, а тому только шесть. Мы с тобой, конечно же, сумеем справиться с этой лодкой?'

Торкиль Амундасон ощущал опустошение, сравнимое с состоянием собачьего мочевого пузыря. Еще десять минут назад он брел замерзший и дрожащий по недружелюбному миру. Но сейчас он ответил: 'Почему бы нет?' и бегом спустился на кромку берега вместе с воспитанником. Амундасон драчливо толкнул Торфинна в прибой, на что получил ответный толчок. После такого взаимного обмена любезностями они принялись за дело и двинулись через пролив ровного, но вздымающегося моря.

Копинсей являлся обрывистым мшистым островком, окруженным занимаемыми птицами выступами. Торкиль с Торфинном вытащили лодку на берег, но решили избегнуть посещения крестьянского хозяйства. Кольбейн принадлежал к блестящей свите эрла, высадившейся с ним сегодня с длинного корабля. В данный момент в его доме находились лишь женщины преклонных лет да дети.

Вместо этого Амундасон с Торфинном взобрались за амбары и вышли справа от них к юго-восточной оконечности острова, где возвышались утесы. Вокруг подножия скалы во мраке пенилось море, и в волнах, катаясь, словно щенята, ныряли тюлени. Торфинн напел им протяжные непристойные мотивы, тюлени отскочили, и Торкиль споткнулся о старое гагачье гнездо, скользнув ладонью в нору морского попугая. Амундасон расхохотался так сильно, что его желудок скрутили судороги, поэтому пришлось обратиться к взятой с собой эрлом кожаной фляге. Спутники поглотили ее содержимое и принялись карабкаться дальше.

Скальные выступы, облюбованные птицами, убегали дальше на целую милю. Они состояли из красноватых каменистых плит, растрескавшихся вертикально в земных пластах бороздками и расщелинами и лежащих вдоль побережья, подобно наковальням изготовителей щитов. От их зеленоватых верхушек к колеблемым морем подножиям утесов протягивался откос в две сотни футов. Торкиль также проводил здесь с друзьями летние дни, наполняя корзину с яйцами, закрепленную на конце веревки, или лежа в сумерках, пока Кари утихомиривал хищных птиц, а все дремлющие бакланы подвергались захвату, удушенью и переброске на палубу, находящуюся далеко внизу. Амундасон никогда раньше не следовал этим маршрутом без фиксации веревкой, ночью, перепившим, рядом с подскакивающей черной тенью. Эта тень декламировала на норвежском языке обращенные к Одину стихотворения, на гэльском исполняла любовные песни, на норманно-французском, саксонском и вендском диалектах - пьяные частушки. Она поднимала трехпалых чаек-моевок, гагарок и чаек обыкновенных вместе с глупышами в кричащее белое облако, взмывающее над головами путников.

Торкиль получал от происходящего удовольствие. Прильнув к блокам потемневшей скальной породы, он произнес: 'Я проголодался'.

'Действительно?' - удивился молодой человек и прыгнул на вершину утеса. Торкиль соскользнул вниз и уселся там, где приземлился. Когда он открыл глаза, Торфинн уже снова был рядом, с палочкой в руках. Его пальцы, поддерживающие один из концов, также держали и демонстрировали тончайший черный круг. Стоило Амундасону его коснуться, как тот узнал еле заметное лассо из конского волоса, используемое птицеловами. Торкиль вспомнил скакунов на палубе и понял, что приспособление занимало тот же карман, что и флага. Да, юного воспитанника отличала предусмотрительность.

Затем парень принялся, извиваясь, продвигаться по узкому уступу и искать путь севернее. Торкиль же, ослабевший и смущенный, последовал за ним, как только мог, но не был в состоянии воспроизвести историю выслеживания, мгновения поимки или даже возвращение на вершину с жирной черно-белой гагаркой, прижатой на груди к сорочке.

Именно молодой человек пел, определял местонахождение птиц и запекал их на небольшом огне, разведенном с подветренной стороны утеса. Торкиль продегустировал отданное ему мясо от пуха до костей, не забыв и о половине оставшегося на долю Торфинна. Вкус цыпленка с ароматом рыбы вернул Амундасона в детство, и он пустился в пространные разглагольствования, которые слушал юноша. Не ранее обнаружения обратной дороги на берег и обхода усадьбы, теперь почти полностью погрузившейся во тьму, с тыла, в голове Торкиля стало проясняться, и он понял, насколько устал, равно как и многое другое. Эрл предложил: 'Присядь на корме. Грести возьмусь я', и на миг жизненно важным показалось отказаться, утвердить собственное превосходство, обратить неизбежное вспять.

Но Амундасон был слишком измотан. Торкиль сел на место и начал смотреть на мягкую тягу, осуществляемую длинными и словно вывихнутыми руками и на спутанные черные волосы Торфинна, развеваемые дующим с востока морским ветром. Луна закатилась, ей на смену пришли серая северная и свойственная лету полумгла. Амундасон уточнил: 'Ты больше не заложник? Или Кнут рассчитывает на твое возвращение?'

'Едва ли', - ответил юноша. Он прибавил с терпеливыми интонациями в голосе: 'Король Олаф мертв, а я должен вернуть себе две трети островов Оркнейского архипелага'.

Торкиль вдруг ощутил на глазах влагу. Амундасон представить не мог, откуда та взялась. Но он вряд ли удивился, когда некоторое время спустя, после гробового молчания молодой человек произнес, глядя за спиной воспитателя на море и на южную часть небосвода над Альбой: 'Интересно, что сейчас планирует делать Гиллакомгейн?'

Торкиль прикрыл веки и поставил между собой и грядущим временный заслон.


На следующий день, поднявшись и выйдя во двор, он первым делом услышал, разносящееся поверх гусиного гогота известие об уходе корабля с драконом на носу.

Уже поздно вечером с рыбацкой лодки Амундасон узнал о направлении драккара на север с заходом на несколько из местных островов, прежде чем остановиться у острова Уэстрей с продолжающей венчать нос корабля головой дракона. В ту неделю на Уэстрее находился эрл Брузи, присматривающий за подотчетными ему крестьянскими усадебными хозяйствами. Говорили, что сводные братья недолго пообщались на глазах у народа. Выпили в процессе общения совсем не много, в это время вся команда драккара оставалась на палубе, за исключением сочинителя песен, Арнора.

Передавали, - Бруси понял, что король Олаф погиб, что, оказавшись отныне вассалом короля Кнута, он мог спокойно оставить оборону всего Оркнейского архипелага а, следовательно, и корабельную подать со сбором боевых дружин эрлу Торфинну.

Как и раньше, созданное на наиболее отдаленных северных островах, за исключением взыскиваемой Норвегией дани, становилось собственностью младшего эрла. Торфинн, знакомый с регентом Свеном, младшим сыном короля Кнута, и с его матушкой, пребывал в уверенности, - требований безрассудных ждать не придется, если они вообще окажутся выдвинуты.

Когда эрл вернулся в Сэндвик, вместе со снятой с корабля драконьей головой, его воспитатель почти ничего не успел о том услышать. Тогда как юноша погрузился в планы по переносу своего постоянного жилища в Дункансби, в Кейтнесс, переплыв море и взяв с собой драккар, как представляется, являвшийся даром короля Кнута. Остаться с Торфинном предпочли две трети его людей. Остальные вернулись домой, в Норвегию и Данию, забрав туда приличное вознаграждение.

Эрл, как можно скорее, стремился узнать перспективы сбора урожая на Оркнеях, в Кейтнессе и во владениях южнее. Также его интересовало состояние овечьих отар и количество собранного сена. Торфинн полагал, что ему должны рассказать о семьях в каждом из поселений, о том, сколько в них сыновей, возрастом от четырнадцати лет и старше. Он успел позабыть имена членов Совета, собираемого Торкилем, и считал невежливым пренебрежение к их точному возрасту и прожитой истории. Кто в эти дни занимался ремесленными делами? Где находились лучшие из строящихся кораблей? На том же ли месте сохранились ярмарки? В прежнее ли время года они работают? Какой вид оружия хранится у Торкиля? Что там за топоры и копья, мечи, стрелы и луки? Сколько конкретно людей обладает защитными доспехами: жилетами из покрытой пластинами кожи, туниками с металлическими на них кольцами? Когда Тор Собака убил короля Олафа, заявил Торфинн, на первом был камзол из оленьей кожи, сшитый и заколдованный лопарями, так что лезвие монаршего меча лишь смахнуло с него пыль.

'Я думал', - упрямо уточнил Торкиль, - 'что убийцей короля стал мой кузен, Кальф Арнасон'.

'Он ранил Олафа в шею', - объяснил Амундасону его воспитанник, - 'тогда как копье Тора Собаки ранило владыку в живот. Представляется, что они сами не в состоянии сказать, от какой точно раны король скончался. Если ты станешь от моего имени править Оркнеями, тебе потребуется усадьба получше отцовской. Нам придется попросить древесину'.

'Ее не хватает', - ответил Торкиль кратко. С тех пор, как ему нужно было заниматься расчетами, прошло уже достаточно времени.

'Поэтому нам надо запастись основательнее. И лучше всего, за пределами Норвегии', - подвел черту Торфинн. 'Думаю, лес продолжает поступать из Мореи?'

И для строительства кораблей, и для обороны, им требовалось много древесины. Амундасон всегда производил вырубку на юге и на западе, откуда полученное можно было переместить к устью реки Несс. Но самые лучшие и самые прямые стволы, действительно, находились в Морее. Перекатывающиеся потоки Спей вынесут плоты с ними прямо к морю. Торкиль спросил: 'Ты собираешься сейчас бросить вызов Гиллакомгейну? Осенью?'

'Сейчас мне нужно произвести осеннюю вырубку деревьев', - ответил Торфинн. 'И возвести зимой частоколы и корабли. Чтобы подготовиться к весне, когда Малкольм, Кнут и Гиллакомгейн вместе решат, что им делать, а последний еще и бросит мне ответный вызов'.

Торкиль тоже не пошел в этот поход за лесом, но он услышал о нем от моряков, которые привели ему из Дункансби два грузовых корабля. Запах смолы добрался до Амундасона еще с водных просторов, когда он только стоял на пристани и всматривался в подплывающие суда. Вырубку производили ночью, накануне начала первых осенних дождей, проносящихся по Европе и обрекающих на гниение оставшиеся в полях ячмень и овес. Объем совершенных работ предполагал, что заполненные амбары Кейтнесса, благодаря предусмотрительности господина окупят потраченные на их оборону средства, если не дадут что-либо сверх ожидаемого.

Морейцы являлись крестьянами, разводившими стада овец, устраивавшими участки для посева и ловившими рыбу. Они не строили военных судов со времен великих северных мормеров, предшественников Гиллакомгейна и его дядюшки Финдлеха, бороздившего северные моря и правившего от Терсо на юге до гор Мара.

Торфинн со своими лесорубами загрузил стволы и вытащил их, пока не зарядили ливни, и почву позади них не развезло до состояния трясины. Затем, пока Гиллакомгейна никто не предупредил, и он не обдал руль водой, последовав за ними, отяжелевшие корабли направились на север.

Разгрузка осуществлялась в Кромарти и в Тарбатнессе, в Хелмсдейле, Уике и в Дункансби. На сушу снимали дуб, бук и ель, но, что было самым замечательным, длинные и прямые стволы сосны, необходимой для создания мачт и руля. Еще больше срубалось в собственных лесах и закупалось в Норвегии. Тем не менее, Гиллакомгейн обеспечил родственнику прием с зачатком нового флота, созданного последним.

Зима прошла как ни одна другая на памяти Торкиля. На этот раз Торфинн, а не Амундасон накручивал круги, посещая местных предводителей на привезенном с юга скакуне. Коня снабдили длинными стременами, украшенными серебром и медью. На всаднике развевался подбитый мехом лесной куницы плащ. С эрлом отправилась его дружина. Торфинну следовало следить за их прокормом, и данный долг ждал своего. Мясо и масло, солод и рыба с мясом требовалось съесть или везти обратно в хранилище. Все разговоры крутились вокруг обороны: как защитить родные подворья, стада и амбары от проходящих мимо грабителей, а их обихаживающую молодежь, как мужского, так и женского пола, от рабства? Как отбить попытки обездоленных захватить хорошую землю, чтобы закрепиться на ней?

Торфинн еще до наступления зимы послал в Ирландию гонцов, и те привезли ему шестьдесят подростков - юношей и девушек смешанной норвежско-ирландской крови для работы на полях, в усадьбе, на побережье. Не важно, в чем могли бы испытать нужду домашние, но заготовке продуктов на холодное время года, шитью, строительству и присмотру за хозяйством следовало идти своим чередом. Он сделал все, что совершал для народа его отец, эрл Сигурд, или для себя, если исследовать ход событий под иным углом зрения. Не имеет значения, насколько человек мог желать проводить дни, предаваясь досугу, возлегая зимой на шкурах со всеми желанными для него девушками и с фляжкой эля под локтем, либо рассекая летом голубые волны, слушая сладкозвучные напевы топора, сражаясь с друзьями против врагов, наслаждаясь выпивкой и повествованием длинных историй обеим упомянутым категориям. Это ничего не стоит в сравнении с тяжелой работой и постоянной бдительностью, ни с чем не может сравниться, кроме холодного очага, пустой ручной мельницы, копья в собственном горле и девушки на одеялах другого мужчины.

О женщинах в жизни своего воспитанника Торкиль слышал не больше и не меньше, чем о связанных с любым другим его ровесником. Однако о брачных союзах он не знал пока ничего. Обладая решительностью, Торфинн равно отличался практичностью. Казалось, что это его основная черта характера.

'В Англии, говоря откровенно, главной моей целью являлась независимость'.

'А сейчас?' - поинтересовался Торкиль.

'Сейчас, конечно же, земли требуют сыновей. Что ты об этом думаешь? Наладив связи, Кринан, Малкольм и Дункан вынуждены сплотить против меня Нортумбрию и Камбрию. Брак с саксонкой стал бы недоразумением. В отношении норманнки или бретонки я менее уверен. Намерений распространить интересы на восток у меня нет, и, прости, я также не вижу смысла в браке с норвежкой. Судреяр, один из западных островов, может нам кого-то подкинуть, за исключением мест, важных моему отчиму Кринану. Вероятно, лучше всего, подойдет Ирландия. В Кейтнессе распространены ирландская кровь и ирландские диалекты. В Оркнеях до сих пор находятся их старые семьи. Довольно удачно было бы посмотреть поблизости, в юго-западных землях Альбы, если нам вдруг потребуется выход к морю'.

'А кто у нас есть в Ирландии?' - уточнил Торкиль. Собеседники вели разговор рядом с новым домом, воздвигнутым Торфинном в оркнейском заливе Уолл. После суток в седле Амундасон замерз и промок, поэтому, отвечая на вопросы, хрипел. Отныне его имя, как ему удалось заметить, изменилось. Он перестал быть для каждого Торкилем Амундасоном, превратившись в Торкиля Фостри, отца-воспитателя.

'Не знаю - но только пока', - откликнулся воспитанник. 'Предполагаю, мне опять следует задать вопрос Эчмаркачу'.

Следующим, о чем потом услышал Торкиль, оказался отъезд эрла на период декабрьского спокойствия в море и возвращение не ранее кануна январского пира. Все, что удалось узнать Амундасону, заключалось в посещении Торфинном острова Тайри и Ирландии и его недолгих остановках в каждом месте. Насколько Торкиль мог понять, вопрос брака, если он вообще поднимался, окончательного разрешения не достиг.

Весной на границе между Мореей и Кейтнессом началось столкновение. Местные предводители, богатые оружием, хорошими территориями, оборонительным частоколом и знаниями, как оказывать друг другу поддержку, отбили вторжение с небольшими для себя затруднениями и почти без потерь, не считая одной-двух ослабевших коров и нескольких отрубленных конечностей. Скорее всего, таким образом испытывал свою силу Гиллакомгейн. В любом случае, именно это делали проживающие в приграничье люди с обеих сторон после суровых зимних лишений. Их буйство длилось длилось до тех пор, пока весеннее изобилие или весенние поездки опять не заставят столы ломиться от яств.

На Оркнеи тем временем пожаловал Кальф Арнасон. Торкиль услышал, что судно приплыло со стороны Дункансби, и обнаружил команду в доме Скегги. Прежде чем он поднял щеколду, Амундасон слышал, как голос Кальфа набирает мощь, повествуя о некоей катастрофе. Когда Торкиль вошел, его кузен свой рассказ оборвал. Он выглядел, как обычно, самоуверенным, но в поведении появилась ранее не замечавшаяся в нем нервозность. Кальф вскоре вновь нащупал нить разворачиваемой им истории. Арнасон поделился, как его вызвали в Дункансби для рассказа эрлу Торфинну, чего новые правители Норвегии хотят от последнего в качестве дани, и как эрл Торфинн выразил Арнасону изумление от озвученных ему и на него возлагаемых надежд юного Свейна. Эрл заявил, что был бы очень доволен послушать наместника Норвегии лично, соблаговоли тот приплыть.

'Что, будучи подростком', - резко отметил Кальф, - 'он вряд ли мог осуществить, как и его матушка, младшая жена короля Кнута. Неужели у тебя нет в последнее время новостей о подвигах твоего воспитанника? Если Торфинн не в курсе, то ты-то знаешь, - четверо из нас сражались на стороне короля Олафа. Если Кнут или его сын не получат от островов Оркнейского архипелага ими желаемое, наша четверка серьезно пострадает'.

'Конечно же нет', - уверил его Торкиль. Он устроился на скамье, а чуть погодя и Кальф сел рядом с ним. Кто-то передал ему кубок с элем. 'Что бы остальные не совершили ради короля Олафа, вы единственные, кто отправился вслед за ним. Я слышал, ты после битвы присматривал за Финном и его товарищами. Как он?'

'В добром здравии. Вернулся в Эрланн', - ответил Кальф. 'Братья не могли дожидаться побега из загнивающих окрестностей Эгга, стоило им лишь встать на ноги. Ты слышал, что после гибели Олафа Финн пытался меня убить? Метнул в меня нож и назвал нарушившим клятву ничтожеством'.

'Финн верит в Светлого Христа', - пояснил Амундасон. 'И я слышал об этом некоторые довольно странные истории'.

'О да', - подтвердил Кальф. 'Разговоры о темном вечере и погибшем урожае превратились в вопрос государственной измены, словно такое происходило в каждой стране, в каждом краю, а не только в Нидаросе. Очень скоро начнутся чудеса на могиле, помяни мое слово. И если твой идиот-воспитанник удержит закрепленные за ним подати, меня повесят во имя поклонения Всемогущему Отцу Небесному. А он удержит, я совсем не удивлюсь. Кто такая та пожилая женщина?'

Торкиль тоже был изумлен. Его поразило количество исландцев в хозяйстве Торфинна. 'Тебе лучше с большим уважением говорить о кормилице и воспитательнице Арнора', - ответил он. 'Второе зрение -это дар, присущий в Исландии каждому пожилому и неимущему человеку'.

'Мне это объяснили, когда она вещала, а Торфинн слушал', - отмахнулся Кальф. 'А вот тебе лучше вложить в ее голову, что эрлу придется устраивать свои дела с большим тактом, или мы все столкнемся с темными вечерами, в какой бы части неба ни останавливалось дневное светило. Полагаешь, его внимания избежала новость о браке Гиллакомгейна с одной из Арнмедлингов?'

Вмешался не имеющий к Арнмедлингам отношения Скегги: 'Ей стоит быть осторожнее. К Торфинну от Гиллакомгейна буквально недавно заявилось благочестивое посольство. От него требуется послать в Альбу взнос за принадлежащий его деду Кейтнесс, или эрл получит вызов уже от Гиллакомгейна, официального сборщика'.

'Что?' - переспросил Кальф.

Торкиль оторвал задумчивый взгляд от Скегги и, повернувшись к Кальфу, сделал над собой усилие. 'Гиллакомгейн стремится взять Кейтнесс себе, поэтому должен добиться от юга поддержки, осуществляя попытки действовать именно так, требуя ранее оговоренную дань. Торфинн платить не станет, тогда Гиллакомгейн воспользуется заготовленным оправданием для вторжения и низложения эрла. Не надо роптать. Твоя племянница, Ингеборг, может однажды проснуться королевой северных земель'.

'Маргарет', - уточнил Кальф. 'Сейчас у каждого жену называют Маргарет. Полагаю, Торфинн позволит себя выгнать? Ровно таким образом? Что если он вступит в сражение и захватит Морею?'

Торкиль выглядел потрясенным. 'Похоже на то?' - спросил он.

'Нет', - успокоил кузена Кальф. 'Но ты же не хочешь увидеть его здесь, на Оркнеях? Тогда посоветуй Торфинну заплатить. Платить приходится всем. Кто-то обязательно является чьим-то вассалом'.

'Вот ты ему и советуй', - ответил Торкиль.


## Глава 9


Вторжение совпало с приходом лета: его совершила армия южан под предводительством лорда Гиллакомгейна, морейцев, чьи дома ему повиновались и остальных, имевших на севере родичей или владевших землей там, где прежде правили предки Финдлеха, покойного дядюшки нынешнего властителя. Говорили, что среди пришедших также встречались те, кто совсем не относился к Мореи, а пришли из далеких концов юга и запада страны. Но прислал ли их Дункан, или же его отец, чужаки об этом молчали.

Финдлеха почитали равно сильно, как и боялись. На юге присутствовало достаточно недовольных морейцев, чтобы быть уверенными, - до Кейтнесса доберется надежное предупреждение о намерениях Гиллакомгейна, а в его войске насчитывалось столько вынужденных делить свою верность пополам, что и сомнений не возникало, - опустошения после боевого марша не появится. На севере все время сияли многочисленные сигнальные огни, чтобы Торкиль удачно отплыл с Оркнеев вместе с собранными податями.

Наверняка, Гиллакомгейн видел, как паруса Амундасона поворачивают к устью Ойкеля. Разумеется, его разведчики, при переходе через Несс брошенные вперед и двинувшиеся на север, принесли вести о произошедшей высадке, о состоявшемся сборе армии и ожидании в Кейтнессе. Ее наличие ярко продемонстрировало способ проведения времени Торфинном на западных островах Вестерн Айсл и в Ирландии.

Даже Торкиль, увидев палатки и количество вооруженных и ожидающих мужчин, испытал стыд от того, что война теперь дошла до подобного. Наемники, явившиеся из-за денег саксонского короля, вместо обычных боев, вспомнили о старых героических традициях. Предводитель сражался против предводителя, и монарх против монарха. Проигравший погибал там, где стоял, и это было правильно. Он вставал в строй, дабы получить максимум добычи, поэтому и терял все. Те же, кто славно бился с каждой из сторон, возвращались к своим хозяйствам и находили другого господина, готового им покровительствовать. Как и случилось с королем Олафом и Тронделагерами.

На протяжение какого-то отрезка времени между обеими армиями не появлялось ничего, кроме болотных птиц с трясин и разведчиков. Затем войско Гиллакомнейна повернулось и отступило.

Амундасон направился в шатер воспитанника и объявил: 'В следующий раз. Но откуда возникнут деньги в следующий раз? Последние выплаты Кнута навечно не растянутся'.

Сочинитель песен, Арнор, произнес: 'Да не будет этого следующего раза', - показав тем самым, что он знает столь же много, сколько возможно узнать когда-либо скальду, подтверждением чему служили сплошь серебряные кольца на его руках. Торкиль отметил, - боевое снаряжение на Арноре отсутствовало.

'Следующий раз будет, и нам потребуется запастись достаточным количеством денег', - сказал Торфинн. 'Слышал, что Гиллакомгейн взял сегодня с собой племянника? Он надеется укоренить его в Кейтнессе. Мне говорили, что отец мальчишки ведет с Кринаном какие-то дела'.

'Надо понимать, что церковь Дункельда готова учредить в Кейтнессе свою заставу?' - поинтересовался Торкиль.

'Церковь Дункельда в облике своего настоятеля', - ответил Торфинн, - 'находится на рискованном повороте, намереваясь поставить столы и распахнуть книги везде, где это способно принести прибыль. Я просто заостряю на том внимание. Если можно извлечь хоть какую-то выгоду из Кейтнесса или из Оркнейских островов, я собираюсь о ней позаботиться'.

И он позаботился о прибыли, равно использовав корабли, перевозившие наемников домой, чтобы доставить из Дублина вино, которое эрл продал Хаареку из Тьотты в обмен на погрузку на палубу шкур, медвежьего меха и моржовой кости. Часть моржовых шкур Торфинн надрезал по спирали, чтобы сделать из них корабельные канаты, и сохранил, ведь они еще являлись лучшим средством для холодного времени. Все остальное молодой человек продал на острове Тири, прибыль отложив как в денежном эквиваленте, так и в виде разрубленного серебра.

Торкиль Фостри - Торкиль Воспитатель сохранял спокойствие и, в большей степени, делал то, что ему говорили. В августе появились известия об объявлении покойного короля Олафа святым и превращении его могилы в Нидаросе в неоспоримый источник чудесных исцелений.

Кальф на обратном пути на Оркнеи не заехал, что осенью, что следующей весной. Тор Собака, напротив, выказал живейший интерес, разделив с Хаареком и Торфинном торговлю с лопарями и часто появляясь в Дункансби. Сложно было сказать то же самое о его приземистом отпрыске Сиварде, удачно осевшим теперь в Йорке, на севере Англии.

Уже спустя годы Торкиль задумался о периоде, последовавшем после возвращения Торфинна домой, как о зимних месяцах, отведенных на планирование долгого путешествия викингов. Все это время он ни разу не видел, чтобы его воспитанник сражался или занимался чем-то иным, кроме управления сельскими угодьями или ростовщичества среди арендаторов, либо товарищей, будь то на суше или на море. Юноше исполнился двадцать один год, когда это началось, и двадцать три, соответственно, когда завершилось, но корабль сошел на воду с пролитием крови, как просили о том древние боги.

В тот год, подвергшийся осмеянию и озадаченный, Гиллакомгейн обратился за помощью на юг. Он просил меченосцев и копьеносцев, необходимых для разгрома этого нескладного кукушонка, своего кузена по браку дядюшки, устроившегося на севере и бросившего вызов старшим. Вскоре, если никто за ним не присмотрит, данный полунорвежец-мореход может забрать в голову угрожать им всем: ему, Гиллакомгейну, старому королю Малкольму на юге, принцу Дункану. Последнему следует контролировать перспективы собственного будущего, а он кажется, как и дед, погруженным исключительно в обеспечение благополучия святым и отбор в их ряды.

Помощь подоспела в лице авторитетного торговца и сборщика денег, Кринана, отца Дункана из Камбрии. Лорд Кринан, совершая одно из обычных для него посещений богатого монастыря в Дункельде, повернул затем из устья реки и из дома святых братьев в Брешине вызвал Гиллакомгейна на юг - посоветоваться. Гиллакомгейн явился, но с вооруженной свитой, насчитывающей больше людей, чем позволяла вежливость. И Брешин укрыл обоих, пока они беседовали под стройной башней ирландцев и ее раздражающими колокольными перезвонами, чей грохот далеко разносился порывами ветра.

Ужаснее всего этого мог быть только визгливый и протяжный визг за окном сына Гиллакомгейна. Лулооцен являлся единственным ребенком, которого он сумел зачать с дочерью Финна Арнасона, и обладал слишком высокой ценностью, чтобы оставить его заложником для друзей Финдлеха. Девчонку же Арнасона он мог бросить где угодно. Возникни у нее дитя от какой-то интрижки, младенец не будет иметь к Гиллакомгейну никакого отношения, и тот с полным правом вернет ее к семье, лишь увидит, что за ветер дует в Норвегии. Гиллакомгейн не видел, как можно иначе посмотреть на факт убийства дядюшкой молодой женщины единственного норвежца, которого когда-либо считали достойным канонизации. Кнуту подобное вряд ли понравилось бы.

Этот человек, Кринан, и сам выглядевший как святой, с длинной и мягкой каштановой бородой и большими глазами, полагал, что король Кнут не станет держать такое против Гиллакомгейна. Он сказал о широкой известности постоянной готовности жителей северной Норвегии к низвержению монарха, будь то Олаф или Кнут, и о том, что юноша Дункан обнаружил себя в равно сильном положении, как и эрл Торфинн с покорными ему Кейтнессом и большей частью Оркнейских островов, будучи способен рассматриваться в качестве естественного союзника.

Если эрл Торфинн также хорошо держал бы Морею, тогда король Кнут почувствовал бы, что процесс зашел слишком далеко. Он был уверен, сказал Кринан, что король Малкольм, отец его покойной супруги, чувствует то же самое. Нет, разумеется, нападение пройдет легко. Вопрос тут заключается в расстоянии. Владения короля Малкольма и, конечно же, владения короля Кнута лежат очень далеко от Кейтнесса. Его личный монастырь в Дункельде, Кринану не было необходимости на это указывать, не имел в запасе людей, готовых оказать поддержку, кроме управляющего и тех, кто трудился для монахов на полях. Успел ли Гиллакомгейн разработать план?

Гиллакомгейн ответил, что верил в обнародование плана королем Малкольмом и лордом Кринаном, учитывая их согласие поставить эрлом Кейтнесса отныне сына сестры лорда, Маддана, вместо внука короля Малкольма, Торфинна Оркнейского. Как понимал каждый, у Гиллакомгейна не было средств, сравнимых с имеющимися у Торфинна. Его брат, Малкольм, ничего родственнику не оставил. А отец жены, Финн Арнасон, предложил лишь полный рог серебра в приданое, да и то оказалось потрачено на последний поход.

Лорд Кринан, обладавший даром безграничного терпения и временем для воплощения того в действительность, выслушал Гиллакомгейна до конца, а затем произнес: 'Что вам нужно, так это флот. У моего сына Малдреда есть дядюшка, который поставит его вам на службу'.

Гиллакомгейна не волновало, что упомянутый дядюшка - это Карл, сын Торбранда Йоркского. Все, что ему требовалось услышать заключалось в состоятельности персонажа, в обладании им торговым флотом и в способности спустить на воду в Бервике двадцать судов, готовых высадить армию в любой точке побережья Кейтнесса.

'Насколько велика армия?' - спросил Гиллакомнейн, прохаживаясь туда и обратно с бряцающим от его возбуждения мечом. 'Все зависит от ее величины. В прошлый раз это дитятко-претендент взял с собой целое население Ирландии. Целой Ирландии, уверяю вас. Столько у него в наличии денег'.

Длинное одеяние Кринана, подбитое мехом и удерживаемое застежками, лежало на вздыбленной его каблуками земле. 'Довольно много, мне кажется', - проронил он. 'Довольно много, чтобы отправить юношу бороться за Оркнеи. Но молодой человек еще слишком незрел, дабы желать выстоять и сразиться'.

Гиллакомгейн застыл. 'Вы же не предполагаете, что я отправлюсь завоевывать северное побережье и удерживать его, пока юноша сидит, словно волк, словно дикая собака в своем графстве, ухмыляясь через волны моим действиям? Тогда его стоит убить, и отдать Кейтнесс на захват. Я бы также присовокупил и Оркнеи, но знаю, что Кнут сохранит их для Норвегии'.

'Значит, если вам угодно загнать его в ловушку', - произнес Кринан, - 'потребуется равно перегородить ему и задний ход. Высадите часть войска на юге Кейтнесса, вторую же - на севере, а также закройте судами Карла гавани. Как мне рассказали, у Торфинна в Дункансби всего лишь пять кораблей'.

'Его стража заметит приближающийся флот', - возразил Гиллакомгейн. 'И если Торфинн страшится с ним столкнуться, то он отступит на север к Оркнеям, прежде чем мы туда доберемся'.

'Его стража заметит половину приближающегося флота', - уточнил Кринан. 'И Торфинн выберет или остаться и биться со столь малыми силами, где бы ни произошла высадка, или двинется на север и попытается улизнуть, как вы и сказали. Он не увидит остальные суда, пока те не прибудут, потому что мы пошлем их из Бушан Несса прямо на север, так далеко в море, что Торфинн не сумеет получить предостережения до поры, когда станет уже чересчур поздно. И тогда спрятанные корабли обойдут его со стороны Дункансби Хед, разрушат флот Торфинна и поставят против него ему же принадлежащее побережье. Карл сделает это. Вы и Маддан сойдете на сушу с первыми кораблями и, если вам не предложат сразиться, двинетесь на север, пока не зажмете Торфинна между вашими войсками и войсками Карла. Я не солдат', - вздохнул настоятель Кринан, завязывая одеяние на поясе и поднимаясь в полный рост, 'но мне представляется это создаст некоторые перспективы для успеха... Кажется, что ваш сын не согласен'.

Возгласы, свидетельствующие о сопротивлении, которые доносились извне, сделали беседу совершенно невозможной. Тем не менее, Гиллакомгейн расхохотался. 'От чего бы он не отказывался', - ответил отец, - 'это точно не королевство на севере и долгая славная жизнь, что труд сегодняшнего дня нам всем принесет. Ваш план, мой господин, все, на что я могу полагаться. Установите нужное время, вот, что я могу у вас просить'.

Снаружи Гиллакомгейн обнаружил, что ребенок затих: молодой монах оторвал его от няньки и скрестив ноги устроился рядом, положив ладонь на пояс мальчика. Монах взглянул на Гиллакомгейна и человека из Йорка, улыбнулся и спросил у малыша: 'Посмотри, кто там?'

'Макдауэлл', - ответил ребенок. Для своих трех лет он говорил очень отчетливо.

'Нет. Взгляни получше', - попросил монах. 'Кто этот маленький человек?'

'Кали Хандисон', - ответил малыш.

Монах рассмеялся. 'Нет. Это твой отец. Няня говорит, что это твой отец', - произнес он. 'Как тебя зовут, мой необычный мальчик?'

Глаза, ясные, оттенка чистой лазури, впились в глаза монаха. 'Лулооцен', - ответил ребенок. 'Лулооцен. А ты кто? '

В течение мгновения он едва мог вспомнить, глядя в эти огромные чистые и голубые очи, кем был или почему оказался призван в данный монастырь. Затем ответил: 'Мое имя - Сульен' и встал на ноги, не отрывая взгляда.

'Знаю', - отозвался ребенок, потянул юбки кормилицы, чтобы та его подняла, и отправился вслед за отцом, так и не оглянувшись.


* * *


Настоятель Лланбадарна произнес: 'Понимаю, моя госпожа. Это крайне странное послание. Кораблекрушение на пути в Ирландию. У восточного побережья Альбы'.

'Только Сульен', - заявил Альфгар, - 'мог попасть в кораблекрушение у восточного побережья, путешествуя с западного побережья еще западнее. А что насчет того ирландского монастыря, где он собирался учиться?'

'Он говорил, что эрл Торфинн вместо этого устроил его учиться в монастырь Святого Дростана', - ответила его матушка Годива. 'Упоминание обители Святого Дростана звучит для меня подозрительно. Если в этом аббатстве найдется больше одного отшельника в летах, я буду сильно изумлена. Альфгар, тебе не показалось, что Сульен с Торфинном при встрече сильно притянулись друг к другу? Ты же помнишь то чудовищное соревнование на веслах?'

'Хотелось бы мне, чтобы они снова удержали его', - отреагировал Альфгар. 'В следующий раз мне следует оставить моего господина Дункана из Альбы тонуть. Нет, я встречи двух душ не помню, хотя она вероятна. Сульен почти каждому симпатизирует, а Торфинн относится к числу людей, считающих подобное стоящим, если видит. С тобой же он поладил замечательно. Да и любой подтвердит, как прекрасно Торфинн взаимодействует с леди Эммой'.

'Не знаю, указывает ли это на характер, на хитрость или же на обыкновенное терпение', - возразила Годива. 'Но точно демонстрирует, что Торфинн понимает, что для него хорошо. Как бы то ни было, не хочу, чтобы Сульену причинили вред, иначе я никогда не...Кстати, эрл Торфинн, представляется, просил Сульена остаться. Послание, конечно, странное: я бы сказала, даже неискреннее'.

'Вокруг Торфинна все неискренне', - откликнулся Альфгар. 'Включая его предложение исландцам в обмен на денежный взнос широкие пути поставки в Морею древесины, а та ему совсем не принадлежит. Знаешь, он подмял под себя Западные острова'.

'Хорошая фраза', - усмехнулась Годива. 'Она означает что-то конкретное?'

'Она означает', - расшифровал Альфгар, - 'что Торфинн напомнил исландцам, что надеется собирать с них дань также, как его покойный дядюшка, а когда те стерли его слова из памяти, отправил через воду корабль поджечь несколько усадеб для ее освежения. Говорят, справиться с этим ему помог кузен'.

'Морея', - задумчиво повторила Годива. Она заметила, как ускользнул из беседы настоятель. 'Действительно', - заметила госпожа Мерсии, 'Я едва ли способна проследить систему ввоза Личфилда, не говоря уже о западных островах, но надеюсь, что Церковь в этом разбирается достаточно. Как чудесно с вашей стороны, мой господин аббат, лично прибыть в Честер. Несомненно, вы напишите Сульену и поделитесь с ним вашими новостями. Вероятно', - продолжила госпожа Мерсии, - 'если я сумею отыскать писца, который не слишком занят, что малоправдоподобно, вы равно возьмете для Сульена сообщение и от меня? Нам нельзя упускать из вида этого очаровательного юношу'.

'Какого именно?' - поинтересовался Альфгар и расхохотался, когда матушка ударила его по лодыжке.


Как и в каждом сражении, предварительное ожидание оказывалось хуже всего.

Несмотря на жару снаружи и ослепляющий блеск моря, ни один из пяти сопровождающих корабли экипажей не мог вынести пребывания внутри высокого темного зала в Терсо, где Торфинн сидел с теми из своей свиты, кого не стал отсылать.

К настоящему времени из Терсо ушли все пожилые жители, как и женщины с детьми. Благодаря низким проходам и широким угодьям, ведущим из Мореи на север, все ценное было спрятано и все те, кто не мог сражаться, укрылись в безопасности, пока с юга двигалось войско Гиллакомгейна. И теперь оставшиеся оказались вынуждены ждать: ждать сообщения с запада, которое бы им поведало, что корабли Карла Торбрандссона причалили с севера к Дункансби, дабы загородить Торфинну путь назад.

Сульен уже в третий раз повторил: 'Пяти судов не достаточно. Ему требуется запастись одиннадцатью'.

'Пяти кораблей нашего уровня будет довольно' - произнес эрл Торфинн. 'Чуть больше, и он что-то заподозрит'. В его голосе не было нетерпения, как не отражалось того и на лице, что мог бы заметить Сульен. Высадившись на пристани в Дункансби и двинувшись в усадьбу, доложить эрлу Торфинну, что Сульен из Бретани и Лланбадарна здесь, юноша спрашивал себя, неужели его наставники правы? Неужели непоколебимый интерес к людям и проблемам являлся признаком безответственной природы, тогда как душа всецело должна была устремляться к предназначению, для которого его готовили?

Частично тревога Сульена не имела под собой оснований. Благосостояние и могущество ради них самих его никак не привлекали. Молодой человек был чересчур незрел, чтобы презирать тех епископов, кто отвернулся от мира духовности ради занятия государственной должности или управления провинцией, сравнимой по размерам с графством. Его задача состояла в спасении душ, как повторял себе Сульен. Поэтому возможность встречи в Честере со странным эрлом Оркнеев целиком захватила воображение юного монаха.

Сульену доводилось видеть в Бретани влиятельных лиц, одним поднятием пальца способных вызвать захват города или опустошение округи.

Все это также подчинялось руководству и мрачного и сдержанного северного эрла, лишь двумя годами старше Сульена, как и тот, расчищающего себе дорогу в культуре, не совсем ему близкой. Но потом за ледяной неприязнью он ощутил что-то еще и дерзнул послушаться этого ощущения, действительно ему был дан ответ.

В течение пяти последовавших лет Сульен мог посчитать себя совершившим ошибку, не вспомни совершенно недавно роковое имя госпожа Мерсии и, слушая его, не согласись с собеседником. 'С тех пор как Торфинн освободил Альфгара, пусть и ради собственных целей, вы могли почувствовать себя свободным произвести его в ранг святых, мой дорогой Сульен. Но нет. Вижу, вы настроены серьезно. В глубине Торфинна прячется человек, пусть и немного заплутавший, с чем я соглашусь. А еще он не лишен остроумия. Вы уже поняли это'.

'Я придерживаюсь того же мнения', - отозвался Сульен. Он помолчал. 'Люди вокруг Торфинна не создают впечатления сильной пользы от них'.

'Достойно сочувствия', - согласилась леди Годива. 'И, конечно, против него везде плетут заговоры. Я только на днях слышала от шкипера о некой встрече, имевшей место в Брешине. Не представляю, чему она была посвящена, но монахи извне ее обсуждали. Туда приехал лорд настоятель Кринан. Они нуждаются в подушках'.

Сульен ответил: 'Надеюсь, вы продадите им несколько, набитых вашей крапивой. Я скоро уеду в Ирландию - учиться'.

'Знаю', - кивнула ему леди Годива и улыбнулась.

Таким образом, благодаря этой улыбке, в той же основательной степени, как и благодаря собственным склонностям, Сульен обнаружил себя выброшенным на берег в Брешине в процессе особенно из ряда вон выходящего путешествия в Ирландию. Услышав то, что он услышал, юноша предпринял выверенный логически шаг и привез сюда ставшие известными ему сведения.

Разумеется, эрл представления не имел о прибытии молодого представителя духовного сословия и ни разу не слышал о том в течение минувших пяти лет, если только Альфгару не случалось посплетничать. Это могло объясняться отсутствием времени для церковных мужей, едва покинувших подростковый возраст и объясняющихся на бретоно-гэльском диалекте. Могло, также справедливо, внушить недоверие любому, кто прервал бы поездку в Ирландию попутной остановкой в Брешине ради не совсем очевидных причин.

Сейчас перед Сульеном находился все тот же высокий и черноволосый молодой ястреб-перепелятник, оставивший усадьбу в Дункансби и стоявший, внимательно глядя, на довольно серьезном расстоянии от него. Затем он за секунды преодолел дорогу от склона до пристани и возник перед прибывшим, основательно того изучая.

Ему следовало выглядеть проницательным. 'Действительно', - произнес эрл Торфинн. 'Мы только и занимаемся поеданием в Великий Пост христиан'.

Юноша ощутил, как в лицо ему бросилась краска. Сульен ответил: 'Не обманывайтесь полами моего одеяния. На прошлой неделе я оказался обращен на территории Англси. И отныне спасен для Высокого, Равно Высокого и Третьего'.

'Тогда, добро пожаловать', - откликнулся эрл. 'Чего мы ждем? С вами желает встретиться Валькирия. По меньшей мере, мы обойдемся норной'.

'Я знаю. Фридгерт, дочерью Гамли', - стремительно проговорил Сульен и, не ожидая ответа, поспешил выпалить: 'Я хочу поговорить с вами. У меня есть новости, которые я вам передам, но для этого потребуются соответствующие условия'.

Затем, конечно же, эрл стал сетовать, проводя Сульена в дом. Зато, когда они остались наедине, и соответствующие условия были созданы, Торфинн не проронил ни слова, ибо гость поведал ему все узнанное в Брешине, благодаря долетавшим до него из крохотного монастырского окошка голосам.

Что привело Сульена прежде всего в Брешин, и что заставило его предать Гиллакомгейна, эрл Торфинн не спросил, ни после, ни в течение тех отведенных на планирование недель, что мгновенно последовали и на протяжение которых прибывший находился под крышей внука Малкольма.

Почему он остался, Сульен и сам не был уверен, хотя найти лежащую на поверхности причину казалось легко. Он поставил необходимое условие, и эрл, несомненно, считал, что юноша остался проследить за его выполнением. Равно играло роль и восхищение созерцанием группы способных мужчин, готовившихся к боевым действиям. Сульен также происходил из семейства воинов, любой из высадившихся в эти дни на берег едва ли, просто по определению, мог относиться к иной когорте. Он выслушивал подаваемые ему советы и имел собственное мнение, когда его спрашивали. Сульен написал в Лланбадарн и в Ирландию, дабы сообщить, что пока не приедет. Для этого кто-то в маленьком монастыре в Дирнессе запечатал послание и отослал бумагу далее по маршруту с первым же подходящим кораблем и внушающим доверие крестом на печати.

А еще Сульен воспользовался возможностью упомянуть Торкилю-воспитателю об оценивающих взглядах Господа, без сомнения, последовавших за его появлением в Кейтнессе и, само собой, в надлежащий момент, готовых опять проводить его назад. Подобное, как почувствовал молодой человек, поставило доброго Торкиля в тупик, чего и требовалось ждать.

Теперь же пришел час для сражения, и Сульен сидел с эрлом Торфинном и его капитанами в холодной тьме старого зала в Терсо, ожидая знака, что разбросал бы их в разные стороны. Участие юноши в бою, из-за его призвания, не предусматривалось. Несмотря на это, он решил в течение некоторого времени обманывать остальных, когда наступит миг последовать в убежище за стариками и детьми. Сульен хотел спрятаться на одном из боевых кораблей и выйти к соратникам лишь в открытом море.

Он не знал, являлся ли эрл обладателем таланта чтения мыслей. Но, как бы то ни было, то, что Торфинн выбрал для речи, напомнило истину - в битве нуждающийся в защите любитель то же, что груз, способный принести гибель большему числу талантливых сподвижников, чем пало бы даже от длани врага. И это вынудило Сульена изменить свое намерение.

Он подумал о том, когда снаружи раздался крик, означая прибытия послания и наступление времени для пяти кораблей выйти в море навстречу своему предназначению. Сульен сказал эрлу Торфинну: 'Тогда здесь или в грядущем' и улыбнулся, придав словам отсвет обыденности. На лице Торфинна отразилось выражение, которое молодой человек прочитал как удовлетворенное прощальное оскорбление.

Сульен дождался пока суда отчалят, и их прямоугольные паруса выгнутся на фоне пламенеющего вечернего солнца. Потом он нашел своего коня и поскакал прочь от сражения, к нему не относящегося, но впервые, знал бы это Сульен, полыхнувшего бликом значительно более долгого побоища.


## Глава 10.


Для скальда Арнора никогда не было препятствием его отсутствие в излагаемом потом стихами бою.

Арнор мягко возразил, когда после пересечения Залива пиктов на одном из пяти судов Торфинна на не слишком большой скорости, он оказался высажен на пристани в Сэндвике. Но исключительно мягко, ибо паруса друзей Гиллакомгейна находились довольно близко за его спиной, яркие, словно свежие веточки дрока в холодных и быстрых волнах.

Решение направиться в Сэндвик, как сказал Торфинн, объяснялось стремлением получить помощь у Торкиля Фостри вместе с тем количеством людей, которых тот сумеет собрать. Эрл предпочел скрыть, что Торкиль, равно как и вся сила Оркнеев, уже пребывали на материке с людьми из Кейтнесса в предвкушении подготовки для армии Гиллакомгейна должного гостеприимного приема.

Арнор ждал прибытия лодки к кораблю Торфинна с довольно смешанными чувствами. Если сражение совершит недобрый поворот, как-никак пять драккаров встанут против одиннадцати, ему придется искать для себя нового господина. Здесь он находился лишь потому, что кормилица пообещала юноше рождение в этом месте его славы. Слишком долго, пока Арнор себя помнил, воспитательница оказывалась, по большей части, права, но дары мудрой женщины не могли тянуться бесконечно, а он не хотел выглядеть в исландском Хитарнесе глупцом, потому что приемная матушка сделала некое не поддающееся пониманию предсказание. Арнор просто желал приобрести большую известность, чем та, что когда-либо окружала его отца, Торда, сына Колбейна, и сейчас основательнее размышлял о своих коровах, нежели о стихах.

Для кораблей из Бервика положение дел было довольно прозрачным. Или некий слух достиг в Кейтнессе ушей Торфинна, и тот стал думать о побеге, или эрл с принадлежащими ему судами, пересекая волны просто ради посещения своих владений на Оркнеях, заметил огибающий мыс чужой флот. Скорее всего, Торфинн не признал стяги Нортумбрии, а, может статься, и признал, - говорили, что Торфинн посещал Йорк вместе с королем Кнутом. Но, при любых обстоятельствах, странный флот двигался на север в таких масштабах, что никак не походил на дружественный, особенно обладающий столь значительной командой. Торфинну предстояло совершить выбор. Или он пойдет к берегу и подвергнется опасности быть разбитым и получить пять своих судов сожженными на месте до появления подмоги. Или сумеет сразиться на море с минимальными возможностями для одного, либо даже двух кораблей освободиться и в общей суматохе уплыть. Матросы на палубах судов из Бервика уже получили предписание проследить за подобным ходом событий.

При приближении их изумили протяженность и низкий уровень посадки кораблей Кейтнесса, выходящих в море почти по верхней кромке корпуса. Затем ведущий драккар повернул направо, сбросив своего пассажира, и солнце прошлось алым по золоту его задней оконечности - ахтерштевеню, осветив реющий на мачте стяг с вороном. Карл Торбрандссон сказал капитану: 'Он двинется на северо-восток вокруг побережья. Если мы схватим людей раньше, чем те обогнут мыс, им придется столкнуться с бьющим в лицо ветром и слепящим глаза солнцем. Сможем справиться?'

'Если не потопят груз', - ответил капитан. Ему и раньше доводилось бороздить воды вокруг Оркнеев, как и большинству его собратьев по торговле, поэтому предварительные наметки уже имелись. Например, он лучше знал прямо пройти через Сэндвик и перехватить там уроженцев Кейтнесса. Напротив Сэндвика существовали мелкие скалистые острова - шхеры, большую часть которых заметить под водой не представлялось возможным.

Капитан поинтересовался: 'Он же еще молод, правда? Вдруг у парня есть совет получше'. Бервикские матросы в мгновение ока обогнали пять судов, воспользовавшись ветром в спину и натянувшимися канатами. После этого мужчины отдались лихорадке битвы, подняв шум, ударяя щитом о щит, одновременно раздавались обрывки песен, ревом перетекающие с палубы на палубу, смех, мелькало сверкание подрагивающих копий, отражающих под полированными шлемами белизну зубов.

Впереди совершили поворот пять кораблей, напомнив пойманную в сеть рыбу пикшу и устремившись в море со скоростью безумного. На это им понадобилось минут пять, в течение которых одиннадцать бервикских судов двинулись сквозь волны боронами. И тут драккары Кейтнесса остановились.

Они так сделали потому что, будто стянутые рукой, паруса всех пяти рухнули, оставив после себя лишь покачивающиеся мачты. Одновременно, создавая впечатление лапок насекомого, с каждой стороны каждого корабля взлетели тридцать весел, повернувших их кругом - по направлению к солнечному диску и приближающемуся из Нортумбрии флоту.

Еще мгновение пятерка драккаров, медля на юрких волнах, продолжала оставаться на прежнем месте, пока ослепительное солнце озаряло их носы, а флотилия с юга приближалась все теснее и теснее. Настолько тесно, чтобы можно было видеть подымающихся на ноги мужчин, один десяток за другим, на кейтнесских судах, с высоко воздетыми копьями и лежащими на плечах лезвиями боевых топоров, с обрывками отражаемых водной гладью несмолкаемых и презрительных грудных напевов. Настолько тесно, чтобы даже краем глаза видеть золото шлема и красноту щита человека, против которого сейчас предстояло сражаться, высокого и угрюмого хищника, устроившегося на форштевене. Настолько тесно, чтобы увидеть стяг с вороном, то замирающий, то опять бьющийся над головой этого мужчины, а при повороте судна, начавший реять конкретно в сторону неприятеля.

Нортумбрийцы считались моряками способными и быстроходными. Ровно перед тем, как их кораблей достигли порывы ветра, были выкрикнуты приказы, и гребцы прижали к себе весла, паруса грохнули вниз, с хлопками и перекручиванием вокруг своей оси. Драккары Кейтнеса все еще стояли на прежнем месте, их весла мягко колыхнулись и команды принялись ждать, пока одиннадцать судов врага выстроились для долгого и тяжелого противодействия очередному порыву ветра, охватившему отделявшее бервикцев от недруга пространство.

Карл Торбрандссон произнес: 'Он знал, что на закате направление ветра изменится. Пока мы сумеем до него добраться, солнце окончательно закатится. Кто такой этот парень Торфинн?'

'Парень, которого король Кнут не возражал бы убрать со своего пути, мой господин', - ответил капитан. 'Если вы помните'.

Но он все еще обладал силой заставить собеседника съежиться, если хотел этого. 'В случае моей гибели', - подчеркнул Карл Торбрандссон, - 'корабль перейдет к сыну моей сестры. Вот это стоит помнить'.

Затем начали падать стрелы, сверкающие семена урожая боя, пускаемые в небо веющим от судов Торфинна непроницаемым и плодотворным ветром. Стрелы же бервикцев, рассеиваемые и подбрасываемые мерзлой и колыщущейся воздушной завесой, будто повисали в ней.

Матросы бервикского флота могли похвастаться достойной подготовкой. Они гребли вперед навстречу ветру и стрелам, взлетающим на фоне розоватого закатного сумрака, растягивая линию кораблей для окружения и удушения неприятеля. Стоило последнему к ним приблизиться, как весла заработали со скоростью гончих, стали ясными и различимыми лица, с бородами, чисто выбритые или усатые под полированными конусами шлемов. Стали лучше слышны слова и звуки, раздающиеся среди криков, сильнее начало ощущаться зловоние пота, разносимое ветром и заставляющее волоски на спине подниматься дыбом. Затем, словно миноги, длинные суда кейтнессцев, оказавшиеся среди бервикцев, спрятали свои весла равно быстро, как до того подняли. Вместе со скрипом калечащих стальных когтей приспособлений захвата на палубах разлетались крики, зубья плотнее пригоняли друг к другу брусья, стягивали их. Все это длилось, пока один за другим каждый корабль из Терсо не оказался туго заперт с помощью следующего, и пока члены команды не принялись выпрыгивать на чужую палубу под сшибающим с ног, насмехающимся над мишенями полетом выпускаемых противником стрел. Выпрыгнув, каждый тут же вынимал свой топор.

Предполагалось, что в схватке пять кораблей встанут против одиннадцати. В действительности, почти пять сотен мужчин поднялись против в разы превосходящего их противника. Пять сотен мужчин, сознающих сейчас, как долго протянется период сумерек, и когда уже не будет возможным отличить друга от врага в колодце тонких и колеблющихся переборок длинных драккаров. Пять сотен мужчин, знакомых с проделками ветра, с водоворотами и толчками течения, в крайне близком промежутке времени уже готовых захватить закрывшуюся цепь кораблей и бросить ее прямо на берег.

Первым двинулся драккар с нортумбрийцами, взявший на себя тяжесть высадки пока, сметенные вдоль палубы ринувшимися на абордаж, оставшиеся на нем матросы не спаслись, перегнав ближайшее к ним судно.

Теперь, окаймленный по планширу покойниками и несущий лишь тяжесть побежденных, он вырвался, чтобы угодить в приготовленную ветром ловушку, и попав в прилив, развернулся поперек течения. Следующий драккар качнулся, оглянувшиеся назад были уже мертвы, но те, кто не пал, сжимая лезвия, еще могли поспорить с судьбой. Море добела омыло их пояса, сначала с одной, а потом и с другой стороны, после чего снова скользнуло вниз, пенясь розоватыми на фоне заката брызгами. Шлемы покатились в воду, словно жидкое серебро, пока постепенно не стали наполняться, перевернулись и ушли на дно.

На ведущем судне с Карлом Торбрандссоном находились самые отборные из его людей, а он представлял среди них лучший во флоте ум. Под руководством Торбрандссона первый напавший на них корабль оказался отброшен, словно ножом разрезав волны, легко взметнулись металлические кошки, за ними полетели дротики и брошенные копья, осаждаясь в хор голосов как громких и приглушенных, так и хриплых, лишенных тембра.

Десяток членов команды был оставлен позади, на ведущем драккаре. Они не стали играть со своими щитами или пытаться заключать сделку во имя милосердия, напротив, окликая друг друга, каждый прыгнул к намеченному заранее врагу и, изгибаясь, рубя, пихаясь и нанося колющие уколы, вдвое увеличивал существующее изначально число жертв, пока последняя из них не полетела за борт.

За спиной пустым качался еще один корабль из Бервика. По меньшей мере пять из них были к этому мгновению уже успешно взяты на абордаж. На трех, как получалось увидеть, неприятель оказался отброшен, как и на собственных палубах, и тела поверженных связками отправлялись в море. Карл Торнбрандссон обернулся, чтобы занять на корме полагающееся ему место, и сразу заметил ведущий драккар противника, снова вставший на весла и уклоняющийся от угрозы убийства, прямо двигаясь в сторону своих.

Настал час, чтобы прозвучал сигнал предупреждения, после чего с треском сошлись борта, взаимно взламывая древесину и смыкая корабли бок о бок, словно те являлись единым целым.

Первая группа мужчин, с глухим звуком перемахнувшая через борт, отличалась находившимся в ее сердцевине парнем, обеими руками удерживавшим стяг с Оркнейским вороном. За ней хлынула вторая волна, а потом и третья. Крики становились все тише, по мере того как на набитом воинами судне происходила схватка за жизнь, а ветер носил брызги крови вместе с обрывками отрубленных волос, тогда как доски под ногами оказывались утыканы шипами и завалены оружием вперемешку с телами. В кругу своих хаускерлов-секироносцев нортумбрийский предводитель сражался равно хорошо с любым из них, ибо был человеком, привычным к битвам. Но он опять и опять искал взглядом объявленный обещающим награду, в случае победы над тем, золотой шлем эрла. Нортумбриец громко произнес, задыхаясь, обращаясь к капитану: 'Если Торфинн мертв, мне придется запретить отступление'.

'Мне в любом случае следует его запретить', - ответил капитан. Только он почему-то изменил свой резкий голос на густой и чрезвычайно низкий, и исходил тот от черноволосого, напоминающего ворона юноши в золотом шлеме, с мечом в обеих ладонях и плечами, двигающимися будто у управляющего быками пахаря. Торфинн объявил: 'Так ты тут и останешься. Тем временем, твои воины уже перемещаются на другой корабль'.

Это являлось правдой. Карл Торнбрандссон мог видеть, как соратники бьются с соратниками эрла, создавая вокруг хаос. Он сознавал, что корма корабля сейчас почти очищена, за исключением уже погибших и еще умирающих, и что представляющие обе стороны воины в своей изменяющейся сражающейся массе теснее оттесняются к взмывающему вверх носу драккара, рядом с которым другой его корабль изворачивается и барахтается в агонии такой же утраты славного имени. Торфинн сказал: 'Запрещай отступление. Не хочу с тобой ссориться'.

Торнбрандссон ответил: 'Прикажи своим людям отойти. Мы в силах уладить проблему между собой'. В сторону Карла метнулся топор, отбитый им по рукоятке в сторону. Он увидел, как Торфинн пригнулся и совершил рубящий взмах, обеими ногами сохраняя вес, пока корабль под ними раскачивался. Кто-то закричал, демонстрируя ладони.

Торфинн заявил: 'Улажено. Я победил'.

Эрл выглядел удивленным, даже испытывающим нетерпение. Карл задумался над подходящим ответом. 'Нет, пока ты меня не убил', - пришло ему в голову. Но привилегия произнести подобное принадлежала не ему, а Гиллакомгейну. Интересно, что с ним произошло?

Молодой человек напротив сунул большой палец под кромку шлема и, подняв тот с глаз, заявил: 'Не тревожься о переходе туда и помощи Гиллакомгейну. Доберись он до северного побережья, каждый мужчина боеспособного возраста, что в Кейтнессе, что на Оркнеях уже лежит там, ожидая его. Объясни это моему господину Кринану, когда двинешься на юг. Да и любому другому, кто заинтересуется'.

Корабль был пуст, если не считать хранящих молчание мужчин, окружающих Торбрандссона, и отряда Торфинна, также стоящих в отдалении. Карл Торбрандссон изрек: 'Нортумбриец всегда такое понимает, но не когда он побит, а когда идет разумным маршрутом. Нет сомнений, мы еще встретимся'. Его трубач, отзываясь на поднятую руку, уже издавал сигнал отступления. Среди воцарившегося хаоса лица противников обернулись друг к другу. Карл колебался.

Торфинн сказал: 'Полагаю, учитывая право завоевания, этот драккар, по всей вероятности, отныне мой. Длинное судно впереди еще не отчалило, на случай, если ты захочешь к нему присоединиться'.

Карл Торнбрандссон совершил подобие поклона и, под бдительным оком своих людей, выполнил максимально величественный проход из ему доступных, спускаясь с палубы пустого драккара, а потом затем поднимаясь на его нос, чтобы перейти на другой, себе принадлежащий корабль. Очень скоро карабкающиеся, но продолжающие сражаться представители обеих сторон отступили на свои суда, и те принялись медленно расходиться, вздымая весла тройками и четверками, пока, в конце концов, не скрылся из поля зрения.

Восемь кораблей повернули на юг, исчезнув в ночи, и их паруса, поставленные прямо, сначала надулись, но после растворились в черном море, словно пена. Два корабля причалили к берегу и позднее были выкуплены Дэвидом Дирнесским и его семейством. Те похоронили обнаруженное на палубах, - в торфе - останки нортумбрийцев, а в часовне, во Славу Божью, - броши и наплечные обручи вместе с кольцами. Оружие с корпусами драккаров и уцелевшими балками позднее, по здравом размышлении, позволили забрать эрлу Торфинну.

Пять кораблей эрла Торфинна и ведущий драккар Карла Торнбрандссона, с которого тот сбил стяг, затем направились вкруг Сэндвика, выгрузить погибших и раненых и распределить добычу, что могла там оказаться. Они зажгли на берегу огни и поели, оставшись отдыхать, пока длинные суда приводились в порядок. Торфинн ходил вокруг, отбрасывая свою длинную тень на кромку воды, на лица воинов и на поросшие дерном холмы, поднимающиеся к главному дому отца Торкиля и похожим на будки хижинам, взявшим в кольцо большую усадьбу.

Выбравшиеся из укрытий женщины принесли им хлеб в корзинах и только что заваленного быка, сало и сыры, но лишь один бочонок эля, так как работы еще оставалось достаточно. Хотя кузены и друзья громко взывали к своему главе - Торфинну, поздравляя и его, и себя, провозглашая красочные тосты, можно было увидеть, - эрл прошел довольно долгий путь от неуклюжего мальчишки, бегом спустившегося по рукояткам весел в Честере и получившего за это теплый удар в ухо, смешанный с оскорблениями.

Арнору Тордарсону, наблюдавшему происходящее блестящими глазами скальда, казалось, что Торфинн находится вне братства общего успеха незатронутым, как не затронута была его плоть. Он ходил под парусом с четырнадцати лет и видел, как люди убивали и сами становились жертвами убийства. Эрл собирал подати, не имея на то полномочий и, как некоторые повторяли, не имел никаких поощряемых законом занятий. Молодые люди плавали на длинных кораблях, часто также беря с собой и женщин. Перед глазами происходила перемена в юнце, начавшаяся с первых его неопытных опасений и обозначившаяся в миг вступления в бой, как подобает мужчине, отмеченная дегустацией им опасности, будто соли, торжеством приобретенных парнем навыков, готовностью, если необходимо, обрести могилу в месте отваги и чести, зная при том, что славное имя окажется воспето скальдами, а сыновья после него совершат подвигов не меньше.

О мальчике Торфинне Арнор знал только то, что рассказывали ему другие. А они толковали о молчаливом замкнутом ребенке, одаренном малым количеством физических достоинств, но разрабатываемых им наравне с металлом, попавшим в руки к гномам, пока он не сумел отстоять себя в любой в наполовину домашних для него, наполовину военных стычек, случившейся с ним или же ему грозящей.

Годы, проведенные с королем Кнутом, разбили эту привычную последовательность. То, что люди эрла Торфинна теперь лицезрели, являлось образом, обязанным увлекать их за собой. Как считал Арнор, в глазах соратников юноши оба лика совпадали и отвечали предъявляемым к ним требованиям. Что сложно было сказать о жизнерадостной и злобной фигуре мерзкого и шумного эрла, дикого и корыстолюбивого, не замечающего сопротивления отца молодого человека, Сигурда.

К середине ночи, когда они уже находились наготове, Торфинн выслал всех своих товарищей, дав им приказ отправиться на корабли, и сейчас, когда Арнор задал вопрос, позволил ему идти с собой.

Ветер не прекращал дуть в правильном для намерений Торфинна направлении, и они все слишком хорошо знали темные воды, чтобы потерять дорогу, или ошибиться с течениями, или оказаться затянутыми в водоворот Свелши, чем, согласно молве, завершилась жизненная стезя эрла Хакона Эйрикссона. Молодые мужчины обходили Оркнейские острова, двигаясь через устье реки к острову Строма, на котором в момент их прохождения, следовало зажечь огонь на маяке.

Поэтому Арнор находился в курсе дела. Однако продолжало казаться странным, при приближении их к низкому и черному силуэту острова, что на его склоне расцвели лепестки огня мягкого оранжевого оттенка, и что, при оставлении тех за спиной, отбрасывающих отсветы в опускающиеся волны, впереди, далеко на материке, вспыхнул новый всплеск цвета. Торфинн объяснил: 'Там, в Терсо, Гиллакомгейн. А Торкиль с его людьми в оцеплении, в укрытии и ожидают нас'.

'Принц', - произнес Арнор. 'У меня родились стихи'.

Юный Торфинн не удостоил его даже взглядом, не говоря о благодарности или изречении любой из фраз, предусматриваемых для эрла в отношении личного скальда последнего. 'Запомни их', - посоветовал он, - 'до тех пор, пока мы не одержим верх более, чем в половине сражения. Если мы его одержим'.

'Господин, но как ты можешь проиграть?' - почтительно спросил Арнор, мысленно отправив ругательства в адрес приемной матери-кормилицы.


Если Торфинн уже достиг полного выполнения возложенного на него свыше предназначения, не похоже что это встревожило Фридгерт, дочь Гамли. В течение своей длинной жизни она перенесла гораздо большее, чем вздорность приемного сына. В любом случае, ее внимание к настоящему сосредотачивалось на чем-то гораздо неодолимее: на молодом человеке двадцати одного года, отыскавшем свою дорогу, кто-то сказал бы, с помощью чар норны, кто-то - с помощью не слишком большого совпадения. А еще ее внимание сосредотачивалось на скоплении хижин, где и молодые, и зрелые члены свиты Торфинна укрылись до момента завершения трудов, пришедшихся на тот день.

Сульену ничего не казалось выходящим за привычные рамки. Он увидел, как корабли Торфинна на закате пересекли полоску горизонта по направлению к Оркнеям, а затем пошел искать ранее замеченный родник, так как испытывал жажду, но не стремился прикладываться к рогу с элем. Когда молодой человек наклонился, чтобы напиться, рядом раздался голос. 'Доброго тебе вечера, Сульнус, сын Гингомаруса, мудрейший из бретонцев. Если сегодня вечер добрый, как я надеюсь, для твоих друзей'.

Она назвала его мудрейшим из бретонцев, но это было лишь насмешкой старой женщины. Исключая то малое, что Сульен знал о мудрой Фридгерт, дочери Гамли, сидящей сейчас, как ему смутно виделось, у ручья, ничего не позволяло считать ее злобной. Юноша ответил: 'Надеюсь, этот вечер добр для всех нас' и опять склонился к воде. Когда он напился норна попросила: 'Присядь, если не торопишься. Тебе пока не надо торопиться'.

Сульен не был уверен в том, что она имеет в виду. Молодой человек произнес, нащупывая собственный путь: 'Это не моя битва. И, как мне кажется, не ваша'.

'Кровь этой земли струится по Исландии', - проронила старуха. Сульен заметил, что она улыбается. Та продолжила: 'Мне нечего оспаривать с тобой или с твоей церковью'.

Сульен вспомнил о своей юности и обо всем открытом благодаря упрямому побегу на север, хотя мог без малейшей опасности отплыть в Ирландию. Он тихо поинтересовался: 'Вы бросали для него руны?'

Фридгерт, дочь Гамли сидела неподвижно, улыбка сбежала с ее губ, лицо хранило выражение доброты и серьезности. 'Для эрла Торфинна? Нет. Для себя - да. Они поведали мне, что эрл наполовину одержит в этом сражении верх'.

Сульен уточнил: 'Вы ему сказали?'

'Ему не требовалось говорить', - парировала Фридгерт, дочь Гамли. 'Как и тебе не требуется. Здесь нет никакой магии, ни черной, ни белой. Мне отведено тут лишь малое количество времени, но потом придет другая, мне подобная. И когда уйдешь ты, тоже появятся другие, чтобы последовать по твоей дороге. Тебе надо запомнить, что он отыщет себя на земле, где люди говорят на двух языках и поклоняются разным богам'.

'Но Торфинн не сможет исповедовать две веры одновременно', - ответил Сульен.

'Сейчас', - объяснила приемная мать Арнора, - 'он верит только в одно и думает лишь об одном. Но однажды Торфинн поднимется и посмотрит вокруг, удивившись, почему ему было суждено родиться на стыке двух миров. Для раба это мелочь, а для умного человека, от которого зависят семьи, - явление опасное'.

Норна действительно отличалась мудростью. Она превратила в слова причину, заставившую Сульена прийти. Юноша произнес: 'Тут есть монастыри. Я в состоянии найти в каком-то из них для себя временную работу'.

Ладони Фридгерт расслабились, разгладив ее юбки, слившиеся с темнотой вечера, когда она встала. Дочь Гамли снова улыбнулась. 'Пяти лет будет достаточно', - подвела она черту. 'Может статься, даже четырех. Ты уже видел своего преемника'.

Сульен продолжал смотреть ей вслед, когда Фридгерт поднялась и оставила его в одиночестве.

Наверное, у ручья он и уснул, потому как во сне окунулся в громкий шум, напоминающий битву на море или же прилюдное приветствие огромного множества народа. Пробудившись, Сульен различил отдаленный звук, который вплелся в его сон. Им, как и пригрезилось, стал шум большой толпы, но она никого не приветствовала. Массы мужчин сжимали друг друга в смертоносных объятиях, наполняя ими летнее ночное небо, нависшее над Терсо. И тут, вскочив, юноша бросился в поселок, он увидел на востоке низкие облака, окрасившиеся в яркий цвет и окутанные маревом пугающего столба дыма.

Западня захлопнулась. Спящая армия Мореи оказалась окружена и вызвана на бой.

Находись Сульен вместе с Торкилем, вместо того, чтобы спать в эти часы у родника, он стал бы свидетелем, как тот весь день лежит с соратниками вне области видимости бухты и огромного бревенчатого дома, скопления хижин, скотных дворов и сараев, а еще одной или двух усадеб, известных как Терсо, на возвышенности между взморьем и рекой Скинанди.

Там, за высоким дубовым частоколом, опоясывающим опустевший дом эрла и примыкающие к нему пастбища, залегли Гиллакомгейн с войском, расставив вокруг себя лазутчиков. Коней поставили внутри, как и животных, собранных для дальнейшего питания. С ними находились телеги с палатками и мешками с провизией, с элем и оружием, протащенные, что было сил, с восточного побережья в Уике, где Гиллакомгейн совершил высадку. Равно с прибывшими наблюдалось присутствие женщин, известия о них Торкиль принял с понятной долей раздражения, ведь вовлечение в битву слабого пола никогда ничего, кроме проблем, не приносило. Он надеялся, сделав своим соратникам необходимые предупреждения, что у противника, по меньшей мере, достанет здравого смысла отвести женщинам отдельные помещения.

Тем временем Гиллакомгейн с компанией должны были, наверное, уже начать удивляться опустевшим в Уике жилым строениям и отсутствию сопротивления. Но, в конце концов, их корабли бросили якорь при свете дня, предупредив, таким образом, местных обитателей, - без причины кейтнессцы убежать не могли.

Гиллакомгейн беспрепятственно направился к Терсо и вошел туда. Теперь, несмотря на неудовлетворенность ходом захвата, он был способен позволить себе роскошь ночного сна. Разумеется, Терсо также встретило завоевателя опустошенностью и исчезновением Торфинна. Тот ускользнул на Оркнеи и, несомненно, сошел на берег, прежде чем флот Бервика успел бы прибыть и помешать этому.

Вполне вероятно, что Гиллакомгейн или его разведчики видели, как к Оркнеям засветло отчалили драккары Карла нортумбрийца. Только выяснить, как обстоят их дела, возможности не существовало. Казалось определенным, что, сбежав, Торфинн вряд ли взял с собой группу соратников, достаточную для противостояния целой морейской армии, отныне здесь хозяйничающей. Гиллакомгейн мог ожидать от своего союзника Карла, после выдавливания Торфинна на Оркнеи, попутной остановки в Терсо, предшествующей возвращению его домой. На большее от Карла надежд не имелось. Оркнеи не обладали правами на оспариваемые территории, поэтому их повелителям высаживаться тут не позволялось.

Так мог размышлять Гиллакомгейн. Но Торкиль, владеющий информацией гораздо точнее, следил за медленным нырянием солнца в волны и вел отсчет времени, в течение которого на север следует прибыть с юга кораблям Торфинна. Ночь погрузилась во мрак, затем чуть рассвело, а потом пришло передаваемое от человека к человеку желанное сообщение.

На острове Строма вспыхнуло сигнальное пламя. Как Торкиль и велел, на противоположном мысу, в ответ зажглось другое. Человек, вызвавший это, мог увидеть в отсветах темные паруса приближающегося флота Торфинна в количестве пяти или меньше драккаров, либо несущих эрла на палубе, либо оставивших его трупом или раненым в Сэндвике.

Теоретически, это не имело значения. Теоретически, все это означало, что зародившаяся в море половина захватнических планов Мореи оказалась разбита, и единственный сохранившийся противник находится здесь - вокруг бухты Терсо.

В случае возникновения необходимости в его присутствии, Торфинн мог отправиться к саксонскому двору. Но с равным успехом, как думал Торкиль, Кейтнесс был способен похвастаться пребывающим под рукой опытным для таких сражений человеком. Что бы ни случилось в море, за спиной у людей Торфинна уже имелась одна победа, и они, несомненно, окажутся рады увидеть, что в этот раз груз битвы возьмет на себя кто-то другой. Действительно, смысл ожидания исчез.

Все это Торкиль изложил своему помощнику, кем привелось быть Скегги, и тот, естественно, согласился. Поэтому Торкиль встал и отправил сигнал огнем дальше, после чего воины тут же вскочили на ноги и распределились. Заставы Мореи в тишине подверглись захвату, а частокол усадьбы - приблизившемуся окружению со стороны всех боеспособных мужчин Кейтнесса и Оркнеев, собравшихся под командой Амундасона, дабы следовать его приказам.

После этого получивший достойную оплату лазутчик внутри сделал то, чего от него хотели. По знаку он отодвинул с ворот засов, заревели горны, повсюду затопали воины, за частокол ворвались Торкиль и его сподвижники, ударяя щитом о щит и мечом о меч.


По воде пронесся рев горнов, увлекавший за собой громкие крики.

На корме, ничего не произнося, стоял Торфинн. Остальные, находящиеся на корабле мужчины, столпились и указывали в одном направлении, на втором драккаре происходило то же самое. Движение вперед приобрело блуждающий характер, чтобы избежать мгновенного столкновения, на взятом в плен судне пришлось даже отбросить весла.

'Что случилось?' - задал вопрос Арнор.

'Торкиль напал', - ответил Торфинн. 'Если он это сделал, то, значит, уверен в окончательной победе'.

К моменту их высадки на берег, дом уже был объят пламенем, взметающаяся до небес река огня превратилась в золотую лестницу, постепенно становящуюся обрушивающейся грудой углов. Отсветы создали впечатление плавящегося золота на голове дракона, стоило только 'Грагусу-серому гусю' Торфинна скользнуть на песок. Они полыхали на шлеме эрла и на всем том, что золотого на нем находилось. Опьяненная победой, сухопутная армия спускалась по морским водорослям и гальке навстречу молодому человеку. Другие его драккары, устремляющиеся на берег, уже были наполовину пусты. Их команды, с брызгами бегущие по воде, выбрались по песку, и возбуждение столкнулось с возбуждением. Среди своих людей на возвышении стоял Торкиль.

Юноша, насколько можно было его разглядеть под внушающим ужас золотым шлемом, никак не пострадал. Торкиль сообщил: 'Гиллакомгейн погиб'.

'Правда?' - отозвался Торфинн. Он прыгнул вперед и остановился, сверху вниз глядя на своего воспитателя и приемного отца, пока толпа вокруг них кричала и толкалась. Молодой человек поинтересовался: 'Каким образом?'

'В усадьбе', - разъяснил Торкиль. 'С пятью десятками соратников. Мы подожгли ее. С ним оставалось лишь ближнее окружение. Мы позволили морейцам, друзьям Финдлеха, если на то окажется их желание, уйти. Они все там, заперты и под охраной вместе с остатком войска. Драться прекратили очень скоро. Почти сразу, будучи точным, как увидели, что Гиллакомгейн умер'.

Исходящий от усадьбы жар добрался до них даже на том месте, где собеседники стояли. Торфинн бросил на нее взгляд. Кто-то в толпе произнес: 'Ты не дал каждому из них, проявившему желание уйти, удалиться. Расскажи о том, чью голову отрезал. Он мог стать эрлом Кейтнесса'.

Торфинн отвел взор от усадьбы. 'Маддан?' - уточнил он. 'Ты еще и племянника убил?'

'Я убил каждого из тех, кто, как мне известно, стоял против тебя или же мог однажды встать', - ответил Торкиль Фостри. 'Я полагал, что Гиллакомгейна следует сжечь'.

'Ты совершил это без меня', - подчеркнул Торфинн. 'Почему? Тут сыграл свою роль Сульен?'

Что общего могло быть у Сульена со всем этим, у Торкиля Фостри в голове не укладывалось. Вокруг Торкиля, насколько он мог чувствовать, люди становились все более беспокойными. Они хорошо справились с заданием и должны были получить им причитающееся, даже если сам предводитель останется ни с чем. Торкиль возразил: 'Мы думали, что избавим тебя от проблем. Ведь так, парни?'

При этих словах молодой человек вернулся в себя и принялся говорить и делать то, что от него требовалось. Вскоре события обрели обычный для них ход, могли быть открыты бочонки с элем, и вокруг ярко пылающего жара усадьбы отмечена победа.

Торфинн отправился к морейцам и произнес речь. 'Ваш мормер, Гиллакомгейн, мертв. Я являюсь наследником его дядюшки, Финдлеха, которого Гиллакомгейн убил. Кого вы теперь поставите на месте вашего мормера?'

Вышел специально облеченный правом речи представитель населения. Такие всегда имелись под рукой. Он сделал шаг вперед и заявил: 'Мы поставим вас, мой господин'.

'От чьего имени вы делаете подобное заявление?' - спросил Торфинн.

'От имени нас всех, мой господин. Мы готовы принести присягу, если вам будет угодно'.

'Я приму вашу присягу в Форресе', - согласился эрл. 'Когда прибуду туда в дом моего отчима. А вы поедете со мной, чтобы поведать вашим друзьям об увиденном и обещанном вами. Я стану делать для вас то, что делал мой отчим. Ведите дела со мной, как вели с ним, и тогда никто не пострадает'.

Добравшийся до места Сульен еще успел застать происходящее и отметить, что победа почти одержана. Недостатка в голосах, интонациями объяснявших случившееся не наблюдалось. Руны оказались правы.

Затем Торфинн обернулся, увидел юношу и сказал: 'Ваши условия, как видно, соблюдены буквально'. Впервые в тревожащем и глубоком тембре голоса обнаружились чувства. Сульен различил среди них ярость.

Торкиль Фостри поинтересовался: 'Что делать с женщинами? Мы поместили их подальше отсюда'.

Торфинн удивился: 'Он еще и лагерных девиц с собой взял?'

'Не только лагерных девиц. Вдобавок к ним присутствуют девушки из хороших семей, включая его собственную. Думаю, чтобы подчеркнуть, - это его дом'.

Указанное Торкилем место являлось прекрасным домом из брусьев, стоящим на том же возвышении, что и усадьба. Семья, которой он принадлежал, пришла к нему и, по всей видимости, пыталась проникнуть внутрь. Дверь оказалась преграждена изнутри, происходил спор. Торфинн постановил: 'Иди и поешь, наставник. Я взгляну на женщин'. Торкиль остановился, но потом повернулся и двинулся прочь.

Сульен спросил: 'Вы сможете сами справиться со всеми этими женщинами, или мне пойти с вами?'

'Пойдем, коли есть на то желание', - отозвался Торфинн. Он подобрался к двери дома и довольно любезно заговорил с людьми, за ней находящимися. Эрл был с ними знаком, укрывшиеся внутри выслушали его и, спустя какое-то время с ропотом ушли в поисках иного убежища. Торфинн остался один, но, так как рядом продолжал свое наблюдение Сульен, повысил голос и отдал короткий приказ.

'Освободите дверь, или я подожгу ее снизу'.

На миг повисла тишина. Затем послышался изданный женским голосом стон, но он тут же прервался. Раздался шепот второго голоса. Рядом застучали шаги, и внутри дерево заскрипело о дерево. Дверь медленно распахнулась.

За ней теплился низкий огонь. Но свет снаружи был гораздо ярче, он омыл порог и пробился сквозь окна, сорвавшись с угольков погребального костра Гиллакомгейна. В его сполохах Торфинн стоял таким, каким сошел с палубы, вернувшись из морских далей. Лицо смердело потом и грязью, а кольчуга потускнела от чужой крови. Он отдал шлем кому-то польщенному возможностью его принять. Тяжесть боевого головного убора оставила алый след над бровями и придавила запутавшиеся, покрытые солью волосы. Молодой человек отличался таким ростом, что был вынужден нагнуться, дабы всмотреться в наполнявший дом сумрак.

Появились подсвечиваемые пламенем лица, вытянутые страхом, истощением и горем в далекие от естественности формы. Торфинн спросил: 'Кто из вас Ингеборг, дочь Берглиота и мать Лулуоцена?'

Откуда-то послышался голос: 'Это я'.

Сульен увидел, как эрл Торфинн обернулся на звук, но не смог этого рассмотреть, как и того, кто из женщин ему ответил.

Эрл Торфинн произнес: 'Ингеборг, дочь Берглиота, мне следует сообщить тебе, что Гиллакомгейн, твой муж, мертв'.

По собранию прошелестело волнение, затем затихнувшее. В глубине дома кто-то поднялся и принялся нащупывать путь на свет. Этим человеком оказалась высокая девушка с непокрытыми и не слишком длинными волосами оттенка бычьей крови. На ней было туникообразное платье из выкрашенного льна, помятое и испачканное углем. Под бесцветными и прозрачными, словно вода из пруда, глазами залегли круги. Она сказала: 'Полагаю, в таком случае, что я стала вашей пленницей. Кто вы?'

Сейчас ему часто задавали совершенно другие вопросы. Юноша ответил: 'Я Торфинн с островов Оркнейского архипелага, эрл Кейтнесса'. Интонация являлась точно такой же, как если бы он обращался к теням. Но, по наблюдению Сульена, звучало это с абсолютной любезностью.

Во взгляде девушки равно не виделось ничего особенно критического. Она просто и выглядела, и говорила, выдавая в окружающую среду изрядную долю измученности. Девушка отозвалась: 'Понятно. Значит, ты собираешься удерживать меня ради выкупа?'

'Выкупа?' - переспросил эрл Торфинн. В голосе различались удивление и легкое нетерпение. 'Нет. Я собираюсь на тебе жениться'.


## Глава 11


Какими бы простаками они не являлись, люди Торфинна, разумеется, полагали, что дни величия Оркнеев вернутся. Их возвратит сильный молодой эрл, сумевший разбить флот Нортумбрии, дважды превосходивший по размеру его собственный, а потом перебросивший через плечо вдову противника вместе с областью, унаследованной той наравне с сыном. Молодая женщина оказалась, все были согласны, прекрасным приобретением и выгодной сделкой. И пусть никто не считал Торфинна невинным агнцем, она должна была стать первой из его жен и самой значительной, по крайней мере, на какое-то время. Вполне вероятно, после Гиллакомгейна девушка могла даже поделиться с ним какими-то фокусами.

Если взглянуть на все разумно, подобный брак был не только естественным, но и логичным решением раздела феода между Торфинном и убитыми правителями Мореи. Ничего не могло нанести большего оскорбления теням Гиллакомгейна и его брата. К тому же, это поставило Торфинна владыкой всей Мореи покойного отчима. Союз подарил ему подругу из Арнмедлингов, приходящуюся родственницей лично Торкилю Фостри. Одну из девушек, к которым он давно присматривался еще со времен брака Кальфа. Да, молодому эрлу требовалась жена, и данная кандидатура была примером прекрасного выбора. Торкиль Фостри поэтому и не понимал, почему он злится, если только не из-за дерзости, продемонстрированной воспитанником в игнорировании созыва до всего этого Совета.

Торкиль отметил, что бретонец из Лланбадарна также пришел в замешательство и, после оставления Торфинна с пылающим лицом чуть позже, снова рядом с тем не появлялся. В итоге, как мог заключить бы каждый, Торкиль предположил, что в парне взыграла кровь отца, что вполне могло случиться. И что, по меньшей мере, у Оркнеев будет эрлом достойный мужчина, стоит Брузи скончаться, к чему в том году все казалось двигающемся.

Так Торкиль Фостри себя успокоил. Однако сложившееся положение продолжало ему не нравиться. Он с противоречащими друг другу ощущениями согласился отправиться в Норвегию и увидеться с кузеном, Финном Арнасоном, дабы подписать брачный договор для дочери последнего, Ингеборг, пока воспитанник поедет на юг и станет мормером Мореи. Торкиль взял с собой еще один нортумбрийский драккар, загруженный первым обмолотом ячменя, чтобы продать его во фьорде Нидароса, когда случится туда зайти. В образовавшихся обстоятельствах он был рад иметь повод для путешествия. Кузен Амундасона, Финн Арнасон, когда родственник обратился к нему в Острате, доказал, как далек от проявления внимания к подобному союзу.

Действительно, перемены в Финне встревожили Торкиля. Арнасон поддерживал потерпевшую поражение сторону короля Олафа и, само собой, разделил с ним изгнание на Русь. Вернувшись, Финн опять стал сражаться за короля Олафа, пусть и угодив в противостояние с собственными братьями.

Поистине, семейство Арнмедлингов славилось заботой о близких, и те же братья взвалили на себя заботу о Финне и других после смерти короля Олафа. Только Финн, что очевидно, не мог привыкнуть к факту завоевания Норвегии королем Кнутом, и произведенная канонизация Олафа вряд ли делало события более приемлемыми. Как бы то ни было, в Тронделаге, где население от души возмущалось новыми датскими законами, последние отстаивала супруга-регент Кнута. И если там запахло бы мятежом, дом Финна Арнасона оказался бы первым местом, где суверен стал бы искать виновных.

В таких обстоятельствах Финн Арнасон, кажущийся утратившим прежний вес и сильно постаревшим, встретил кузена Торкиля у себя, но, как только они остались одни, и Амундасон объяснил порученную ему задачу, произнес: 'То есть, ты хочешь, чтобы твой воспитанник женился на моей дочери. Считаешь, это мудро?'

'Это никак от меня не зависит', - ответил Торкиль. 'Я сейчас лишь исполняю обязанности посыльного. Делаю то, что мне велели'.

Услышав такие слова, Финн сдвинул брови, взглянув так, как смотрел отныне на все, и парировал: 'Если ты говоришь правду, то выбрал прекрасное время, чтобы оставить Торфинна. Позволишь ему рискнуть и навлечь на себя подобным союзом неудовольствие Кнута?'

Торкиль восхитился, заметив серебряного Геракла на чаше. Он ответил: 'Девушка также приходится племянницей и Кальфу. Гиллакомгейн не нашел с ней в браке ущерба. Не найдет и Кнут. Но даже если Кальф опять поменяет лагерь, Торфинн все равно сохранит этот союз. Брак эрла не имеет никакого отношения ни к нам, ни к Кнуту, ни к Норвегии'.

'Хочет получить девушку?' - задал вопрос Финн Арнасон. 'Тут всегда скрываются сложности'.

'Войди она в его дом, Торфинн будет мало сознавать, кто такая его супруга', - продолжил объяснять Торкиль. 'Молодой эрл желал Гиллакомгейну смерти, потому что тот убил отчима парня и наложил руку на принадлежащее ему в Морее наследство. Но хотя отчим и называл Торфинна наследником, юноша не имел на это кровного права. Вступив в брак со вдовой Гиллакомгейна, он сделает Морею своей, не вызывая вопросов, пока сыновья красавицы, от первого мужа или от него, не подрастут до возраста наследования. Уверяю тебя', - подвел итог Торкиль, - 'Торфинн возьмет эту девушку, хочешь ты этого или нет'.

Финн ответил: 'У меня нет желания по глупости ссориться с Кнутом, потому что к этому стремится Торфинн'.

'Тогда удержи свое согласие', - посоветовал Торкиль. 'Люди услышат об этом. Но, как я уже сказал, данный факт ни на что не повлияет. Твоя дочь разбогатеет и станет матерью могущественных сыновей. Уверен, новости до тебя дошли. Эрл Брузи мертв. Как последний оставшийся в живых сын старого Сигурда, Торфинн теперь - единственный эрл Оркнеев'.

'Это все, чего я хотел для него', - добавил Торкиль и погладил чашу в своих руках. 'Вместе с Кейтнессом, если Торфинн сумеет его сохранить. Отныне он владеет материковой Альбой от реки Ди до северного побережья, а это древнее королевство, которое владыки севера и юга оспаривали друг у друга еще со времен выхода гэлов из Ирландии.

Вот только Торфинну нет до случившегося никакого дела. Он и понятия не имеет об управлении землей. Парень станет использовать ее в качестве источника для набегов, собирающих подати, как Сигурд использовал Кейтнесс и западные острова. А там живут совершенно иные люди, поэтому и он, и Оркнеи могут пожалеть о содеянном. И все это', - вздохнул Амундасон, - 'сотворило сожжение Финдлеха. Вполне вероятно, что придет день, когда Оркнеи пожелают сожжения с ним тогда и Торфинна'.

Финн ответил кузену: 'Каждый сын, раньше или позже, оставляет своего отца. Вдруг обстоятельства не сложатся для Торфинна хуже, чем для отчима? Как не были они хуже для последнего'.

Ладонь Торкиля тесно сжалась вокруг его чаши, но потом опять разжалась. 'А если это дочери?' - спросил он. 'Надеюсь, ты найдешь и для них достойную поговорку?'


К этому моменту не совсем правильно было бы утверждать, что не переступи нареченная супруга порог его дома, юный Торфинн ее бы не познал. В действительности, в ночь после отъезда воспитателя он выставил слуг девушки за дверь и взял ту, но подобное оказалось лишь шагом, продиктованным благоразумием.

Сокровенное мнение на проблему девушки Ингеборг осталось при ней. Дни стрижки ею волос завершились. На протяжение двух лет Гиллакомгейн ничего не делал в рамках заключенного им брака, а риск забеременеть от кого-то другого стал бы большой глупостью.

Парень, происходящий с островов Оркнейского архипелага, не являлся ни вендом, ни лапландцем, он получил воспитание от кузена ее отца. Доставшееся Ингеборг наследство было обширным, поэтому понятие 'похищения' значило не более того, что мужчине следует возлечь с наследницей, пока он не зачнет с ней дитя, или же предостеречь вероятное появление возможных хищников на месяц-два до заключения основательного договора.

В таком случае, предполагала Ингеборг, эрлу Оркнеев необходимо удостовериться в ней или в единственном наследнике Гиллакомгейна, ее ребенке, очутись они в других руках в период между настоящим и возвращением с договором его воспитателя.

Ингеборг раздражало, что ночью, выбранной юношей, стала ночь их прибытия в Инвернесс, и то, что занял он спальные покои, разделяемые ею с Гиллакомгейном, выслав квохчущих женщин туда, откуда до молодой матери отдаленно доносился зов ее ребенка. Новый владелец выглядел озабоченным и неряшливым, словно был чрезвычайно занят и через полчаса снова собирался вернуться к чему-то, как только ему удастся разобраться с настоящим делом. Торфинн закрыл дверь. 'Женщины сообщили, что твои истечения закончены', - произнес он.

Ингеборг, поерзав, села на покрывале кровати и взглянула на полуодетого собеседника. Он оставался в своей тунике и не делал никаких усилий, чтобы уговорить ее снять белье. Девушка спросила, наблюдая, как молодой человек развязывает штаны: 'Иначе это произошло бы со мной на день или два раньше, на палубе корабля? Что если я откажусь от возможности вообще когда-либо позволить подобное?' Далекое кудахтанье женщин превратило ее замечание в бессмыслицу.

'Каждый понимает, что это уже происходит', - ответил эрл. Три дня тому назад он заживо сжег ее мужа в собственном доме. Когда Торфинн лег поперек кровати, его рост вместе с тенями от свечей погрузили комнату во мрак. В нем перекатывались вокруг своей оси напоминающие троллей формы. Ингеборг подтянула ноги на матрас еще до того, как это пришлось бы сделать эрлу, и находящаяся в ткани солома тут же скрипнула и принялась шелестеть под тяжестью навалившегося на девушку веса.

Она постаралась не выдать ни удовольствия, ни разочарования, Торфинн же вел себя, как от него требовалось. Так как прежде вступлений Ингеборг испытывать не приводилось, она по ним и не тосковала. Дело очень скоро было завершено, и недавний возлюбленный снова стал одеваться. Девушка пережила потрясение, а потом и ярость, когда подумала об ожидающих снаружи женщинах. Ингеборг поинтересовалась: 'Когда у тебя опять найдется пять свободных минут?'

Это никак не звучало просьбой. Скорее, что гораздо вероятнее, обвинением.

Торфинн также хорошо слышал стоящих за дверью женщин и должен был помнить, что Ингеборг является дочерью Финна Арнасона, а не одной из девушек-рабынь, удовлетворявших его похоть. Он сел с обувью, оставшейся в руке, и спросил: 'Какая в том необходимость? Отныне я имею право на ребенка, если ты окажешься таковым тяжела. Закрыв же глаза на случившееся, мне кажется в ходе вещей предлагать вдове уединение в постели сроком на год. Можешь начинать отсчет. В конце концов, если эти пять минут докажут свою результативность, тогда, по меньшей мере, не возникнет никаких сомнений относительно отцовства. Сколько тебе точно лет?'

'Я на шесть лет тебя моложе'. Ингеборг тоже села и натянула на плечи одно из шерстяных одеял. Ей стукнуло почти семнадцать.

'То есть, у нас с тобой полно времени. Почему ты сердишься?' - поинтересовался Торфинн. 'Я находился в списке наследников твоего отца, а ты - в списке наследников Торкиля с самого нашего раннего детства. Каждому мог грозить жребий намного хуже'.

'В твоем доме нет зеркал?' - спросила Ингеборг. 'Если прекратишь платить своим ирландским девицам, кто-то из них откроет тебе правду. Попытка мальчишки - это попытка мальчишки'.

'Должен признаться', - отбил Торфинн, - 'что, окажись это попыткой, я бы был осторожен и беспокоился об успехе. Если полагаешь свои чары достойными лучшего, почему бы тебе не налить мне немного эля и развлечь, вместо того, чтобы принимать предложенный ход событий, а потом на него же жаловаться?'

'Эль закончился', - произнесла девушка. Она оставила нетронутым принесенную ей Торфинном чашу. Тот передвинул через табурет, занимаемый им ранее, собственную, присел и сделал глоток. Ингеборг проронила: 'По словам Торкиля, у твоего отца было много жен'.

'Отец считал, что нуждается во множестве сыновей', - ответил эрл Оркнеев. 'Но все пошло не по плану, большинство из них выжило, тогда как количество удерживаемых отцом владений уменьшилось. С другой стороны, мой дед, владеющий Альбой, склонен ко взаимоотношениям исключительно с одной женой, но воспитал слабаков. Тут требуется тонко соблюдать равновесие, чего не всегда легко достичь. Кто присматривает за Лулооценом?'

'Три женщины из свиты Хальфдана', - ответила Ингеборг. Она понимала, что грядет. Ее дед, Хальфдан приходился сводным братом королю Олафу и внуком Эрику Кровавой Секире. 'Для меня не важно, если ты предпочтешь выбрать других кормилиц. У мальчика нет особых предпочтений'.

'Сульен сказал, что воспитывать ребенка следует мужчинам', - объяснил Торфинн.

'Во Троице?' - поинтересовалась Ингеборг. 'Сульен - это твой юный бретонский церковник, не так ли? Он говорил тебе, что, если ты несешь ответственность за христианскую Морею, то, по меньшей мере, на словах должен поддерживать кельтскую церковь и именоваться своим светским именем, а не тем, которое дало тебе язычество? Минули годы с тех пор, как кто-то здесь обращался ко мне как к Ингеборг'.

'Позволь угадать', - сказал Торфинн. 'Тебе крестили как Маргарет, но семья предпочитала называть Мерегротой, отчего и дома, и на севере ты носила прекрасное скандинавское женское имя Гроа?'

'Тебе рассказывали', - уточнила девушка.

'Надеюсь, они были правы', - ответил Торфинн. 'Я сильно предпочел бы Ингеборг Гроа. Это займет меньше усилий'.

'Уверена, тебе не придется их расходовать', - парировала Ингеборг. Она помедлила и продолжила: 'Торкиль сказал, что когда ты займешь Морею, то не будешь иметь представления, - что с ней делать дальше'.

'А что мне нужно с ней делать?' - спросил Торфинн. 'Морея будет поддерживать меня и мое хозяйство, а я должен буду навещать ее время от времени. Моим домом является драккар, а не материк, и мой очаг теплится на Оркнеях, а не в Альбе'.

Вскоре после этого эрл ушел, а ожидавшие женщины решили, что он причинил Ингеборг боль, так как обнаружили ее нахмуренной и молчаливой.


Вместо того, чтобы сразу вернуться к прежним занятиям, а именно - к спору с управляющим Гиллакомгейна, Торфинн отправился на поиски Сульена.

Тот был в кузнеце, глубоко погрузившись в разговор с двумя другими церковниками, пока кузнец чинил меч аббата и возвращал лезвию его остроту. При взгляде на выражение лица эрла юный бретонец поднялся и, оставив собеседников, присоединился к нему снаружи. Сульен спросил: 'Как? Тут каждый знает, чем вы были заняты. Она вас исцарапала?' Молодой человек не смог заставить себя улыбнуться.

Эрл Торфинн объяснил: 'Она не монашка, ты знаешь. Следует подождать два месяца, прежде чем станет ясно, понесла Ингеборг или нет, а до того момента никто иной не посмеет даже пытаться ее взять'.

'Мне известны все эти доводы', - отмахнулся Сульен. 'Чего вы от меня хотели?'

Юноша желал, чтобы эрл ответил, что это уже не имеет значения и ушел. Но Торфинн спросил: 'Ты видел ее при свете дня?'

'Нет', - ответил Сульен. 'Из-за дождя девушка оставалась под покрывалом на протяжении всего пути сюда. Что с того? Даже если у нее две головы, я не думаю, что это имеет для кого-то хоть какое-то значение'.

На этот раз ему повезло, эрл повернулся и пошел прочь. Было удивительно, что Сульен сразу обнаружил, что взял на себя труд догнать Торфинна и пойти с ним рядом. Он произнес: 'Послушайте. Все объясняется просто, - все мы - живые люди. Даже юные женщины'.

Черные брови не расходились. 'Ну, если ты так полагаешь', - резко ответил эрл. Мгновение спустя он прибавил: 'Даже имей она две головы, тревожиться тут было бы ни о чем'.

'Но у нее нет двух голов. И?' - не понял Сульен.

Торфинн остановился. 'И она красива', - вздохнул он. 'Самая прекрасная из девушек, которых я когда-либо видел в своей жизни, включая сюда живущих при дворе Кнута. Как я собираюсь удержать Морею, если она станет ходить, куда ей вздумается, сводя мужчин с ума?'

Сульен изумленно взглянул на эрла. Без всякой доступной для его понимания причины, груз, оттягивавший плечи, рухнул. Внутри разлился смех, выплеснувшийся наружу. Торфинн, как мог видеть юноша, терпеливо ждал, когда он придет в себя. Эрл сказал: 'Знаю. Это станет лучшей шуткой сезона. Все, чего я хотел - '

'Все, чего вы хотели - это надежная кормилица', - подсказал Сульен. 'Интересно, что вы получили в ответ? Она сказала, что вам требуется принять ванну? Или на что ей представляется похожим ваше лицо?'

'Она оказалась бы единственной и неповторимой, если бы не сделала подобного', - ответил Торфинн. 'Что до ванны, я принимал ее в субботу. Саксонцы же вообще не моются. Кельты же, как мне дали понять, по самую шею залезают в холодные реки и стоят там, распевая псалмы. А ты не одобряешь мысль о браке?'

'Напротив', - возразил Сульен. 'Я предполагаю жениться, как только завершится мое обучение. К тому времени, мне уже следует знать, чего нужно избегать. Вы не представляете, сколько всего я изучаю'.

Лицо эрла расслабилось. Он направил в сторону Сульена не вполне достигший цели удар и ушел искать управляющего, чтобы закончить свой с ним спор оставшимися доводами.

Возможности для знакомства с надежной кормилицей предоставлялись в избытке на протяжение тех четырех недель, что потребовались для возвращения из Норвегии Торкилю. Девушка по имени Гроа вылезла из-под своего покрывала, чтобы даже в мелочах вернуться к жизни, привычной ей со времен Гиллакомгейна. Разница состояла лишь в отсылке домой слуг сына Гроя, Лулооцена, и замещении их другими, из дома Финдлеха. Торфинн ни разу не приблизился к ней снова, находясь, по большей части, в разъездах с хаускерлами, по кварталам прочесывая Морею. Он делал это ради снятия любых затянувшихся сомнений по поводу, кому же стать следующим мормером? Некоторые жилища подверглись сожжению, но таких оказалось немного, также пришлось повесить нескольких друзей Гиллакомгейна. Ко всему прочему еще и дожди зарядили.

Торкиль вернулся в сентябре, одолев противостояние с ветром. Он привез с собой два письма. В одном содержался официальный отказ отца невесты разрешить брак, а в другом - уведомение от того же отца невесты, что если свадьба состоится, то никакого приданого выдано не будет.

Никто из членов семьи нареченной, что казалось естественным, не приплыл с Торкилем для благословения союза.

Присутствие на церемонии дядюшки невесты, Кальфа Арнасона, заехавшего по пути, так как он собирал в Уотерфорде безнадежно просроченные долги, оказалось абсолютной случайностью. Оно равно обернулось не лучшей стороной и для Торкиля Амундасона. Тот полагал, что и так сталкивается с достаточным числом проблем, чтобы еще каждый день по колено вступать в непрекращающийся поток жалоб кузена Кальфа.

Неожиданно обнаружить себя виновным в убийстве святого, несомненно, оказалось бы протрезвляющим опытом для любого человека. У Кальфа подобный опыт породил мрачность, но менее пытливым его не сделал. На первый взгляд, он крайне мало отличался от того ловкого родственника, который каждую весну выпрыгивал в Кейтнессе на берег, пока не попал в лапы к Кнуту, или даже от Кальфа одиннадцатью годами моложе, оказавшему королю Олафу помощь в сожжении в Спарбу язычников и засвидетельствовавшего присягу на верность Норвегии, данную двенадцатилетним Торфинном.

С тех пор Кальф на Торфинна даже не взглянул. Однако он признал, что со всей этой землей являлся довольно приемлемой добычей для Финна, чтобы обосноваться здесь вместе с овдовевшей дочерью, особенно использовав заднюю дверь, как сейчас выходило. Брату же выпадало выполнить за Финна неприятный труд, например, посетить церемонию бракосочетания. Тут Кальф прервался, перейдя на жалобы. Его не устраивала жизнь в Трёнделагене, с податями в праздник Йоля - середины зимы, с податями на рыбу и на людей, уезжающих и прибывающих из Исландии, а также новый закон. Согласно ему, зависимый крестьянин должен был строить для короля дома на всех принадлежащих тому угодьях.

Хуже всего, разумеется, воспринимался факт, что никто даже не мог оставить Норвегию без разрешения Альфивы. Кальф успел привести первые строки небольшой поэмы о ней, начинающуюся как:


Надолго наши сыновья запомнят дни Альфивы,

Когда мы ели пищу больше годную быкам,

Да стружку от козлов провоза - тех, что столь строптивы.

При благородном Олафе иначе показалось мужикам

Норвежским. Нарадоваться не могли забитым зернами домам.


Потом Кальф перешел к определенным непристойностям, отсутствующим в первоначальном тексте. Они относились к королю Олафу и супруге короля Кнута, Альфиве, и отличались не одним остроумием, но и вероятной правдивостью. После, по видимости, воодушевившись, Кальф вернулся к теме брака.

'Открой мне, кого твой воспитанник, эрл, собирается пригласить для венчальной службы? Гримкелль не сможет, и я не верю, что Торфинн захочет просить епископов короля Кнута или своего деда ее возглавить. А еще я слышал', - поделился Кальф, - 'что тут находится привлекательный юный каноник из Уэльса, это правда? И конечно, священник был рядом с Гиллакомгейном'.

'К сожалению', - ответил Торкиль, - 'священник Гиллакомгейна оказался сожжен с ним в Терсо, а Сульен, пусть и совершенно не такой привлекательный, всего лишь в подчинении у дьякона. Торфинн найдет где-нибудь священника. Я посоветовал ему провести церемонию на холме сбора дани в Форресе, где эрл сможет устроить праздник для всех предводителей областей. По меньшей мере, для происходящих из северной части Мореи. Дальше же понадобится взять девушку на юг, чтобы показать ее там'.

'Я займусь церемонией, если ты этого желаешь', - пообещал Кальф. 'Ольве часто организовывал хорошие праздники, пока не стал жертвой убийства'.

Высказанная мысль показалась Торкилю прекрасной в качестве способа отвлечь разум от королевы Альфивы, поэтому он оставил Кальфа с корабельным писарем составлять списки. Ему пришло в голову, что впервые в течение многих лет не было сказано ни слова о заключении сделки, о которой у него еще возникнет причина пожалеть.

Амундасон усмотрел здесь своеобразную иронию. В этом году Кальф впервые мог оказаться прав.


Только потом уже ничего не происходило в соответствии с надеждами Торкиля Фостри.

Когда, в конце концов, утихший ветер дал драккару пройти под парусом к белоснежным песчаным лентам, указывавшим на устье реки Файндхорн, Торкиль увидел чуть дальше оставшийся у него в памяти поднимающийся с земли от бревенчато-плетневых построек дым. Правда, отблеск над новым деревянным ограждением вокруг укрепленного холма в Форресе тоже предстал его взору. Внутри ограждения виднелась длинная и покрытая соломой незнакомая Амундасону крыша. Над ней реяло собрание ярких и неизвестных Торкилю стягов. У устья реки, среди рыбацких хижин, высилось свежевозведенное строение. От хижин же пара мужчин оттаскивала лодку. Дождавшись пока они в нее заберутся, кормчий взял направление вдоль запутанного песчаного речного течения. Под холмом старая пристань у переправы заполнилась народом, а в ее дальнем конце можно было различить рассеянную группу людей, спускающихся с холма от частокола в сторону приплывших.

В числе спускающихся находился эрл Торфинн. Выйдя на доски причала, привычно поднявшиеся под его ногами, Торкиль произнес: 'Вы очень давно не виделись. Кальф, это мой господин Торфинн Оркнейский'.

Едва ли ему было нужно что-то говорить. Окружавшие воспитанника мужчины отличались прекрасными одеяниями, но никто больше не выделялся туникой из катайского шелка, приобретенной на восточных рынках Средиземноморья, тремя золотыми наплечными браслетами, бисером украшенными по ребру головами драконов и подбитыми мехом ножнами, оплетенными золотой сеткой вместе с охватывающим меч навершием работы саксонцев. Над всем этим находилось мятежное и памятное лицо с ярко загоревшей кожей и забитыми песком волосами. Торфинн поприветствовал гостя: 'Добро пожаловать в Белую Ирландию. Ты стал меньше, чем запомнился мне прежде'.

Кальф, совершенно не примечательный своим ростом, улыбнулся и ответил: 'Когда мы виделись в последний раз, ты кричал и метался из-за гибели отчима. Я рад, что новая встреча пришлась на дни гораздо счастливее'.

'Последовавшие после убийства Торкилем Гиллакомгейна? Да, как мне сказали, он сгорел в соответствии с обычаями уроженца Трёнделагена', - сообщил Торфинн. 'И теперь ты должен стать моим дядюшкой. У тебя чудесная племянница. Она всегда добра и к старикам, и к юношам, что может подтвердить Торкиль Фифлский'.

Торкиль взглянул на воспитанника. Он мог почувствовать, как рядом остановился Кальф, и сменил опору для своего разума, словно скакуна перевел на средний уровень галопа. Кальф произнес: 'Мне не будет стыдно принять над тобой верховенство. Я ожидал обнаружить тебя в косичках, а твою жену - разжевывающей моллюсков для наживки'.

'До наступления завтрашнего дня', - парировал Торфинн, - 'ты ошибешься, называя ее иначе, как наложницей, причем бесплодной. Но после утреннего приема эля она снова станет жить в браке. Выводи на берег своего капитана и присоединяйся к веселью. Для твоего корабля есть причал в Инверерене, если ты решишь отправить его обратно, а для твоих друзей на берегу - мясо и эль вместе с местом, чтобы выспаться ночью. Не сомневаюсь, ты захочешь остаться с племянницей'.

Приказ передали на корабль, и команда начала подъем на холм. 'Легко заметить', - произнес Кальф, - 'что о нашем прибытии сообщили заранее, ведь у тебя достаточно и мяса, и гостей для завтрашней свадьбы. Я не привез с собой благословения от Финна, без сомнения, ты и об этом уже знаешь'.

'Настолько долго, что ты мог бы забрать с собой приданое всех мастей, но настолько мало, что мое знание способно поместиться под ногтем. Однако я дарую тебе мое приданое того же качества. Меня уверяют, что брак законен, а нареченная подходит мне по качествам своего первого супруга более, чем любая другая с брачной сделкой, о которой я мог бы задуматься', - успокоил гостя Торфинн. 'Вон там ее дом. Я буду ждать тебя завтра на пороге церкви. Преклони колени, когда это сделают остальные, встань, когда они поднимутся, а еще я попрошу тебя осенить себя крестным знамением при прочтении твоего имени на странице Евангелия вместе со всеми нами'.

'А мне кто-то может помешать?' - удивился Кальф. 'В церкви найдется этот ребенок, твой пасынок? Слышал, племянница с Гиллакомгейном сотворили на пару заколдованную личинку'. Он внезапно замолчал, споткнувшись. 'Что это было такое?'

Два глаза незамутненной и бездонной синевы на младенческом лице встретились со взглядом Кальфа. 'Это был Лулооцен', - пояснил ребенок. 'И он тебя съест, но не раньше, как ты протянешь ноги'.

Кальф скользнул ладонью за ворот рубахи, слишком поздно вспомнив, что повесил сегодня на шею молот вместо креста.

В этом виноват полуязычник Торфинн. Кальф улыбнулся, продемонстрировав мальчику зубы и обернулся, чтобы сказать эрлу что-то резкое. Но он обнаружил, что Торфинн, насвистывая, уже вышел через ворота в частоколе. Маленькая личинка подняла руку, и гость осторожно ее принял, позволив ввести себя в дом племянницы, матери личинки и нынешней невесты.


Длинное и покрытое соломой здание, замеченное им с палубы, в самом деле являлось новым, как понял Торкиль. Усадьба была сделана из расколотых дубовых стволов, отшлифованных изнутри теслом и соединенных в основании с дубовым порогом. И пороги, и притолоки выделялись резьбой, стены внутри до уровня талии оказались покрыты выкрашенной в алое и белое вышитой тканью. Наверху, где позволяли откосы, висели щиты, неизвестных Торкилю форм и расцветок. Дом полнился чужими для Амундасона людьми, или же казавшимися ему таковыми сначала. Затем он начал различать множество знакомцев из далекого прошлого, еще дней Финдлеха, когда Торфинн имел привычку наведываться сюда с отчимом и с матушкой Беток, дочерью короля Малкольма.

Амундасон сказал эрлу: 'Я позабыл, что датчане и саксонцы дали тебе навыки строителя и собирателя. Ты уже отправил приглашение деду или брату Дункану? Кажется, что только их и не хватает'.

'Конечно', - отозвался Торфинн. 'Я послал им приглашение еще рано утром'.

Торкиль улыбнулся и посмотрел на воспитанника.

Ощущение необоримой силы, поразившее Кальфа в лице Торфинна при первой их встрече, заставило Амундасона равно изумиться в течение нескольких минут пути к частоколу. Перемену можно было бы объяснить кануном свадьбы мужчины, если суженая отвечала его вкусам и вызывала огромное желание. Но это не срабатывало в случае Торфинна. Его нареченная оказалась выбрана и помечена, словно овца, после чего молодую женщину на эту ночь, как и на любую последующую отодвинули в сторону. Ей предстояло провести месяцы в своей вдовьей постели, пока не минует очистительный запас времени. Торкиль заметил: 'Представляется, что Оркнеи благополучно забылись ради ирландских земель. Ты больше не обращаешься ко мне по-норвежски'.

Торфинн обернулся к Амундасону, взглянул на него и произнес: 'Тебе надо поесть, выпить, а еще встретиться с моими друзьями, которые могут подумать о возможности стать также и твоими. Неужели годы все-таки забрали твою память? Будучи с Финдлехом, ты беседовал исключительно на гэльском наречии'.

Торкиль попробовал на язык кусочек гагарки и, придя в себя, отправился знакомиться с друзьями воспитанника. Среди них находился юный саксонец из Мерсии по имени Альфгар. Он обладал самым неистовым в доме смехом и запасом скандальных, только появившихся, россказней о течении общественной жизни в часовнях Уинчестера, равно как и Честера, сплетенных с несколькими новинками, никогда Торкилю не попадавшимися, относившимися к Мэну и Уэльсу. Альфгар сообщил, что знает Эчмаркача из Ирландии и считает смех последнего максимально громким из всех, им когда-либо слышанных.

Торкиль забрал Альфгара с собой и представил его родственникам из Кейтнесса и с островов Оркнейского архипелага. Он начал замечать, собравшиеся тоже пили не в меру, правда, не до такой степени, чтобы показаться невежливыми по отношению к предводителям Мореи и их женщинам. Представительницы прекрасного пола надели свои лучшие плащи, вонзили в локоны лучшие заколки и перешли на обычный для подобных мероприятий наполовину норвежский, наполовину - гэльский диалект. Скегги привел несколько исландцев, включая сюда человека, известного Торкилю под именем Ислейфр. Ислейфр отличался порослью на теле, напоминавшей на вид шкуру выдры. Он разговаривал с юным бретонцем Сульеном, но собеседники вовлекли в свой круг и Торкиля. Уже скоро Ислейфр занимал общество рассказом о веселом катаклизме, а Сульен оказался отведен в сторону саксонским пареньком Альфгаром, явно давно с ним знакомым.

Торкилю пришло в голову, что его воспитанник, должно быть, уже позаботился найти священника, так как ему показалось, что теперь получается распознать не одно, а целую дюжину лиц церковников, памятных по аббатствам. И аббатства те простирались на юге не ближе Кинбатока. А потом Скегги предложил: 'Пойдем, встретим чужестранцев и поможем Сульену с ними поговорить'.

И так он направился к расположенной наверху скамье, откуда Торфинн равно подавал ему знаки, сидя, как и предписывалось, между настоятелем из Девона и епископом из Бретани.

Эрл произнес: 'Я не принадлежу к ряду храбрецов, способных вступить в брачный союз без информирования о том королевы Его Величества Кнута, госпожи Эммы. Стоит ей очутиться в относящемся к вдовьей части городу Эксетеру, госпожа ни к кому не испытывает склонности сильнее, чем к находящемуся здесь моему господину, аббату Элдреду. Он управляет Тавистоком и всеми торговыми судами, отправляющимися отсюда через море не менее, чем к реке Луаре на юге. Или я преувеличиваю?'

'Преувеличиваете', - возразил настоятель. Он был чересчур молод для занимаемого им положения, мог похвастаться свежестью лица и крепостью телосложения наравне с общим впечатлением, которому у Торкиля не выходило подобрать точного определения, если только не успешность. Покровительство главной супруги короля Кнута, конечно же, подразумевало, что желать настоятелю нечего. С произношением, приемлемым как дома, в Бретани, так и за границей с норманнами, епископ спросил: 'А что за рассказ вы приготовили обо мне?'

'Епископ Хамон от скалы Аарона', - ответил Торфинн, мгновенно подтвердив мысли Амундасона. 'Его епископство Алет находится по соседству с Ванном, откуда прибыл Сульен'.

Епископ улыбнулся, но затем, стоило взгляду чуть скользнуть, улыбка еще больше расползлась. Он заявил: 'Друг мой, Макбет, полагаю ваша нареченная только что вошла со своими сопровождающими в двери. Вам следует пойти и поприветствовать ее'.

Это было правдой. Внезапно послышались шум беседы и смех, внеся струю свежести, пока мужчины отодвигались, покрикивая друг на друга у порога, и оттаскивали с собой улыбающихся женщин. По освободившемуся проходу прошла завтрашняя, равно как и вчерашняя невеста, Ингеборг-Гроа вместе с заботящимися о ней спутницами с дядюшкой, Кальфом.

Торкиль Фостри не видел ее с тех пор, как девушке исполнилось тринадцать, не считая встречи в мрачной хижине рядом с тлеющим погребальным костром мужа Ингеборг и созерцания той, скрывающейся под пледом в процессе длительной поездки из Кейтнесса в Морею. Если верить Сульену, Торфинн сказал, что она - самая прекрасная из девушек, которых тот когда-либо видел в жизни. Вероятно, это являлось правдой, учитывая опыт эрла с рабынями, совсем Торкиля не впечатливший.

Глядя на Ингеборг теперь, Амундасон с упавшим сердцем признал, - девушка - прекраснейшая из всех, кого он когда-либо встречал на протяжение жизни, гораздо продолжительнее, чем у Торфинна. Действительно, даже учитывая бедность фразы, Торкиль мог оценить степень паники, охватившей эрла в ту ночь. Торфинн ожидал вступления в союз с источником податей, а не с высокой молодой женщиной с глазами, такими же черными, как у него, с мягкими темно-рыжими волосами, открывающимися под полотном на голове и с рукавами из собранного в складки белого шелка под длинной темно-красной туникой, по краям украшенной золотом и золотым же кушаком опоясанной. Между полукружиями груди лежали золотые цепочки, удерживающие брошь с секретом, кошелек и брелки. На плечах у Ингеборг находился подбитый мехом плащ. Он был заколот брошью, сразу признанной Торкилем в качестве содержимого сундучка с драгоценностями матушки эрла. Женщины сняли его с Ингеборг, и та, улыбаясь, двинулась сквозь теснящихся рядом зрителей с подталкивающим ее в спину покрасневшим Кальфом.

Оказавшись источником удивления для Кальфа, этот выход накануне свадебной церемонии стал источником равного удивления, видимо, и для Торфинна. Невеста не только обладала красотой, но еще и свободно ее проявляла, шагнув в зал, будто считала, что владеет им, словно обладала всем вокруг. Сульен из Лланбадарна шепнул Торкилю на ухо: 'Откуда столько потрясенности? Потому что невеста появилась слишком рано, или потому что мормера Мореи называют Макбетом Макфиндлехом?' Его норвежский успел обрести достаточную форму беглости.

'Он не Макбет, сын Финдлеха', - резко ответил Торкиль Амундасон. 'Он - Макбет, сын Жизни, или Макбет, сын своей матери. Его крестильное имя должно отвечать требованиям обеих культур, ибо выбор происходил с задействованием серьезного внимания'.

'Этот обычай свойственен всем', - произнес Сульен, - 'называть наследника человека его сыном, даже если тот приходится первому лишь пасынком. Мне представляется, что воспитанник гораздо ближе. Как утверждается в надгробной надписи, хороший воспитанник ценнее плохого сына. Почему ваш кузен Кальф также недоволен?'

'Потому что мы не сидим в общем кругу у костра, пережевывая сало', - пояснил Торкиль. Он знал, что Торфинн где-то за спиной, но не представлял, насколько близко, пока тот не зашептал ему на ухо по-гэльски.

'Прекрасные и умные женщины внимают тебе с острыми серыми лезвиями в руках и золотом на груди', - сказал эрл. 'Если обернешься, я смогу представить тебя дочери твоего кузена. Прошло уже года три или четыре с тех пор, как вы с ней виделись, не так ли?'

Минуло почти четыре года после остановки по пути нелепой беременной девочки, обязанной присоединиться к своему пожилому супругу. С того дня ребенок превратился в рыжеволосую девушку с блестящими глазами и черными бровями. Она обратилась к Торфинну: 'Дядюшка Кальф действительно не в духе, ведь клан Арнмедлингов кажется не поддерживающим этот брак, а ты усмотрел возможным пригласить двух посланцев короля Кнута'.

'Как ни странно', - усмехнулся Торфинн, - 'король Кнут и госпожа Эмма - два совершенно разных человека. Почему ты в красном?'

'Потому что не уверена, Тору или же Белому Христу принадлежит сейчас твоя преданность', - объяснила девушка. 'Я представляю происходящее, словно маятник, когда ты киваешь каждой из приглашенных сторон'.

'Почему бы и нет?' - пожал плечами Торфинн. 'Суть вопроса крайне проста. Услышишь, что ко мне обращаются как к Макбету, надеваешь белое, в остальное время - облачаешься в звериную шкуру. Если же во фразе присутствуют оба имени, тебе следует выбрать то, что лучше подойдет тебе для бега'.

Торкиль раздраженно поймал себя на кручении головы от одного говорящего к другому, будучи брошен, как медведь на айсберге. Он произнес: 'Не верь ему, Оркнейские острова, как тебе прекрасно известно, подверглись обращению в христианство всего лет тридцать тому назад'.

'Ох, тут есть несколько священников, живущих в углах, способных снабдить их пропитанием', - беззаботно проронил Торфинн. 'Только вне зависимости от преданности святых отцов Тору, Одину или же Золотому тельцу, я уверен, мы найдем с ними общий язык. Настоятель поведал мне о возведении в Эксетере церкви Святого Олафа. Тебе следует посетить ее, Кальф, когда ты в следующий раз отправишься в поездку по делам торговли'.

Амундасон обнаружил, что ухмыляющийся Сульен положил ладонь на его предплечье. 'Пойдем', - сказал он, - 'оставим большое поле. И Кальфа с собой заберем. Если здесь где-то висит удобное оружие, - и Торфинн, и его госпожа, не обойдут его вниманием'.

Совет оказался хорош. Торкиль с некоторыми затруднениями вырвал кузена из гущи собравшихся и забрал его, уведя к группе мужчин из Дункасби. Кальф поделился: 'Что бы я точно не отказался увидеть, так это первую встречу между тем порожденным адом дитятей Ингеборг и его отчимом'.

'Почему этот ребенок так вас тревожит?' - поинтересовался Сульен. 'У них с Торфинном превосходное взаимопонимание. Последний обращается с мальчиком, словно тому пять миллионов лет'

Ответ был хорош и правилен, Амундасон сознавал это. Что Сульен не описал, так это мгновение той первой встречи. Тогда высокий молодой человек одарил взглядом сверху вниз белокурого трехлетнего ребенка, а тот ответил взглядом снизу вверх, в котором отразились небеса. Мальчик произнес: 'Так как однажды мне придется о тебе заботиться, будешь ли ты заботиться обо мне сейчас?'

Торкиль повернулся, велел напомнить свой рог напитком, а затем отправился приложить руку к праздничному столу.


Свадебная церемония состоялась на следующее утро, в шатре за южной дверью небольшой оштукатуренной церкви, всегда тут стоявшей вместе с хижиной священника. Торфинн просто добавил ей покрытие из белого известняка. Священник храма Святого Дростана из Дира привез с собой алтарное серебро и облачение. Диру следовало благодарить за них великодушие семейства Финдлеха. Святой отец произнес необходимые слова, но не обратился при этом к народу, а пение пяти или шести монахов, взятых им на мероприятие, едва ли перекрыло крики чаек, лай собак и плач инвереренских детей. Произошло откровенное узаконение брачного союза, устроенного ради подходящего распоряжения собственностью. Никто против подобного не возражал.

Еще одно утро спустя, когда погасли огни в ямах для запекания, и каждый, в конце концов, лежал в плену сна или же возлияний, невеста сказала своему супругу: 'Меня всегда учили, что трезвый мужчина по природе трус. Ты трус?'

'Всегда считал себя таковым', - ответил эрл. 'Пока не обнаружил, что женился. Вероятно, если мы не собираемся вместе спать, нам стоит отметить произошедшее как-то иначе. Как насчет следующего? Если ты согласишься воздержаться от покушения на мою жизнь, я пожалую тебе земли Коултера, чтобы они принадлежали твоему сыну в качестве утреннего дара. Более того, я пообещаю равно уважать твое благосостояние'. Во мраке черные брови Торфинна были приподняты, но он не улыбался.

Коулерские территории лежали по обе стороны реки Ди и являлись южной границей его владений мормера. Они также выполняли обязанности земель, осуществляющих контроль, защищая ведущий на север проезд из Стратбоги, - дорогу, которой могла двинуться армия из Форреса, пожелай та направиться на юг, не спускаясь к побережью и не пользуясь услугами судоходства. Этой же дорогой была способна пройти армия с юга, основываясь на тех же соображениях и намереваясь вторгнуться в Мар и Морею.

Синна и остаток прислуживающих ей женщин уже вошли в дом. Свет из дома продолжал литься из большого зала и остальных окружающих его построек на самую вершину холма, но его количество не вызывало возмущения, к тому же, криков почти не слышалось. Здесь, где стояли вертелы для быков, воздух был наполнен запахами поджаренной говядины с жиром и нотками эля, меда и вина, наравне с другими испарениями, оповещающими о празднующей поблизости компании. Затем над все еще стоящими пронесся соленый утренний бриз, он поднял облако белого песка и бросил на них, словно то были пироги и цветы, сохранившиеся от свадьбы, как недавней, так и состоявшейся ранее с Гиллакомгейном. Гроа произнесла: 'Ты меня искушаешь. Лорд Кринан женился бы на любой богатой вдове, владеющей ключами от Стратбоги'.

'Тогда ты осознаешь, как сильно я полагаюсь на твое обещание?' - спросил Торфинн.

В блестящих глазах Гроа мерцало затухающее пламя. Она не ответила. Мгновение спустя Торфинн снова заговорил, но уже с иной интонацией. 'Очень хорошо. Я знаю, - без меня у тебя не останется защитника, а Кнут теперь не позволит Кринану увеличить его влияние. Не думаю также, что ты отыщешь себе место, вернувшись в Норвегию. Если ты впустила в свою постель Гиллакомгейна, то и меня следующим летом пустишь. Поэтому мне не требуется слишком полагаться на данное тобой обещание. Как и тебе не требуется сомневаться во мне'.

'Интересно', - откликнулась Гроа-Ингеборг. 'У тебя есть Морея, пока у тебя есть Лулооцен'.

В пурпурной тьме ее волосы отливали византийским золотом, отдававшим насыщенным алым там, где их касался свет. Песок, ниспадающий с подола изысканного платья казался серебристым. Эрл осторожно заметил: 'Лулооцен мал. Он может погибнуть. Мне следует получить наследников для Оркнеев и Кейтнесса. После того, как ты выплатишь свой долг несколькими сыновьями, мы можем опять вернуться к нашему разговору перед лицом священника'.

Гроа ответила: 'Забудем о цене. Клятвы еще не разу не спасали жизнь мужчине, не говоря о женщине. Я стану следить за твоими успехами. Но учти, этот народ мне понятен равно хорошо, как и тебе. Я хочу находиться рядом, когда ты станешь обдумывать проводимую тобой политику, так или иначе, но мне удастся сломить их ради тебя'.

'Политику?' - переспросил Торфинн. 'Какая бы политика мной не проводилась, она будет, в любом случае, находиться в прямой зависимости от тебя и от твоего совета. Почему тебе кажется, ты получаешь Коултер? У меня отсутствуют политические планы относительно Мореи. Я уже говорил тебе об этом ранее. Мое дело - на севере, как только эта поездка завершится, мне понадобится вернуться туда, чтобы присматривать за своими владениями'.

'Ты был прав. Ты - трус', - отозвалась Гроа и не стала ждать, дабы посмотреть, как Торфинн снова поднимается на холм, после того как он оглянулся на нее через плечо.


## Глава 12


На следующий день оба духовных лица с юга подняли парус, что сделал и Кальф. Если бы над его головой воспарило крылатое чудовище с трупом в перьях, вокруг не нашлось бы никого с достаточно ясной головой, чтобы это заметить. Как бы то ни было, так говорили потом. Остался Сульен из Лланбадарна, как и Альфгар, наследник Мерсии, у которого, по всей видимости, не имелось срочных дел, чтобы возвращаться ради них в Честер.

После этого ритуальная процессия, двинувшаяся через свежеприобретенные земли эрла Оркнеев завершилась в течение трех недель. К ее окончанию погубивший урожай дождь вдруг прекратился. Образовавшийся рядом с прибрежными поселениями основательный слой грязи принялся подсыхать. Сквозь бронзовые кусты папоротника показались заголубевшие небеса, а склоны холмов засверкали от появившегося на них вереска.

Момент для отъезда был выбран прекрасный, благодаря осенней вырубке достать мясо оказалось легко, а еда и гостеприимство демонстрировали степени уважения принимавшей стороны. Только на этот раз их господин кормил не только свою свиту, но и население в местах для собрания каждого округа, добавляя к угощению эль и выпечку из ячменной муки, появляющиеся из деревянных телег, которые тащили позади быки.

После подобного праздника трудностей не возникало. В конце концов, новая госпожа Мореи была той же самой женщиной, что и прежняя, да и не нашлось никого, кто не знал бы пасынка Финдлеха. Тот, в любом случае, уже показал нрав по отношению к своим людям и успел дать давним друзьям Гиллакомгейна пищу для размышлений. Кроме того, пасынок Финдлеха, Макбет, встал по окончании пира в полный рост (Господу оказалось угодно сотворить его чрезвычайно высоким) и сделал заявление. Так как Богу показалось необходимым послать жителям Мореи скудный урожай, когда кейтнессцы и оркнейцы наслаждались прекрасным, он повелел не отправлять излишки за море, но сохранить и продать морейцам, учтя в каком количестве могло нуждаться население Кейтнесса.

Стоило Макбету-Торфинну снова сесть после произнесения речи, госпожа Гроа, вспыхнувшая и улыбавшаяся рядом с ним, обратилась к супругу под покровом сопровождавшего собрание шума: 'Не слышала, чтобы ты рассказывал моему дядюшке о возможности голодания этой зимой для семейства Арнмедлингов'.

'Если они когда-либо поставят меня королем Тронделагена, я сделаю для них все, что в моих силах', - заверил Торфинн-Макбет. 'Как бы то ни было, я уже приобрел в Тронделагене единственное, что мне требуется'.

К Гроа подошли трое ее знакомых, и она отвлеклась на беседу и смех с ними. После их ухода молодая женщина произнесла: 'Если имеешь в виду меня, то не припомню, чтобы через руки отца проходило золота больше, нежели для покупки ящичка для гребня'.

'Ничего', - отозвался Торфинн, - 'что я взял на себя обязанность кормить, одевать и давать тебе приют до конца твоих дней, вне зависимости от того, будет ли в Кейтнессе урожай или нет? Об этом, если и другой урожай нас подведет, мы еще поразмыслим. Улыбайся'.

'Я хохочу', - призналась Гроа. 'Благодаря периоду между тобой и Гиллакомгейном, я приобрету историю, которая обеспечит в старости мое существование близ чужого очага'.

Потом они поехали дальше - в Дир, в Террифф, в Формартин и в Монимаск, - ведь главной точкой сбора в каждом округе продолжало оставаться место, куда сначала, давным-давно, пришли монахи, и где, чаще обычного, возникал маленький монастырь или ряд хижин, окружавших освященную в честь одного из известных святых часовню. В процессе своего последнего посещения чета выбрала путь вдоль границы Мара. Там река Ди выбрасывала свои воды с просторных языческих территорий, сбегая с удерживающих Коултер холмов, на земли, принадлежащие невесте по праву вдовства.

Здесь, из-за образовавшейся под ногами грязи путники пересекли реку на лодках и впервые обрели мир, позволивший остаться в одиночестве и в тишине, созерцая пролетающие над холмами тени от облаков, прислушиваясь к тонкому и неуловимому голосу кроншнепа и ощущая запах нагревшегося на солнцепеке болотного мирта. За следующим поворотом их ожидала танцующая завеса комаров. Кто-то зажег в черпаке высекающий дым огонь, кашляя его спутники, завернувшись в плащи, сгрудились вокруг, пока их взорам не предстала мгла от Туллиха - с закрытой от ветра стороны далеких холмов. Эта мгла направлялась туда, где у устья течения вставали палубы.

У Туллиха или поблизости сливались пять дорог, в том числе, проход, ведущий на север, к реке Дон, поэтому там образовалась небольшая оживленная деревушка с пространством для рыночных палаток у переправы через течение Ди. Рядом виднелись амбары с запасами урожая, а также добротный, надежно выстроенный дом для предводителя на море, главы семейного клана, знакомого Гроа. Гиллакомгейн лично управлял этими землями, ожидая вступления Лулооцена в подходящий возраст. Его вдове теперь придется назначить для всех указанных территорий управляющего, - дабы следил за безопасностью и соблюдением законов, за выплатой податей и всем тем, что дает средства к существованию. Гроа было разрешено сохранить в услужении некоторых людей из Совета Гиллакомгейна, кому Торфинн полагал возможным довериться. Ей показалось, что подобный подход разумен.

Что касается остального, на вероятное поле деятельности они еще посмотрят. Вокруг находилось множество молодых людей. Как и по всей Альбе, они повзрослели после того, как в Клонтарфе и Кархэме стали взимать пошлину, после учащения грабежей морских пиратов и моментов, когда вооруженные беженцы захватывали мысы, оставаясь там и учиняя воровство, пока тех не выкидывали вон. Юноши привыкли к тому ходу дел, в котором Кейтнесс захватил эрл Оркнеев, пока король Альбы не был вынужден решить проблему со вторжением путем брака.

Поблизости существовало множество таких, как Торфинн, готовых интриговать, спорить и убивать, защищая собственные права. Но они равно знали и кем являются и чего хотят. Знание этого пришло к новому поколению еще на отцовских коленях. И описываемое поколение было готово действовать так, как им продиктовала бы унаследованная от предков кровь.

Здесь же стоял полукровка, чья природа напоминала место встречи, похожее на этот городок, с большим количеством дорог, но ни по одной из них никто бы путника не провел. Если для воплощения в действительность замыслов Торфинна о себе следовало убить Гиллакомгейна, пришлось последнего истребить.

'Что же дальше?' - спросила у себя морейская невеста, стоило жаре и разговорам возобновиться, как и запахам жареного мяса, писку и уханью музыки, наравне с песенными выкриками, тонувшими в топоте пяток по голой земле, сопровождавшем начавшиеся танцы под звездным небом. 'Что же дальше? Ему надо поступать, как поступал Гиллакомгейн. На следующее лето Торфинн станет отцом сына, потому что так сделал Гиллакомгейн. А потом, когда доказывать будет уже нечего, он отправится в море, ибо только море доставляло ему удовольствие в далекие четырнадцать лет. В душе Торфинну, все равно, четырнадцать, и столько же останется, когда его поднимут с палубу седым как лунь, превратившимся в место общей встречи, где гуляет отныне одна пыль'.

Юный бретонец, вполне способный испытывать к Гроа симпатию произнес: 'Вас мучили мрачные мысли. Могу я задать серьезный вопрос?'

'Если он касается моего душевного благополучия, то нет', - ответила Гроа.

'Он касается вашего сына', - объяснил Сульен. 'Почему вы дали ему такое имя? Представляете, как его станут называть в Ирландии?'

В течение какого-то времени Гроа хранила молчание и думала. Она не ожидала от бретонца подобных знаний. Затем молодая женщина ответила: 'Представляю. Гиллакомгейн позаботился о том, чтобы рассказать мне'.

'Имя выбрал Гиллакомгейн?' - уточнил Сульен.

'Или имя выбрали для него', - добавила молодая женщина. 'Ему пообещали, что он станет мормером Мореи, если обеспечит сыну именно это имя. Я назвала ребенка Лулахом'.

'Последнее имя лучше', - согласился Сульен. 'Спросили бы меня, я бы всегда его так называл. Намекните на это...вашим друзьям'.

'Эрлу Торфинну?' - спросила Гроа. 'Это имеет значение?'

'Только если он понимает, что лежит в основе имени', - ответил Сульен. 'А Торфинн понимает'.

Гроа не откликнулась, и Сульен сменил тему разговора. В любом случае, настал час уйти в дом, который молодая женщина всегда использовала, приезжая сюда с Гиллакомгейном. Эрл Торфинн, как всегда, собирался остаться до самого конца. Он искрился энергией и относился к напиткам осторожнее, чем большинство юношей его лет. То же самое можно было сказать обо всех друзьях и родственниках эрла, как и о его союзниках, прибывших с Оркнейских островов, из Исландии и из Кейтнесса.

Когда, уже позже ночью, лежа без сна в темноте, Гроа услышала приглушенную возню, а потом отзвук хруста, вместе с тихими голосами, размытыми напитками, она поняла, что это товарищи эрла даже до того, как зазвучал его голос. Торфинн спросил: 'Сколько конкретно? Ты можешь ответить?' Неизвестный Гроа голос сказал: 'Порядка пяти сотен, мой господин, по моим оценкам. И вооруженных'.

Голос Торкиля произнес: 'Ты поступил разумно, отведя два дня на пиры в городке Дисайд. В Бэнчэри у них будет время протрезветь. Я вышлю гонцов, нам лучше поднять тут всех способных на бой мужчин'.

'Нет. Подожди', - ответил муж молодой женщины. 'Ты сказал, что они разбили лагерь? Насколько хорошо спрятался противник? У него с собой много ручной клади?'

Неизвестный Гроа разведчик произнес: 'Они выбрали не заметное, на первый взгляд, расположение, мой господин, но и о должном сокрытии также не побеспокоились. Да и клади с собой у них почти нет'.

'Например, нет даже кузнеца?' - поинтересовался эрл Торфинн.

Мужчина, должно быть, покачал головой, потому что один из кузенов, происходящих из Дункансби, заметил: 'Это ничего не доказывает. Они находятся довольно близко к дому. И могут все еще надеяться на нападение. Торфинн, тебе нужно разбудить лагерь и, в любом случае, отослать твою госпожу домой'.

К этому моменту Гроа уже набросила на сорочку плащ и распахнула дверь. Окруженная тьмой группа мужчин перед ней разошлась в разные стороны. Они обернулись на вошедшую, напоминая во мраке бледные тени. Промелькнувшая в факеле искра света дала молодой женщине увидеть безбородое лицо, нос-клюв и играющие мышцами плечи эрла Торфинна, когда тот поднялся, стало понятно, что он до пояса обнажен.

Девушка заявила: 'Прежде чем уезжать или принимать решение о том, чтобы остаться, госпожа желала бы узнать причину возникшей тревоги'.

'Если бы мог, я бы тебе все рассказал', - отозвался ее муж, - 'но мы еще не поняли, стоит ли тревожиться или нет. Под покровом темноты в окрестности пришел мой брат. С войском'.

'Мне казалось, что Торкиль убил твоего брата, будучи на Оркнейских островах?' - уточнила запутавшаяся Гроа.

'Он убил другого брата. Торкиль, нам следует предупредить нижнюю часть Дисайда, но мне не хочется, чтобы тут бродили полки. Можешь созвать, кого получится, к заре и спрятать их подальше от посторонних глаз, где-то за Калблином?'

'А если он нападет до этого?' - спросил Торкиль. 'Отец Мадддана был соратником Кринана. Дункан может стремиться к мести, как и к овладению Мореей'.

'Я', - заявила молодая женщина, - 'не собираюсь выходить замуж еще за кого-то'.

'Дункан уже женат', - успокоил ее эрл. 'На ком-то хорошего происхождения и достойного благосостояния из Нортумбрии. Я знаю, - у него есть причина для нападения. Тем не менее, полагаю, он не станет так поступать. Полагаю, нас приглашают показать себя глупцами. Потому как, когда Дункан перейдет в нападение, то поведет за собой гораздо больше, чем четыре сотни человек. Если я ошибаюсь, в живых не оставят никого из вас, чтобы, как мне представляется, повесить позор на меня. Торкиль, возьми столько людей, сколько тебе нужно. Остальные из нас отправятся спать'.

'Спать?' - изумился один из исландцев.

'Можешь сесть и укачивать, поглаживая, свой боевой топор, если существует на то желание. Но пока разведчики не принесут мне известий хуже, я буду находиться в кровати'.

'И это', - возмутилась Гроа, - 'порыв воина?'

'Это', - раздраженно ответил эрл, - 'испытание божественных добродетелей доверия и терпения. Кто сказал, что женщина хранит своего мужчину от козней нечистого? Иди и помолись где-нибудь. Как думаешь, почему я женился на тебе по христианскому обряду?'

'Пока ты будешь спать?'

'Мне требуется быть свежим, чтобы завтра проявлять терпение и доверительность. Спокойной ночи'.

Когда Гроа вошла внутрь, закрыв дверь, оставшиеся еще продолжали спорить.

На следующее утро, когда за Калблином и неизвестно сколькими вооруженными людьми Амундасона, за ним сокрытыми, поднялось солнце, в Туллих въехал демонстративно нарядный человек из Эпплби с небольшой свитой. Над ним реял колышущийся синий стяг. Прибывший заявил, что, с позволения мормера Мореи, его господин Дункан, князь Камбрии, хочет принять участие в свадебных торжествах хозяина. Эрл Торфинн, в никогда не виденной Гроа раньше тунике и в кольцах, дружелюбно согласился с приветствиями, произнесенными под флагами и навершиями шатров собрания, а с ним и его окружение, также благовоспитанное и вежливое. Куда мог упасть взгляд, нигде не видно было никого вооруженного. Посланец получил золотую пряжку и документ с изъявлениями гостеприимства. Спустя час сводный брат эрла Торфинна, Дункан, уже находился рядом с ним.

Братья не виделись в течение четырех лет. Их последняя встреча состоялась в Честере, когда эрл Торфинн спокойно сидел на палубе драккара Леофрика, ожидая, утонет ли Дункан.

Из стоящих сейчас рядом с Торфинном о том помнил Альфгар из Мерсии и Сульен из Лланбадарна, помогавший поднять молодого человека из воды. С того дня, проживая процесс ежедневной торговли с Камбрией, оба юноши имели возможность сталкиваться с Дунканом и его дедом, королем Альбы, Малкольмом. Так как Гиллакомгейн платил Малкольму возложенную на него дань мормера, вдова властителя, Гроа, равно хорошо знала Дункана с теми с жителей Туллиха, которые сочли достаточно обязательным покинуть этим утром свои матрасы.

Они знали Дункана, но и Торфинна все знали, занявшего место Гиллакомгейна и должного ответить на требование деда платить подати. А еще знали, что эрл не выплачивал подати ни Норвегии за Оркнеи, ни кому-либо за Кейтнесс.

Дункан произнес: 'Приветствую тебя, брат. Будучи преклонных лет, наш дед, король, не сумел присутствовать на твоей свадьбе, но просит тебя принять вино, которое ты видишь, и этот кубок, как дар твоей нареченной... А до того позволь мне привилегию один или два раза обнять твою суженую. Разрешишь?'

'Если сможешь до нее дотянуться', - ответил Торфинн Оркнейский.

Приблизившееся к одеревеневшему лицу Дункана лицо Гроа исказилось. Молодая женщина могла лишь надеяться, что тот примет это за ее гостеприимную улыбку. Каким бы ростом король Малкольм не наградил свою дочь, сомнений не возникало, - оба ее сына его не унаследовали. Торфинн, сын Сигурда Оркнейского, сверху вниз смотрел на своего сводного брата Дункана, сына Кринана, господина настоятеля Дункельда, чья голова доходила ему до плеча. Дункан отличался круглоликостью и красноватым отливом темно-бронзового загара. У него были чудесные каштановые волосы и густые пышные усы, мягкие, словно отруби. Как и у эрла, подбородок мог похвастаться чистой выбритостью. Этот штрих относился к числу немногих, общих для братьев. Гроа заговорила: 'Кубок прекрасен. Я не знакома с твоими друзьями... Или...'

'Одного из них ты можешь вспомнить', - возразил Дункан, когда она замешкалась. Усы при улыбке приблизились к упругим вспыхнувшим скулам. 'Племянника твоего дядюшки Кальфа, Сиварда. Его батюшка сейчас является влиятельным человеком в Англии, после того, как помог убить короля Олафа. Сивард теперь живет в Йорке, вместе с супругой. Мы с ним женаты на сестрах'.

Яснее, нежели лицо, Гроа вспомнила широкую грудь и обширные плечи, запечатлевшиеся перед глазами после далеких посещений дома Тора Собаки. Сын торговца мехом был мужчиной внушительных размеров и гораздо старше ее супруга, как могла судить молодая женщина. Эрл Торфинн заметил: 'Не думаю, чтобы мы встречались. Как дела у Карла, сына Торбранда, после совершенного им морского путешествия?'

Сивард открыл рот, но Дункан мгновенно перехватил ответ. 'Ты ведешь речь о произошедшем с Гиллакомгейном. Уверен, мы все стремимся забыть об этом, особенно в присутствии твоей госпожи. Мы живем ближе к королю Кнуту, чем ты, поэтому не всегда свободны действовать, как нам нравится. Мне следует представить тебе кое-кого. Мой отец, господин Кринан, отправил к тебе нового мужа своей дочери, пожелать благополучия заключенному тобой брачному союзу и Морее. Вот мой господин Форн'.

'О', - проронил эрл. Представленный человек выступил с улыбкой вперед, и Торфинн обратился к нему. 'Когда-то я намеревался жениться на твоей нынешней супруге, но мне сказали, что ее берегут для более важного союза. Итак, ты с Дунканом отныне добрые братья. Надеюсь, что со мной тоже'.

'Я рад', - произнес названный Форном мужчина. 'Мне следует сказать тебе от имени моего господина Кринана, что он не хранит на тебя зла из-за смерти Маддана, сына своего товарища. Время от времени я действую от его имени в Данкельде, значит, мы еще можем встретиться'.

Форн выглядел как человек, привычный к делам, - в обыденной одежде, с ясным взглядом и руками, не слишком загрубевшими от оружия, но способными также водить пером. Его речь была саксонской с уклоном в норвежский язык, всеми ими используемый, включая и Дункана. Тем не менее, когда позже гости с хозяевами зашли внутрь - поесть и выпить с морейцами, разговаривая ни о чем, все услышали, как Форн беседует на гэльском, свойственном полукровкам из Уэстморленда. Скегги спросил у кузена-эрла: 'Кто это? Там же норманн'.

'Именно об этом я и думал', - заметил эрл Торфинн. 'Довольно скоро мы все узнаем. Зато я могу поведать тебе нечто иное, если ты еще достаточно трезв, чтобы принять всерьез. Его племянник, Орм, женат на третьей из упомянутых нортумбрийских сестер'.

К ним прислушался Альфгар. 'Но это же лучше войны, не так ли? Империя, связанная узами браков, от западного моря до восточного, вдоль всей северной Англии. Интересно. Кто является ее главным строителем? Твой дед, король Малкольм? Присутствующий тут Дункан? Или...'

К столу приблизились Дункан и ведущая его Гроа.

'Настоятель Данкельда', - произнес Торфинн, - 'несомненно, человек влиятельный. Он, как Белый Бог Хеймдалль, бодрствует посреди ночи, прислушиваясь к росту травы в мире, но, ни в коем случае, не под своими ногами...Когда мы все достаточно выпьем, брат мой, уверен, мы с тобой должны поговорить'.

Что-то промелькнуло на оставшемся неизменным лице с щеками, напоминающими по форме наливные яблоки, и сразу исчезло. 'Ради этого я и привез с собой Сиварда и Форна', - ответил Дункан.

'Тогда, я полагаю, мне нужно взять с собой двух девушек -прислужниц, чтобы они приглядывали за нашим вином или же за нашим равновесием', - постановил Торфинн. Привыкший к его манере изъясняться Сульен увидел, как расширились глаза Альфгара. Сульен сказал: 'Если на столе окажется какое-то вид вина, не думаю, чтобы Торкиль мечтал пропустить подобное. Некоторое время назад я видел, как он заходил сюда'.

При взгляде на брата полоса бровей Торфинна слегка приподнялась. 'Ты же не будешь возражать против моего воспитателя? Он уже не так быстр, как в прежние дни'.

Светлая кожа немного заалела, но улыбка осталась все той же. 'Бери с собой, кого пожелаешь', - согласился Дункан. 'Мы же не собираемся ссориться'.

'Я рад', - поблагодарил его Торфинн. 'Ты здесь приляжешь и дашь мне перешагнуть через тебя или подождешь, пока мы доберемся до дома собраний?'

Усы Дункана разошлись к короткой ответной улыбке, но он не затруднил себя добавлением к ней каких-то слов. По прибытии Торкиль положил ладонь на плечо воспитанника и произнес: 'Хочешь ты этого или нет, я иду с тобой. Ты будешь держать свой язык на привязи?'

'Нет', - вздохнул Торфинн.

Следующий час стоил пяти таких временных периодов.

К его истечению Гроа, выглядывавшая из передней части дома среди болтовни женщин и детей, заметила, как отворилась гладкая деревянная дверь помещения собраний, и оттуда принялись выходить совещавшиеся. Их насчитывалось пять человек. Молодая женщина увидела, как резко повернулись и другие головы - Сульена и Альфгара. Юноши ничем особенным не занимались, находясь в группе мужчин, стоящих у подножия креста, вместе с теми из исландцев и кейтнессцев, кто был вовлечен в непрекращающееся бросание костей.

Пятерка мужчин направилась к большому дому. Извинившись, Гроа покинула спутниц и последовала за ними.

Перед дверью образовалась толпа, включавшая принца Дункана и его друзей, готовых, по всей видимости, к отъезду. Дункан выглядел, как и прежде, исключая синие круги под глазами и бледность носа. Под глазами у Торкиля Амундасона набухли мешки точно такого же размера. Внешность эрла Торфинна, равно как и гостя по имени Форн, осталась неизменной. Гроа приняла участие в длинной и обманчиво сердечной суете прощания. Когда посольство Камбрии, в конце концов, поднялось в седла, она стала наблюдать, как гости поскачут на запад, дабы, несомненно, присоединиться к четырем сотням вооруженных мужчин, так и не удостоившихся упоминания. 'Зачем им понадобилось войско?' - задала молодая женщина вопрос эрлу Торфинну.

'Чтобы принцу не пришлось требовать предоставления заложников', - объяснил тот. 'Дункан ощущал себя в достаточной безопасности, даже когда мы напились до степени утраты ответственности и страха. Тебе бы хотелось такого супруга? Такая как ты никогда не останется вдовой'.

'Существует несколько способов никогда не становиться вдовой', - парировала Гроа. 'По меньшей мере, два из них представляются мне доступными без того, чтобы переходить в следующий брак. Но ты говоришь серьезно? Дункан размышлял о совершении мне предложения руки?'

'Зачем, по твоему мнению, потребовалось нападение на Терсо?' - поинтересовался эрл. 'Погибни я, как и Гиллакомгейн, Морея оказалась бы сидящей в хижине, ожидая, что Дункан или Маддан решат с ней сочетаться. Он до сих пор не против, случись со мной что, увидеть тебя своей второй женой по датскому обычаю. Произойди подобное, тебе следует согласиться на предложение. Это может принести делу значительную пользу. Посмотри, как правит Норвегией Альфива'.

'Посмотри, как готова Норвегия против нее взбунтоваться', - добавил Торкиль. 'Я предупреждал тебя держать язык на привязи при Сиварде. Если его отец с Кальфом возмутятся и сбросят ярмо Альфивы, ты обнаружишь, что в Норвегии опять правят эрлы во главе с Арнасонами. Разве не к тому мы все стремимся?'

'Полагаешь, эрлы сумеют выступить против Кнута?' - задумался Торфинн.

'Вероятно, не сумеют. Но что заставляет тебя думать, что против Кнута сумеешь выступить и выстоять ты?' - спросил Торкиль Амундасон. 'Ты сейчас сидел здесь и обещал поставить твой флот и твоих подданных из Кейтнесса на защиту принадлежащего Малкольму восточного побережья от сына Кнута, Свейна, если в Норвегии разразится война. Ты с ума сошел? Кнут является твоим господином, кому ты должен вассальной присягой за все острова Оркнейского архипелага. Двое из его церковников только что принимали участие в церемонии твоего бракосочетания. Кнут отправит подчиняющийся ему флот датчан, и ты все потеряешь'.

'Мне так не кажется', - ответил эрл. Он освободил для себя место на скамье в главном зале и присел на него. 'У Кнута проблемы в Нормандии. Если в Норвегии вспыхнет мятеж, его руки окажутся заняты. В любом случае, предложив встать на стражу побережья, я помог Дункану сохранить лицо. Я объяснил, что не смогу платить ему подати, по меньшей мере, в течение года, и он на это согласился. Я также пообещал присоединиться к нему со своими драккарами для очистки Норвегии от нашествия Гэллоуэя'.

'Зачем?' - задал вопрос Альфгар.

'Затем, что король Малкольм... или кто-то еще...стремится к тому, дабы безраздельно владеть западным побережьем севера Камбрии', - растолковал Торфинн. 'Гэллоуэй и Гован, как и старые церковные земли Глазго с Кинтайром и всеми соседствующими с Ирландией островами, представляют собой замечательную основу для нанесения ударов, ведения торговли и всего того, чего вы захотите'.

'Я это знаю. В Мерсии все это знают. Я имею в виду, зачем объединяться с Дунканом?' - спросил Альфгар.

'Братские чувства', - с упреком проронил эрл Торфинн.

Последним Торфинн посетил Туллих. На следующий день все они разъехались в разные стороны. Альфгар отправил на юг, а остальные - по дороге или на кораблях - к северным границам Мореи, - к Кейтнессу и на Оркнеи.

Гроа возвращалась в Инвернесс, где находился Лулооцен. Ее супруг, как оказалось, выбрал иную дорогу, быстрее, - на север - в Дункансби. Большая часть окружения Торфинна поехала с ним.

Он явился к жене попрощаться и бодро произнес это, выразив одним словом.

'И больше ничего?' - спросила Гроа. Ее рыжеватые волосы развевались на ветру, но молодая женщина удержала их, пристально глядя на собеседника.

Торфинн задумался. 'До следующего лета', - сказал он.


## Глава 13


Летом 1033 года урожай по всей Европе снова погиб. Виной этому стали дожди. По донесениям, путешественники в Рим оказались жертвами убийства и каннибализма. В Норвегии назвавший себя сыном Олафа Трюггвасона человек попытался сесть на трон, но его разбил флот сына Кнута, Свейна. У тронделагеров имелись другие планы, и они никому поддержки не предлагали.

Ирландец, земли которого на западном побережье Альбы превратились в опорную базу для норвежско-ирландской родни из Дублина, подвергся нападению и был убит оркнейским эрлом Торфинном. Последний продолжил выдавливать дядюшку ирландца из другой, находящейся на юго-западе, крепости. В этом достижении определенную роль сыграло войско принца Камбрии.

Карательный поход из Норвегии против восточного побережья Альбы возглавил знаменосец Свейна, по совету отца того. Целью являлось лишить воодушевления тех, кто обладал готовностью помочь норвежским бунтовщикам. Воспользовавшись подмогой оркнейского флота, жители Файфа приняли бой и разбили захватчиков. Чтобы поучаствовать в сражении вовремя прибыла сила, предводительствуемая принцем Дунканом.

Эрл Оркнеев позволил пройти некоторому количеству времени, после чего сделал общеизвестным, - по причине сухого климата Кейтнесса, как он и обещал, для обмена возник избыток зерна. По слухам, Торфинн тут же обрел слегка заметное признание населения.

Хаос на севере Норвегии продолжил возрастать, и не без определенного поощрения. В конце концов, младшая супруга короля Кнута и его сын Свейн исчерпали оставшиеся у них запасы терпения и, бросив также Тронделаг с жителями, устремились на юг, а оттуда - прочь из страны.

Вот так просто, глупо и внезапно завершилось датское владычество над Норвегией короля Кнута.

Эрл Оркнеев вернулся в Кейтнесс и обратил внимание на добравшиеся до него из Нидароса известия. Затем, с началом штормов и воспользовавшись безопасностью, Торфинн пересек пролив Пентленд-Ферт и приготовился к труду зимой - в восстановлении порядка в заброшенных им оркнейских владениях. Жене в Морею он отправил свои сожаления в связи с невозможностью увидеться с ней в текущем году.

'Что ты сделал?' - переспросил Торкиль Фостри в Хефне, когда услышал о сделанном. 'Ты вообще ее видел? Или ее мальчика? Ты же так потеряешь Морею'.

'Нет, не потеряю', - ответил Торфинн. 'У Гроа есть прекрасный, хорошо организованный Совет, составленный из ее и моих людей, а также средства, чтобы поднять внушительную силу для защиты, пожелай Дункан или кто-либо иной побеспокоить Морею. Не говоря о комплексе моих средств, к которым можно обратиться'.

'Если к услугам Гроа весь комплекс твоих средств, тогда волноваться мне не следует', - резко парировал Амундасон. 'Что если она отправится к Дункану вместо того, чтобы действовать по-другому?'

'Дункан вышлет ее назад. Он нуждается во мне. А Гроа, в любом случае, не станет терпеть положения чьей-либо второй супруги. Я даже подозреваю', - добавил Торфинн, - 'что она даже не особенно заботится о положении чьей-то первой жены. Больше всего Гроа, вероятно, хотела бы единолично править в Морее, после чего я бы поставил стремление стать настоятельницей'.

'Править в Морее, пока ты почти позволяешь себя убить, сражаясь за Дункана в устраиваемых им битвах', - уточнил Торкиль. 'И кто, в таком случае, предполагается стоящим во главе севера Шотландии?'

'У этих земель существует и другой наследник', - ответил Торфинн.

Когда-то, - думал его воспитатель, - он мог прибить мальчишку. Когда-то, он мог его держать под надзором. Когда-то он мог его остановить. 'Кто?' - поинтересовался Амундасон. 'Твой четырехлетний пасынок? Кейтнесс не принадлежит Лулооцену. Как и острова Оркнейского архипелага. Нет способа, которым ты бы сумел заставить Оркнеи принять отпрыска Гиллакомгейна, чем создать угрозу поставить весь север в вассальную зависимость от короля Альбы'.

'Они рисковали этим, принимая меня', - отбил удар Торфинн. 'И как внук короля Альбы я гораздо опаснее, чем может оказаться Лулооцен'.

'Ты был взрослым человеком', - сказал Торкиль. 'Или же довольно зрелым, дабы продемонстрировать, что конкретно намерен делать. Ты боролся за Оркнеи, словно дворняжка, зажавшая в зубах крысу, чем скоро доказал, чего стоит твоя присяга на верность'. Он намеренно замолчал и прочистил горло. 'Ты же не серьезно предположил, что Лулооцен может стать здесь твоим наследником?'

'Нет, такого я не предполагал', - объяснил Торфинн. 'Ты забыл о существовании другого наследника Оркнеев с кровью Сигурда в жилах. Находящегося далеко, как и загадочные саксонские этелинги, но продолжающего оставаться в живых'.

'Рогнвальд!' - воскликнул Торкиль. 'Рогнвальд, сын Брузи? Золотоволосый хнычущий ребенок, которого мы в последний раз видели в Нидаросе?'

'Золотоволосый хнычущий ребенок, которого мы в последний раз видели в Нидаросе', - согласился Торфинн.

Усвоив полученное предостережение, Амундасон посмотрел на воспитанника. Мгновение спустя он чуть тише произнес: 'Рогнвальд почти четыре года провел на Руси, даже почти шесть лет, если ты прибавишь к ним его первую поездку. Олаф мертв, - Кальф убил его. И ты никогда не увидишь Рогнвальда снова'. Так как Торфинн с ним на этот раз не согласился, Торкиль переспросил: 'Или увидим?'

'Боюсь, что можем', - ответил Торфинн. 'Я только что получил весточку из Норвегии. Там состоялось собрание общинников. Они решили не браться за управление Тронделагеном самостоятельно, вместо Кнута или его сына. Они постановили, - Кальф постановил, - твой кузен Кальф принял решение плыть весной на Русь и привезти назад юного бастарда короля Олафа, Магнуса, чтобы тот занял место следующего короля Норвегии. И если Магнус приплывет', - добавил Торфинн, выбросив нож, которым играл, и встав из-за стола, - 'если Магнус приплывет, тогда Рогнвальд прибудет с ним, дабы предъявить права на отцовское наследство. А к нему относится половина Оркнеев'.

Собеседники взглянули друг на друга. 'Итак?' - медленно произнес Торкиль.

'Итак, я отправляю мои сожаления супруге, объясняя, что не имею возможности посетить ее в уходящем году', - ответил Торфинн. 'И заверяю, что абсолютно точно должен буду доставить себе удовольствие продолжительным нахождением в Морее весной'. Он говорил довольно мягко. 'Как бы ты отнесся к дочке, Торкиль, если бы у меня таковая появилась? Тебе потребовалось бы только подождать лет тринадцать или около того, и, по меньшей мере, девочка могла бы оказаться достойным полиглотом'.

'Господи', - прочувствованно вздохнул Торкиль. 'С твоим языком и ее рыжеватыми волосами...Вас следовало оградить от возможности размножаться друг с другом. Где-то обязано найтись каноническое правило для подобного случая. И на что только окажутся похожи твои сыновья?'

'Наверное, на Дункана', - подсказал Торфинн. 'Бесхребетные, хитрые и глупые. В конце концов, у нас с ним одна мать. У тебя бы не возникло трудностей с воспитанием такого типа, если бы заставили обстоятельства...Интересно, насколько плодовитым показал себя Рогнвальд или намеревается показать в будущем? Соблазнительно надеяться, что он все-таки подхватил восточный грех'.

'Соблазнительно с какой точки зрения?' - с горечью проронил Торкиль и оставил воспитанника сидеть с изумленным видом.


Йоль они провели на Оркнеях, где Торфинн занимался укреплением близлежащего острова Бирсей, что на северо-западе, и перестраивал некоторые из домиков, используемых при поездках через принадлежащие ему земли. Казалось, эрл получает удовольствие от зимы на Оркнеях. Может статься, из-за ветров, протянувшихся через сушу и море, словно доска для отскребания. Они бросали зеленые и белые волны на усеянный булыжниками, галькой и песком отрезок побережья в Скейле, пока пустошь не впитала соль на целую милю вглубь, и пока ночное небо не оказалось основательно взбито бледными прибоями.

Затем, с кораблями, безопасно привязанными к подготовленным к зиме углублениям в форме лодки, усадьбы друзей и родственников Торфинна распахнули перед ним и его спутниками свои двери, как повелевали им чувство долга и удовольствие. Длинные языки пламени от очагов взметали блики света и волны тепла к лицам, нагревшиеся камни шипели и прыгали в черпаки для эля и покачивающиеся на цепях котлы. Все это сопровождалось шумом и смехом.

Светлое время суток отводилось для рискованных видов физических упражнений. Летние сражения на каждом оставили свои шрамы. Но украшения пострашнее всегда добывались посреди зимы.

Из Мореи пришло сообщение. Госпожа получила уведомление от эрла Торфинна, что он летом отправится на юг, увидеться с ней, и выразила свою ему благодарность. Посыльный, один из старших парней Салмундарсонов, сказал, что госпожа показалась ему благополучной, и что, исключая случаи кровной мести и три округа, тяжело пострадавших от чумы, Морея, с его точки зрения, наслаждалась спокойствием.

'А мальчик?' - Торфинн не задал о нем вопроса, поэтому вместо него о Лулооцене вспомнил Сульен.

'Я как раз подходил к рассказу о нем', - произнес Старкад Салмундарсон, не более, чем любой из его родственников, любящий чужое вмешательство в ведущееся повествование. 'Он здоров. Шевелюра мальчишки все еще так же бела, как у патриарха, но пронзительность и розовый отсвет взгляда остались в прошлом. Ребенок хотел дать знать эрлу Торфинну, - он не возражает против смены имени на Лулаха, но высылает кое-что, дабы эрл Торфинн навсегда бы заполнил его собственное имя'.

Этим 'кое-чем' оказалась ободранная ветка. Собравшиеся единодушно сконцентрировали на ней взоры.

'Листья были', - предположил Старкад. 'Но опали в моей притороченной к седлу сумке. И я тоже не понимаю, что все это значит'.

Торфинн перевернул присланную ветку. Рун на ней нигде не обнаружилось: это была всего-навсего обыкновенная палка. 'Сульен?' - проронил он. 'Символическое послание из неведомых земель. Положи его в твою сумку с книгами и скажи мне, когда оно прорастет. Что еще, Старкад?'

'Из Мореи - ничего', - доложил Старкад. 'Но мне удалось кое-что услышать при проезде через Кабрах. Говорят, король, твой дед, плох'.

'Хуже, чем обычно?' - поинтересовался Торфинн. Его деду должно было перевалить за восемьдесят, и тот в жизни не болел. Предположительно, братец Дункан одновременно и страшился, и желал наступления подобной минуты. Вероятно, у него имелись выученные наизусть ежедневные наставления на следующие лет пять. Второму внуку напоминал о себе самый важный из вопросов, - что опаснее - отстраниться от похорон или отправиться на них?

Старкад продолжил: 'Он не в силах достаточно серьезно править и долго остается с той прежней возлюбленной, что пришлась ему по душе в Глэмисе. Но способен продержаться еще год, как меня уверили'.

'Старкад', - прервал его Торфинн, - 'когда нам захочется услышать новости, поставленные вверх тормашками, в процессе твоего изложения мы встанем на голову. Убийца Барди - здесь. Иди, отыщи его и напои где-нибудь'.

Король Малкольм выжил. Наступила весна, а с ней пришли известия, что Кальф Арнасон и Эйнар Тамбарскельф отправились сейчас в Гардарику - предлагать корону Норвегии десятилетнему бастарду покойного короля Олафа. С собой они взяли внушительное число принесших присягу скандинавов и надеялись на обратном пути в конце года посадить на корабль Рогнвальда, сына Брузи.

Торфинн, умевший ругаться на пяти языках лучше, чем кто-либо еще из знакомых Торкиля, выразил таким образом свое мнение, а потом сказал: 'Они способны даже вынудить парня вернуться. Эйнар Тамбарскельф должен быть одним из редкой троицы жителей Тронделагера, кто пальцем Олафа не тронул и кого следует держать в уме. Торкиль, я желаю знать, что происходит в Гэллоуэе, тогда я оставлю тебя в Кейтнессе, а сам направлюсь в Морею. Тебе интересно, что творится в Гэллоуэе?'

'Ходят слухи, Суибни возвращается', - осторожно произнес Амундасон.

'О чем и речь', - кивнул Торфинн. 'Мы поедем туда и убьем его, вероятно, выяснив по пути и лично увидев, как обстоят дела на острове Колонсей. Значит, я еду в Морею'.


К июню кампания в Гэллоуэе завершилась удовлетворительным результатом. После этого стало известно, что супруга эрла уже две недели находится в городе Инвернесс. Оркнейский эрл без особой спешки взял курс на север и, обогнув мыс Дункансби Хед, вошел в широкий рукав залива Морей Ферт, где река Несс впадала в океан на востоке. Отправлять весть о прибытии Торфинн не стал.

Не потревоженная ни новостями, ни предчувствиями, дочь Финна Арнасона в вышитом платье со шлейфом сидела под навесом шатра на пристани вместе со своей постоянной спутницей Синной и тремя из числа хаускерлов. Она наблюдала за шумным разрешением недоразумения, если не сказать откровенного обмана относительно выплаты податей.

Волосы и шея, как и полагалось девятнадцатилетней замужней женщине, были укутаны в белый льняной чепец. С собой Гроа взяла небольшой ткацкий станок. Сверкающая лента разматывалась на ее юбках, по мере того как под пальцами щелкали, раскрываясь и закрываясь, рамки из слоновой кости. Она уже в третий раз сказала на норвежском: 'Нам не нужна рыба. Отнесите бочки обратно на палубу. Вы больше не получите древесину, пока не заплатите нам серебром или шерстью, как было ранее обговорено. И остального вам не увидеть, пока не разберетесь с долгами за последний привезенный вами груз'.

'Я заплатил им', - заявил торговец, также уже в третий раз. Он улыбался.

'Не заплатил', - возразил Эохайд.

Гроа попросила настоятеля обители в Дире отыскать для нее владеющего норвежским языком дьяка, равно разбирающегося в делах, и тот нашел ей это черноволосого Эохайда, образованного священника из Армы, дабы последний помогал управляющему госпожи.

Эохайд доказал, как скорость своего мышления, так и умение работать с цифрами, и Гроа надеялась, что сумеет удержать его на целый год, хотя едва ли это бы удалось. Чтобы иметь постоянное место продаж, требовался город, населенный людьми, не отвлекающимися ни на что иное, кроме как на оборону его и находящихся внутри него складов, а также на соблюдение порядка среди корабельных команд. Требовались постоянно привозимые товары для обмена или скопления мастерских наравне с довольно масштабным избытком продуктов из округи, идущим на прокорм воинов, ремесленников и купцов. А еще существовала острая нужда в хороших дорогах, по которым бы все это перемещалось.

В Морее и в Кейтнессе было чем торговать: шкуры, лососина, угорь, беличьи и куньи меха, древесина, Господь знает, сколько там имелось необходимого. Только во всей Альбе не существовало городов, исключительно родовые поселения на берегах рек и на склонах холмов, как и на подвергшейся осушению земле. Стоило начаться морским грабительским набегам, даже еще до них, и количество церквей сократилось до горстки монастырей, поддерживаемых хорошо, если дюжиной монахов в их лачугах, да сети келий и часовен. Братья могли найти в них убежище, а странствующие святые отцы - осуществить обряды крещения и отпущения грехов, захоронения и молитвы за вверенный им участок, утрачивая в процессе все то знание, коим прежде обладали.

Таким образом, ярмарки равно исчезли: стали забываться дни святых, благодаря которым население саксонского графства, по меньшей мере, знало, когда стоит собирать и приносить на рынок свои товары. С тех пор, как Гроа вышла за Гиллакомгейна, она приложила все имеющиеся у нее силы для изучения святых Мореи. Однако молодой женщине казалось, - их неуместное количество происходит от признания без должного рассмотрения, необходимого, например, также в периоды экваториальных бурь.

Торговец заявил Эохайду: 'Мое слово встает против твоего. И я собираюсь сразиться с тобой за него'. Он продолжал улыбаться, как и пятнадцать человек, возвышающихся за спиной у говорившего. У них у всех за поясами были заткнуты ножи или боевые топоры.

Гроа могла услышать позади себя дыхание хаускерлов, но те единодушно сохраняли спокойствие, чего госпожа от них заранее и потребовала. Молодая женщина спросила: 'Ты разве не видел, как несколько минут назад Синна вытащила платок? Наверное, думаешь, что мы тут дети. Подними-ка взгляд на частокол'.

Ровно за Гроа находился холм мормеров. Там, за бревенчатыми стенами, был ее дом и относящиеся к нему служебные постройки. Над стенами сейчас виднелась линия из копий и ряд локтей, возведенных над их наконечниками. Костяшки ткацкого станка, не переставая, щелкали под пальцами. Когда Гроа подняла взор, торговец уже не улыбался. 'Шерсть', - ласково напомнила молодая женщина. 'Или серебро'.

Переговорщик развернулся на пятках и вернулся к кораблю. На миг Гроа решила, что следовало также потребовать рыбу, но он ударил через плечо по большому пальцу руки, и пятнадцать членов команды принялись скатывать на пристань бочонки. Затем сходни поднялись, на борт втянули тросы, и кнорр - грузовой корабль скандинавов - отчалил сразу, стоило лишь опуститься в воду первым веслам. Он чуть не столкнулся со скользившим вверх по течению длинным судном, направляющимся к тому же берегу, который ему пришлось оставить.

Свободная ирландка Синна, в испуге созерцая близкое столкновение, резко опустила ладони к юбкам, услышав взрыв разразившихся проклятий и богохульств, поднявшийся на палубах обоих кораблей.

Платок продолжал находиться в ее руке. С чувством выполняемого долга ряд копейщиков и лучников на насыпи мормера ослабил хватку на оружии.

Тихо сидящая под навесом Гроа изумленно увидела, как хлынул дождь.

Затем она отметила, что он состоит из стали и целенаправленно льется, пусть и без особого успеха, на драккар с черным вороном на стяге Оркнеев.


'Трое убитых и восемнадцать раненых', - произнес эрл Торфинн.

Побелевших лицом лучников отправили на порку, а заливающуюся рыданиями Синну - в ее хижину. Раненых поручили заботам, погибших похоронили, и эрла с его госпожой оставили теперь наедине, в усадебной комнате ее дома...его дома...на холме. 'По большей части они происходили с другого корабля', - сказала Гроа.

Под смятым беспорядком изысканного платья ее тело дрожало, словно шкура праздного коня, терзаемого мухами. Она трепетала с тех самых пор, как сбежала на берег, и ее супруг вышел туда, будто явился, намереваясь предъявить права на из ряда вон выступающую дань из отрубленных голов.

Гроа успела забыть, как он выглядит. Торфинн взметнул на нее свой меч, рукоятью вперед, и Гроа смогла поймать его, исключительно порезав пальцы. 'Попробуй еще раз', - кивнул Торфинн. 'Может статься, следует целиться лучше, чем им'.

Его лицо было покрыто красными и белыми пятнами, грудь колотилась от ярости.

Гроа привела свои объяснения. Гроа объяснилась снова, когда ее отправили сделать это к кораблю. Она не стала бы ничего предпринимать для торговца при подобных обстоятельствах. Но эрл Торфинн и не желал слышать о сложившихся обстоятельствах. Спутникам торговца уделяли столько же внимания, сколько и своим. Потом их отослали прочь с таким количеством золота, которое те могли бы заполучить, реши Гроа отпустить гостей с судном, нагруженным древесиной просто так.

Сейчас он и она находились наедине. Правая рука снизу доверху была обернута покрытым пятнами полотном, взятым от нижней части рубашки Синны. Это полотно удерживалось крест-накрест сложенными дощечками и позолоченной лентой, сотканной три месяца тому назад.

Гроа требовалось предложить посмотреть на рану. Она не собиралась никуда уходить, только оставаться рядом с мужем. Их соединяли брачные узы.

Гроа села, позволив Торфинну возвыситься над ней, окажись на то его воля, и стала поглаживать руку пальцами, причиняющими покалывание даже под тканью. Мгновение спустя эрл опустился рядом, на скамеечку позади, и оперся о стену. 'Где твой управляющий?' - спросил он.

'В Спеймауте', - ответила Гроа. 'Он приедет сюда, когда мне придет время отправляться на юг. Эохайд присматривает здесь за судоходством и обычно может обратиться еще к двоим или троим. Один из них вдали от берега наблюдает за рубкой леса, а второй принял решение присоединиться к тебе в Гэллоуэе. Я всегда так распределяла силы при жизни Гиллакомгейна'.

'Несомненно', - согласился эрл Торфинн. 'Я не слышал, пользовался он своей правой рукой или нет, когда мы его сожгли'.

'Я уже объяснила', - произнесла молодая женщина. 'В последний раз говорю, что мне жаль. Я позабочусь, чтобы подобного никогда больше не происходило'.

'Нет. Это я позабочусь, чтобы подобного никогда больше не происходило', - заявил Торфинн. 'Ты не собираешься предложить нам сегодня еду и напитки?'

'Они уже ждут в изобилии', - заверила Гроа. 'Только девушки боятся зайти сюда'.

'Тогда выйди к ним', - велел Торфинн. 'И прикажи посмотреть на руку. А еще принеси столько вина, сколько требуется, чтобы сделать тебя уступчивой, а меня простодушным, тем не менее, пылким. У нас с тобой есть пятиминутное дело'.

Гроа встала. Она даже недостаточно хорошо его знала, чтобы определить, не играет ли Торфинн с ней. Горло сжалось, а сердце забилось, словно погребальный колокол. Эрл уточнил: 'Или я выбрал неподходящее время?'

'Нет', - возразила Гроа.

'Замечательно', - нетерпеливо вздохнул Торфинн. Так как она продолжала стоять, эрл прибавил: 'Гроа. И я, и ты тут, потому что у меня должны появиться сыновья. Ты хочешь, чтобы я остался подольше, чем это требуется?'

Ее колени подогнулись, и молодая женщина опять присела. Глядя на мужа, она поняла, что в тревоге раскачивается взад-вперед. Гроа остановилась. Она спросила: 'Мы можем еще подумать и начать завтра с чистого листа? В конце концов, тебе пришлось ждать в течение двух лет'.

Торфинн подождал, достаточно любезно, пока Гроа не закончила говорить. Затем, поднявшись, он отворил дверь и вышел. Гроа могла услышать, как эрл зовет рабов. Очень скоро Торфинн вернулся. Он нес в одной руке переполненный кувшин с вином, а в изгибе второй - два кубка. 'Теперь', - провозгласил эрл.

'Я возьму обе чаши', - попросила Гроа.

После она посчитала, что выпила, по меньшей мере, две трети принесенного вина. Гроа очень смутно помнила, как Торфинн помог ей добраться до спальни и закрыл дверь. Едва ли молодой женщине требовалось раздеться, она позволила мужу подвести себя к матрацу и откинуть длинные полы одежды. Гроа лежала с закрытыми глазами, произнеся в конце: 'Четыре минуты. На этот раз ушло четыре минуты'.

Воцарилась короткая пауза, после которой Торфинн заявил: 'Я начинаю понимать, что здесь к чему'.

Раскрыв позже веки, когда комната перестала ходить ходуном, Гроа обнаружила, что осталась одна.

Пятна крови Торфинна были везде: ими покрылось ее платье и льняная простыня, присланная госпоже из Аустротта. Ничего особенного Гроа не почувствовала, но продолжила довольно тихо лежать, пока из глаз у нее лились слезы.


'Он крайне практичен', - когда-то поделился Торкиль. 'Представляется, что это основное его свойство'.

У молодой женщины нашлось время вспомнить произнесенные давно слова, пока ее супруг лежал на спине, а монах-травник из аббатства Святого Дростана, что в Уркухарте, ухаживал за ним. Торфинн прекрасно понимал, что полученная рана не позволит ему взять жену на следующий день или в продолжение еще некоторого промежутка дней, если уж на то пошло.

В конце концов, настойчивость Торфинна дождалась своей награды, хотя и не в том смысле слова, который эрл прикладывал к любому из завоеваний. И награду он получил от благоверной в одну из ночей. Известия о выздоровлении или же отсутствии его достигали ушей хозяйки дома благодаря слугам ее мужа. Они сообщили о легкости нанесенной раны и лихорадке, вызванной потерей крови, о том, что лечение оказалось прервано и потребовалось послать за новой порцией мази, о том, что эрлу стало легче, но он продолжает страдать от нехватки сил. Гроа не испытывала желания идти и навещать супруга, болеющего или здорового, и выслушивать еще больше обидных слов относительно ее вины в его травмах. Как ей удалось отметить, Синна не переставала сохранять помещения для страждущих в исключительной чистоте. Представлялось, что никто не посчитал отсутствие Гроа неподобающим или удивительным. Молодая женщина решила, - все думают, что она боится Торфинна. И в этом окружение эрла было совершенно право.

Госпожа Мореи спокойно ждала, продолжая осторожно следовать ежедневному кругу обязанностей, пока, само собой, ей не пришло в голову, что способ освобождения находится у нее же в руках. В тиши личных покоев Гроа вытерла слезы иронического смеха, вырывавшегося у молодой женщины не только по причине истерии, надела лучшее свое платье, после чего пошла и постучала в двери помещения для страждущих.

Там она отпустила сидящего у ложа больного раба и, глядя на низко размещенную кровать и ее обитателя, обратилась к супругу.

'У меня есть для тебя новости. Если это не обман от удара по моим женским чувствам, то я могу носить ребенка'.

Желтоватый отсвет от лампады выделил небритость Торфинна. Над почерневшими челюстями виднелись заострившиеся нос и скулы, от которых также отбрасывались темные и неровные тени. Эрл производил довольно причудливое впечатление.

Даже мышца не дернулась возле губ или глаз Торфинна. Он лежал и смотрел на Гроа. Она сказала: 'Ты потерял много крови. Большую ее часть - из-за меня'.

Две морщинки углубились с обеих сторон рта Торфинна. Он проронил: 'Я бы поспорил, что на следующее утро у тебя болела голова. Однако. Только нужен месяц, разве не так, чтобы подтвердить твою правоту или же ошибку'.

Его голос не изменился. Сейчас Гроа знала, как муж воспринял новость, и могла встретиться с ним на том же поле. Она заявила: 'Грустно, я понимала, что ты вряд ли мне поверишь. Не имеет значения. Будучи связана с моим господином от короны на голове до подошв обуви на ногах, я должна всегда состоять в готовности, если понадобится. Предпочтительно, с иным сопутствующим делу сортом вина. Когда мне следует ожидать Ожившего Ворона?'

Ни секунды не взволновавшись, неистовые карие глаза внимательно изучали Гроа. 'Мне бы хотелось посетить твоего управляющего', - попросил эрл Торфинн. 'А еще у меня есть несколько дел, за которыми нужно присмотреть в южной Морее и Марре в течение одной-двух недель. Потом поеду в Монимаск, где окажусь через неделю'.

'В Монимаске находится Лулах', - произнесла Гроа. 'Через неделю?' Ей не под силу было прочесть выражение лица супруга. 'Что насчет вина?'

'Я постараюсь, но в следующий раз тебе придется вытерпеть эль', - пообещал эрл. 'Что до Лулаха, если ему суждено иметь сводного брата или сводную сестру, ему лучше знать, кто является отцом мальчика или девочки'.

'Или обоих', - добавила Гроа. 'Если у меня родится двойня, почувствуешь ли ты себя в безопасности от Рогнвальда? Или тебе никогда не суждено испытать подобного?'

'Нет, в том смысле, который ты подразумеваешь', - ответил эрл.

Торфинн вернулся в Кейтнесс в августе, к моменту, когда все уже знали, заверенные осведомленными в том женщинами, что в грядущем марте его супруга подарит ему ребенка.

'Ты сказал Лулаху?' - поинтересовался Сульен.

'Лулах заявил, что родится сын по имени Павел', - объяснил Торфинн.

Опасающийся детей Скегги фыркнул. 'Так и вижу эрла Оркнеев с сыном по имени Павел', - поделился он. 'Где, во имя Одина, ребенок поднабрался подобных мыслей?'

'Я скорее полагаю, что проблема лежит в противоборстве между Светлым Христом и Фрейей', - миролюбиво произнес Торфинн. 'В данный момент я не совсем уверен, кто из них победит'.


## Глава 14


В двадцать пятый день ноября 1034 года на тридцатом году своего правления в Глэмисе упокоился Малкольм, сын Кеннета, король Альбы и слава всего европейского запада.

Такой текст занесли в летописи монастырские писцы Ирландии, кровь которой текла в его жилах. Для своих земляков и подданных, отдавших ему при погребении дань, он являлся умным, суровым, неразборчивым в средствах человеком, сражавшимся и убивавшим ради достижения и сохранения трона, как поступал каждый правитель до него.

С тех самых пор, как Малкольм дождался вступления в права своего наследства в возрасте пятидесяти лет, он поддерживал доставшееся ему владычество над постоянно перемещающимися племенами пиктов, бретонцев и скоттов, колониями норвежцев, датчан и ирландцев, издавна осевших на равнинах и берегах рек, которые текли из Деруэнта в Камбрии к границам Кейтнесса, а оттуда - еще дальше - на север.

В местах, где битва сыграла бы свою роль, Малкольм сражался, отбрасывая с родных берегов норвежцев и датчан, вместе с армиями англичан, когда те опустошали приморские окраины или направлялись внутрь материка в надежде на завоевание, воздаяние или стараясь подмять под себя нужные им мысы и гавани.

Там, где война ничего бы не изменила, он использовал стратегию. Малкольм принес клятву на верность Кнуту за Камбрию и те части области Лотиан, что продолжал держать под своей рукой. Король отдал дочь и Кейтнесс Оркнеям. Разрешил Дарему сохранить храмы, стоящие на довольно спорном юге страны. А еще он не разорял поселения в длинных долинах между Англией и Альбой, когда-то давно заявившие о преданности Стратклайду или уже упомянутой Англии, пока эти поселения выплачивали ему накопившиеся задолженности.

Старик, оставшийся без сыновей, но с зятем, которого в глубине души побаивался, Малкольм из Альбы на склоне лет осмысленно отвернулся от северных гор, надзор за вершинами коих от него ускользал. Все имеющиеся силы он направил на образование для Дункана, своего внука, державы - бесконечно богатой и многообещающей. Эта держава владела бы территорией от Дарема до Кендала и от Карлайла до Бервика, лежащей между Англией и Альбой. Далее, если бы у Малкольма получилось, он простер бы длань и на другие земли, соседствующие с границами владений эрла Леофрика и находившиеся глубже возможного к сердцу острова. Улыбнись королю удача, он приобрел бы участок, включающий даже могущественный город Йорк.

По указанным причинам Малкольм раскинул сеть династических браков, подразумевающих, что его кровь, пусть и относительно, устремится в любой уголок желанных для короля краев. Отныне внук Малкольма, Дункан, должен был воплощать завоевания деда в жизнь. Рожденные от устроенных браков юные сыновья, выросшие в атмосфере честолюбия и дерзости, несли обязанность взять и удержать новые земли, как следовало захватить и удержать рассыпающиеся границы севера, низвергающиеся на уши этого недоумка Гиллакомгейна и способные потрясти остальные барьеры. В свои последние дни, проведенные в Глэмисе Малкольм снова и снова повторял Дункану: 'Стяни сюда послушные тебе войска. Сконцентрируй их вокруг себя. Защити Ангус'.

'Не думаю', - отвечал Дункан, - 'что вам следует тревожиться из-за Торфинна. Он тратит все свои силы на мельтешение, чтобы сохранить Гэллоуэй для меня спокойным. Когда его племянник, Рогнвальд, вернется из Руси, оба окажутся связаны необходимостью сразиться за власть над Оркнеями. Я очень сильно удивлюсь, если он переживет еще год'.

'Мне сообщили, что у Торфинна может появиться наследник', - оповестил Дункана дед.

Тот улыбнулся и произнес: 'Вам известно, у меня есть два сына, унаследовавшие кровь королевской династии и права на саксонское королевство. Когда подрастут, они будут в состоянии позаботиться о любом щенке, вылезшем из этой конуры'.

Говорят, что, таким образом, король Малкольм ушел в мир иной нахмуренным.

Из-за того, что на дворе стояла зима, имелись все обоснования для королевского внука с архипелага Оркнейских островов, чтобы не посещать погребальные мероприятия. Они редко проходили с громкими церемониями, так как у владык Альбы было в крови умирать внезапно, в трудно доступных местах и довольно часто после резкого прерывания царствования.

Согласно обычаю, погребение следовало совершить на Айоне, острове, с которого пять столетий тому назад Святой Колумба понес Господа кельтов на материк - ирландцам и пиктам.

Аббатство, в которое везли королей для погребения, или куда отправлялись в паломничество, представлялось достаточно состоятельным. Викинги безошибочно выяснили это и захватили его, потом дождались, пока алтарное серебро снова окажется собранным и опять совершили разграбление. Монахи скорбно упаковали свои вещи и пересекли море, вернувшись в родную святому Ирландию. Там перед ними раскрыл ворота монастырь Келлса, став для церкви Святого Колумбы новым домом.

Теперь население Айоны проживало в отшельничестве. Церковь разрушалась, как и глинобитные хижины, где спали и молились братья. С ними еще находилось, возможно, несколько овец, но ничего больше. Решивший направиться в паломничество путник должен был взять с собой деньги и слуг, чтобы последние построили ему домик и кормили бы. Решивший оказаться здесь похороненным, например, король, должен был потребовать у аббата прислать из Ирландии миссию Святого Колумбы с полным числом свиты, с посудой и облачением, как для епископа, так и для монахов с материка. Какое бы время года их не застало, затем следовало пересечь море во второй раз, уже с гробом.

'Несомненно, в один прекрасный день они вспылят из-за этого ящика с печенью и сияния в нем', - высказался Скегги Хавардсон, на которого не произвел впечатления Пресветлый Христос в каком бы то ни было виде, даже после канонизации покойного Олафа. 'Ты, при любых обстоятельствах, не можешь поехать. Что с объявлением о новом короле? На коронацию ты тоже не должен ехать ни в коем случае'.

В это время они пребывали в Сэндуике, на Оркнеях, готовясь отпраздновать Йоль в большом усадебном доме, унаследованном Торкилем Фостри после недавней смерти его отца. Снаружи, что случалось редко, на грядах полей лежал пушистый снег, подымаемый и рассеиваемый ветром, словно семена растений. Внутри Арнор читал только что сочиненную поэму с погрешностями в последней строфе, с которыми ему помогало справиться шесть товарищей.

Торфинн откликнулся: 'Почему бы нет? Ее всегда проводили в Мут Хит, а это южнее Данкельда. Если бы в прошлом году Дункан сумел привести войско из Данкельда в Таллих, вам пришлось бы не слишком утруждаться, дабы перерезать ему глотку в случае моего убийства'.

'Два года назад', - поправил его Торкиль. 'Мне представляется, что где-бы не устроили церемонию коронации, ее планируют приурочить к Пасхе'.

'Ты имеешь в виду март', - дружелюбно уточнил Торфинн.

'Я имею в виду март', - согласился Торкиль. Он мог различить резкость в интонации воспитанника.

'Хорошо. Отставив проблемы марта на весну, давай подумаем', - решил Торфинн. 'Должен быть кто-то из сейчас живущих, кто помнит последний раз, когда провозглашали нового короля. По правде говоря, разве Малкольм просто не собрал как следует расписанные евангельские тома и не начал править по ним?'

'Я знаю, что происходит при объявлении короля', - подал голос один из младших Салмундарсонов. 'Кузен из Дерри мне однажды рассказывал. Они убивают кобылу - '

Трое слушателей громко охнули и вздохнули.

' - и приносят тушу новому королю. А тот совершает...совершает...делает вид, что это его законная госпожа'.

Тут громко охнули и вздохнули уже все.

'А затем они эту кобылу варят, король принимает ванну из сделанного супа, который, в конце концов, ест. Я сказал им', - добавил юноша из семейства Салмундарсонов, успев сильно покраснеть, 'что мы перестали есть конину еще тридцать лет назад, когда Олаф Трюггвасон объяснил нам, что это пережиток язычества'.

'Традиция, которая приносит удачу. Почему бы нет?' - спросил Торфинн у молодого человека, несмотря на поднявшийся гвалт.

'Вот и мой кузен так ответил', - мгновенно парировал паренек.

'Все равно', - солидно ответил Торфинн. 'Я не думаю, что в состоянии представить Дункана одобряющим подобное. У тебя есть больше вероятности увидеть, что он просто женился на осколке камня: это в разы менее возбуждающе. Случись что плохое с урожаем, вот тогда народ продолжит его бранить'. Эрл чистил телячью кожу, и на его коленях густо лежали усики животного.

Юноша спросил: 'Почему бы тебе не поехать и не заставить провозгласить себя королем? Ты же такой же внук Малкольма'.

Были некоторые вопросы, которые никто при Торфинне не поднимал, даже Торкиль, и даже Сульен. Никто не проронил ни слова.

Эрл метнул клубок коровьей шерсти в огонь, отложил шкуру и взялся за точильный камень. 'Что за замечательная мысль, которую бы неплохо обдумать племяннику Рогнвальду', - заметил он. 'Или ты полагаешь, сын Брузи должен получить для присмотра Оркнеи и Кейтнесс, тогда как мне следует резко убраться в направлении Уинчестера? Совершенно не понимаю, как я могу сделать это иначе'.

Вдруг ощутив воцарившуюся тишину, паренек посмотрел на Торфинна и больше ничего не сказал. Сжалившись над юношей, Торкиль Фостри произнес: 'Дункан - наследник, поставленный и выбранный его дедом. Правильно это или нет, тебе остается лишь вызвать Дункана на войну. Тебе стоит вспомнить, что у нас полно земли, нуждающейся в заботе, как успел упомянуть Торфинн'.

С другого конца зала послышался голос разбивающего что-то в чаше Сульена. 'Как бы то ни было, в его жилах течет монаршая кровь, не так ли? Не относится ли он к клану, откуда на протяжение не менее четырех поколений выбирали лучших мужей? Или это ирландец, как и описанный суп из конины?'

'Нет. Так короли избираются у нас, или же их ищут в других ветвях клана. И у пиктов все было иначе, основываясь на происхождении по женской линии. В течение прошедших пятидесяти лет, трон оказывался доступен любому в роду, кто обладал достаточной силой взять его и сохранить. Каждого из последних восьми королей Альбы убили. Половина сражений, в которых принимал участие Малкольм, велась ради захвата весомой доли добычи, способной сохранить его избирательную удачу'.

Неожиданно раздался ответ Торфинна. Он завершил процесс заточки ножа и поднял взгляд, держа в ладони мерцающее лезвие. 'Я не стану участвовать в выборах. А тебе лучше научиться любить оркнейские зимы'.

'Все равно', - отмахнулся Скегги. 'Мне интересно, что если все поддержавшие короля Малкольма обнаружат достаточно достойного восхищения в короле Дункане? Возможно, война и не понадобится'.

Торфинн поднялся. В огонь полетела следующая порция телячьей шерсти, шипя и опять издавая мерзкий запах.

Эрл подобрал с пола разрезанную кожу. 'Видишь? Скоро это станет пергаментом'. Торфинн указал туда, где скорчился Сульен. 'А это видишь? Тут скоро останется лужица чернил. Прибавив одно к другому, у нас получится победить невежество и объявить бой глупости. Совершая ошибку, ты не проливаешь кровь. Одерживая успех, ты продлеваешь его не только до наступления новой недели, но навсегда. А теперь иди и открой бочонок с элем'.

За бочонком отправился Торкиль Фостри, тогда как зал снова вернулся к спокойной беседе. На обратном пути Амундасон остановился рядом с Сульеном. 'К чему все это?'

Сульен взглянул на него. Его ладони были покрыты черным. 'Не уверен', - произнес молодой человек. 'Но, согласно моим предположениям, Торфинн выложил перед нами те доводы, которые он уже успел выстроить в своей голове. То, что говорят его внутренний ребенок или внутреннее божество, пусть и иным путем'.


Неизменно всеведущая, Синна объявила, что ребенок собирается появиться раньше должного срока, и она оказалась права.

Из общего ряда принадлежащих ей в области домов супруга Торфинна выбрала находящийся на юге Ламфанан, чтобы провести там оставшиеся до выхода на свет младенца недели.

Подобный выбор не пришелся по душе глубоко задумавшимся хаускерлам Гроа, как не пришелся он по душе ее управляющему. Ламфанан располагался далеко на юге и не отличался безопасностью. Почему бы, выходило согласно их речам, не выбрать сейчас один из островов? Например, Спайни.

Но Гроа ничего плохого в Ламфанане обнаружить не могла. Он лежал среди лесистых холмов, между Монимаском и рекой Ди, где три года тому назад завершилось ее свадебное путешествие. В окружении прудов и болотистой земли находящаяся у небольшого храма возвышенность внутри частокола радовала надежностью. Это было все, чего требовала молодая женщина от зданий, служащих ей и ее сопровождающим. Прислуживающих Гроа спутниц возглавляла Синна. Пусть она не слишком радела по отношению к держащим стяги вооруженным мужчинам, зато являлась рабыней еще матушки своей госпожи. Та полагалась на помощь Синны как в момент появления на свет Гроа, так и ее сестры Сигрид, теперь бывшей женой великого эрла Норвегии, внука самого Хакона Старого.

Гроа не сильно тосковала по Сигрид, как не тосковала она по матушке. Ей не хватало Финна. Отец всегда обращался с дочерью подчеркнуто вежливо, даже когда она была маленькой, и старался преподать девочке уроки храбрости и верности, которые бы мог устраивать сыновьям.

Эти уроки оказались бы бесценным даром для мужчины. Только женщине, хотя той также следовало запастись отвагой, приходилось напрягать свой ум относительно значения термина 'верность'. Эмма Нормандская вышла замуж за короля саксов, а потом, после его смерти, должна была пересечь море, дабы снова вступить в брак, - с его победителем. Что она и сделала. Как и Гроа.

От союза с саксонским мужем у Эммы родилось трое детей. Она оставила сыновей воспитываться в Нормандии, где выдала замуж и дочь. В настоящее время Эмма всю любовь обратила на сына, которого подарил ей второй муж, Кнут. Гроа такого бы никогда не совершила. Во веки веков.

Передвигаться в последние недели было тяжело, но молодая женщина чувствовала себя лучше, прогуливаясь вокруг хорошо охраняемых зданий из бруса, стоящих на возвышенности, спускаясь и пересекая насыпи, ведущие к домам местного люда. Население проживало тут на протяжение всего года вместе со стадами и крупным рогатым скотом. Народ занимался охотой, разведением птиц, а также посевами растений. Здесь отдавали силы ткачеству с помощью высоких ткацких станов, закваске сыров на овечьем молоке, производству солода, пивоварению, сбору меда. Люди выходили, когда на места пересечения дорог прибывали нагруженные тюками лошади, и приведшие их выставляли на землю лавки. Тогда наступал час для приобретения новых лезвий для ножей, чаш с Шетландских островов и пары брошей или цепочки, чтобы внести те в приданое.

Из этих же домов, когда зажигались сигнальные буи или с перевала летела расщепленная стрела, искрящаяся в подхватившем ее кулаке, выходили сыновья, бравшие мечи и щиты и отправлявшиеся сражаться за мужа Гроа.

Они платили налоги предводителю, главе преобладающего племени. Предводитель ставился в округе, дабы исполнять там обязанности миротворца и правителя. Через него жители платили налоги мормеру, который охранял область и выступал от имени перед лицом короля.

И тут приходилось вспомнить, что мормером Мореи являлся эрл Оркнеев, женатый на голове дракона, сидящей на носу его корабля.

Гроа рассматривала последние из старых слоев торфа, внесенных на склон из покрытых груд. Последние находились в ангаре около входа в усадьбу. Торф был сухим и крошащимся в перетянутых ремнями корзинах. И в этот миг внимание молодой женщины привлекло мягкое и зрелое ощущение, возникшее в центре ее живота, ровно над ногами.

Ощущение вызрело в резкую боль, но затем откатилось, словно выплеснувшаяся из гейзера грязь. Гроа спросила Синну: 'И почему я спорю? Ты всегда права. Можешь взять синий плащ. Он теперь твой'.

Дальше все произошло быстро, хотя минуло уже пять лет после рождения Лулаха, и Гроа едва успело исполниться двадцать. К своему стыду она опять начала волноваться ближе к финалу, когда боль усилилась, и стонала, словно кто-то дул в рог быка, стоило сократиться временным промежуткам между схватками.

И вот пришел час резкого перелома в боли, ощущения шлепка и бульканья, его сменила пауза, после которой Синна держала на руках темную морскую звезду с нежным пушком на голове, плечах и половине тела ниже спины.

О поле ребенка не возникало никаких возможных иногда сомнений. 'Добро пожаловать', - произнесла Синна. 'Добро пожаловать, сердечный. Твоя матушка получила принца очень похожего на твоего батюшку, эрла'.

Она в замешательстве обернулась, ибо молодая мать верещала, зарыв голову в подушку.

При более внимательном рассмотрении, однако, оказалось, что Гроа смеется.

К полуночи юная женщина очнулась от послеродовой дремы, лежа на чистом льняном белье в чистой одежде на теле. Представлялось, что за дверью мяукает кот. Рядом со скрещенными руками и кругами под глазами сидела Синна. На ее лице просматривалось довольно удовлетворенное выражение.

У изножья кровати находился Торфинн Оркнейский.

Гроа грезила. Лампада мигала, и тень от нее зубчато накрывала брусья в стене, будто готовясь принести гибель, равняясь здесь с черным вороном отца малыша.

Гроа погрузила локти в матрас и ощутила, как в успокоившимся теле забил гейзер ярости. Довольное выражение на лице Синны уступило место чему-то иному. Она произнесла: 'В чем дело? Тебе не следует тревожиться. Эрл пришел повидать сына. Разве это не - '

'Тихо', - прервал ее эрл.

Одежда на Торфинне была простая, но чистая, украшенная только золотым обручем на руке, замеченным Гроа над его локтем той памятной ночью в Таллихе. Вокруг эрла не присутствовало и намека на дорожную пыль. Молодая женщина спросила: 'Тебе долго пришлось ждать?' Она не имела ни малейшего представления, сколько ей удалось поспать - часы или минуты.

'Наверное, месяцы', - ответил Торфинн. 'В действительности, около двух дней'.

'Но не здесь', - парировала Гроа.

'Наверху, в крепости на холме', - объяснил эрл. 'Момент не кажется мне лучшим для представления в доме тридцати прекрасных бойцов. Тем не менее, они сейчас здесь и после моего отъезда готовы присоединиться к твоим личным хаускерлам. Стоит тебе только решить подарить жизнь королевскому племяннику у порога покоев Его Величества'.

Гроа принялась взвешивать сказанное. Все, что Торфинн произнес, являлось оскорблением. Что вывело ее из себя больше остального, так это то, что муж знал о рождении малыша, о том, что это мальчик, а она могла никогда не услышать, что эрл думает по поводу случившегося. Молодая женщина спросила: 'Вероятно, ты тоже уже видел его? Тебе удалось получить большее, если сравнивать со мной'.

'Мне казалось', - уточнил эрл, - 'что тебе довелось познакомится с ним мимоходом. Ребенок выглядит, словно что-то особенное, покинувшее горные ущелья'.

'Он - ваша точная копия, мой господин', - заверила Синна.

Фраза настолько рассмешила Гроа, что та довольно громко залилась хохотом. Когда ей удалось остановиться, она спросила: 'Если бы родилась девочка, ты бы также гордился?'

'Напротив', - ответил Торфинн. 'Я пообещал отдать ее на воспитание Торкилю. Мне сообщили, что ты чувствуешь себя хорошо'.

'Но не настолько, чтобы сразу взяться за второго твоего наследника', - парировала Гроа. 'Выздоровление может потребовать нескольких недель. Протруби в горн, когда будешь готов'. Она помолчала и поинтересовалась: 'Какой священник станет разбрызгивать воду?'

'Тот, что посмелее', - ответил эрл. 'Христианские ритуалы могут, как мне видится, подождать. Младенец уже получил свое имя: Сигурд'.

Вздох в горле Гроа поднялся и опустился, подобно бисквиту. Торфинн заметил ее взгляд и спросил: 'Чего ты ожидала? Он станет следующим эрлом Оркнеев. Вам обоим необходимо появиться там, как только тебе по силам станет путешествовать'.

'Как я могу отказаться?' - поинтересовалась молодая женщина. 'Меня удивило, что я получила разрешение отвезти ребенка в Морею. Или за всем этим ощущается политика? Умри Лулах, мантия Мореи и Оркнеев упадет на плечи только что родившегося младенца?'

'Он вправе предъявить на них права. Но Лулах, я буквально сейчас получил от него надежные наставления, создает впечатление, что переживет меня. Я беру его на посвящение Дункана в Скун. Знаю, мальчику шесть лет. Но с ним все будет хорошо. Ты даже можешь пожелать тоже поехать, если почувствуешь себя достаточно восстановившейся'.

Локоть Гроа снова впился в подушку. 'Лулах здесь! Ты не имеешь...'

'Может статься', - парировал эрл, - 'что тебе не дано во всем оказаться первой, но я сохранил для тебя выходящую за рамки привилегию представить Лулаха его единоутробному сводному брату. Он час назад прибыл сюда со своей свитой. Прежде чем прислать мальчика к тебе, мне следует поинтересоваться, какой подарок ты от меня ждешь? Подобное представляется мне обычным'.

Опираясь на локоть, Гроа не сводила с Торфинна глаз. 'Какое значение стоит за тем, что считается обычным? У меня есть от тебя прекрасный сын. Что еще я могу пожелать? Седло?'

'Хорошие манеры твоего отца', - проронил эрл Торфинн, - 'оказались бы тут кстати. Что нравится женщинам? Пара брошей? Кольцо? Я отправлю гонцов за всем, чего бы ты не захотела'.

'Я приму все то, что ты привык жаловать по подобным случаям своим рабам', - вздохнула Гроа. 'Если только ты не считаешь, что, будучи твоей супругой, я могу попросить нечто более личное. Например, обруч, который ты носишь над левым локтем'.

Сгустилась тишина. Затем Торфинн произнес: 'Мне жаль. Обруч мужской, и мужчина, которому он предназначен, уже выбран'.

'Действительно', - согласилась Гроа. 'Тогда сообщи мне, когда данный человек решит разродиться. Весь мир захочет полюбоваться на этого твоего ребенка'.

Торфинн ничего не сказал по поводу прозвучавшего, только раскрыл кошель и поднеся его к кровати Гроа, опустошил, высыпав на столик жены все там содержащееся. Он проронил: 'Тут находится принадлежащее мне серебро. Когда ювелир придет в следующий раз, вели ему сделать то, что тебе хочется. А еще - точильный камень с двумя краями из твоего языка, если чувствуешь, что они нуждаются в подобном применении'. Затем эрл вышел.

Десять минут спустя у кровати уже был Лулах, склонившись своей покрытой светлым ворсом головой над свернутым конвертом в материнских руках. 'Сигурд', - произнес мальчик. 'Я не слышал ни о каком Сигурде'.

'Его назвали в честь деда', - объяснила Гроа. 'Тот совершил множество завоеваний и стал великим человеком. Дедушку же эрла Сигурда звали - эрл Торфинн, в свою очередь, деда эрла Торфинна звали - эрл Рогнвальд, и его брат - эрл Сигурд - являлся первым эрлом Оркнеев за две сотни лет до нас. Поэтому мне представляется, что у ребенка очень хорошее имя'.

'Лучше, чем Рогнвальд?' - спросил Лулах. 'Или ответ тебе неизвестен? Тогда тебе может ответить старый исландец'.

'Значит, тебе нужно найти его и спросить', - посоветовала мальчику мать. 'Что ты думаешь о братике?'

Ясные до прозрачности глаза нахмурились. 'Я не знаю ни о каком Сигурде', - ответил Лулах.


* * *


Пир в честь рождения младенца устроили через неделю - в Ламфанане. Праздник не отличался разгульностью, - еды было мало, - хранимое населением в амбарах забрали для провозглашения в следующем месяце короля. Явились главы округов и некоторые из отправившихся на юг по приглашению Дункана.

К этому времени шерстка уже начала сходить со спинки и плеч ребенка, непокорные в своей дикости волосы разметались и превратились в кайму головы, оставив обозрению лишь симпатичного мальчика с желудевого оттенка глазами эрла Торфинна и ямочками на щеках, повествующими о грядущем непостоянстве новорожденного.

Гроа была изумлена щедростью принесенных подарков, пока не осознала, что, таким образом, люди оплачивают умиротворенность.

Она видела мужа только в связи с пиром, но никак иначе. Через еще две недели, сев в носилки и в сопровождении объединенных свит из морейцев и оркнейцев, Гроа направилась к устью реки Ди, где оставила младенца с охраной и кормилицей до своего возвращения. Далее, вместе с эрлом Торфинном и старшим сыном, молодая женщина двинулась к священному холму в сердце страны. Там брату ее супруга предстояло наречься королем Альбы, а ей, госпоже Мореи, впервые предстать перед всеми этими чужеземцами в качестве госпожи Кейтнесса и Оркнеев.

Иначе, как сказала Синна, когда с севера прибыл поезд с вещами Гроа - с сундуками, хранящими платья, с упряжью для лошадей и с украшениями: 'Он может быть троллем с троллем вместо сына, но он также властелин севера, сердечная моя, а ты - его госпожа. Покажи им, кто такие Арнмедлинги'.

Они испуганные, - думалось Гроа. Импульсивные. И одинокие.


## Глава 15


К разочарованию некоторых из своих вассалов, новый правитель Дункан не ел и не соединялся с лошадиной плотью, тем более, не принимал ритуальную ванну из ее крови.

Однако он повелел заполнить высокую кромку побережья около Мут Хилл свежепостроенными усадьбами и служебными хижинами, чтобы снабжать старые палатки и павильоны, которые жители использовали, встречаясь для уплаты подати или спора о справедливости. Первое, что видел каждый, поднимаясь вверх по широкому течению реки Тей или путешествуя по суше с севера или юга, - маленькое аббатство рядом с находящимся в некотором отдалении бродом, теснимое новыми зданиями и рядами ярких стягов. Знамена реяли также с крепости Перт, что на другом берегу реки, где остановился новый владыка со своей женой-нортумбрийкой и ее детьми.

Эрл Оркнеев и Кейтнесса привез собственные флаги, выше коих бился на ветру один стяг Мореи. Торфинн и его свита едва успели устроиться, когда со стороны Пертского замка реку пересек посланец с приглашением лорду Макбету и госпоже лорда пообедать со сводным братом Дунканом.

Осведомленная о приглашении супруга лорда Макбета облачилась согласно случаю. Гроа была заинтригована, когда увидела, представ перед Торфинном, что он тоже выбрал подходящее саксонское одеяние. Брови эрла приподнялись. 'Ты в этом появлялась здесь с Гиллакомгейном?' - спросил он.

Сохранение тонкого полотна в немнущемся состоянии доставило Синне некоторые сложности, зато вуаль ниспадала со спины и охватывала скулы и шею Гроа без малейших нареканий. Молодая женщина заявила: 'Я буду выглядеть лучше, чем ты в твоей тунике. Зал Перта знаменит своими сквозняками. И если ты - Макбет, кто тогда я? Маргарет?'

'Если получится, помалкивай', - ответил Торфинн. Даже будь у него в мыслях риск посещения замковой крепости без поддержки, он все равно ничего о том не сказал. Но рядом оставался Торкиль, и эрл взял для услуг только домашних слуг и Синну, да еще нескольких морейцев из хороших семей в качестве спутников и помощников.

Королевское жилище в Перте отличалось замечательной постройкой, как и дом в Фортевиоте, на расстоянии недолгой поездки на юг. Миновав слияние рек Тей и Алмонд с судна можно заметить высокий частокол из расщепленных стволов деревьев, толщину привратной сторожки и конические шлемы несущих стражу воинов. Через волны доносился аромат еды и звук детского плача.

Присутствие стариков и детей становилось ярким признаком важности события для народа, ибо те хранили историческую память. Но где же находились старейшие в этом народе? Последний их монарх канул в вечность в ноябре, а тут сейчас собрались молодые соперники с невестами. На последних мгновенно женились и равно мгновенно делали беременными, появившиеся на свет дети также, в свою очередь, начинали друг с другом соперничать. Два-три дня и Дункан дождется посвящения в сан короля Альбы. Двадцать лет тому назад его провозгласил таковым дед, и десять лет наследник удостоверялся, острием меча или серебром, чтобы не выжил никто из соперников, способных бросить ему вызов.

Пока молодой человек, такой как супруг Гроа, не разбогатеет. И пока дети, такие как оба ее сына, не вырастут.

У сторожки стоял в ожидании Кринан, аббат Данкелда и отец избранного короля, собираясь проводить гостей внутрь. При встрече сразу зазвучали трубы. 'Чтобы предупредить сопровождающих вытащить ножи?' - спросила Гроа.

'Чтобы предупредить нас держать язык за зубами', - ответил ей эрл. Шагнув вперед, Торфинн с видимой радостью поприветствовал господина аббата, чья мягкая каштановая борода оказалась прорежена теперь сероватыми волосами и чьи монеты, как говорили, обеспечивали каждую из войн, начинавшихся в Англии и Дании, наполняя кошели от Кельна до Пизы.

'Вот какая перемена!' - произнес лорд Кринан. 'Я везу приветствия от Кнута его хаускерлам, но опасаюсь, что расточу их, настолько ослепительны вы стали. Госпожа Мореи, конечно, гораздо привлекательнее прежнего, несмотря на общество, ее сопровождающее. У вас теперь сын, моя леди. Да пребудет с ним благословение'.

Гроа склонила голову и улыбнулась, глядя в зрачки господина аббата. Из интриг этого человека разгорелось пламя, поглотившее и убившее ее мужа Гиллакомгейна. Через родственников его сына он пытался предъявить права на Кейтнесс, но потерпел поражение. Стоящий рядом с молодой женщиной эрл Торфинн ответил: 'Мы благодарим вас. У него еще нет зубов, но они обязательно вырастут'.

'Тогда, когда мальчик достаточно подрастет, объясните ему необходимость избегать дурного совета', - проронил лорд Кринан. 'Иначе и моржовые клыки вряд ли ему помогут. Здесь сейчас Эдит с двумя ее сыновьями. И моя дочь, Уолфлед, подарившая жизнь названному в честь меня сыну. Я стал патриархом'.

'Я слышала, мой господин Дункан также стал отцом', - заметила Гроа. Фраза не показалась совсем бессмысленной.

'Двух сыновей', - подтвердил господин Кринан, расплываясь в улыбке. 'Старшего нарекли Малкольмом в честь покойного деда. И его нежная супруга уже готовится дать жизнь третьему. Чудесная Альба! Твой воздух ласкает детским смехом'.

Дверь зала отворилась и шум, вырвавшийся изнутри не подразумевал ни нежности, ни смеха. 'Правда', - дружелюбно добавил аббат, - 'временами они тоже ведут себя подобно старшим. Сын мой, тут твой товарищ, еще один отпрыск твоей матушки Беток, незабвенной и благословенной памяти'.

Может статься, из-за своих округлых темно-красных скул, может статься, из-за недостатка роста, может статься, из-за мягко запавших глаз, его молодость всегда являлась первой из относящихся к принцу Дункану характеристик. Даже сейчас она первой была замечена, стоило Дункану повернуться. И от этой молодости не отвлекли ни бледная туника, глубоко обшитая узором из золотых и серебряных нитей, ни золото, сиявшее на ножнах кинжала и пряжке на воротнике туники, ни кольца на коротких руках, приблизившихся к предплечьям брата, а затем туго сжавших белое полотно на голове молодой супруги Торфинна в процессе энергичного поцелуя прямо в губы.

Поцелуй оказался неприятным, от которого Гроа, тем не менее, не отстранилась, пусть Дункан и отпустил ее. Окинув внимательным взглядом окружение, она поняла, - это заметили, более того, этого ожидали. Одной из зрительниц, само собой, была жена Дункана, Айлид, состояние которой, вероятно, истолковывалось разнообразными причинами, лишь включающими в себя выражение молчаливой неприязни. Рядом с ней стоял трехлетний мальчик с алеющими щеками.

Находящийся поблизости от Гроа супруг не выказал ни малейшего возражения, когда Дункан ее обнимал и целовал, да и она не старалась привлечь его внимание. Но сейчас, знакомясь с госпожой брата, эрл ни руки той не подал, ни поприветствовал, лишь кивнул и отметил: 'А это твой маленький ползунок? Выглядит здоровым'.

Молодая женщина была низкорослой, как и Дункан, ей потребовалось высоко поднять голову. 'Боюсь, мне не знаком ваш язык', - ответила она. Это мой сын - Малкольм, принц Камбрии.

Эрл внимательно изучал собеседницу. Он произнес: 'Можешь насладиться изучением норвежского. В Камбрии Малкольму придется общаться на нем. Там его станут называть длинношеим, ибо считают, что именно подобным образом переводится его имя - Мол кол'

'Мне сообщили', - продолжила жена Дункана, 'что ты тоже носишь, находясь на севере, другое имя. Поклоняешься Тору, раз назван в его честь?'

Черные, словно майский жук, брови эрла Торфинна изогнулись при взгляде на собеседницу. 'Находясь на севере', - объяснил эрл, - 'я интересуюсь исключительно здоровьем и благополучием старого полярного медведя, как и Эрик Рыжий. Но когда я приезжаю на юг, то склоняюсь к тому, чтобы не поклоняться ничему. За морем есть госпожа, способная быть твоим близнецом. Случайно, не сестра?'

'У меня там живут три сестры', - ответила супруга лорда Дункана. 'Одна из них замужем за родичем твоей госпожи жены. Ты его тоже увидишь, пройдя дальше. Это Сивард, сын Тора Собаки'.

Племянник ее дядюшки Кальфа. Гроа могла его лицезреть на другом конце зала, - молодого мужчину крепкого телосложения, смеющегося, откинув голову назад.

В последний раз молодая женщина встречалась с ним в Таллихе, когда Дункан с Сивардом явились на один из ее свадебных пиров. Там, где Гроа услышала неосторожную фразу юного Альфгара из Мерсии: 'Но это же лучше войны, не так ли? Империя, связанная узами браков, от западного моря до восточного, вдоль всей северной Англии. Интересно. Кто является ее главным строителем?' И она вспомнила, что, пусть и косвенным образом, ответил эрл Торфинн.

Поэтому представлялось похожим, что тот не пожелает задать следующий вопрос, каким бы важным это не являлось. И Гроа спросила сама, добавив степень глуповатости, которая, как она могла заметить, целиком оправдала направленные на нее ожидания Айлид. 'Четыре сестры!' - произнесла молодая женщина. 'Сейчас, насколько мне известно, еще одна из твоих сестер находится замужем за племянником Форна, не так ли? Я правильно запомнила? Но с кем вступила в брак четвертая?'

Позади, пробившись сквозь ткань на ушах, раздался максимально громкий из слышанных Гроа хохот. Одна ладонь его владельца сомкнулась на ее плече, а вторая приобняла за шею Торфинна. 'Угадайте, кто?' - спросил Альфгар из Мерсии.

Cтоящий рядом эрл Торфинн развернулся, подняв руки, и пальцы Альфгара соскользнули с ее плеча, так как он отскочил назад, резко выпрямившись. Последовал обмен ударами, после чего, продолжая хохотать, Альфгар опустился на стул и откинулся на его спинку, свесив ладони до пола. 'Ты вымахал еще на три фута. Что можешь сказать по поводу рождения у тебя сына?'

Альфгару исполнилось двадцать три года, и в течение трех, прошедших после Таллиха лет, он заметно раздался. Обладающий хорошо развитой мускулатурой, жесткими светлыми волосами и недавней, еще не подстриженной бородой, Альфгар сейчас основательно создавал впечатление единственного сына королевского дома Мерсии. Восемь лет назад кто-то рассказывал Гроа, что дед Дункана посчитал удобным сделать Альфгара своим заложником, но эрл Торфинна его спас. Если давний рассказ правдив, то они оба должны были тогда являться почти детьми. Торфинн поинтересовался: 'Что можешь сказать по поводу появления у тебя жены?'

'А ну ее', - ответил небрежно Альфгар. 'Она теперь на сносях. Все они на сносях. Там - жена Сиварда месяц назад подарила жизнь сыну: назвали Осберном. Здесь - другая сестра, жена Лигулфа, и тоже беременна'.

'Прекрасно видно', - заметил эрл Торфинн, - 'что эрл Нортумбрии знает, что делать со своими дочерями. Надеюсь, он щедрый отец'.

'После выплаты пяти приданых?' - уточнил Альфгар. 'В любом случае, могу тебя заверить, - все мы вступали в брак по любви. Оставшееся после эрла, перейдет к его брату Эадульфу. Включая владения эрла. Торфинн, здесь мои отец и мать. Пойдешь на встречу с ними до церемонии возведения на трон?'

К беседующим уже подходили люди. 'Годива?' - переспросил эрл. 'Ради Годивы я способен покинуть рай и низвергнуться в бездонный ад, даже не заметив этого. Могу я взять с собой Сульена?'

'Ничего не имею против Сульена', произнес, медленно поднимаясь, Альфгар. 'Мне только что пришло в голову, при взгляде вокруг, что я не восстановил своего прежнего знакомства с твоей божественной владычицей. Ты не против смены собеседника? У моей госпожи есть в наличии множество могущественных сестер'.

'У моей госпожи в наличии множество могущественных дядюшек', - присоединился эрл Торфинн, - 'которые полагают, что жители пограничья не всегда осознают стесняющие их ограничения. Мне следует захватить ее с собой. Смотри, они зовут нас к столу'.

'Они зовут тебя', - ответил Альфгар. 'Собираешься приносить присягу в отношении Кейтнесса? Это все, что Дункан стремится выяснить'.

'И он это выяснит', - пообещал эрл Торфинн. 'В день своего посвящения в сан'.

Остаток дня не принес особенного удовольствия от церемоний, если не считать удовольствием преломление хлеба с тремя невзрачными дамами, мужчины подобной невзрачностью не отличающегося. Там же обнаружился красноречивый мужчина с бородой по имени Дубдалейт, с кем Гроа втянулась в разговор из-за занимаемой им должности настоятеля Дира, аббатства в Бьюкенене, что вскоре, по ее сведениям, должно выслать к Лулаху его первых учителей.

Против собственной воли она поняла, что важный и крупный ирландец не разочаровал ее. Продолжающий политику настоятелей аббатства Армы в Ирландии, внучатый племянник настоятеля монастырей в Арме и Келлсе, собеседник обладал запасом безобидных сплетен о большинстве присутствующих тут церковников, а также о некоторых, еще не прибывших. Например, о нынешнем аббате Раффо и Келлса, обязанном руководить возведением на трон. Затем Дубдалейт перешел к родственникам супруга Гроа.

'Вы увидите епископа Малдуина. Он сейчас - вон там, порозовевший человек, со словно взъерошенными перьями, а все потому что ваш выбор пал на меня, смиренного настоятеля, которого вы почтили своим прелестным обликом. Он обучался в Ирландии и был рукоположен в сан семь лет тому назад в Йорке, чтобы наблюдать за душами и назначать в Альбу новых священников. Но вам повезло, окажись вы будущим священником, вы бы нашли его в любом месте севера Нортумбрии. Сегодня Малдуин ратует за цивилизованность и не заботится вспомнить, что воспитывали его на Западных островах, а матушка святейшего является сестрой эрла Оркнеев. Он кузен вашего мужа'.

'Никогда с ним не встречалась', - вздохнула Гроа.

'О, Малдуин беспокоился, что могут сказать в Йорке, и что скажет Дункан. Сейчас с вами все будет хорошо', - радостно подбодрил Гроа настоятель Дубдалейт. 'Не удивлюсь, если вы сядете с ним рядом, учитывая всю ту пользу, что может вам принести подобное соседство. Что же они обсуждают? Эта троица - само олицетворение сложности переговоров. Король склонен к завоеваниям, викинг закован в свои доспехи, а низкорожденного защищает оказываемое ему покровительство'.

'Понятно', - произнесла Гроа. 'Но чего же вы ждете, чтобы я сказала? Что у меня достаточно искусства, дабы поладить с ними со всеми?'

'Что доставляет мне удовольствие', - ответил настоятель из Дира, Дубдалейт, - 'так это то, что у меня нет ни малейшего представления, что вы собираетесь сказать дальше. Вы же заставите епископа Малдуина ногти кусать в страхе перед собой'.

Гроа оказалась достаточно мудра, чтобы ответить чем-то большем, чем улыбка, но речи Дубдалейта помогли ей, когда она обнаружила себя сидящей за столом между описанным Малдуином, епископом Альбы, и человеком с мягким благородным лицом, - аббатом и главой монетного двора, также являющимся отцом короля Дункана.

Разумеется, страх не проявлялся в обладающем аккуратным маникюром кузене супруга Гроа, епископе. Общего у него с Торфинном оказалось не больше, чем у малиновки с лунем. Обсуждая малозначительных представителей духовенства, рожденных в Ирландии, но живших и служивших в кельтской церкви на землях Альбы, он демонстрировал своей манерой образец добродушнейшей терпимости. Время от времени, погружаясь в мужскую беседу, Малдуин, через голову Гроа, взывал к мнению лорда Кринана. Позже, приняв и ее во внимание, каждый из них задал соседке по столу те же вопросы, и она совершенно обдуманно отразила их отличающимся друг от друга образом.

Находясь в нескольких местах за столом от мужа, молодая женщина могла услышать, что эрл поступает также, правда, гораздо искуснее. Она стала привыкать к звуку его голоса, ниже на половину октавы, чем у большинства мужчин, без акцента говорящему на норвежском, гэльском или саксонском, каждый из которых был для Торфинна родным. Лицо эрла, как Гроа успела заметить, равно никогда не менялось. Все, что вы могли сделать, это выслушать его и подумать над сказанным. Она знала, - союз между Мерсией и Нортумбрией являлся тем горизонтом, за который никто в Морее никогда не заглядывал. А еще Торфинн обращался с Альфгаром, словно с братом.

В это время брат спрашивал короля: '...Почему бы не оставить серьезные дела для серьезных случаев? Когда ты поднимешься на Мут Хилл?'

'Когда соизволят прибыть представители Келллса и Раффо', - ответил Дункан, брызнув слюной, после чего повторил фразу более разборчиво. 'Я велел ему в ноябре оставаться на месте, но нет, потребовалось поднять парус. Посмотри, что из этого получилось'.

'Что получилось?' - послушно поинтересовался эрл Торфинн. Находившийся рядом епископ Малдуин задал Гроа воодушевляющий вопрос, и та, не прекращая прислушиваться, почтила его верным ответом.

'Что получилось? Судно Макнии перевернулось. Чтеца. И брата настоятеля. Он утонул там же, и с ним тридцать человек из Келлса. Хуже то, что они потеряли половину из имеющихся на борту мощей. Книгу Святого Колумбы, балдахин, а также три из сохранившихся деталей останков Святого Патрика, на которых приносили присягу. С телом деда все хорошо', - сообщил с горечью Дункан. 'Они отпустили двух девушек, следивших, чтобы ему было тепло, и положили на грудь короля книгу. Малкольм умер, воспользовавшись отпущением грехов, и белее, чем снег. Вот только что я должен использовать вместо мощей для принесения присяги?'

'Двух девушек?' - переспросил эрл Торфинн. 'Они утонули, или 'Наследник Колумбы' сумел все-таки добраться до Раффо и Келлса?'

'Говорю же тебе', - раздраженно произнес Дункан, - 'Корабль Мелмуира причалил в полной сохранности. Капитану объяснили, когда следует возвращаться. Это должно было случиться несколько дней тому назад. Если судно ушло ко дну, ждать я не собираюсь. Малдуин сам справится с мероприятием'.

Сидящий по руку от Гроа епископ Малдуин при произнесении своего имени поднял взгляд. 'Все хорошо', - сказала ему молодая женщина. 'Вас только что назначили для проведения службы посвящения в сан, на случай, если аббат Келлса утонул. Какие мощи вы возьмете для этого?'

Повисло молчание. 'У нас есть голова Святого Фергюса', - ответил епископ Малдуин. 'По меньшей мере...Если король Малкольм ее не продал'.

'Пошлите гонцов к Эмме', - беззаботно предложил Альфгар. 'В Уинчестере стоит целый склеп с мощами, принадлежащими Эмме. У нее на каждый случай свои реликвии. Кто еще, кроме Эммы, способен обойти факт Вознесения и продемонстрировать вам молочный зуб Христа?'

'Молочный зуб подойдет?' - поинтересовался эрл Торфинн, обернувшись к Дункану. 'Он может использоваться при принесении некоторых крайне незначительных обещаний'.

'Что?' - изумился Дункан.


Позднее в их шатре эрл решил поговорить с супругой. 'Устала? Это было тяжелой работой'.

'Немного', - ответила Гроа. Дамы ждали, чтобы уложить госпожу в кровать, да и все тело у нее болело.

Торфинн заметил: 'Кринан много рассуждал. Какие вопросы он задавал?'

Гроа нашла кайму своего головного убора и принялась его разворачивать. Пряди рыжеватых волос крысиными хвостиками начали выбиваться наружу. 'Здоров ли Лулах, и обещал ли ты его воспитывать', - ответила она. 'Считаю ли я, что ты готов принести присягу за Кейтнесс. Здоров ли новорожденный, и обещал ли ты его воспитывать. Считаю ли я, что ты готов принести присягу за Кейтнесс. Одобрил ли мой отец, находящийся в Норвегии, наш союз, и каково его положение теперь, когда короля Олафа канонизировали? И-'

'считаешь ли ты, что я готов принести присягу за Кейтнесс', - завершил вместо жены Торфинн. 'И что ты ответила?'

'Я ответила им честно', - сказала Гроа. 'Что я ничего не знаю о твоих делах и, насколько далеко могу предвидеть, буду благословенна подобным неведением до конца моих дней. Об отце я ответила, что не имею новостей, которыми сумела бы поделиться, так как не виделась с кем-либо из родственников уже на протяжение, как минимум, лет трех. Когда у меня стали выяснять, есть ли у тебя другие жены, я ответила, что уверена в этом'.

'Уверена? Почему?' - поинтересовался эрл. Дамы Гроа подошли, чтобы помочь ей с головным убором, и он начал наблюдать за ними.

'Потому что им внушают страх рожденные от тебя дети', - объяснила молодая женщина.

'В самом деле?' - проронил Торфинн.

Головной убор соскользнул с головы Гроа, и она махнула своими распущенными волосами. Скулы вспыхнули от прилившей к ним крови, но потом опять стали прохладными. Молодая женщина спросила: 'Кто такая Годива?'

'Госпожа Мерсии? Она - матушка Альфгара и супруга эрла Леофрика. Подумай обо всех женщинах, которыми ты когда-либо восхищалась'.

'Нет уж. Ты о них и думай', - предложила Гроа. 'Я устала'.


Тридцать восьмой наследник Колумбы и Адамнана, Малмуир Уа Ухтейн, настоятель Келлса и Раффо, прибыл на следующий день, покрытый дорожной пылью и не в самом лучшем настроении, в сопровождении сорока законников и монахов, со Священным Писанием и шкатулкой, содержащей разнообразные мощи. Сундуки с алтарным серебром и одеяниями наполняли телегу, которую тянули восемь волов и охраняли представители конкретно к ней приписанной охраны из копейщиков, облаченных в кольчуги и с крестами на оружии. Глядя на них, легко было представить, как корабль Макнии камнем ушел ко дну.

Церемонию приурочили к следующему дню, и эрл Торфинн велел супруге одеться и сопровождать его с Сульеном к шатру эрла Мерсии Леофрика. Гроа отказалась.

'Очень хорошо. Я беру Лулаха', - отреагировал Торфинн. 'Через десять минут'.

Через десять минут молодая женщина уже находилась в полном облачении у входа в свой шатер. Еще несколько минут спустя там появились ее муж с мальчиком и Сульен. 'Тебе понадобится кто-то, кто присмотрит за ребенком', - произнесла Гроа, - 'тогда как твои мысли окажутся заняты иными вопросами. Что за ложь ты хочешь получить от меня сегодня?'

'Такую, которой не смог бы опровергнуть Лулах', - ответил эрл. 'Лулах?'

Светлая голова вскинулась. 'Я ничего об этой встрече не знаю', - сказал Лулах.

'Видишь? Абсолютная предусмотрительность', - похвалился эрл Торфинн перед супругой. 'А сейчас пойдем, поможешь мне присматривать за Альфгаром. Спроси его, коли такая возможность подвернется, почему он вступает в союз с сестрой жены Дункана'.

Светлая голова снова вскинулась.

'Знаю', - кивнул эрл пасынку. 'Ты ничего об этом не знаешь'.

'Нет, не знаю', - согласился мальчик. 'Хотя очень похоже'.

'Я рад', - вздохнул Торфинн. 'Итак, я уверен, что Альфгар берет в расчет заметную беременность своей нареченной. Лулах? Символом Честера является медведь. Ты лучше его рассмотришь, если устроишься у меня на плечах. Теперь. Покажи его нам'. Таким образом, поместив светлую голову над черной, они нашли зал Мерсии и были введены внутрь, дабы встретиться с эрлом Леофриком и его госпожой.

Семья не смогла остаться там надолго, и Гроа сначала даже не заметила хозяев, потому что Альфгар устремился к Сульену и сбил того на пол. Они с криками катались, а ее муж мгновенно спустил перед ней на пол сына. Тут молодая женщина услышала говорящий на саксонском диалекте голос и увидела прямого мужчину в расцвете сорока лет в подбитом мехом плаще. Он поднялся со скамьи и направился вперед. Позади него плыла госпожа, по всей очевидности, являющаяся его супругой, Годивой.

Годива заключала в себе все, что подразумевал эрл Торфинн. Величественная и стройная, с крупными чертами лица совершенных пропорций и светлыми золотистыми волосами, убранными назад и стянутыми под легким муслиновым чепцом. Ее шея, обнаженная, как и у Гроа, могла сравниться с мраморной колонной.

Лулах подбежал к Годиве. И она ему улыбнулась, взъерошила волосы и осталась смотреть ему в глаза, держа ладони на плечах мальчика. 'Вот теперь', - сообщила Годива Гроа, - 'Я ревную. Какой умник разболтал миру, что он женился на тебе из-за твоей области?'

'Точно не этот умник', - откликнулся с пола Альфгар. 'А вон там, как говорят, находится весельчак, кружащий около чаш с черпаком. У него уже есть сын, появившийся на свет три недели тому назад'.

'Разумеется, ты позволишь мне угостить его матушку', - произнесла леди Годива. 'Оторвись от моего обожаемого Сульена, найди слуг и прикажи им принести нам несколько лепешек и некоторое количество вина, после чего можешь их отпустить. Торфинн...Как мне к тебе лучше обращаться?'

'Вероятно... Макбет', - ответил эрл. 'Имя моей жены звучит на гэльском как Груох'.

'Добро пожаловать, господин и госпожа Мореи и Оркнеев. Подходите к столу. Там уже стоят два человека, готовых вас встретить. Сульен, ты тоже присоединяйся'.

Груох. Именно так ее называли в Морее. Молодая женщина не представляла, что Торфинну это известно. Она проследовала с оставшейся группой к столу. Позади поднялись двое мужчин. Один отличался крепким для лет тридцати телосложением и белеющим неопределенным шрамом на чисто выбритой челюсти. Второй был моложе и с бородой, со светлыми узкими глазами и тяжелым носом, расплющенным от явно давнего перелома.

'Их привез мой господин Кринан', - объяснила леди Годива, - 'привез из Бретани, после дела, относящегося к Шрусбери и к Марке, велев данной паре потом сопровождать его на север. Я знакома с семьями этих людей. Может статься, вы встречали их, находясь с госпожой?'

Подобное казалось неправдоподобным. А затем Гроа вспомнила годы при дворе Кнута и время, проведенное ее супругом в качестве уполномоченного Эммы как в Эксетере, так и в других местах, выполняемые им поручения, как рассказывали, осуществлявшиеся по ту сторону моря от отчизны молодой женщины.

По меньшей мере, Торфинн с одним из них знаком был. Выступив вперед, эрл Оркнеев произнес: 'Жуэль из Фужера. В самом деле, мы встречались в Комбуре. Но твой нормандский приятель мне не знаком'.

Мужчина со шрамом улыбнулся. 'Хорошая память', - похвалил он Торфинна. 'И догадка наполовину верна. Меня зовут Осбер из Э. Я коренной нормандец. А Алан из Бретани приходится мне кузеном'.

'У него есть еще один кузен', - добавила леди Годива. 'В Нормандии'.

'Великое дело', - согласился мужчина со шрамом, - 'иметь возможность похвастаться родственником по имени Уильям, рожденный вне брака. Какие победы на поле боя могут принести мне славы больше, чем родство с таким кузеном? Кто я такой? Кузен Уильяма, рожденного вне брака, восьмилетнего господина герцога Нормандии'.

'Я бы еще добавил, - племянник леди Эммы', - заметил эрл Торфинн. 'Даже укрепления Э были построены - не правда ли? - прадедом леди Эммы, как я могу предполагать, являлся также и моим прародителем. Поэтому, в некотором смысле мы тоже кузены. У нас получится присесть и попытаться разобраться?'

'Поэтому вы здесь и находитесь', - подвела итог Годива. 'Госпожа Мореи и я сейчас присядем и займемся своими выяснениями, на другом конце покоев. Пойдем, моя дорогая'.

Гроа последовала за ней. Присесть удалось быстро, также скоро принесли и два кубка с вином, о которых говорила госпожа Мерсии. Молодая женщина уже приготовилась отвечать на вопросы на тему материнства. Но леди Годива произнесла: 'Леофрик позвал сюда твоего мужа, чтобы сообщить ему новости. Король Кнут болен и может упокоиться еще до конца года. Это и стало причиной для брака Альфгара'.

Гроа взглянула в открытые и умные глаза Годивы, и в ее голове наступила ясность. 'Благодарю вас', - произнесла она. 'Благодарю за то, что вы сказали'. Но тут Гроа поразила вторая мысль. Молодая женщина набрала в легкие воздух и озвучила проблему.

'Вам не следует рассказывать мне слишком многое', - начала госпожа Мореи. 'Дело в том, что в дело замешан ваш супруг. Мне известно, что в путь отправляется миссия, обязавшаяся забрать домой в Норвегию юного отпрыска короля Олафа. Я могу предположить, что ее подтолкнула та же самая причина. Если миссия задерживается, то лишь оттого, что ждет смерти Кнута'.

Кальф. Кальф благородно бился на Руси за возвращение законного наследника, как он указывал, подвергаясь всем вытекающим отсюда опасностям. Кальф на протяжение зимы оставался в Новгороде, проводя время в спорах, оттягивая его и надеясь на скорые новости: о том, что Кнут, господин всей Норвегии, мертв. Сейчас возвращение с ребенком-королем не несет с собой никаких рисков. Гроа произнесла: 'Каким бы Кнут ни был в молодости, он являлся сильным правителем, к тому же, не самым плохим. Думаю, я бы предпочла то, что у нас есть тому, что может случиться. Да и что станет с Мерсией?'

Леди Годива окинула зал взглядом, остановившись на месте, где сидел с вином в руке и занятый беседой с тремя бретонцами, сыном и Торфинном Оркнейским ее муж. 'Мы не настолько сильны, как прежде', - сказала она. 'Но довольно влиятельны, как и Нортумбрия, дабы использовать наш политический вес и применять определенные тактические приемы. Иногда мы помогаем отражать уэльсцев, иногда заключаем с ними союз. Иногда поощряем ирландцев, приезжающих торговать с нами, иногда - наводим на них страх. У нас есть только один сын, что отличает нас от толпы молодых людей, борющихся в Нортумбрии за власть. В каких-то отношениях это прекрасно, пусть от Альфгара и зависит слишком многое... Полагаю, чтобы удерживать всю унаследованную им землю, твоему супругу скоро понадобится большая семья?'

'Это необходимо', - согласилась Гроа.

'Это может быть необходимо, но также не легко исполнять обязанности супруги Торфинна в других вопросах с чувством собственного достоинства, как это делаешь ты', - произнесла Годива. 'Даже если у тебя нет больше ничего, за твоей спиной находится ваше товарищество'.

Гроа тоже, в свою очередь, окинула зал взглядом. Ее муж, Торфинн, что-то говорил, и его черные волосы затеняли эрлу половину лица. До нее доносились еле различимые отзвуки глухого голоса, смешивающиеся с дополнениями Альфгара и Сульена. Она проронила: 'Торфинн, должно быть, являлся довольно юным, когда приехал в Честер впервые?'

'Он принимал участие в гонке по веслам, когда судно моего супруга шло вниз по течению реки. Да, юным. Возможно, ему исполнилось лет девятнадцать', - ответила леди Годива. 'Но Торфинн знал, чего хочет и получил это. Я часто спрашиваю себя, неужели он считал желаемое стоящим того'. Госпожа Мерсии внезапно улыбнулась. 'Я обидела тебя?'

'Нет', - возразила Гроа. 'Я понимаю вас. Я не знаю, о чем Торфинн размышляет. Это правда'.

'Может статься, так безопаснее', - подбодрила Гроа Годива. Мужчины стали вставать со своих мест. Она тоже встала и протянула руки Лулаху, пересекавшему покои под надзором одного из ее рабов. Госпожа Мерсии заметила: 'Красивый ребенок. Случайно до вас не долетел спор относительно моих волос?'

Гроа вздохнула и обняла мальчика. 'Нет', - ответила она. 'Лулах, что ты сказал о леди Годиве?'

Светлый взгляд обратился вверх. 'Был бы я Роджером, написал бы об этом', - ответил Лулах. 'О ее длинных волосах и белых ногах. Неужели ваш муж проявил к жителям Ковентри такую жестокость?'

Годива рассмеялась. 'Нет, не проявил', - заверила она. 'Благодарю тебя за похвалы, пусть те лишь плод догадок'. К собеседникам приблизился эрл Торфинн. Госпожа Мерсии посмотрела на него поверх головы ребенка и поинтересовалась: 'С тобой он также разговаривает?'

'Да', - подтвердил эрл. 'А еще утверждает, что вы - богиня плодородия. Я ему верю'.

Когда семья вернулась к своим шатрам, Гроа заметила там человека с неснятыми шпорами, ожидающего снаружи палатки ее мужа вместе с другими людьми Торфинна. Она узнала в нем одного из Амундасонов из Хелмсдейла. Прибывший был покрыт грязью. Увидев приближающегося эрла, посланец нырнул внутрь.

Молодая женщина знала, что Торфинн равно видел его, но тот ничего не сказал, оставив жену у входа в ее шатер. Дальше Гроа не смогла встретиться с мужем на протяжение всего остатка дня.

Разумеется, Торфинн имел знакомых среди собравшихся здесь на церемонию возведения на трон короля предводителей, мормеров и церковных иерархов, и несомненно, тут присутствовало намного больше тех, с кем он стремился встретиться. Утром Гроа уже получила возможность наблюдать, как эрл перемещается от одного строения к другому в постоянном окружении что-то обсуждающей группы.

Тут также присутствовали некоторые дамы, знакомые Гроа по временам Гиллакомгейна. Отыскать их и опять возобновить общение стало бы только знаком вежливости. Она позвала Синну, дала той необходимые наставления и принялась заполнять конец собственного дня, как потом выяснилось, к полному своему удовлетворению.


На следующий день, окружив на заре Мод или Мут Хилл, жители Мерсии, Камбрии, Лотиана и еще нескольких мест, расположенных гораздо южнее, лицезрели, как предводители Альбы, от Форта до Спея, получили для себя нового монарха.

Над высоким крестом: над окаймленными золотом стягами Келлса, бьющимися перед порогом маленького каменного храма аббатства, поднимались звуки старой литургии галльской церкви кельтов.

Тройной возглас троеславия, песнопение, взыскание и все остальные восточные церемонии смешивались с простыми песнопениями, органумом и долгим раскрывающимся свитком Аллилуйа, всплывающим вверх, летящим по небу ладаном и обрывающимся. Знамена вздрагивали, тогда как увенчанные тонзурами головы покачивались, подобно буйкам вокруг скалы, а другие, обнаженные, облаченные в митры или в капюшоны, пробивались сквозь толпу и занимали свои места в ряду внутри медленно движущегося течения, покидающего храм и направляющегося вдоль и наверх - к Мут Хилл.


'Креденция', - произнес бретонец из Фужера, - 'вот как звучит второе имя, согласно рассказанному мне, этого холма. Сколько холмов Кредона вам известны? Предполагаю, подобное общепринято. На холме господином осуществляются доверенные ему права, сюда в соответствующее время приносят дань'.

'Некоторые из них утверждают, - название означает - Холм Веры', - добавил Осберн из Э. 'Это часть посвящения в королевский сан. Следует проявлять практичность относительно всех направлений. Уже минуло много времени с тех пор, как церковники должны были представить народу короля. Он не мог оказаться им знаком: люди в данных краях проживают в своих ущельях, словно морские птицы, и вряд ли представители одного поселения слышат о представителях другого. Если только не воюют друг с другом время от времени. Поэтому королю выпадает роль символа. И поэтому вы видите усаживание на камень, вручение плаща и скипетра. Далее они перечислят имена праотцов властителя, и тот принесет присягу на правление, на защиту и отцовство своего народа. Это объяснял мой господин Кринан'.

'Я слышал его', - ответил Жуэль из Фужера. 'Что важно и для вас, и для меня, так это то, что случится потом'.

Сводный брат короля стоял среди монаршей родни, словно сосна, возвышающаяся над зарослями можжевельника, сомкнув руки за прикрытой заколотом на плече плащом спиной. Бретонец заметил: 'Вот он. Найдете по бледному серебристому бархату. Как мог его дед оказаться таким глупцом, чтобы отдать дочь за оркнейца?'

'А он оказался глупцом?' - уточнил собеседник. 'На смертном ложе Малкольм требовал верховного владычества над Кейтнессом, как равно и над другими завоеваниями Сигурда. Удерживать их и дальше ему было не по силам, оставалось лишь предъявлять на них права'.

'Давайте взглянем', - предложил бретонец, - 'из чего состоят внуки Малкольма, и кто из двух станет предъявлять права, а кто от них откажется'.


Со своего места близ супруга, эрла, под солнечными лучами, нагревающими ее длинное шерстяное платье, покрывало и шлейф, Гроа видела, как разговаривают двое мужчин. Находящийся рядом Лулах хранил молчание, как и в процессе всей службы, когда на протяжении службы без единого слова он следил своими ясными прозрачными глазами за Дунканом и за отчимом, Торфинном Оркнейским. Теперь, когда пение, висевшее в воздухе, прервалось, и фигуры в облачении столпились вокруг приземистого квадратного на высоком сиденье под балдахином человека, она тихо спросила: 'Когда? Когда начнут приносить присягу?'

'Сейчас', - ответил Торфинн. 'Или скоро. Первым это сделает мой кузен епископ'.

'А потом ты?' - уточнила Гроа. Торфинн говорил совершенно спокойно. Месяц назад, даже неделю назад, она никак об этом не думала.

'Вероятно', - ответил Торфинн. Он смотрел не на церемонию, перед ним разворачивающуюся, и не на толпы внизу, их окружающие, но вверх, словно в поисках чего-то. 'Дальше последует пир?' - продолжила Гроа. 'Лулах, ты там повеселишься'.

'Нет. Я уже принес мои извинения Дункану. После нам следует удалиться', - объяснил эрл.

'Удалиться?' - изумилась Гроа. На нее повернулось несколько голов, и молодая женщина оказалась вынуждена еще сильнее понизить голос. 'Но почему? Из-за прибывшего прошлой ночью посланца? Он принес новости? Что произошло?'

'Ничего внушающего тревогу', - успокоил ее Торфинн. 'Но у нас действительно нет причин задерживаться. К тому же все упирается в младенца. Как тебе известно, Торкиль находится недалеко'.

'Если тебе понадобится помощь, обращайся к Торкилю', - вот, что говорил Гроа Торфинн. Потому как, если бы перелом случился, его бы уход до начала пира не спас. Здесь располагался один из домов Дункана: здесь были его люди, сгруппировавшиеся позади, те, кому платили за защиту короля и монаршей семьи. Здесь Дункан мог нанести удар, если ему только пришло бы подобное в голову, и ни Торкиль, ни кто бы то ни было еще, не сумел бы воскресить погибшего. Гроа задала вопрос, даже не осознавая, насколько далеко завели ее нахлынувшие мысли: 'И за кого мне следует выйти замуж потом?'

'За Дункана', - ответил Торфинн. 'В конце то концов. Я представляю, как Раффо и Келлс нахмурятся от второй супруги, но лишь первая может постоянно изнурять себя деторождением. Как, поспорила бы ты, они нарекут новорожденного Малмуира? Настоятель не доберется до Келлса, пока его не окрестит, это точно'.

Пение затихло. Монахи направились назад. Ступени, вырезанные среди травы Мут Хилл, оказались расчищены, и настоятель Келлса, кланяясь, приблизился и забрал из рук Дункана золотой скипетр его королевства. С двух сторон насыпи зазвучали трубы. Муж Гроа проронил: 'Мне необходимо тебе кое-что сообщить'.

Гроа изучала луг. Все это было правдой. Их постройки снесли. Стяг Мореи не реял больше нигде, кроме как здесь, над головой эрла. Затем слова Торфинна достигли ее слуха, и молодая женщина окунулась в его прямой взгляд. 'Что?' - спросила она.

'Посмотри', - позвал Лулах.

Дети разговаривали, и ни одному из них не было нужды прислушиваться. Не отрывая глаз от эрла Торфинна, Гроа снова спросила: 'Что?'

'Посмотри', - повторил Лулах. 'На всадника. На человека, который что-то обсуждает с людьми короля'.

Эрл Торфинн обернулся и уже не поворачивался назад.

Поэтому и Гроа наблюдала, как всадник Лулаха спешился и начал разговор: посланец равно оказался заляпан грязью, как прошлой ночью человек ее мужа, да и усталость его выглядела такой же. Она следила, как сообщение передавалось из одних уст в другие, а затем переместилось под балдахин, дабы осторожно скользнуть в уши нового монарха.

Дункан выслушал, покраснел, а потом побледнел. Супруг Гроа проронил: 'Лулах? Почему я не прислушиваюсь к тебе? Ты еще не в состоянии меня носить'.

Торфинн выглядел совсем иным. Гроа поинтересовалась: 'Это только между тобой и Лулахом, или я тоже могу узнать, что происходит?'

'Разумеется', - откликнулся эрл. 'Я готовлюсь преклонить перед братом колени в знак присяги на верность и уважения. Потом мой жест повторит епископ. Будут возложены руки, совершены обещание и поцелуй. Да, ладно. Ni heuir ni fedir, как сказал бы Сульен. Ни посева, ни урожая'. Перед Торфинном возник настоятель Келлса, протянул ему руку, и эрл позволил провести себя к креслу, стоящему посреди Мут Хилл.

В процессе церемонии Торфинн обращался именно к Сульену. Именно он находился ближе всех к брату короля, когда тот подошел, раскинув плащ по земле, чтобы преклонить колени, перед Высоким Креслом. Именно взгляд Сульена, твердый и испытующий, не отрывался от эрла все это время.

Эрл Торфинн преклонил колени, и Дункан бросил на него взгляд, при этом щеки темно-алые скулы короля пожелтели.

Наступила тишина. Находящиеся на насыпи ближе к креслу могли услышать дыхание монарха. Затем эрл медленно поднял обе руки, сомкнул руки, ладонь к ладони, и протянул их, словно в молении, брату.

Возлежащие на подлокотниках короткие унизанные кольцами руки сжимались и разжимались, пока мужчины оставались друг напротив друга, вонзившись в соперника взглядом. Затем, подняв, в свою очередь, руки, Дункан накрыл недвижные пальцы вассала собственными, - суверена. 'Можешь приносить присягу. Я выслушаю ее', - произнес король.

Из каких только пещер он доносился: глубокий голос с легкостью долетал везде, обещая верность отцу короля и его супруге, со всеми ее родичами, священникам Альбы и Ирландии, людям, держащим королевские земли и тем, кто в свой черед явится преклонить колени и пообещать преданность. Устроив руки на плечах Лулаха, Гроа слушала.

'Я, Макбет, пасынок Финдлеха, сына Руайдри, мормера Мореи, принимаю тебя, Дункана, сына Беток, дочери Малкольма, в качестве верховного правителя моих земель в этой области, и клянусь защищать их, как король защитит их от противников Альбы, выплачивая суверену ему полагающееся, как выплачивал Финдлех, мой отчим. Далее, мой господин - '

Торфинн остановился. Не отрывающий глаз Сульен увидел, как захват Дункана на сложенных ладонях ослаб, по мере того, как спало напряжение на его лице. По насыпи пробежал еле слышный шелест, но вскоре стих. Все застыли в ожидании.

' - Далее', - повторил глубокий голос. 'Я Макбет, отчим Лулуоцена, сына Гиллакомгейна, сына Мелбрихда, сына Руайдри, прошу позволения моего господина короля назначить сегодня моего пасынка Лулооцена моим наследником, дабы он стал мормером Мореи и ее земель в Маре после меня, а также, в свою очередь, твоим уполномоченным, управляющим данными территориями'.

'Можешь идти', - разрешил Дункан. Он опустил руки.

Торфинн Оркнейский опустил свои руки мягко и, поднявшись, вытянул что-то из-под плаща. 'Это принадлежало его внучатому дядюшке. И принесет мальчику великую честь, господин, если Его королевское величество наградит сейчас им ребенка, серьезно полагаясь на будущее наследование того'.

Прежде чем Дункан успел кивнуть, как показалось, Лулах жизнерадостно приблизился к Высокому Сиденью и со стороны короля принялся рассматривать отчима. 'Кольцо?' - поинтересовался он. 'Это же кольцо, не правда ли?'

Сульен не знал, что Лулах имеет в виду. Но это было известно Гроа, даже до того, как она заметила золотой блеск в ладони эрла Торфинна, а потом уже в ладони Дункана и услышала, как Лулах рассмеялся, ведь широкий браслет не удержался бы на запястье, как и над локтем, но требовал удержания. Затем голос епископа усмирил шепот зазвучавших соображений, и уже кто-то следующий направился преклонять колени у кресла. Лулах устремился к матери, и та, улыбаясь, прикоснулась рукой к его губам, а потом сняла ладонь, чтобы восхищенно пробежать пальцами по кольцу. Затем Гроа их убрала из-за дрожи, воззвала к своей отваге и повернулась к вернувшемуся на место рядом с ней супругу.

'Ты мне не сказал', - проронила Гроа. 'О Лулахе'.

'Это предполагалось сюрпризом', - ответил эрл. Его лицо сохраняло привычное бесстрастие, тем не менее, глаза казались превратившимися в отблеск света. Он добавил: 'Это все зависит от того, что почувствовал Дункан'.

'И еще ты не принес присягу за держание Кейтнесса', - продолжила Гроа. 'Это тоже предполагалось сюрпризом?'

'Предполагалось, для Дункана', - объяснил эрл Торфинн.

Гроа с трудом выдержала почтительное молчание, но затем снова пустилась в расспросы шепотом. 'Тогда почему он не потребовал дани за Кейтнесс? Что заставило тебя думать о пожаловании Дунканом милостей?'

'Потому что он только что получил некие известия и не представляет, как вести себя после них', - ответил эрл. 'Моя надежда заключается в принятии Дунканом решения уже после нашего вступления на борт корабля'.

'Известия?' - переспросила Гроа.

'Печальные известия. Вспомни все эти норвежско-ирландские колонии на юго-западе, очищенные мной для него. Пусть у тебя они из головы выветрились, в моей же сохранились'.

'Тем больший ты глупец', - дерзко выпалила Гроа.

'Любимое высказывание Торкиля. Тебе следует выносить суждение по полученным плодам'.

'Они вернулись?'

'Они не могут вернуться. Потому как мертвы. Нет. Все хуже. Пришел в движение другой клан ирландо-норвежцев, заняв при этом принадлежащие им земли'.

'То есть, Дункан хочет опять подвергнуть территорию очистке? Мне не кажется, что тебе нужно в это ввязываться', - высказала свое мнение молодая женщина.

'Мне тоже не кажется, что я должен в это ввязываться', - откликнулся эрл. 'В действительности, мне даже не кажется, что Дункан ожидает от меня подобного'.

Гроа, в конце концов, уступила подозрениям. 'Почему? Погоди мгновение. Кто возглавляет новый клан ирлано-норвежцев? Кто является их предводителем?'

'Эчмаркач', - просто ответил ей муж. 'Он просто использовал все удобные базы Дункана, чтобы объявить себя королем Дублина'.

Повисло чрезвычайно затянувшееся молчание, в течение которого двадцать человек успели принести королю Дункану вассальную присягу на верность, но никого из них Гроа не услышала. Потом -

'Ты умен, не так ли?' - равнодушно уточнила она.

'Я на тебе женился. Иначе говоря, - да, я определенно умен', - согласно откликнулся эрл Торфинн. 'Это от жизни на Оркнеях. Поймешь, когда туда доберешься'.


## Глава 16


Той весной Кальф Арнасон с посланцами Тронделага отплыл из Ладоги в Швецию, как только двинулся лед, и к лету они уже пересекли Кельн по направлению к Вердалену и Нидаросу в сопровождении одиннадцатилетнего внебрачного сына короля Олафа, Магнуса. Там, у Эйрара, что на реке Нид, посланцы объявили Магнуса следующим королем Норвегии, и тот, в свой черед, провозгласил освобождение всем, замешанным в убийстве его отца, случившимся пять лет тому назад.

Далее было предписано, дабы, на период несовершеннолетия короля Магнуса, регентом стал Кальф Арнасон.

Широко не заявляли, ибо каждый, в любом случае, отметил, - куда бы король-подросток Магнус не отправился, его сопровождал привлекательный молочный брат, Рогнвальд, сын Брузи, покойного эрла Оркнеев.

Эти известия прибыли на Оркнеи с торговым судном, и оказались принесены Торфинну Торкилем Фостри. Эрл теперь не стал ругаться даже на норвежском, только проронил: 'Значит, отважный Кальф, представляется, что король Кнут не дарит надежды на жизнь'.

Торфинн задумался. 'Мне кажется, я вспоминаю, что Рогнвальд когда-то был помолвлен с моей женой. Воспитатель, донеси аккуратно новости до нее, может статься, она не обрадуется, услышав, что вышла не за того мужчину'.

'И это все, что ты можешь сказать?' - спросил Торкиль. Амундасон сознавал, сколько ему не объяснили. И тут не помогало отсутствие кого-либо в чуть лучшем положении. С тех пор, как они приплыли на Оркнеи, Торфинн не стал брать на себя труд сокрытия того, что отдельно спит с супругой. 'Вероятно, это ты выбрал жену неправильно', - высказал свое мнение Торкиль.

'О чем ты?' - удивился Торфинн.

'Ее дядюшка - регент Норвегии, а матушка - кузина короля. К тому же, я отправляю в Дублин восемь, а не пять кораблей. Пока все это продолжается, представляется, что никто не потревожит нас нынешним летом, исключая, может статься, юного Свейна, ищущего помощи или новых подданных, когда Магнус его низложил. Если явится, - выкини парня прочь. Эмме такое придется по душе'.

Как бы то ни было, именно Торфинну пришлось в назначенное время покинуть Ирландию и отплыть на юг, чтобы продемонстрировать Дункану, в судорогах незначительного вторжения, как разубедить старшего сына Кнута в мысли о высадке в Файфе, на восточном побережье Альбы. За его спиной находилось достаточно людей, чтобы убедить короля, - глядя в лицо копьям Свена, пики брата Дункана смогут не пробить ему кольчугу, не подвергшуюся чарам лапландцев. Широко известный факт держания им крупных пространств Стратклайда и Гэллоуэя в общем владении с Эчмаркачем Дублинским и недавнего возвращения после установления интересов в городе викингов в Дублине никем не упоминался.

Посредством сбора серебра вместо покоса голов со всех попадающихся на пути богатых датчан Торфинн вернулся той осенью на Оркнеи с довольной боевой дружиной и множеством добычи, оставленной, чтобы нагрузить ее на уже приплывшие из Дублина корабли.

В ноябре король Кнут перешел в мир иной в Шафтесбери. Выбранный им момент оказался выгоден всем. Никто не мог отправиться на войну, поэтому каждый получил время заострить оружие, окружить себя союзниками и поразмыслить, что предпринять грядущей весной.

Эта зима стала наиболее интересной, по сравнению с прошедшими долгими годами.

Тор Собака, остановленный бурей на обратном пути в Норвегию после летней поездки за мехами, вынужден был провести часть зимы на Оркнеях, вместе с эрлом и его женой в принадлежащих им многочисленных усадьбах.

Тор Собака нашел еще дюжину себе подобных, сраженных ветрами и течениями, и довольных возможностью провести канун Йоля в качестве гостей эрла Торфинна. Очаг и столы хозяина всегда отличались наполненностью - со времени зимнего пира и до наступления весны. Щедрость же и великодушие эрла ко всем, кто служил ему на Оркнеях и в Кейтнессе, как и к незнакомцам, заночевавшим у его дверей, уже успели приобрести громкую и добрую славу.

Что Торфинн приобретал от всего этого, в торговле, в получении новостей и при заключении новых союзов, Тор также начал осознавать по мере перехода от празднования к разговорам и от разговоров, когда он еще продолжал при них присутствовать, к построению планов на будущее. Славной жене Торфинна, Гроа, чей дядюшка Кальф был женат на родной сестре Тора, гость признался: 'Не уверен, что где-то сталкивался с подобным раньше, если только не вспоминать о гейзере в дни моей торговли в Исландии. Я не принадлежу к числу часто испытывающих усталость людей, но Торфинн заставляет меня ее ощущать'.

'Тебе пришлось пережить тяжелое лето', - отозвалась Гроа. В этот момент они находились в Офире. Благодаря своему плодородию, оркнейским эрлам столь часто требовалось делить острова архипелага между бесчисленным количеством сыновей, поэтому те могли похвалиться обилием в каждом районе господских усадеб, как одна удобных и возведенных из прекрасной норвежской древесины.

Из-за достаточной щедрости выгонов, исключая места с вырастающими из-под земли каменными плитами, землевладельцы, жители Оркнеев, могли выплачивать эрлу зимнюю дань едой и солодом с каждой унции своей территории, что из квартала в квартал питало Торфинна с домочадцами и гостями, пока моря весной опять не открывали воды. Если в чем-либо обнаруживался недостаток, в спокойный день в Кейтнесс отправлялись один или два корабля, которые восполняли возникшие в амбарах пустоты.

После возведения Дункана на трон на вершине Мут Хилл Гроа выпало изучить Кейтнесс также хорошо, как и таинственные Оркнеи супруга. До этого ей дважды приходилось его видеть. В первый раз, - будучи беременной и мятежной девочкой, ненадолго высадившейся в Дункансби. Во второй, - три года спустя, когда Гиллакомгейн вытащил ее на север - для участия в войне, имеющей целью посадить в Кейтнессе его племянника с помощью вероломного флота с юга под командой Карла, сына Торбранда из Йорка. В той странной небольшой войне, что изменила течение жизни Гроа.

Сожженная усадьба в Терсо была восстановлена. В конце концов, Торфинн взял Гроа не там, а в новой усадьбе, воздвигнутой на вершинах, позволяющих видеть широкие песчаные заносы на противоположном берегу реки. Она равно на непродолжительные отрезки времени останавливалась в Дункансби, в Фресвике и в Канисбей, где находились самые новые из особняков. Эти особняки занимали возвышенности, нависающие над крохотной соломенной крышей храма Святого Дростана и побережьем, протянувшимся до пристани в Хане. В двух милях лежал продолговатый зеленый мыс острова Стромы, обращенный острием на восток, в сторону кружащихся водоворотов.

Белый ракушечный песок и желтый песок у скал, крупные разбитые материки залитых солнечными лучами красноватых стогов, окруженные возвращающимися морскими птицами, похожими на выплеснувшийся на землю прибой, - воспоминания обо всем этом Гроа утратила с утратой Острата. Благодаря красноватым скалам и зеленоватому дерну Оркнеев молодая женщина лицом к лицу встретилась со своим детством. И с юным другом-церковником мужа, Сульеном. Встреча произошла на третью ночь, когда Гроа в рыданиях заперлась в своей кровати-ящике и произнесла через дверь: 'Это ничего. Просто мне приходится ехать домой среди врагов'.

Но Гроа находилась не среди врагов, ибо, на следующий день, когда она под воздействием стыда оделась и вышла, ни Скегги, ни Торкиль, ни Старкад, ни Арнор, ни кто-либо из косвенно замешанной толпы ближнего круга ее мужа, ничего не сказал. Также при встрече поступили их жещины. Сульен, как всегда ровный в настроении, проявил к молодой женщине доброту, уже ей известную, и не стал вдаваться в подробности. Эрл Торфинн, отсутствующий из-за далеких сражений, привез с собой, как и прежде невозмутимое лицо и не считающийся ни с кем, беспристрастный, никому не делающий скидки язык. Подобная манера заставила волосы и гребни на голове Гроа зашевелиться, а мозг - собраться и привыкнуть к быстрым, следующим друг за другом решениям.

Лулах рос под опекой Сульена и внушительного настоятеля Дубдалейта из Дира. При случающихся изредка встречах он казался матери тростинкой. Тогда как дитя из женской усадьбы, наслаждающееся заботой нянек, отличалось упитанностью и счастьем.

Гроа находилась не среди врагов: она поняла это и не должна была забывать. Напротив. Гроа оказалась среди тех, кто не относился к собственности с ненавистью, сохраняя ее и заботясь, дабы той не причинили ни малейшего вреда. Она могла надеяться завершить свои дни в мире и даже в некоем подобии удовлетворения, если бы у нее получилось мыслить, как часть этих добрых скотоводов и земледельцев.

Даже если у тебя нет больше ничего, за твоей спиной находится ваше товарищество. Какой глупец предположил подобное? Дама из Мерсии, которой восхищается эрл Торфинн. Для которой, очевидно, все казалось слишком простым и больше ничего в ее браке не подразумевалось. И тут Годива ошибалась. Девять месяцев тому назад имели место несколько периодов, длиной в минуты четыре, каждый из коих можно юридически счесть основой заключенного союза. Потом такого уже не случалось.

С того мгновения, как Сигурду исполнилось два месяца, Гроа молча приготовилась к ожидаемому посещению, но никто к ней не пришел. Муж привез ее в Кейтнесс, после чего исчез в Ирландии, откуда направился в Альбу, где и остался, или был задержан до наступления осени.

В отсутствие Торфинна Торкиль Фостри привез Гроа на Оркнеи, и это стало первым ее представлением родине супруга. Если, после возвращения эрла, ему кто-то и поведал о трехдневном уединении жены, у нее не оказалось средств узнать о том. После пира, в первый вечер по возвращении, Торфинн даже не стал проводить в той же усадьбе ночь, не говоря уже о подъеме засова на двери, ведущей на половину Гроа. На следующую ночь положение повторилось, на третью - также.

На четвертый день чета двинулась на север на крупный остров Бирсей, и там усадьба не могла похвалиться женскими покоями, предложив только отдельную комнату в конце дома для господина и госпожи.

Как и все остальные владения ее супруга, усадьба была прекрасно построена и охраняема. К прибытию гостей на пол уже успели положить тростник, а на окнах поднять занавеси. Вскоре освободили телеги и корзины с провизией, и собравшиеся в усадьбе с готовностью стали ожидать первого пира, вводящего в их земли дитя, способное оказаться следующим эрлом и его матушку. Гроа видела, как младенца передавали с конца одного веселящегося стола на другой, и сравнивала его с овечьей печенью, двигавшейся очень похоже в процессе другого праздника. Она вспомнила рассказ Финна об обращении вендов с юной порослью завоеванных племен, перебрасываемой от одного человека к другому на остриях копий. Торфинн спросил молодую женщину: 'Ты озябла? У тебя же должен быть с собой для подобной погоды подбитый мехом плащ'.

На одну или, возможно, четыре минуты, если супруге эрла повезло, пара осталась у входа в спальню наедине друг с другом. Гроа попросила: 'Объясни мне. Где каждому из нас следует устроиться для сна?'

'А, это', - отозвался, бросив на нее взгляд, Торфинн. 'Неужели нам придется говорить на подобную тему снаружи?'

'Предметом является служба на пользу арендаторов', - ответила Гроа. 'Мне кажется, такое может случиться где угодно. Действительно, если хочешь, собери старейшин вокруг поля решения вопроса'.

'И принести молот, чтобы совершить освящение невесты', - продолжил Торфинн. 'Хорошо. Давай совершим паломничество вокруг могил моих предков и послушаем, что скажут на это сплетники. Возьми мой плащ'.

Вокруг каждой семейной усадьбы находились погребальные насыпи. От некоторых не осталось более, чем холмиков в песчаном торфе. До появления в этих краях священника на излете дней люди не стремились отходить от каменных очагов и старались получить добрый совет, как утверждали мудрые женщины, лежа ночью у холмов, во сне, используя в качестве подушки дерн. Пока ветер развевал ее волосы, Гроа произнесла: 'Ты должен был слышать, Фридгерд скончалась'. Плащ Торфинна представлял собой волчью шкуру, подбитую красной шерстью, тяжелую настолько, что порывы едва ли могли приподнять его. 'Она вернулась в Исландию и окончила свои дни монахиней'.

'Думаю, мне следует в это поверить', - отозвался эрл. 'В конце концов, так сделала Гудрун, и сколько мужей ей удалось увидеть? Четверых? Не говоря об избавлении, по меньшей мере, от одного поклонника. Арнор сочинил длинную и трагическую поэму?'

'С тех пор как услышал, он не создал ни одной поэмы', - вздохнула Гроа. 'Почему ты не взял Арнора с собой в Ирландию? У него имелась бы с собой сумка для арфы с бессмертными хвалебными речами, утешившими бы его. Или же ты бежал из каждой битвы?'

'Тебе виднее. Только что из этого? Ты хочешь от меня исполнения супружеского долга? Настоящего или необходимого для глаз твоих спутниц?'

Очередной порыв ветра лишил Гроа возможности дышать. Она остановилась и посмотрела на Торфинна. 'Если честно, меня терзают не больше, чем любопытство и определенное подозрение', - призналась молодая женщина. 'Как я поняла, с данным вопросом была связана некая срочность. Но если у тебя сыпь или другая жена, то можешь считать, что мой интерес испарился'.

'Хорошо', - согласился эрл. 'Значит, нам можно возвращаться? Мне не хватает моего плаща'.

Гроа не шелохнулась. 'У тебя есть другая жена?'

'Я думал об Эмме', - признался эрл Торфинн, - 'но ей уже пятьдесят три, если не учитывать один день, и мне нечего предложить этой женщине из того, что способно хоть как-то оказаться полезным. Нет. Пока твои родственники так замечательно ладят друг с другом, я соверршенно доволен настоящим соглашением. И у меня создалось ощущение, что и ты можешь им удовлетвориться. Вместе мы потрудились над созданием мормера Мореи и эрла Оркнеев. Будет жаль, снова проходить через все эти сложности и работать над дочерью, на которой потом женится Рогнвальд'.

'Мне показалось, что первую девочку ты успел пообещать Торкилю', - парировала Гроа.

'Успел. Торкиль сумел вывернуться из сделки', - ответил эрл. 'Я думал, что у него сердце цыпленка. Да и сейчас продолжаю так считать. Амундасон уверовал, что нас с тобой следует предупредить о риске дальнейшего размножения'.

'В таком случае, он должен быть успокоен нынешним поворотом событий', - предположила Гроа. 'И, если ты больше не имеешь ко мне претензий, полагаю, мне можно позволить взять Сигурда с собой в Норвегию, дабы какое-то время провести с родными?'

'Может статься, я создаю впечатление отсутствия по отношению к тебе претензий', - возразил эрл. 'Но я не приглашал тебя оставить без внимания даже тень здравого смысла. Первое, что сделают советники Магнуса - возьмут тебя с младенцем в заложники'.

'Почему? Каким образом ты хочешь воздействовать на Кальфа?' - спросила Гроа. 'Или у меня получится угадать?'

'Уверен, получится', - подтвердил эрл Торфинн. 'Но не предпринимай ничего в этом направлении. Большего я не прошу. Что до следующего поколения, - по моим ощущениям, мы можем вернуться к вопросу, скажем, через год'.

'Ты уверен?' - удивилась Гроа. 'Тот ли передо мной Торфинн, о котором повествуют песни Арнора? И какие народы падут от твоего топора, прежде чем еще один год с девятью месяцами минут, а ты останешься без малейшей подготовки? Лулах с Сигурдом не в состоянии позаботиться обо всем, от них этого не потребуешь'. Разгорячившись от затронутой темы, Гроа добавила: 'Не умолчу, что сейчас у нас происходит первый случай в истории, когда полководец планирует потомство, основываясь на принятой стратегии. Что станет, если ты потеряешь Морею и Оркнеи? Сохранишь то, что останется'.

Упорно подпрыгивая сбоку от Торфинна, размашистыми шагами возвращающегося в усадьбу, Гроа поддавала ногой волчью шкуру, подтягивала ее на плечи и снова спотыкалась. Сердитая и капризничающая она обольстительно прибавила: 'Мой господин эрл?'

Торфинн остановился, и небо очистилось. Он схватил ее за обе кисти, так, чтобы даже сквозь волчью шкуру быть уверенным, что причиняет супруге боль. 'Желаешь добиться моих услуг, не так ли?' - уточнил эрл. 'Можешь их получить. Только скажи. Я в состоянии начать хоть сейчас, только дай знак. Людей вокруг не так много. И с этого дня, - если я прав, - ты требуешь выполнения супружеского долга в неограниченных масштабах, так часто, как в силах принимать меня, двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю, пока, как мне представляется, не постареешь настолько, чтобы уже не зачинать каждый год, и не начнешь, подобно другим женам, искать и приводить ко мне в дом девушек?... Я согласен. Там есть уголок, куда не доносятся порывы ветра. Земля сейчас мягка. Чего же ты ждешь?'

Поставленная в тупик полу-насмешкой, полу-шуткой горьчайшего содержания, опьяненная игрой слов, Гроа успела позабыть, каким двойственным был Торфинн. Она никогда не знала, где находятся чтимые им границы. Она никогда его не знала и не понимала. Совсем. Огонь разбрасывал искры, обидные слова жалили, равно высекая искры, происходящее являлось осязаемой действительностью, а молодая женщина одна стояла посреди чистилища, не имея перед собой ни единой указующей нити.

Тело трясло, как в Инвернессе, когда Гроа принесла на корабль копья, и когда оказался зачат Сигурд. Она попросила: 'позволь мне пройти. Пропусти. Пожалуйста. Я ничего из сказанного тобой не имела в виду'.

'Не имела, говоришь?' - удивился эрл, отпустив плащ и затем удалившись в усадьбу в одиночестве.


И вот теперь Гроа одной половиной сознания успела пообщаться в Орфире с Тором Собакой, а второй, вопреки самой себе, вспомнить о словах, произнесенных госпожой Мерсии. Даже если у тебя нет больше ничего, за твоей спиной находится ваше товарищество.

Ибо слишком малый период времени молодая женщина провела в обществе супруга: ибо в течение этих двух дней в Мут Хилл сказанное Годивой доказало свою истинность.

Сейчас Гроа опять находилась рядом с Торфинном, по меньшей мере, на людях. И здесь рядом с ней был Тор из Хандингдона, седеющий сказитель обид и сплетен, а еще отец Сиварда, высадившегося в батюшкиных владениях и в Йорке и не ставшего тратить дни, быстро заключив союз с одной из пяти нортумбрийских сестер, чьи родичи, надежно объединившись, раскинули свое влияние от моря и до моря.

Госпожа Оркнеев присела. 'Никогда не стоит сбрасывать со счета эрла Торфинна и его мощь', - проронила молодая женщина. 'А теперь поведайте мне, чем занимались'.

Миновала зима. Стоило появиться новостям, как Гроа заботилась, как бы узнать о них.

Империя Кнута Великого, господина Англии, Дании и Норвегии, друга и императора, и папы римского, по песчинке ускользала из пальцев юного, алчного, хваткого, но бесталанного наследника, куда ее до этого постарались вложить.

Гроа также услышала об обоих сыновьях жены Кнута, Альфивы. Свен, двадцати одного года от роду уже продемонстрировал не лучшие свойства правления в Норвегии и давно устремился под надежное крыло принадлежащего его сводному брату датского королевства. Спустя тринадцать дней после смерти Кнута на датско-саксонской границе в Оксфорде встретились лондонские датчане и северные таны с северного берега Темзы. Во главе последних стоял Леофрик, эрл Мерсии. Северяне выбрали королем Гарольда Заячью Лапу, девятнадцатилетнего младшего брата Свена, дабы тот охранял Англию и от своего имени, и от имени сводного же брата Хардекнуда, находящегося в Дании.

Потратив половину дня, как утверждали злые языки, в спорах относительно этого решения, эрл Годвин из Уэссекса, друг Эммы, оказался вынужден склониться перед большинством. Он даже дерзнул, в последовавшие за тем недели, отправить один или два незначительных дара королю Гарольду. Леди Эмме, как рассказывали, позволили вернуться в Уинчестер вместе с хаускерлами ее покойного супруга. Она тут же занялась местными укреплениями, ожидая прибытия из Дании третьего и последнего отпрыска Кнута, своего родного и любимого Хардекнуда.

Год прошел, но Хардекнуд так и не покинул Данию. Траур леди Эммы в Уинчестере, тем не менее, оказался прерван посещением ее пасынка, Гарольда Заячьей Лапы. Тот освободил мачеху от груза всех принадлежащих ее покойному супругу сундуков с сокровищами и быстро удалился. Его старший брат, Свен, внезапно перешел в мир иной, не успев даже предъявить права на Норвегию. Признаки развязывания войны против Дании покойного Кнута начал достигший к этому времени двенадцати лет Магнус Норвежский.

За столами на Оркнеях обсуждали происходящее бесконечно, Гроа оставалось только слушать.

'Какой он, Гарольд Заячья Лапа?' - поинтересовался Сульен.

'Глупый', - высказался Тор Собака. 'И жадный. Он намеревается править Англией вместе со своим сводным братом, но я Заячьей Лапе не доверяю, не станет он бороться за трон бескорыстно, уж Эмма то за ним присмотрит. Она не в силах сейчас скрыться в Нормандии'.

'Ей может и не быть в этом надобности', - отозвался эрл Торфинн. 'Ты забыл о родственниках леди, доставшихся той от первого мужа'.

'А я ничего не забываю', - подал голос Торкиль Фостри. Его лицо отливало краснотой. В последние дни Торкилю не по душе приходилось вступать в противоречия с Торфинном. 'Когда отец Кнута захватил Англию, Эмма оставила в Нормандии двух своих саксонских сыновей, Эдварда и Альфреда. Им должно уже стукнуть по лет тридцать, но матушка ведет себя так, словно их не существует. Править станет сын Кнута, а не парни из Саксонии'.

'Благодарю тебя', - мягко произнес Торфинн. 'Но я вел речь о первой дочери Эммы, Годе. Рассказывают, что муж Годы умер, и она уже может искать следующего - во Фландрии'.

Собеседники взглянули друг на друга. Казалось, что никто не полагал, что в таком существует потребность. К счастью, скальд Арнор спросил: 'А это хорошо?'

'Это интересно', - объяснил Торфинн. 'Особенно, если вопросом должна заниматься мать молодой женщины, Эмма. Графы Фландрии владеют Лиллем и соседствуют с несколькими местами, такими как Баквиль-ан-Ко, служащими пристанищами для фальшивомонетчиков и тех, кто ссужает деньги в долг. Неужели никому в голову не пришло поинтересоваться, откуда Эмма достает все оказывающиеся у нее деньги, и почему они так мгновенно иссякают?'

Скегги предположил: 'Клад Кнута. Согласно словам Торкиля'.

'Да, мы знаем, что у него был припрятан клад', - отреагировал Торфинн. 'Кнут обладал великим множеством земель, которые платили ему подати, а также имел налоговые доходы от крупных портов, от отправления правосудия и от всего остального. Тем не менее, траты его относились к тому же порядку. Как и у Эммы. Вряд ли ты найдешь у них мощи святого Флорентина на дереве'.

Гроа добавила: 'По сказанному Тором Собакой, имя Кринана отсутствует в свежем списке сборщиков денег. И в Линкольне, и в Йорке, и в Шрусбери'.

Подобного мгновения не наступало со дня оставления молодой женщиной Норвегии. Все развернулись и внимательно на нее посмотрели.

'Продолжай', - поощрил Гроа муж.

'Тор говорит, что отдал печати от каждого из трех монетных дворов в дни прощания Кнута с жизнью и успел забрать свою долю серебра, прежде чем Гарольд Заячья Лапа или кто-либо еще сумеет прикинуть, какого уровня оно достигало. Вероятно, это где-то в Йоркширею Тор упоминал о каком-то еще месте. Нового сборщика назначили в Ноттингеме. Его имя - Форн'.

'Зять Кринана. И, конечно, совсем рядом с Линкольном'. Эрл Торфинн добавил: 'Часто повторяют, что один или два сборщика из Линкольна, разумеется, с благословения церкви, каждый год получают недурную выгоду от чеканки монет и ковки оружия для менее богато снаряженных земель на востоке. Не предполагает ли Эмма, случайно, помочь деньгами вторжению Хардекнуда?'

'Тебе лучше знать', - произнесла Гроа.

'Тогда я полагаю, что предполагает, может статься, до сих пор, если способна отовсюду достать деньги'. Эрл Торфинн задумчиво проронил: 'Нам придется смириться с временным вниманием настоятеля Кринана. С одной стороны, он, видимо, обладает связями с Данией и с Эммой, но способен и отказаться от них. Как нам известно, у него равно есть взаимодействие с относящимся к Эмме Девоном и с редкими влиятельными семьями на границе Нормандии с Бретанью. Не интересуется ли Кринан отдачей денег в долг, торговлей или ростовщичеством?'

'Лулах называет Кринана банкириусом', - поделилась Гроа.

'Судебный пристав - казначей - сборщик податей. Думаю, он совмещает в себе все это', - кивнул Сульен. 'Знаю, у настоятеля Кринана есть связи с Германскими землями, но они также есть и у внушительного множества храмов, включая в их число мой собственный. Если им не случится подвергнуться кораблекрушению у берегов Шотландии, ты еще увидишь кельтских монахов, разошедшимися по территории всей Лотарингии и Священной Римской империи. Один резчик монет в силах послужить и в Кельне, и в Метце, и в Вердене, и в Лаоне, и в Музоне, и в Туле'.

'О Кельне мне известно. Но я не слышал, чтобы в епископстве Тула встречались бы ирландцы', - удивился эрл Торфинн.

'Обратись к Бруно Доброму, императорскому кузену', - посоветовал Сульен. 'Он также приходится кузеном епископам Метца и Вердена, а у них обоих живут ирландские монахи. У Бруно родственники и знакомые везде. Если Кринан примется использовать Дункельд в качестве механизма для проникновения внутрь этой сети, ему лучше держать ухо востро. Пальцы обожжет'.

'О чем ты говоришь?' - не поняла Гроа. Она еще ни разу раньше не видела Сульена таким взволнованным.

'Я говорю', - объяснил Сульен, - 'что в преобладающем большинстве мест храмы - это просто здания с башнями и мощными стенами, а еще с людьми, умеющими читать и считать, создавать драгоценности, чеканить монеты, организовывать производство провизии и торговлю, а также пребывать в уверенности, что их защитят и примут с надлежащим гостеприимством, куда бы те не отправились со своим обычным основным доходом от налогов всем вышеперечисленным заниматься. Поэтому, число и качество национальных церквей начинает значить больше, нежели число и качество влиятельных лордов в стране. Церкви объединены под властью духовного предводителя крепче, чем влиятельные лорды под властью их короля или императора. И если могущество императора Священной Римской империи и могущество Римских Пап должно достигнуть единого уровня, тогда окажется крайне тяжело помешать не согласным с происходящим церквям - монастырским учреждениям и кельтским храмам - уподобиться аббатствам Святого Иакова, Святого Клемента, Святого Ванна и Святого Симфорьена, - колониям, застывшим непереваренными в желудке епископского храма. С другой стороны, - если церкви не согласны оказаться возглавленными - '

'Мы уже об этом говорили', - прервал Сульена эрл. 'Я устал от подобного'.

'Кнут не стал бы мучиться сомнениями, что делать с этим', - произнес Сульен. 'Только нынешним летом его дочь сочеталась узами брака с единственным сыном императора'.

'Кнуту, помимо прочего, требовалось думать о границах Дании', - парировал эрл Торфинн. 'У меня на границе Мореи не сидят все вместе - саксонцы и венды, а с ними архиепископ Гамбурга и Бремена. У меня сидит один Дункан. Если тебе не под силу отыскать достаточное число аббатств, дабы занять твои требующие письма руки, лучше уж завершить путешествие в Бангоре'.

Сульен встал и вышел.

Гроа последовала за ним. 'Объясни мне', - попросила она.

Сульен развернулся. Молодой человек не переставал тяжело дышать, но, как Гроа заметила, уже успокоился и, в конце концов, изобразил кривую улыбку. 'Нет', - ответил он. 'Это то, что лежит между Торфинном и мной'.

Гроа скрестила руки на лифе своего пышного платья. 'Торфинн тобой восхищается', - начала она. 'Конечно же, ты это знаешь. И мой муж совсем не безрассуден'.

'Торфинн умнее любого из правителей, которых данная земля, вероятно, имела, однако, он обращается с ней и ее населением по образцу своего отца', - вздохнул Сульен.

'Дни викингов подошли к концу: уже не вернутся времена, когда ты проводил лето, изучая морские пути и проживая за счет создаваемого руками других людей. Заплати мне, и я предоставлю тебе защиту, отринь меня, и я тебя убью. Торфинн хорошо исследовал Кнута, как и он, воспитанного в лоне двух культур, в двадцать ставшего королем и в сорок скончавшегося императором северной Европы. Но эрл не видел иных плодов, порожденных Кнутом... У Торфинна живо пристрастие к интриге, так бык наслаждается солью, на этом все'.

'Значит, ты сдаешься?' - спросила Гроа.

'Я люблю его', - ответил Сульен.

И на этот раз уже молодая женщина развернулась.


В течение наступившего лета Торфинн ни шагу не совершил за пределы Оркнеев, и Морея с Маром, а также Кейтнесс с Западными островами попали в это время под власть управляющих.

Раньше такого никогда не было, но, чтобы справиться с тяготами поддержания и себя, и свиты, Торфинн почти ежедневно ждал подвоз поставляющейся через залив провизии. Вместе с окружающими ее женщинами и маленьким Сигурдом Гроа переправилась в одной из лодок на другой берег и несколько недель провела, перемещаясь из усадьбы в усадьбу на всем протяжении просторов Кейтнесса и Росса. Она полагалась на летние подати и беседовала, прибыв на очередное место, со столькими уполномоченными своего супруга, скольких могла отыскать.

Сульен большую часть имеющегося у него времени также отдал югу, Диру или же Монимаску, иногда забирая с собой Лулаха. Относительно его отъезда вопрос уже не поднимался, и молодая женщина даже без объяснений понимала, - вызвавший ссору момент отныне обсуждению не подлежит. Она с воскресшим интересом прислушивалась к известиям с юга.

Саксонские сыновья леди Эммы, по сведениям Гроа, оба предприняли попытку освободить Англию из-под гнета короля Гарольда Заячьей Лапы. Первая попытка, под руководством сына по имени Эдвард, обернулась печальным поражением, и наследник вернулся домой, несолоно хлебавши. Вторую возглавил сын по имени Альфред. Она завершилась его пленением, изувечением и гибелью с наущения, как говорили, Годвина, эрла Уэссекса, когда-то ближайшего сподвижника Эммы. О точке зрения последней никто ничего не рассказывал.

Сигурду исполнилось уже пятнадцать месяцев, и он в течение двух из них не виделся с отцом. Гроа выяснила, где находится ее муж, и, погрузив свое имущество на длинный драккар, отплыла из Терсо на Оркнейские острова.

Усадьба в Орфире не полнилась красивыми ирландскими рабынями, да и эрл Торфинн, прибыв туда, не изменился. В двенадцать лет он являлся неприятным мальчишкой, в двадцать семь - стал неприятным мужчиной. Гроа спустила ребенка на землю и позволила ему, шатаясь, поковылять к отцу.

'Кому-то из богов хвалу воздать нам надо', - предложил эрл Торфинн. 'В конце концов, он больше похож на тебя, чем на меня. Мне казалось, что я просил тебя остаться в Кейтнессе?'

Гроа опять взяла сына на руки и повернулась к двери. 'Синна? Возьми его с собой на побережье, но предупреди капитана, чтобы не производил разгрузку. Мы возвращаемся, как только позволят волны'.

'Объясни ему, что таковы и мои повеления', - добавил Торфинн.

Даже на миг Гроа подобного никак не ожидала. Как, конечно, и Синна. Старшая из женщин поколебалась, но затем забрала мальчика и вышла. Эрл Торфинн объявил: 'У тебя есть шесть часов. Ты голодна? Мы трапезничаем лишь тогда, боюсь, когда у нас наличествует для этого время'.

'Время от чего?' - поинтересовалась Гроа. Ей пришло в голову, что вокруг находится заметно мало людей. Разумеется, боевая дружина Торфинна подверглась тончайшему распределению, там состояли люди, которым эрл мог доверять, пребывая за границей, присматривать за его делами на большой земле. Однако молодая женщина оказалась удивлена, увидев сквозь открытую дверь, насколько пусты местные амбары.

'От выпивки, блуда и поклонения огромным деревянным изваяниям', - ответил эрл Торфинн. 'А как ты провела свое лето?'

Сульена здесь не было. Что бы ни шло совсем не по плану, Гроа следовало это для себя выяснить. 'У тебя найдется минутка, дабы выслушать меня?' - уточнила она.

'Нет', - отрезал Торфинн. 'Почему бы нам вместо этого не напиться? Ты когда-нибудь напивалась?' Эрл направился к высокому стулу, и кто-то, по полученному знаку, поспешил управиться со столом.

Гроа ничего не ответила, и Торфинн обернулся, взглянув на ее лицо. Слуга остановился, в ожидании повелений. Эрл приказал: 'Эль для меня и воду для моей супруги. Или что она пожелает'.

'Вода подойдет', - согласилась Гроа и устроилась на другом высоком стуле рядом с мужем. Она произнесла: 'Ты превосходишь Гиллакомгейна'.

'Никаких сомнений', - кивнул эрл. Эль принесли в простом глиняном кубке, да и воду, когда дошло до нее, в сосуде равно не лучшего качества. Гроа набрала в легкие воздух, дабы высказать свое мнение, но Торфинн прервал ее. 'Что заставило тебя приплыть в столь интересный момент? Единственное желание увидеть, с кем я делю ложе?'

Молодая женщина понимала, как сильно покраснела, но ничего не могла с этим поделать. 'Ну, ты же не поплыл смотреть, с кем делю ложе я', - парировала она.

'У меня нет в этом нужды. Я каждый день получаю донесения', - вернул подачу Торфинн. Он забыл сделать глоток из своего кубка. И хотя он отвечал супруге, та понимала, в действительности эрл не думает ни о ней, ни о ее словах. Вдалеке кто-то закричал.

'Я приплыла', - объяснила Гроа, - 'так как мы не встречались на протяжение двух месяцев, приходясь друг другу, в любом случае, мужем и женой. Поэтому мне показалось неверным жить полностью отдельно. И, если ты со мной не согласен, мне требуется это знать'.

Молодая женщина завершила свою речь, повысив тон на фоне рева снаружи, поэтому не услышала, о чем велась речь за стенами. А вот ее муж, это было очевидно, услышал и то, что было произнесено внутри, и то, что прозвучало снаружи. Он поднялся с высокого стула, не обращая на Гроа внимания, и, вспомнив о кубке в ладони, поднял руку и разбил предмет о столешницу. Тот разлетелся на глазах у Гроа, и эль, разбрызгавшись по платью, начал стекать, образовывая у полы одеяния лужицу. Молодая женщина приподняла брови.

Не ясно, по этой ли причине или нет, но Торфинн вдруг пришел в себя.

Не сгибая кисть, Торфинн выругался и смахнул пролитое со стола, тогда как слуги уже спешили туда с тряпками. Гроа взяла одну, чтобы прижать к платью, после чего встала.

'Я виноват. Ответственность целиком лежит на мне. Прошу прощения', - произнес ее муж. 'Тебе придется приказать вытащить привезенные вещи на берег. Но, надеюсь, ты, в любом случае, пожелаешь выгрузить их и переодеться, дабы приготовиться к встрече с нашим гостем'.

'Гостем?' - переспросила Гроа.

'Ты приплыла сразу после подачи первого светового сигнала. Очевидно, твой капитан его не видел, в противном случае, он бы развернулся. Приказы были достаточно ясны'.

'Почему?' - спросила Гроа. 'Кто сюда приехал? И что происходит?'

'Три полностью вооруженных боевых корабля, принадлежащих королю Магнусу Норвежскому', - объяснил эрл Торфинн. 'Укомплектованных и предводительствуемых Рогнвальдом, сыном Брузи, прибывшим предъявить права на отцовскую долю островов Оркнейского архипелага'.

'И, по всей вероятности, захватить их. Я в силах столкнуться с Рогнвальдом, но не в состоянии биться со всей Норвегией'.


## Глава 17


После Рогнвальда, словно после порывов легкого ветерка, Оркнейские острова уже никогда не вернулись в свое прежнее существование.

Ни один свободный корабль не причалил к берегу у большой усадьбы в Орфире, никакие угрюмые полчища не выпрыгнули на землю и не начали разорять территорию. Вместо этого на глазах у всего населения Оркнеев на севере, у острова Уэстрей, тихо бросили якорь три норвежских корабля. Там находилась усадьба Хофн, когда-то относившаяся к главным владениям Брузи, старшего сводного брата Торфинна и отца Рогнвальда.

Задолго до прибытия этих трех кораблей, усадьба в Хофне оказалась оставлена. Все те, кто этого желал, Уэстрей покинули. Сын чужеземного эрла вступил в права владения мирно и также спокойно отправил первое послание на юг - дражайшему дядюшке Торфинну, сыну Сигурда.

В этом послании Рогнвальд, вместе со своими наилучшими пожеланиями, отправил также извинения. Необходимость в восстановлении после тяжелого путешествия вынудила его разместиться в приготовленном жилище, не приглашая гостей в старую, знакомую еще с детства усадьбу в Уэстрее. Разумеется, принадлежность северных островов с восточным материком и островом Шаписеем, - то есть всего девяноста трех крох земли, в итоге, - его отцу, эрлу Брузи, а поэтому и ему, Рогнвальду, по праву наследования являлась неопровержимым фактом, Тем не менее, он столкнулся с некоторой проволочкой в процессе их обживания и посчитал невежливым приехать без предупреждения. Таким образом, юноша расстроил любые предполагаемые распоряжения дядюшки, если подобные могли бы оказаться сделаны.

Даже если распоряжения были уже отданы, молодой человек надеялся, что Торфинн не станет возражать, чтобы племянник и его друзья при первой оказии отправились к принадлежащей Рогнвальду собственности Также, он полагал доставить себе удовольствие в самом ближайшем будущем пригласить родственника в Орфир или куда тот предпочтет приехать. Не желая злоупотреблять дядюшкиным гостеприимством, наследник выказывал готовность взять с собой всего двух или трех сопровождающих для услуг в пути. Благословение Господа, Рогнвальд был уверен, продлится, как и прежде, принося пользу и Торфинну, и его семье, с которой он надеялся встретиться.

С посланием племянник отправил византийский шлем из позолоченной стали с орлом и пятью малиновыми перьями страуса на макушке.

'У него есть чувство юмора', - подвела итог Гроа. 'И определенная храбрость, согласись'.

'Рогнвальд в силах позволить себе и то, и другое', - вмешался Торкиль Фостри. 'В последний раз, когда я его видел, он рыдал на гальке в Нидаросе, потому как отец юноши уплывал. Где нам следует принять гостя?'

'Здесь', - ответил эрл Торфинн. 'Так как у нас сейчас нет прямых военных действий, представляется, мы можем восстановить всю меблировку, даже если сразу после придется убрать ее до основания'.

'Нужно ли тут мое присутствие?' - спросила Гроа. Она уже знала ответы на все остальные вопросы. Возвращаться сейчас спешно в Кейтнесс с ребенком оказалось бы непристойным. Вызывать против Рогнвальда войско и выбрасывать его с северных островов было искусительно, но противоречило сложившимся обстоятельствам. Встретить нахальство таким же нахальством - это все, что осталось. Гроа обладала уверенностью, что ее супруг в состоянии справиться с подобным.

'Ты приходишься ему тетушкой', - отрывисто напомнил Торфинн. 'Разумеется, ты будешь находиться тут. Можешь обсудить с Рогнвальдом его украшения. Если взять это за образец, он, вероятно, носит на ушах подвески, не говоря о серьгах в мочках'.

Научившись ступать по почве крайне осторожно, Гроа отвечать не стала.


Что бы еще он ни привез с собой после продолжительного пребывания на Руси и гораздо более восточных местностях, молочный брат норвежского короля оказался облачен не в вычурные наряды, а в простую льняную тунику и узкие чулки. Подвязки последних, тем не менее, были зафиксированы узорчатой позолотой. Ею также украсили пояс Рогнвальда, кошель, ножны кинжала, ковчежец для мощей, кольца, браслеты, ожерелье и ленту, удерживающую водопад поистине шелковистых выцветших светлых волос. Обрамляемое локонами лицо напоминало образ архангела, созданный мастером по работе со слоновой костью.

Рогнавальд улыбался, его голубые глаза отливали небесной лазурью. 'Мой дорогой дядюшка и хозяин', - произнес мягко молодой человек. 'Я сгибаю перед тобой колени. Этот день мне пришлось ожидать на протяжение пятнадцати лет'.

'В течение года или двух даже казалось, что ты можешь и не приплыть', - парировал Торфинн. 'Надеюсь, ты задержишься: собаки немного взволновались. С моей супругой вы уже знакомы, это дочь Финна Арнасона. В самом деле, полагаю, что мы едва не разделили ее руку'.

Последнее предложение, если собеседник его слышал, не вызвало со стороны Рогнвальда ответного выпада. Вместо этого он улыбнулся и, теперь повторно, с изяществом опустился на колени. 'Несмотря на собак', - заявил юноша, - 'я поступаю в соответствии со своими порывами. Когда мы встретились в прошлый раз, ты был ребенком, я - еще меньше. Однако, благодаря Кальфу у меня есть представление, какой ты стала'. Гость поднялся и остался смотреть на хозяйку сверху вниз, не прекращая, при том, улыбаться. 'Наложенные им краски оказались грязны'.

'Боюсь, как и твои колени', - ответила Гроа. 'Жду - не дождусь услышать рассказы о Киеве и Ладоге. Мы получили твой шлем'.

Рогнвальд рассмеялся, и его смех оказался таким же чистым и музыкальным, как и голос. 'Конечно, они подошли бы твоему карлику', - произнес он. 'Думаю, у тебя есть несколько? Точно знаю, что ты держишь певцов. У меня даже служит человек, способный исполнить одну из последних поэм':


'От Тускарских шхер и до славного города Дублина

Покорен народ благородному Торфинну лорду.

Повторять это людям его готов я исступленно.

Остаток меж нас вам завидует, Рогнвальду ж нет и аккорда'.


'Мне следует поинтересоваться у Арнора, нет ли у него приятеля', - отреагировал Торфинн. 'Здесь же присутствует несколько, вероятно, знакомых тебе людей. А также несколько сортов известного тебе вина'.

Прошло еще полчаса, прежде чем Рогнвальд закончил приветствовать каждого из пришедших, а также минул еще час, прежде чем утихла застольная беседа. Гость в обе щеки расцеловал Торкиля Фостри и тихо подарил золотое кольцо подносившей ему вино девушке. И наконец -

'Мы начали лучше узнавать друг друга, дорогой Торфинн', - сказал Рогнвальд. 'И это прекрасно. Но между нами еще остались вопросы, которые следует уладить, прежде чем получится удобно устроиться и любить друг друга, как полагается дядюшке и племяннику. Можно ли обсудить данные вопросы с глазу на глаз?'

'В этом нет необходимости. Ты хочешь спросить меня о разделе островов, ранее принадлежащих твоему отцу, эрлу Брузи. Действительно, ты там обустроился. У тебя есть на них притязания. Я не собираюсь их оспаривать', - заявил Торфинн.

'И как бы ты сумел оспорить мои притязания?' - полюбопытствовал, улыбаясь, Рогнвальд. 'Ты - мой дражайший дядюшка, родственник, к которому я питаю доверие, не утомляя тебя проблемами, лишь благодаря за труд управления в течение ряда лет. Я сказал то же самое и королю Магнусу, когда поделился с ним стремлением сохранить свои земли на Оркнеях, и он пожаловал мне титул эрла вместе с тремя драккарами, тобой, вероятно, замеченными. Я объяснил, что знал тебя еще юношей, как и твой образ мыслей и то, что ты вернешь, охотно и добровольно, наследство моего отца, с ним же и вторую треть островов, сохраненных королем Олафом в виде фьефа и теперь рассматриваемых королем Магнусом достойными для передачи мне...'

'Эта любимая усадьба моего отца', - продолжил Рогнвальд. 'Вижу, ты сохранил ее в том же состоянии, в котором она была при нем, за исключением неизбежного вмешательства в разных уголках времени. Но, по моим сведениям, у тебя есть и другой дом, на западе, на тот случай, если ты устанешь от своих процветающих владений в Альбе. Ты же не будешь ограничивать родственников в средствах, необходимых им для жизни. Все это я тоже поведал королю Магнусу'.

Лицо Рогнвальда, живое и привлекательное, мечтательно контрастировало с темным и бесстарстным лицом Торфинна.

Тот ответил: 'С каждым годом ветер становится все шумнее. Ты не будешь против повторения всего, только что сказанного? Хочешь, чтобы я отдал тебе две трети Оркнейского архипелага?'

По лику Рогнвальда промелькнуло выражение сожаления, но потом оно исчезло. 'Этого желает король Магнус', - произнес он. 'Возможно, во времена короля Олафа ты не помнил о необходимости платить подать Норвегии, но присутствующий здесь Торкиль освежит таковую в твоей памяти. Северная часть принадлежит мне через наследство отца. Южные же острова достались королю Олафу после убийства моего дядюшки, эрла Эйнара, и он сохранил их в качестве фьефа. При жизни ими распоряжался отец, поэтому король Магнус сейчас отдал их мне, его сыну. Создав, тем самым, в общей сложности, сто восемьдесят восемь унселандов (шотландских измерений земли - Е. Г.). У тебя продолжают оставаться западные земли и острова Русей с Эгилсеем. Ты даже в состоянии, если подумать, присматривать для меня, за Орфиром. Я не собираюсь тебя обделять'.

'Благодарю тебя', - проронил Торфинн. 'Знаешь, из всех нас, здесь присутствующих, моя госпожа-супруга, как выяснилось, понимает тебя лучше прочих. Она заявила, что ты обладаешь храбростью. А также чувством юмора'.

Улыбка Рогнвальда стала глубже. На щеках у молодого человека образовались ямочки. 'Как и все другие в этой усадьбе, я полагаюсь на твою мудрость', - заверил он. Следующие за нами с тобой люди ожидают, что мы разберемся, - что справедливо, иначе говоря, каковы их перспективы при нашем управлении? Несмотря на сопровождающую его юность, даже король Магнус прилагает все силы, дабы иметь это в виду, теперь, когда он уже достиг совершеннолетия, и когда никто ему не оказывает помощи.

Обнаружив глаза смыкающимися до самой крайней степени, Гроа опустила веки и разжала пальцы. Значение вышесказанного угадывалось безошибочно.

Кальф перестал занимать положение регента. Не рассчитывай на его способность спасти тебя ради твоей жены. Даже если ты потеряешь голову и совершишь нападение на меня, вероятно, что твои люди за тобой не последуют. Ты не так юн, как раньше, и совсем не привлекателен.

Гроа внимательно посмотрела на мужа. По меньшей мере, последнее являлось правдой. И ему успело исполниться двадцать семь лет.

Эрл Торфинн изрек: 'Хорошо, Рогнвальд, ты превосходно изложил свое дело. Думаю, я ясно понял, что ты имеешь в виду. Мне придется выслать тебе мой ответ с самой короткой из возможных заминок. Сейчас же, полагаю, тебе хочется отправиться в путь, пока солнце еще стоит на небосводе'.

Учитывая то, что все происходило летом, солнце ожидалось пребывающим на небесном своде в течение следующих часов пяти.

Рогнвальд уточнил: 'Осталось что-то тебе непонятное?'

'Нет', - заверил Торфинн. 'Нет, не могу такого сказать. Но мы на Оркнеях любим как следует обдумать все новое. Тебе сообщат, как только у нас возникнет для тебя ответ'.

Он встал, и так же неровно это сделало все его окружение. После короткой паузы Рогнвальд тоже встал, как и трое его спутников. Молодой человек произнес: 'Я надеялся завершить дело сегодня. По правде говоря, у меня вряд ли получится приостановить свои планы по въезду в эту усадьбу к началу следующей недели'.

'Зачем их приостанавливать?' - полюбопытствовал Торфинн. 'Если мы до сих пор здесь, а мы до сих пор здесь, уверен, комната найдется для каждого, пусть кому-то это может показаться неудобным. Если ты посчитаешь, что у тебя пока нет необходимости отправляться на юг, конечно, тем лучше для нас обоих...' Затем эрл добавил: 'Вот уже и твои кони. Не могу вспомнить, когда мне доводилось видеть подобную прекрасную пару шпор. Надеюсь, ты запомнишь, что их не стоит чересчур часто использовать на Оркнеях. Как ты успел заметить, тут тебе не Киев. Небольшое пространство для движения и значительное количество крупных опасных валунов... И да пребудет с тобой благословение дядюшки'.

Каждый мог заметить серьезность на нежном лике внимающего произносимому Рогнвальда. Затем белозубая улыбка вернулась, и племянник Торфинна неспешно стал прощаться, собрал своих людей и отбыл.

'Что....?' - вопросительно выдохнул Торкиль Фостри.

'Я сохранил свое лицо', - ответил Торфинн. 'И треть Оркнеев. Если полагаешь, что справился бы лучше, добро пожаловать - попытайся. В противном случае, жди неделю и отправляй сообщения с подтверждением исполнения. Меня тут не будет. Остаток лета я планирую провести в Кейтнессе'.

Эрл заметил выражение лица Гроа. 'Уверен, ты предпочтешь остаться', - сказал Торфинн. 'В таком случае, у меня нет ни малейшего возражения'.


* * *


К моменту получения Рогнвальдом ответа с южных островов в Кейтнесс вывезли всех кредиторов, тех, у кого имелись причины опасаться смены господина и тех, кто, по собственным мотивам, стремился остаться с Торфинном.

На западном материке уже засел Торкиль Фостри с силами, в три раза превосходящими число приведенных Рогнвальдом. У них имелись прекрасно укомплектованные хозяйства и амбары, способные прокормить собравшихся. Это была та самая треть Оркнеев, права на которую у Рогнвальда отсутствовали и в которую, без поддержки норвежцев, он не мог вторгнуться.

Приготовления к части происходящего уже были сделаны задолго до установления Рогнвальдом стопы на Оркнеи. Последние наметки совершились нынешним вечером, почти до того, как стихли звуки от стучащих копыт лошадей явившегося гостя.

Супруга эрла Торфинна, Гроа, не принимала в них участия. Знакомая с домашними последствиями поражения она оставалась в стороне от дороги, выбранной ее вторым мужем в вечер отъезда Рогнвальда, и тревожилась о распоряжениях в своем хозяйстве, необходимых слугам. К полуночи, когда маленькие пони присутствующих продолжали находиться в поле, а в усадьбе до сих пор не погас свет и не стих шум, молодая женщина приняла решение не возвращаться туда, вместо чего отойти ко сну вместе с женщинами из своей свиты и Синной.

Ей понадобилось несколько мгновений, после того, как Гроа до них добралась, чтобы понять, - Синна не желает ее принять. 'В чем дело?' - удивилась госпожа одной трети Оркнеев. 'Синна, я устала'.

Та ответила: 'Госпожа, разве этим вечером твое место не возле господина?'

'Только если ему улыбается удача', - парировала Гроа. 'Надеюсь, ты помнишь Гиллакомгейна?'

'Твое место все еще там', - не отступала Синна. 'И Торкиль Фостри так говорит'.

'Торкиль Фостри!' - Гроа в изумлении не сводила взгляда с ирландки. 'Тогда все это серьезно. Неужели у Торкиля Фостри появилась привычка обсуждать с тобой своего господина? Со мной он подобного себе не позволяет'.

Синна покачала головой. Она не совершала больше попыток открыть дверь. 'Ох, хорошо', - недовольно вздохнула Гроа, обернулась и направилась в ненавистную усадьбу. Госпожа части Оркнеев очень ясно помнила, как ей удалось, в конце концов, заставить Гиллакомгейна протрезветь.

Она отворила дверь в усадебный дом и оказалась сражена испарениями горячего масла, дымом, запахов эля и еды, как и поистине исходящими из-под земли интонациями голоса супруга, переполненного силой и без зазрения совести раздающего указания. Гроа развернулась и решила уйти.

Как молодая женщина и опасалась, Торфинн увидел ее. Завершив фразу, эрл поднялся с высокого стула, бросил кому-то в углу несколько последних слов и последовал за ней. 'Я выдернул тебя из постели? Сожалею'.

Гроа неуверенно шла к небольшому течению, сбегающему у берега. Она вспомнила другой ночной разговор на воздухе и сдержала готовность вернуться, без явной спешки, в хижину Синны. Госпожа Оркнеев произнесла: 'Не совсем. Я пришла нанести мазь на твои раны по просьбе самого добросердечного из твоих соратников. Но по тебе не скажешь, что ты нуждаешься в утешении или в отрезвлении'.

Гроа осознала, что выдала человека, сразу, как только услышала модуляции голоса Торфинна. 'Кого? Сульена?'

'Не имеет значения', - ответила она. 'Ты сейчас закончил, чтобы можно было идти спать?'

'Значит, Торкиля', - подытожил эрл. 'Благодарю вас обоих за такое обо мне мнение. Из-за чего бы я ни рыдал, точно не из-за этого'.

'Ну, вероятно, тебе бы следовало', - парировала застигнутая врасплох молодая женщина, в свою очередь переходя в наступление. 'Ты потерял две трети своих владений эрла без малейшего нанесения удара или произнесенного в гневе слова. То же самое ты совершил пятнадцать лет тому назад. Кальф мне рассказал'.

'Не уверен', - возразил эрл Торфинн, - 'что хочу сейчас напоминания о Кальфе. Могу лишь попросить прощение за несоответствие статусу тринадцатилетнего мальчишки. Увиденный сейчас тобой раунд бескровной игры был разыгран именно так, потому что единственной ему альтернативой стали бы полномасштабные боевые действия против Норвегии, включая Арнасонов. Тебе подобное может показаться прекрасной мыслью, ибо Гарольд Заячья Лапа занят лелеянием трона, а Дункан, спрятав голову в землю, поступает подобно смягчающей все подушки. Ко мне не придет подмога с юга, и даже если я брошусь к Морее и Кейтнессу, Магнус все равно получит численное преобладание.

Мне бы такого не хотелось, какой бы жалкой фигурой, в конце концов, я ни являлся. В действительности у нас имелось время подготовиться к теперь происходящему. Вне зависимости от влиятельности всемогущего норвежского короля или слабости дурного эрла Оркнеев, людям придется просто сбежать с островов архипелага в Кейтнесс или же на западные Внешние Гебридские острова.

Магнус может и не получить в свое распоряжение долгого правления. И хотя Рогнвальд пришел в сезон сбора урожая, у него с собой несколько сотен соратников, которых следует зимой кормить, при этом запасы, сравнимые со сделанными нами в Кейтнессе, у юноши отсутствуют.

Тем временем с моими кораблями все в порядке. Их количество самое большое из курсирующих в северных водах. На нашем счету несколько удачных высадок, хорошая торговля летом, щедрое распределение добычи. Мнение обо мне населения лишь возрастет'. Торфинн вынужден был остановиться, заговорив тише у дверей Синны.

'По меньшей мере, ты и Арнор не утратили друг к другу доверие', - произнесла Гроа. 'Ему следует создать об этом песнь. Значит, я сбегу в Морею, а ты превратишься в пирата? И все из-за хорохорящегося ребенка?'

'А на тебя случившееся впечатления не произвело? Должно было бы. Все им сказанное и совершенное планировалось на протяжение очень долгого времени. Даже с хорошего расстояния ты могла бы увидеть, как спроектированное обретает форму. Я не в силах ничего с этим поделать, не в силах предотвратить, и Рогнвальд понимает мое положение. Каким бы он ни оказался, но уж точно не хорохорящимся ребенком. В действительности, наш гость лишь на два года меня моложе'.

Торфинн помолчал. 'Представляется возможным, что Рогнвальд предъявит претензии еще и на юг островов. Я к этому уже подготовился. И у меня существуют некоторые другие варианты, нежели пиратство. Именно поэтому мы отправились на церемонию возведения в сан. И именно поэтому у нас есть причины поддерживать Эчмаркача. Отныне у меня есть земля на юго-западном побережье'.

'Понятно', - ответила Гроа. 'Достигнутое тобой привело к успеху. Позволь мне поздравить тебя и пожелать добрейшей ночи. Если где-то удача станет кривиться, посылай за мной'.

Молодая женщина пришла, вопреки своим устремлениям, перевязать мужу раны, а у него их не оказалось. Или, если все же раны были, Торфинн обрел утешение в области, уже получившей тяжесть неодобрения Сульена.

Сульен сказал, что 'у Торфинна живо пристрастие к интриге, так бык наслаждается солью'. Эрл Оркнеев потерял две трети своих островов, и как все могли единогласно подтвердить, наслаждался совершенным.


Если бы кто-то сказал рыжеволосой госпоже Оркнеев, что народ ее мужа продемонстрирует тоску по ней, когда Гроа вернется в свои родные морейские земли, той стало бы приятно, но доверия бы не возникло, но случилось так. Что думал супруг молодой женщины об оказанном ей приеме не знал никто. Как бы ни поступал эрл Торфинн, с его ритмом действий представлялось довольно трудно сравняться без попытки хорошо понять их логику.

На Оркнеях ход дел вернулся в обычное русло. Рогнвальд не совершал поползновений захватить ему не принадлежащее и соблюдал права владельцев обеих частей островов, на которых осел. Возмущение испытывали, как и предсказывал Торфинн, одни обладатели земельных угодий. А точнее те из них, кто, подобно Торкилю Фостри после смерти эрла Сигурда, вынуждены были оставить свои дома и собственность, чтобы начать новую жизнь в чужих краях. С другой стороны, архипелаг мог похвастаться обилием земли, чьи отдельные участки уже возделывались другими ветвями тех же самых оркнейских семейств. И Торфинн, как он признался супруге, успел удостовериться, что у них появится мало поводов для жалоб.

Так прошли лето и зима. Магнус, король Норвегии, выслал своих мытарей, дабы взыскать выплаты с обоих оркнейских эрлов, каковые последние совершили без возражений. Король Альбы, Дункан, по просьбе отца, отправил того в Морею - собирать ему там положенное. Лорд Кринан не увиделся с Гроа, оказавшейся где-то в другом месте, но зато получил отплату от управляющего Торфинна и собрал долю интересующих его сведений о положении на Оркнеях.

Леди Эмма снова приступила к накоплению запасов серебра.

В Норвегии Кальф Арнасон с братом Финном из-за отъезда Рогнвальда поругались, но в остальном это вызвало общее удовлетворение, благодаря удалению опасного любимца со стороны короля Магнуса. Пусть и помня о постепенном исправлении своего пониженного статуса регента, Кальф с восторгом бросился во всеобщее помешательство изнурением Дании. В результате, сын леди Эммы, Хардекнуд опять получил предупреждение не переплывать море в ожидании унаследования трона английского государства, когда-то принадлежащего его покойному отцу.

Затруднение Хардекнуда в Англии уже заметили. Его сводный брат и соправитель, Гарольд Заячья Лапа, устроившись на троне, не слишком глубоко вздохнул и дал знать своей мачехе, леди Эмме, что ее дальнейшее присутствие в стране затруднительно.

В Нортумбрии пятеро супругов пяти дочерей эрла Элдреда продолжали упорно трудиться в целях их общих интересов. Они действовали в очевидной дружбе и без прилюдных отсылок к переменчивым влиятельным группировкам, куда все пятеро часто вступали. Единственный независимый участник, Альфгар из Мерсии, знал, - самым могущественным из зятьев является Сивард из Йорка, пользующийся помощью Дункана из Альбы, но замыслов сподвижников разгадать не мог.

Границы обширных областей, лежащих к югу от рек Форт и Клайд в Альбе, окутались большим туманом, чем окружал их даже при правлении покойного Малкольма. На новые территории, уже принадлежавшие ранее их предкам, хлынули семьи из Камбрии, Уэстморленда и Йоркшира. Многие из них по происхождению являлись норвежцами или ирландцами, а некоторые были способны прочертить генеалогический след к сыновьям первого эрла Оркнеев, Торфинна, сразившегося в Йорке с Эриком Кровавой Секирой.

С позволения своего сына, Кринан, настоятель Данкельда, проводил меньше времени в принадлежащих ему английских жилищах и больше пребывал в окрестностях альбанского Данкельда, где его зять, Форн, уже обустроил усадебный дом. Он равно сохранил дома в Шрусбери и в Йорке, как и Карл, сын Торбранда. Первой милостью, полученной последним от нового монарха, Гарольда Заячьей Лапы, стало разрешение управлять монетным двором в прежних владениях леди Эммы в Эксетере.

Вдали от западного побережья Альбы в среде друзей и союзников Оркнеев разворачивались сложности.

Гилландер, кузен Торфинна с западного острова Колонсей, прислал в Кейтнесс небольшой корабль с просьбой о поддержке руководимого родичем флота. В тот же самый момент и по той же причине аналогичное воззвание оказалось отправлено королем Дублина, Эчмаркачем. Предупрежденный сигналами, передающимися от маяка к маяку, Торфинн прибыл в Терсо как раз вовремя, чтобы принять обоих и уже на следующий день его драккары бороздили воды, направляясь на запад. Арнор, скальд эрла, полюбопытствовал: 'Кто такой Диармейд, сын Дунхедне, мелнамбо Ирландии?'

'Тот, о ком ты еще многое услышишь', - ответил ему Торкиль Фостри. 'Если хочешь, называй его отпрыском пастуха. Его отец был королем у внуков Кеннсалаха в Ирландии, и у сына намерения стать королем всего Лейнстера, начав с сожжения до основания крепости Уотер. А еще - королем иноземцев в Дублине, начав с попытки низложить с трона Эчмаркача'.

Вид у Арнора стал взволнованный. 'В Дублине?' - переспросил он.

'Не думаю', - произнес Торкиль, - 'что ты собираешься погибнуть в Дублине под стягом с вороном, но у тебя точно может возникнуть одно-два нелегких мига на западных Гебридских островах. Диармейд нападал на Гэллоуэй и острова без особого успеха, потому как Торфинн отправил туда несколько судов. Но сейчас Диармейд послал достойные и надежные силы для захвата некоторых слабо укрепленных мест на Гебридах и грабежа торговых кораблей, направляющихся в Дублин и покидающих его. Подобное происходит не впервые, сам знаешь. То же самое Диармейд с близкими проворачивал и с Гиллакомгейном'.

Торкиль был не против напугать Арнора. Совсем иной вопрос представлял собой последовавший дальше разговор с Торфинном. Тогда Торкиль произнес: 'Послушай и скажи мне, что я ошибаюсь. У тебя не достаточно кораблей для сражения с целым флотом Диармейда. Нужно дождаться остальных для подъема из Гэллоуэя по течению. Существуют же рамки твоего долга по отношению к Эчмаркачу'.

'Ты ошибаешься', - ответил Торфинн. 'Я ничем Эчмаркачу не обязан. Каждый ограбленный Диармейдом корабль лишает меня шатра с грузом в виде пошлин. После Гебридских островов он захватит остров Скай, а затем вернется на западное побережье и в Лохабер'.

'И ты остановишь его шестью кораблями против двенадцати?' - удивился Торкиль. 'Успех ударил тебе в голову'.

'В эти дни', - вздохнул Торфинн, - 'у нас, видимо, только одна тема. Тем не менее. Так как ты настолько сошел с ума с Рогнвальдом, может статься, удосужишься бросить взгляд в сторону и ответить мне, что согласен, - три корабля за нашими спинами принадлежат ему?' Его причесанные волосы, заплетенные для битвы в косы, предоставляли высоко посаженные брови солнцу. Туда же обращалось пространство под обеими заостренными скулами, откуда буквально выскакивал союз рта и челюсти. Даже одна выступающая доля этого лица придавала ему выражение непреклонности и мрачности, словно оно являлось маской волкодава и скрывало все имеющиеся у владельца мысли.

Торкиль оглянулся назад. За его спиной безошибочно виднелись три драккара с высокими носами и парусами с переплетенными голубыми и белыми участками, спускающимися со стороны их руля. По мере приближения уже нельзя было не заметить блеск стали на кораблях новоявленных спутников.

Там находилось множество вооруженных людей. Гораздо больше, чем на длинных судах Торфинна, несущих исключительно обычный состав. Сражение трех кораблей против шести могло представиться довольно безопасным, но противостояние команды против команды являлось очередной хитростью Дирнесса, пусть теперь и не в их пользу. Торкиль произнес: 'Молокососы несутся на оркнейского ворона'.

'У него есть такое право', - отозвался Торфинн. 'Если он сумеет его удержать'.

Над его собственными кораблями, подобно гребню мощной волны, реяло смешение цвета и звука, так как мужчины схватились за щиты и копья, а кормчие напряженно изогнулись в ожидании приказаний. Торкиль хотел поднять руку, но Торфинн опустил ее. 'Подожди'.

Амундасон возразил: 'Но у тебя же никогда не возникнет возможности удобнее'.

Ему не требовалось говорить ничего больше. Ведущий корабль оказался довольно близко, чтобы осуществить с него выпад стрелой. Еще ближе, чтобы увидеть на нем одинокого светловолосого безоружного человека, стоящего на носу со сжатым ладонью белым щитом, вздымающимся над его головой на расстоянии вытянутой руки.

'Убей его, если он убьет меня', - велел Торфинн и, без оружия, как и Рогнвальд, поднялся на нос своего корабля, чтобы взглянуть в лицо племянника. Пространство между двумя кораблями медленно исчезло. Крики на всех судах утихли. Рогнвальд на ведущем драккаре опустил щит, и волосы, обращенные к солнцу, прозрачно вспыхнули, как и сирийский шелк вокруг его обнаженной шеи. Молодой человек улыбался. Он позвал.

'Мой господин Торфинн! Дядюшка! Желанный ли я гость?'

'Это зависит от того, что ты с собой принес', - ответил Торфинн.

Рогнвальд находился настолько близко, что можно было рассмотреть узор на его шлеме. Он продолжал улыбаться. 'Три сотни человек', - заметил прибывший, - 'для битвы с сыном Домнайла Ремайра гарантируют мне получение половины всей добычи'. Алый язык на носу корабля Рогнвальда повернулся и лег бок о бок с золотым клювом серого гуся Торфинна. Волны, бьющиеся между обоих судов, омывали их борта.

Торфинн внимательно изучил племянника, после чего повысил громкость голоса. 'Когда у тебя окажется в наличии равное количество кораблей, тогда ты и получишь равную долю добычи. Треть обеспечивает твоим людям соответствующее их силам участие в сражении'.

'По большей части, они также могут назваться и твоими людьми', - отбил нападение Рогнвальд. 'Поэтому тебе следует знать, насколько прибывшие подготовлены. Используя счет человека на человека, ты поступаешь в отношении нас менее, чем справедливо'.

Торфинн пожал плечами: 'Мы тебя разве приглашали?'

'Очень хорошо', - согласился Рогнвальд. 'Но когда пригласите, это окажется абсолютно другая история. У тебя есть план?'

'Окружить Скай', - поделился Торфинн. 'Слышал, что племянник Диармейда использует сооружение из сухого камня - брох - и крепость в Бракадейле'.

'У меня новости получше', - возразил Рогнвальд. 'Я знаю, что у него крепость в Лох Данвеган, и теперь он там. Предоставь мне легкое судно, и я направлюсь вперед, разведывать для тебя обстановку'.

'И подначивать их против нас?' - прошептал Торкиль Фостри. Амундасон взглянул на согласного с ним Торфинна и молча принялся наблюдать за маневрами между кораблями, позволившими, в конце концов, привести план в исполнение. После их окончания ведущее судно, наиболее быстроходное и легкое из всего подконтрольного эрлу флота, мягко легко на курс к западу. Позади него три драккара выстроились в собственную линию.

Обернувшись, Торфинн остановился рядом со своим прежним воспитателем и приподнял линию бровей. 'Я вошел в твою семью через брак. Почему ты мне не доверяешь?'

'Потому что не хочу погибнуть из-за прихоти мошенника и сумасшедшего', - отбрил воспитанника Торкиль Фостри.

'Говорят, что от воспитания зависит четверть характера человека. Остальное же', - возразил Торфинн, - 'идет от данных мне при рождении мозгов. Прошлой зимой Рогнвальд страдал от голода. Я это увидел. Ему требуются деньги и крупный рогатый скот, не только теперь, но в течение всего времени, пока он находится на островах. Придется племяннику все это заработать'.

Вопреки людскому шуму, шипению и треску моря установилась тишина. Затем Торкиль произнес: 'Я понимаю, значит, выбирая из вас обоих, я последую за вскормленной мной четвертью. Что до остального единого целого и трех четвертей, тебе потребуется меня простить'.


Рогнвальд их не предал, но это не спасло другую сторону от лежащего впереди. Ибо пусть сын Домналла Толстого (Обжоры), брат Диармейда, поставил несколько человек на утес во взятом им Данвегане, основная часть флота находилась в других местах.

'Ты был прав', - сказал Торфинну Рогнвальд, когда дядюшка и племянник встретились, запыхавшиеся и забрызганные кровью на густо заросшем сорняками побережье под крепостью. 'Большая доля ирландского флота стоит в Лох Бракадейле. По меньшей мере, тут нет никого, чтобы предупредить их о нашем прибытии'.

Он сражался без ограничений себя и довольно искусно, к тому же тело Рогнвальда обладало замечательной соразмерностью, предназначенной для абсолютных равновесия и выверенности каждого движения. И, как отметила Гроа, молодой человек отличался храбростью.

'В любом случае нам нужно очистить Данвеган', - тихо проронил Торфинн. 'Снова возьми свой ведущий корабль, и Торкиль поведет тебя на юг, огибая Дуйриниш, чтобы попасть прямо к озеру. А я бы хотел попробовать что-то иное. Между истоком озера здесь и севером Лох Бракадейла расстояние не слишком большое. Люди в состоянии преодолеть его пешком, оказавшись у Бракадейла прежде, чем корабли очистят пространство Лох Данвегана. Вероятно, мужчины воспользуются подожженными стрелами? Ирландский флот может находиться во внутреннем озере, но также их получится встретить в Ваттене или в Керое. Если я заберу сотню людей, нам потребуется спуститься за спинами противника к побережью, тогда как ты на пару с Торкилем войдете в озеро. В самом крайнем случае, мы в силах отыскать и избавиться от шпионов и выяснить, где расположился основной флот. Пойдешь за Торкилем?'

'Нет', - ответил Рогнвальд. 'Тем не менее, я очень ценю и его, и его семью. Но мои корабли, как один - широкопалубные, а твои - нет. Я край не знаю, но среди нас есть те, кто местность изучил, да и ты уверяешь меня в краткости расстояния. Разреши повести людей к Лох Бракадейлу через устье. И позволь также повести пару твоих судов'.

К родственникам присоединился Торкиль. 'Что?' - переспросил он.

Амундасон видел высокого, далекого от гармонии молодого человека, им взлелеянного, сверху вниз задумчиво рассматривающим невысокое тело и обрамленное светлыми волосами, заинтересованное лицо младшего сына своего сводного брата, Ронгвальда.

'В таком предложении есть некоторая ценность', - изрек Торфинн. 'Кто может поведать нам о тропинке между двумя озерами?'

'Я могу', - откликнулся кто-то, описав ее. Под конец Торкиль пожал плечами и окинул взглядом остальных. 'Значит, этого не осуществить. Возвращаемся на корабли'.

'Прошу у тебя прощения', - вмешался Рогнвальд. Его скулы окрасил яркий румянец, а глаза лучились лазурным воодушевлением, он напоминал вернувшегося в земную юдоль Бальдра, и Торкиль ненавидел юношу за это. 'Прошу у тебя прощения, предложенное можно осуществить, если дело поручить мне. Я говорю так не из тщеславия. На Руси подобный трюк распространен довольно широко'.

'Разумеется', - вздохнул Торфинн. 'Я и забыл. И что тогда? Орудующие топорами встают на колеса. Полные пока сил предназначаются для битвы, равно как и для переноса грузов. Посыльный даст нам знать о сделанном с места, когда вы доберетесь, второй человек отправит ему знаки подтверждения... В сумерках этого не провернуть? Нет, мы хотим их видеть на палубе'.

'Нет', - парировал Рогнвальд. 'И, в любом случае, возникнет шум... Знаешь, дядюшка, что лето стало казаться мне скучным? Я начинаю возлагать смутные надежды на будущее'.

'Почему бы тебе не взять с собой Арнора?' - поинтересовался Торфинн. 'Он уже сочинил в мою честь стихотворение. Арнор, как оно звучало?'

Торкиль Фостри беззвучно выругался, а Арнор, надувшись, перевел взгляд с одного на другого. 'Какое именно, мой господин эрл?'

'Не тревожься. Я сам его процитирую', - заверил его Торфинн и тут же выполнил свое обещание.


'Господь, избави славного и близкого

Турф-Эйнара Рёгнвальдссона потомка-сродника

От нанесения ему урона темного и низкого,

Прошу о милости небес через угодника

Ему, чьи верные любовь являют...'


Эрл замолчал. 'славного и близкого Турф-Эйнара Рёгнвальдссона потомка-сродника? Разве это не относится равно и к тебе?'

Рогнвальд задумался. 'Разумеется', - согласился он, - 'Турф-Эйнар приходится мне таким же предком. Стихотворение может относиться к каждому из нас'.

'Но посвящалось произведение тебе. В этом нет сомнения', - произнес Торфинн. 'А я все время верил, что мольба идет о моей личной удаче, даже пожаловал скальду за нее некоторое вознаграждение'.

Эрл обернулся к Арнору. 'Здесь вопросов не возникает. Ты остаешься и пересекаешь перешеек пешком вместе с кораблями и эрлом Рогнвальдом, который воздаст тебе по заслугам за созданные тобой чудесные в его честь молитвы. Подаренное мной кольцо можешь вернуть, когда пожелаешь'.

Мужчины уже успели вернуться на палубу, и, так как на берегу продолжали хохотать, стремились узнать причину веселья. Но Торкиль, добравшись до борта, резко сказал, что не имеет об этом ни малейшего представления. И если они хотят вовремя доплыть до места следующей битвы, то должны сейчас ставить парус, причем поторопиться с ним. Торкиль Фостри, знал, команда за дело возьмется, но испытующе поглядывая через плечо на оставшихся на берегу и сбившихся в толпу людей, а также на золотую голову, мелькающую посреди тех.


Поздно ночью семь кораблей под руководством Торфинна прервали путь, встав на якорь, и быстро совершили взаимное сцепление, мягко покачиваясь в тишине, гарантирующей бойцам здоровый сон. Затем мрак вокруг обернулся проблесками черноты, переходящей в туманность, и где-то, совсем далеко, затянул взлелеянную песнь черный дрозд. И несущие на каждом из судов вахту, потянувшись, стали, наклоняясь, передвигаться, перемещаясь от одного человека к другому. Ветер стих.

Они вошли в Лох Бракадейл с рассветом. Окрашенные розоватым весла лежали темными складками на таком же розоватом зеркале фьорда. Скопление кайр, спящих на глади вод, поднялось и почти беззвучно нырнуло на глубину озера, оставив на поверхности алеющие и медяно-зеленоватые круги. Угольный утес, насквозь прошитый бакланами внезапно обнажился, и с берега донесся неровный вскрик сборщика устриц, мгновение спустя усиленный ему подобными. Тогда драккар скользнул назад, и звуки моментально затихли.

В полном молчании, но с оглушающей чувства славой, створки горнила, наконец, распахнули. Перед гребцами вдруг застыли пики и башенки горного массива острова Скай, упирающиеся в мощные берега алых и медно-травяных оттенков.

На корабле Торфинна никто не проронил ни звука. Серый гусь вспыхнул, и его тень, сократившись, дрогнула. 'В такой день', - вздохнул эрл, - 'умереть не трудно'.

Торкиль Фостри резко повернул голову. 'Тебе и раньше доводилось видеть рассветы'.

Воздух можно было пить: он манил свежестью и прохладой, оттеняемыми запахами дыма от торфа и водорослей. Торфинн ответил: 'Но не такой, как этот'.

Перед ними начинало открываться соседствующее с морем озеро. Торкиль Фостри уточнил: 'Это был пригорок?' и едва смог что-то вымолвить дальше, когда из-за подымающейся картины слева от них показался сначала один проблеск щита, а потом, после перерыва, это повторилось еще несколько раз.

Рогнвальд добрался до Лох Ваттена, старой твердыни Снайбьорна, кузена его деда. Ирландская флотилия продолжала стоять во внутреннем озере, длинном водяном пальце, на шесть миль устремленном внутрь материка к Драйноху. Всего судов насчитывалось десять.

'Затем они попадут в Лох Бег', - проронил Торфинн. 'Там есть крепость ровно внутри входа в озеро. Хорошо. Теперь никакой спешки. Вопрос лишь в мгновениях, прежде чем их дозорный проснется, где бы он ни находился. Полагаю, у тебя есть кольчуга?'

'Разорвалась', - ответил Торкиль Фостри. 'А кузнец чересчур занят, чтобы залатать ее. И не предлагай мне свою: я не выдержу веса'.

'Я и не собирался', - пожал плечами Торфинн. 'Просто ты станешь сражаться лучше, чем обычно'.

Щиты сложили, как и копья. Светило, высокое, золотое и привычное, блеснуло на бугристых кожаных куртках и отполированных остриях шлемов с пластинами на скулах и носах, не избегнув касанием лучей тяжелых окаймленных металлом перчаток и серых туникообразных кольчуг. Снаряжение Торфинна держал Арнор. Оно состояло из позолоченного топора, шлема с головы Кнута и расписного алого щита. На принадлежавший прежде Сигурду остов натянули плотную шкуру. Каркас выделялся в сердцевине шипастым и украшенным гравировкой шипом, определенным Сульеном, как бретонский.

Впереди лежал оливковый остров Виай. С его тыла показался светящийся в лучах низко стоящего солнечного диска прямоугольник синего паруса. За ним, тесня друг друга виднелись и другие. Поднявшийся ветер ударил им в лицо.

Торкиль Фостри обернулся и оглянулся на воды, где, вне поля его зрения, ожидал племянник Торфинна, Рогнвальд, с сотней вооруженных соратников и двумя кораблями, намеревающимися поджечь хвост племяннику Диармейда. 'Я поменял мнение', - заявил эрл. 'Пусть уж лучше родич Диармейда погибнет сегодня. Предлагаю отправиться и устроить это'.


Потом говорили, что багровая заря, словно мрачный вечер в Стиклестаде, стала для них предвестием. Потом озеро приняло в себя тела, превзошедшие по тяжести черные и белые перья кайр, и волны опять окрасились в пурпур до глубины.

В конце концов, ирландские корабли, подверглись разрушению. В первом же своем противостоянии они сражались с отчаянием, никогда оркнейцами ранее не предполагаемым и не испытанном, но потом поняли, что их медленно относит назад, к Ваттену. Когда два корабля Рогнвальда сомкнули сзади борта и напали на врага, ирландцы окунулись в кровавое сумасшествие, напомнившее Торкилю все, что ему доводилось слышать о берсерках.

Однако это были ирландцы, люди из Ленстера, вырвавшиеся в скитальческую жизнь и захватившие добычу, чтобы удовлетворить честолюбие своего опасного родича, недавно достигшего вершин доступной ему власти.

'Они напуганы Диармейдом. Должны быть напуганы Диармейдом', - прокричал Торкиль Фостри воспитаннику, с ругательствами врубившемуся в скопление широкоплечих мужчин, принявшихся искать дорогу через его планшир.

Амундасон услышал, как Торфинн фыркнул что-то в ответ, и удовлетворился лицезрением стены из щитов, возникшей рядом. Эта стена направилась вперед и отринула захватчиков на их собственный покачивающийся корабль, прежде чем что-то сильно его ткнуло в ребра, и Торкиль обернулся - отбить нападение. И тут он обнаружил, что не может повернуться, - мешал черенок копья, вонзенного в плоть.

Поздно вечером, когда ирландские корабли были опустошены и затоплены, а земельные укрепления - разрушены, когда погибших ирландцев всех погребли и накрыли камнями, защищающими могилы от волков, когда оркнейских покойников наравне с мертвыми перенесли на палубы девяти драккаров вместе с награбленным, только тогда у Торфинна появилось время опуститься на колени рядом с устроенным на корме воспитателем. Рогнвальд стоял там же.

В тот день Рогнвальда видели везде. Было понятно, что без него их личные потери стали бы еще масштабнее. И пока они легко проплывали сквозь ночь, Рогнвальд со своими людьми успел завершить переволоку двух судов, перевернувших ход всей битвы. Кроха за крохой, теперь, когда возникло время, стал выявляться масштаб проявленного ими усердия.

Сидя сейчас возле смиренного тела Торкиля, Рогнвальд произнес: 'Я мог вытащить копье. Если бы он больше не терял кровь, то сумел бы выжить. Только глубже остальных разбирающийся в подобном на моем корабле человек - погиб'.

'На моем - тоже', - отозвался Торфинн. Торкиль лежал восково-белый и едва дышал, ткань на его боку покраснела от крови. Эрл произнес: 'Нам требуется быстро вернуться. Сколько людей ты потерял?'

'Тридцать', - ответил Рогнвальд. 'Некоторые из них - твои. И это наведет Диармейда на наш след'.

'На наш след?' - переспросил Торфинн. 'У нас есть несколько человек - пригодных для взимания выкупа, запасы в укреплениях, достаточное количество достойных мечей, перевязей и механизмов, способных принести нам деньги. Но это представляется слишком скудным, дабы вынудить кого-то требовать большего'.

Рогнвальд улыбнулся. Его лицо почернело от грязи, прилипшей к металлу, и пахло кровью. После снятия шлема облепившие голову волосы потемнели и потускли. 'Разумеется', - сказал он. 'Мне нужна добыча и хотелось бы посолиднее. Я не предполагал сражения такого размаха чаще, чем она того стоит. Но вчера еще я лежал трупом, сегодня же - ожил. Ты даже не представляешь, что сотворил'.

'Позволив тебе забрать две трети Оркнеев?' - уточнил Торфинн. Сидя на корточках с другой стороны от Торкиля Фостри, он не переставал наблюдать за лицом раненого.

'И проследив, дабы, если мне понадобится еда, я не сумел бы ее достать', - продолжил Рогнвальд. 'Это был мудрый шаг. Я мог бы даже пожаловаться королю Магнусу, что и планировал сделать, откажись ты выдвигаться в поход'.

'Но ты на это не пошел', - подытожил Торфинн. 'Магнус так занят?'

'Ты еще не догадываешься, почему я вернулся на Оркнеи?' - поинтересовался Рогнвальд.

Торфинн поднял взгляд. Взор Рогнвальда, ожидавший ответа, впился в него и выдержал давление. Торфинн глаз не отвел, но на его лице не появилось никакого выражения. Рогнвальд объяснил: 'Я - та собака, что сидит у твоих ног. Все, что я когда-либо делал - представляло собой попытку уподобиться Торфинну'.

В пределах границ слышимости никого не находилось, скрыться куда-либо тоже было невозможно. Лежащий между родственниками Торкиль Фостри молча стонал.

'Чего ты хочешь?' - спросил Торфинн.

'Этого', - кратко произнес Рогнвальд. 'Мне известен только один способ вынудить тебя отдать это'.

'Отплыть вместе со мной?' - удивился Торфинн. 'Но, разумеется - '

'Но, разумеется, нет', - успокоил его Рогнвальд. 'Сын твоего брата, соперник, претендующий на Оркнеи? Ты никогда не пустил бы меня на порог, если бы я тебя не заставил. Я не плохой боец, и на море, и на суше. Но, если посчитаешь меня затруднением, всегда можешь об этом сказать'.

'И ты уплывешь?' - удивился Торфинн.

'Нет', - ответил Рогнвальд, опять улыбаясь через налипшую на лицо грязь. Он поднялся, но затем снова присел.

'В чем дело?' - поинтересовался Торфинн.

'Требуется ли мне проявить отвагу или же заставить тебя пожалеть меня?' - вздохнул Рогнвальд. 'Два дня назад у меня состоялся спор с человеком, держащим топор. На мгновение, до того, как я его прикончил, он меня пересилил. Я же получил порез на бедре'. Молодой человек откинул голову назад через фальшборт и взглянул на Торфинна. Его естественной белизны кожа побледнела. Наклонившись вперед, Рогнвальд оторвал от правого колена грязную ткань.

Рана вновь раскрылась, причем настолько глубоко, что Торфинн мог увидеть белую кость. Он спросил: 'Ты всю ночь с этим шел?'

'До настоящего момента, естественно, не спускал с нее глаз', - ответил Рогнвальд. 'Сам себе порез и нанес, правда, положа руку на сердце, надеюсь, ты никому не расскажешь'.

Он не был глупцом. Не существовало угла, с которого получилось бы собственноручно совершить столь сильный надрез. Доказать или опровергнуть историю Рогнвальда мог исключительно опрос его людей. Молодой человек опять перевязывал рану, самостоятельно и чуть заметно улыбаясь. Затем спросил, не отрывая взгляд от своего занятия: 'Я тебя убедил? Мы партнеры?'

'Предполагаю, что мог ожидать подобное', - произнес Торфинн. 'Ты действительно охотишься за Арнором'.

'Нет. Оставь Арнора себе', - отказался Рогнвальд. Это было согласие, пусть и подспудное, и юноша понимал контекст. Он добавил: 'Торкиль такого не одобрит. Да и твоя прекрасная жена тоже'.

'Не уверен, что тебе понравится', - вздохнул Торфинн, - 'когда ты поймешь, о чем я думаю. Но, если возьмешь на себя задачу переправлять все мои корабли, когда бы я ни счел это удобным, не сомневаюсь, мы составим команду, способную изумить Империю'.

'Или Дункана?' - уточнил Рогнвальд.


## Глава 18


Как и было предсказано, Торкиль Фостри не одобрил только что заключенный союз, как и то, что он слышал об его дальнейшем течении с одра своей болезни в Хелмсдейле. Схожей позиции держались многие из боевой дружины Торфинна, исключая, правда, Арнора, перед которым распахнулся новый мир.


В Лох-Ваттене творил отважно подвиги мой господин,

Окрест сердца проверке страхом и угрозой подвергая.

Его не оставлял, плечом к плечу стоял я твердо с ним,

Когда враги щитами стену возвели, металлом их сверкая.

И в пятницу, богини Фрейи день, разинул волк клыки, крови алкая.


Вот что исполнил Арнор, скальд эрла, и присутствовавшие при том, хлопали ему.

Когда Диармейд, находящийся на другом конце Ирландии, выделил время от разграбления Уотерфорда и выслал второй набор драккаров, гораздо значительнее по размеру. Им следовало напасть на Гэллоуэй и предъявить претензии, а затем и укрепить уже имеющиеся у него на данном побережье базы. Арнор первым прыгнул на борт вместе с Рогнвальдом и Торфинном и опять отправился на противостояние с Диармейдом.

Потом последовало столько сражений, что след их простыл, тем не менее, не существовало сомнений в успехе объединенного маневра. Даже Эчмаркач, присоединившийся к родственникам на какой-то период, вынужден был признать, - его друг Торфинн заслужил все, чем он по праву владел в Дублине, на мысах и в крепостях материка на другом берегу, то, что когда-то принадлежало королям Камбрии и Стратчклайда.

После дождливого начала установился на редкость приятный сезон для желудей, и вернувшиеся корабли привезли с собой множество свиней. Рогнвальд сказал, что они словно разделились в заливе, чтобы отдельно уйти на зимовку после года курсирования вдоль побережья.

Торфинн вернулся в Кейтнесс, но, как оказалось, обнаружил трудности в обустройстве. Как обычно, возник наплыв домашних проблем, требующих его внимания. Они сплетались с известиями из внешнего мира, потерявшихся из поля зрения в течение долгого лета путешествий по морям, перемежавшихся вспышками битв и яркими мгновениями, следующими после, когда кто-то касался свободного от цепей загривка и владел им, пусть одну ночь, вместе с братством своих друзей.

Леди Эмма, прямо рассказал Торкиль, опираясь обеими руками на палку, в конце концов, оказалась выслана пасынком, королем Гарольдом Английским, и теперь обреталась в Брюгге. Там она пребывала в качестве гостьи Балдуина, графа Фландрии, юного пасынка ее племянницы.

'О', - проронил Торфинн.

Король Магнус Норвежский (как сказал Торкиль), последовав не известно чьему совету, сбавил боевые обороты по отношению к Хардекнуду, сыну Эммы, правившему Данией. Между правителями был заключен пакт, по которому оставшийся в живых унаследует и Норвегию, и Данию, если умерший уйдет в иной мир бездетным. По сведениям Торфинна, Магнусу исполнилось четырнадцать лет, тогда как Хардекнуду - двадцать два года, и ему не везло ни с одной из доставляемых ко двору девушек.

'Ну, я надеюсь, по меньшей мере, он обретал удовольствие в попытках', - произнес Торфинн. 'Попробуй свинину. Это лучшее, что ты когда-либо мог отведать'.

Торкиль Фостри поднял свою палку, и воспитанник успел поймал рукой его пятку, когда костыль резко обрушился на край блюда. Амундасон шагнул вперед, дабы сохранить равновесие, но затем, поменяв степень хватки, медленно опустил зажим, по мере того, как Торфинн отпустил его.

'Повторяю, попробуй свинину. И также повторяю, вероятно, я сейчас не настолько заинтересован в том, что ты мне рассказываешь. И я не сказал, что ты можешь меня ударить и на этом закончить', - проинформировал воспитателя эрл. 'Думаю, я слышал все, тобой произнесенное, как и подразумеваемое между строк. Мои управляющие в Кейтнессе, в Морее, в Россе, в Маре и в Лохабере, как один, упорно трудятся ради меня, но не похоже, что так продолжится и дальше, коли я не обращу на них внимания и не сумею решить проблемы, выпадающие на доли властителя. Еще ты полагаешь, что мне следует нанести визит жене'. Отрезая себе кусок свинины, Торфинн добавил: 'Когда я окажусь дома более, чем на двадцать четыре часа, тогда смогу хоть как-то это обдумать и даже могу с тобой согласиться. Только теперь мне советов не хочется'.

'Ты прав', - кивнул Торкиль Фостри. 'Это последний раз, когда ты их получаешь. Если больше ничего важного не осталось, утром мне желательно отбыть в Хелмсдейл'.

'Ничего важного', - подтвердил эрл. 'Если тебе не хочется свинины'.

На дворе стоял разгар зимы с достаточной долей мороза, способного схватить в свои объятия дороги. Несколько недель спустя Торкиль Фостри в Хелмсдейле услышал, что Торфинн отправился из Терсо в Канисбей, а потом, огибая Хелмсдейл, - на юг, навестить владения на обоих берегах реки Спей.

Эрл взял с собой боевую дружину, исключая людей, оставленных надзирать за Кейтнессом и Бирсеем, а еще он захватил Рогнвальда.

Потом Торфинн вернулся, и, как обычно, прислал Торкилю Фостри приглашение прибыть в Канисбей - на приуроченное к кануну Йоля собрание, подразумевавшее период, длительностью в остаток зимы. После бессонной ночи Амундасон отослал гонца назад с согласием. Он никогда не думал о разрыве навсегда. Таковым являлось его собственное отношение к Торфинну, которое Торкиль менять не собирался.

В конце концов, этот Йоль не отличался от других, праздновавшихся на островах Оркнейского архипелага, и Рогнвальд тут отсутствовал, вернувшись с соратниками отмечать его на принадлежавший ему остров Вестрей.

Торфинн лично поприветствовал Амундасона, словно ничего не произошло, и показался воспитателю совсем не изменившимся. Только от людей эрла Торкиль Фостри начал слышать рассказы о зимнем проезде по побережью Спея и по Морее, об охоте, об игре в кости, о конных поединках и о заключениях пари. О посещении супруги Торфинна, продлившимся на протяжение трех часов и не включившим в себя даже намек на приезд сыновей, которых не сумели вовремя вывести из домов их воспитателей.

Леди Мореи, по словам осведомителя Торкиля, по меньшей мере, не подверглась выпроваживанию, но довольно ясно, даже для слепого, продемонстрировала восхищение эрлом Рогнвальдом. Там, где человек помелочнее мог возразить, эрл Торфинн возложил руку племянника на плечи жены и попросил того развлечь молодую женщину, пока он займется делами. Будучи хорошо воспитанным, эрл Рогнвальд, разумеется, руку убрал, однако, остался беседовать с госпожой до момента приготовления ее супруга к отъезду. Гроа рассердилась и не стала этого скрывать, так Торфинн оказался отомщен.

Торкиль Фостри спросил: 'Где же находился сын госпожи? Мальчик Лулах?'

'На обучении, мой господин. В Монимаске со священником Сульеном. Мы туда не ездили'.

Конечно же, не ездили. И Сульен тут не был, на нынешнее празднование Йоля. Впервые. Даже без лишних слов Амундасон знал, Сульен провел время праздника с Гроа, не с Торфинном.

Бок саднил, и Торкиль отправился домой пораньше, прежде чем мероприятия успели подойти к концу.


Потом, когда вред уже оказался причинен, Торкиль Фостри был склонен сказать, что начинающийся год, год двадцать девятого дня рождения Торфинна, стал годом приложения тремя норнами рук к полотну жизни его воспитанника и их усиленного ткаческого внимания к нити, которой выпало дойти до самого конца.

Первыми ощутили закручивание событий совершенно иные люди.

Элдред, эрл Нортумбрии, выехав на север по какому-то делу, подвергся нападению и убийству со сторону небольшой группы мужчин, прорвавших ряды его свиты, порубившей их и разметавшей, прежде чем преступников смогли остановить.

Убийцами командовал Карл, сын Торбранда, шесть лет тому назад устремивший на Торфинна в Дирнессе корабли.

Тогда это являлось вопросом дружеской услуги, но сейчас во главе угла стояла месть. Двадцатью годами ранее, по совету Кнута, батюшка Карла отправил на тот свет отца эрла Элдреда. Тот не замедлил с ответом, в свою очередь, поспособствовав гибели Торбранда. Элдред был не первым, кто хотел подобного. Даже эрл Ухтред мечтал избавиться от родителя Карла, хотя и имел в женах сестру последнего. В Нортумбрии мягкосердечных людей не встречалось.

Все пятеро дочерей надели траур, включая сюда жен короля Альбы, Дункана, властителя Мерсии, Альфгара, сына Тора Собаки, Сиварда и племянника Форна, Орма. Господство над Нортумбрией, как и предвиделось, не досталось никому из мужей молодых женщин. Оно перешло к единственному родному брату покойного, эрлу Эадульфу, сводному брату супруги Малдреда и, таким образом, дядюшке обоих внуков Кринана.

Несмотря на этот грустный факт, рассказывали, что все пятеро мужей, с возможным исключением Альфгара, не выказали ни единого признака ревности. Напротив, они удвоили заботу, с которой возделывали свою часть земель жен, лежащую в сердце и на западе страны.

И здесь Альфгар из Мерсии, несомненно, сыграл бы роль, не отвлекись его внимание на некий злостный набег, совершенный выходцами из Гвинеда, что на границе с Мерсией. Это потребовало незамедлительного вмешательства как самого Альфгара, так и его дядюшки, Эдвина. Противостояние оказалось мощнее ожидаемого, и после с трудом одержанной победы пришлось отступить.

В Брюгге леди Эмма, приглядевшись к будущему своего сына Хардекнуда в Дании и пасынка Гарольда Заячьей Лапы в Англии, решила порадоваться посещению старшего из выживших отпрысков, полусаксонца Эдварда из Нормандии. Он теперь находился в расцвете третьего десятка лет, не был обременен браком и не имел иного занятия, чем охота, которой усердно отдавался, когда мог себе это позволить.

Визит Эдварда к матери продлился совсем мало. Эмма потребовала от него возглавить нападение на Гарольда Заячью Лапу. Он отказался, устремив, вместо этого, взгляд леди на ее другого сына, Хардекнуда из Дании.

Подобного ответа следовало ожидать, но Эмма им не удовольствовалась. После отъезда Эдварда она отправила следующего гонца в Данию, приобрела голову Святого Валентина, и, посредством выдающегося молодого человека по имени Германн из Эно, которого ее покойный муж обнаружил во фландрском монастыре Святого Бертина, велела составить свое жизнеописание.

В этом жизнеописании, как решила Эмма, не должно было найтись даже намека на ее первого супруга, короля Этельреда, отца Эдварда.

В остальных уголках Европы молодые люди в равной степени оживились. В Швеции Свейн Улфссон, племянник покойного Кнута, прислушался к вестям из Дании и тихо начал, на двадцатый день рождения, совершать определенные приготовления.

В Константинополе влиятельный двадцатитрехлетний Гарольд, сводный брат покойного провозглашенного святым короля Олафа, захлопнул крышку первого своего сундука с сокровищами и, захватив меч, глубокомысленно пустился в дорогу, присоединяться на Сицилии к Георгию Маниаку и приступать к наполнению следующего.

В Венгрии обращенный с рвением король Стефан, по прозвищу Соломон, скончался на руках племянника из Венеции, Петра, успокоенный верой в то, что его германская жена, Гизела, при необходимости получит от ставшего венценосцем родственника поддержку.

Не помышлявший о подобном Петр вскоре столкнулся с народным мятежом мадьярской знати и позволил тетушке Гизеле без постороннего вмешательства умереть от голода. То, что произошло с находящимися под покровительством Стефана двумя саксонскими пасынками леди Эммы, вытесненными за рубеж в период правления короля Кнута, после смерти их отца Эдмунда Железнобокого, стало темой размышлений для всей Европы. Особенно принималось во внимание достижение обоими мальчиками возраста, когда от них могли ожидать появления потомства.

Идея воспитания саксонцев королевской крови под бдительным взором некоего неизвестного и честолюбивого монарха возбуждала мурашки по коже или же приступы веселья, в зависимости от места ее обсуждения.

В Нормандии герцог Уильям Бастард достиг исполнения десяти лет. В Доле, на границе между Нормандией и Бретанью, скончался архиепископ Жарнегон. После многочисленных и подходящих к случаю даров графу Алану его заменили бывшим архидьяконом Жюэль де Фужером, сразу связавшимся со своими друзьями в Мерсии, в Девоне и в Альбе.

В Йорке Элдред, новый эрл Нортумбрии, вдруг осознал, - история тридцатилетней давности повторяется. Серебряные рудники, гробницы в Камбрии Святого Катберта и западные гавани на пути в Ирландию - тихо и в едином порыве уходят из-под его надзора.

Подражая истории тридцатилетней давности, он собрал армию и, направившись на запад, приступил к нападению на Камбрию, как и его отец, Ухтред.

С замечательной живостью пятеро мужей его пяти племянниц одновременно ретировались, прежде чем Элдред добрался до места своего назначения, за исключением, правда, Дункана, короля Альбы и правителя Камбрии. Что и замкнуло кольцо подобия, ведь именно деда Дункана, короля Малкольма, отец Элдреда так основательно разгромил в далеком прошлом.

Из-за грядущего ли события или же из-за пренебрежения к нему, Торфинн Кейтнесский, Морейский и Оркнейский вышел в море вместе с эрлом-соратником и собранием принадлежащих ему кораблей и поплыл на запад и юг - к Камбрии. На этот раз он не сообщил, куда направляется, и, пока проходили недели, у подданных не появлялось ни малейшего представления, что произошло с их господином и с его родственниками.

В конце концов, Торкиль Фостри, державший под наблюдением дела воспитанника, отныне больше на суше, чем на море, послал гонца к жене Торфинна, а та, в свою очередь, отправила нарочного за Сульеном и за своим сыном, Лулахом.

У Сульена, действительно, имелись новости, которые следовало передать Гроа. Она выслушала его и не стала пытаться остановить, когда молодой человек начал собираться в Кейтнесс, забрав с собой Лулаха и слуг. Велением судьбы или в соответствии со стечением обстоятельств, Сульен прибыл в Терсо одновременно с началом появления там флота Торфинна.


От Треллеборга до Тонсберга и от Раузи до Роделя, мало можно было найти мальчиков в возрасте девяти лет, не стоявших на берегах отцов и не следивших, как суда с близкими причаливают домой, возвращаясь после набегов. Когда, уже в четырнадцать, они пристегивали мечи, купленные родителями, и втаскивали сундуки на сходни, юноши успевали узнать все самое страшное и прекрасное и, соответственно, подготовиться к этому.

Лулаху такое оказалось недоступно. Горны затрубили, предупреждая о прибытии драккаров, и Сульен в одежде, еще смятой после дороги, но со свежим, пусть и неулыбчивым лицом, взял ребенка за плечо и повел от дверей усадьбы вниз по склону. Он не обращал внимания на остальных, на мужчин и женщин, бросивших дома и, обгоняя его, также устремившихся к побережью и пристани.

Торкиль Фостри, поднявшись, уже было двинулся останавливать его, но потом остановился и, взяв свою палку, медленно направился за Сульеном вниз по склону. На протяжение более пяти лет бретонец являлся для Лулаха другом и заменой отца. Что бы ни лежало в основе мотивов Сульена, это не наносило мальчику вреда. Затем, вокруг западного мыса, начали виднеться паруса, и, как все остальные, он принялся считать. По мере того, как паруса стали ниспадать, на горизонте - вырисовываться фигура на носу, а члены команды грести веслами ближе к отмели, оказалось возможно заметить причиненный вред.

Силуэт серого гуся с алым парусом вошел в устье реки и, как и ожидал Сульен, приблизился к пирсу. Они с Лулахом перешли течение через брод, там, где прежде находилась сгоревшая усадьба, а теперь - на берег с обрыва глядело свежевыстроенное здание. Высоко над гладью моря на чистой зелени оркнейского острова Хой выделялся солнечный диск, тогда как тут, за недавно возведенным зданием усадьбы, восточный отрог бухты лежал, словно вышитый ярко-розовым на скрученном голубом шелке безбрежного ландшафта.

Силуэт Торфинна стал уменьшаться, контрастируя своим светом с упругими лоскутами алых натягиваемых парусов. Нижние пояса внутренней обшивки корабля были испачканы сорной травой, верхние балки - срублены и обструганы, словно их обработали теслом. Три из банок на гребных шлюпках стояли незаполненными, даже пустыми, верхние кромки корпусов, с аккуратно нанесенной на них позолотой, все равно представлялись потертыми и пробитыми. Весла подняли на левый борт, и драккар скользнул на свое место у причала, тогда как один из членов команды выпрыгнул с якорной цепью на берег. Лулах подбежал и протянул руки к канату на носу, который кто-то, усмехнувшись, бросил ему.

На палубе слышалось много разговоров, смеха и дополняющих их звуков. Еще кто-то издал возглас, потом следующий. Сходни опустились, Лулах медленно приблизился и встал рядом с Сульеном, вместе с дюжиной или двумя других встречающих, присоединившихся к ним в это время. На сходни встал и принялся спускаться на берег первый мужчина, поддерживающий второго за плечи.

На борту находилось человек шестьдесят. Треть была так или иначе ранена, двое скончались настолько недавно, что их привезли хоронить домой. На берег они выходили по-разному, сообразуясь со степенью полученных ран и собственной природой. Некоторые кричали и выделывали коленца, некоторые прихрамывали, но шли бодро, неся позвякивающий мешок и, вероятно, гордясь нависающим над глазом меховым головным убором, двое вернувшихся вели за руку девушек. Один из спускающихся полз, держась за трап, трое вытаскивали на берег сундуки. Мужчина с идущим прямо за ним юношей прыгал на паре самодельных костылей. Его матово-белый ларец полнился ожерельями, содержащими стекло, серебро, янтарь, сердолик и крупные бусины моржовой кости. Блестели те, словно масло.

Толпа расступилась и поглотила прибывших возгласами испуга и радости, захлестнула высокой волной смеха. Торфинн вышел на берег, неся на руках Рогнвальда.

Глаза Лулаха расширились, заняв все его лицо. 'Отчим?' - спросил он.

Торфинн остановился. Голова Рогнвальда лежала на длани эрла, рот был приоткрыт. Длинные светло-пшеничные волосы, затвердевшие от соли, раскачиваясь, свисали.

Взгляд эрла переместился с Лулаха на Сульена, а затем опять вернулся к Лулаху. Перенеся вес на ладони, Торфинн приподнял неподвижное тело Рогнвальда и положил его лицом на прибрежную траву. Землю ударил звук, начавшийся, как мычание, но потом усилившийся. Рогнвальд самостоятельно приподнялся над отмелью на расстояние ладони, не придерживая волос, и изверг на нее рвотную массу, даже не открыв при этом глаза.

'У тебя нашелся повод для празднования?' - уточнил Сульен. Над кораблем висел плотный, словно шерсть, запах эля.

'Очевидно, что это было ошибкой', - произнес Торфинн. Его взгляд переместился на Лулаха. 'А ты кем был в минувшие дни? Тем, о ком никто не слышал?'

В чистом взоре отразилось разочарование, но не порицание. 'Нет. В противном случае меня бы не должно было существовать. Чем ты занимался?' - в свою очередь поинтересовался Лулах.

'Плавал то в одном месте, то в другом', - ответил Торфинн. 'Навещал друзей. Иногда, если обнаруживал, что к ним нагрянули нежеланные для хозяев гости, поощрял последних к отъезду. Иногда, если обнаруживал, что к друзьям нагрянули гости, нежеланные для меня, также поощрял тех к отъезду. Это первое правило, которого следует придерживаться землевладельцу: заботиться об арендаторах и собственности. Сульен здесь со мной согласится'.

Глаза эрла манили коричневатой чернотой и сверкали от выпитого им. Сульен подбодрил: 'Продолжай. Я привел Лулаха, дабы он мог тебя послушать'.

'А я полагал, что ты его привел, дабы я мог послушать мальчика', - парировал Торфинн, и Сульен, онемев, воззрился на него.

'Ну давай же', - не отставал Торфинн. 'Должно же найтись что-то, что ты способен сказать? Я лелеял надежду, что между одним и вторым своими посещениями, смогу обнаружить того, кто поймет меня достаточно для последующей с ним ссоры. Позабыл, что вы с Лулахом - дети'. Эрл мягко опустил руки вокруг плеч обоих встретивших его и направил их в сторону новой усадьбы. Шум на пристани начал стихать.

'Я не ребенок', - воспротивился Лулах.

'Нет, Лулооцен Глупец, ты не ребенок', - согласился Торфинн. 'Тебя не пугают мертвецы, и тебе известны вирши Арнора еще до момента его их сочинения'.

'Не все из них', - покаялся Лулах и стал читать:


'Ту бурю битвы, ураган сраженья

Запомнит Англия на долгие века.

Ее величью не грозит туман забвенья,

Дружина ворвалась отважна и легка

Того, кто кольца дарит и клинком сверкает,

Но добродушного хозяина разит.

.....

На Англии крутые берега

Внес эрл знамена - тут уж навсегда

Орла клюв бьет окровавленно

И государь велит нести - '


'Прекрати это!' - приказал Сульен и прижал к губам Лулаха ладони.

Они добрались до усадьбы. Там не оказалось никого, кроме нескольких старых слуг, которых Торфинн бегом отправил за столами. Когда троица пришедших уселась, Торфинн произнес: 'Нет. Не останавливайтесь. Вы явились сюда для определенной цели и двинитесь по дороге жизни, неся свое поражение, если не довершите его... На нашем счету каждый из возможных грехов, за исключением бесчестья наших родителей, ибо у некоторых из нас их нет. Мы освободили от подручных Диармейда владения моего отца на островах и на материке Альбы и от противников Эчмаркача - Англси и побережье Уэльса. Тут оказалась неоценимой помощь Гриффидда ап Ллевелина. Также мы посадили на управление Годфри, племянника Эчмаркача, чтобы он присматривал за нашими общими интересами в Мэне. Мы прошли руслом Северна и застали врасплох некоторых грубиянов, не дав им ворваться в поселения в Келде, Флаторме и Ланди. Моего сводного брата, Дункана, мы обнаружили сражающимся, спасая его порфирородное наследство в Камбрии от необоснованного нападения дядюшки жены, эрла Элдреда, и воспользовались возможностью очистить для себя базы на реке Уивер и на полуострове Хоган. Здесь нам поспособствовало скромное содействие моего третьего кузена, Тора из Аллердейла -'

'Глупец!' - произнес Сульен. 'Ты глупец! Ты поднял двойное нападение вместе с Эадульфом против короля Дункана в Камбрии? Поэтому ты так быстро убрался? Не понимаешь, что натворил?'

'Завладел двумя опорными пунктами на полуострове Хоган и на реке Уивер', - парировал Торфинн. 'И мне не надо было объединять силы с Эадульфом. Он дал знать о своих намерениях трубными звуками, разнесшимися над всем Бамбургом'.

'Он простоват, не правда ли?' - спросил Сульен. 'Меня иногда изумляет, как Эадульф сумел прожить так долго. И как долго, по-твоему, протянется его удача?'

'Подразумеваешь, какой из пяти мужей племянниц его прикончит?' - удивился Торфинн. 'Я действительно чересчур пьян, чтобы ответить тебе. Но почему-то полагаю, что убийцей окажется не Дункан'.

Сульен вспыхнул. Он медленно положил оба локтя перед собой на стол и прижал ладони к векам. Он произнес: 'Если бы я считал, что ты знаешь, куда направляешься, я мог бы тебя простить. Временами ты даешь понять, что понимаешь, только, полагаю, ты с нами играешь... Если бы ты решил двинуться туда, куда лежат твои следы, по умолчанию, в общем течении, следуя фантазии других людей, тебе бы светило замерзнуть в аду, причем заслуженно'.

Торфинн откинулся назад, на спинку своего высокого стула. Отметина от шлема продолжала краснеть вокруг потемневшего на солнце свода бровей, а небритый подбородок темнел под необработанной чернотой наполовину отросших усов. Расслабившиеся веки набухли. 'Ты же не удовольствуешься, пока не прочтешь проповедь', - подытожил эрл. 'Поэтому, почему бы не произнести речь?'

Сульен резко опустил ладони. 'S;it mo sr;in. Выдуй мне нос, как сказал бы прокаженный. Неужели в твоей собственной голове нет голоса здравого смысла, к которому бы ты прислушался? Появилась возможность поступить назло Дункану, и ты ей сразу воспользовался, не оглянувшись на Оркнеи и Кейтнесс, оставив их позади тебя, открытыми любому, пожелавшему бы явиться туда. Между Норвегией и Данией заключен мирный договор, ты о нем слышал? - таким образом, Магнус впервые получил свободу рук после возвращения из Руси, чтобы обозреть зависимые от него земли и исправить все, что он не до конца одобряет. Что мы сумеем поделать, если приплывут корабли?'

'Упомянем имя Рогнвальда и попросим их совершить между собой перекличку и спуститься на берег в качестве гостей', - ответил Торфинн. 'Ты забыл, что у нас есть золотой талисман, - молочный брат короля. И то, что у меня хватило здравого смысла жениться на представительнице семьи Арнмедлингов'.

Это было ошибкой, пусть эрл и осознал ее тут же, как только совершил. 'Разумеется', - подтвердил Сульен, - 'ты вступил в брак с дочерью Финна Арнасона. Сомневаюсь, что ее отец или дядюшка затянут с пересечением морских просторов, дабы поинтересоваться - считаешь ли ты Гроа покойницей или же обращаешься с ней, как с рабыней, уделяя молодой женщине внимания не больше, чем раскрашенной древесине на корме твоего драккара. Да, посмотри на Лулаха. Я специально привел его - послушать то, что касается мальчика непосредственно'.

'Ты закончил?' - поинтересовался Торфинн.

'Я даже не высказался по поводу Норвегии', - вздохнул Сульен. 'Ты никогда не бросал взгляд на ее западное побережье, не видел отражение в нем причины половины твоих собственных проблем? Морских заливов и горных отрогов, отрезающих одну область от другой, как в Уэльсе? Никому не под силу править подобным краем, пока там не обнаружится некая общая вера: структура, по которой можно будет пустить вены с национальной кровью... Олаф возложил свои надежды на церковь, Кнут пошел по его стопам, использовав английских епископов и настоятелей для ее формирования'.

'А теперь, когда Англией правит Гарольд Заячья Лапа, Магнус обязан иметь распределенных по всем точкам своих епископов. Рим - далеко. Но архиепископ Гамбурга и Бремена всегда готов прислать евангелистов: обратить язычников и распахнуть объятия для принятия языческой дани в виде медвежьего меха и моржовых бивней. Есть ли у Магнуса намерения относительно Оркнеев, Шетландских островов или Исландии или нет', - подчеркнул Сульен, - 'можешь быть уверен, Гамбург и Бремен посмотрят на него с целью призвать в стадо черную овцу, и с того момента начнется твое подчиненное положение. Ибо если люди научились платить пошлины Оркнеям и очищать свои души там, разве не станут они ожидать того же самого при переезде или простом посещении родичей в Кейтнессе? И если в Кейтнессе и на Оркнеях сидит один митрополит, и распоряжается одна церковь, что остается делать Морее? Или Норвегия захватит твою империю, твои тело и душу, или же твоя империя разобьется на мелкие осколки, пока ты продолжишь плавать, пить и воодушевлять суровых мужчин перемещаться с одного открытого ветрам утеса на другой?'

'Я забыл, какое решение ты можешь предложить', кивнул Торфинн. 'Хотя, будь уверен, я выслушивал подобное довольно часто. Мы присоединим монаха у пролива Айнхаллоу к такой же группе на острове Папай Минни, и еще трех человек на полуострове Эпплкросс к другим добрым и одиноким душам в городках Лисмор, Таллих, Дорнох, Киндрохит, Инш и Глендочарт, равно как и к остальным на просторах оставшихся у меня земель, сделав их всех епископами-государями, ответственными лишь передо мной и Латеранским дворцом? Святые отцы этому не обрадуются'.

'Ты меня удивляешь', - заметил Сульен. 'Не знал, что ты провел исчисление своих врачевателей душ. Когда у нас получится взглянуть на результаты?'

'Ты их увидишь', - миролюбиво пообещал Торфинн. 'До недавнего времени мое поведение тебя поражало. Не найдешь для этого ответ?'

'По крайней мере, я его ищу', - парировал Сульен. 'Ты говоришь о дюжине маленьких домишек, разбросанных по территории всей твоей страны. Возможно, ты мог их посещать, но я в этом сомневаюсь. Я в силах объяснить тебе, что у меня на уме, потому как из-за этого я сюда прибыл - исследовать и учиться. Я видел монастыри, да, монастыри, которые борются и увядают, получают свежее вливание в качестве монахов или денег от главного аббатства где-то в Ирландии, опять борются, обладая плохими или не очень учителями, с остатками библиотеки или с единственной сумкой для книг, подвешенной на крюк, с одной загнутой внутри евангелия страницей и с молитвами о болящих и умирающих.

Кланы, нуждающиеся в охоте, в рыбалке, в заботе о полях и о стадах, в походах викингов для доставления удовольствия своему господину, не могут беречь сыновей и вводить тех в священнический сан. Как много священников, по-твоему, у тебя окажется, когда страну сумеет окормлять степенный епископ, рукоположенный в Дареме или в Йорке и обладающий удобным жилищем где-то в другом месте?'

Торфинн вытянул ноги и внимательно посмотрел на Сульена.

'Станем ли мы путешествовать намного качественнее, если у нас, как у Бретани, появится семь епископов, и каждый из них станет орудием того или иного герцога? В любом случае, мне представляется, что все наши беды подвластны излечению служителями Господними. Или же их прибытие приостановлено?'

'Тебе следует их повидать', - посоветовал Сульен. Он с усилием понизил и укрепил голос. 'Каждая группа Кулди живет по образу и подобию следующей: это тихое существование в молитвах и уединении, влекомое сообществом пожилых мужчин под руководством настоятеля. Они олицетворяют благо для духовного обновления. Но совсем не являются узами, скрепившими народ вместе и защитившими бы его от врагов'.

'Не беря в расчет Кулди', - вмешался Лулах, - 'где может умереть король?'

Торфинн бросил на пасынка отрывистый взгляд, но не ответил.

Сульен произнес: 'Да. Ты прав. Куда податься королю, если он стремится отложить свой скипетр, а порфирородные близкие желают тем немедленно завладеть? Никуда, лишь в царство Божие. Разумеется, будь у тебя здоровье и золото, ты можешь отправиться в Рим, последовав примеру дядюшки Эчмаркача, и провести остаток дней в общине'.

'В Рим отправился король Альбы', - проронил Лулах. 'Той морозной зимой, когда рядом с рекой Фульдой затвердели чернила. Это был тот король Альбы, что убил собственного дядюшку и женился на его вдове'.

Как и прежде, Торфинн молчал.

Сульен мягко произнес: 'Я этого не знал. Ты говоришь об одном и том же короле?'

'Мне кажется, что да', - ответил Лулах. 'О короле, заимевшем дитя от мельничиховой дочки из Фортевиота'.

'Том же самом короле?' - уточнил Сульен. Лицо священника, наблюдавшее за мальчиком, преисполнилось сочувствием.

'Его звали Генрихом', - объяснил Лулах. 'Откуда мне знать о каком именно мельнике идет речь? Отчим, если каждый, кто, постарев, станет Кулди, не превратятся ли они все в эрлов и королей?'

'Какой замечательный вопрос', - отметил Торфинн. Он взглянул на Сульена. 'Хорошо. Продолжай. Если не хочешь создавать чрезмерно много Кулди, то какие еще у нас имеются духовные методы для объединения нашего такого безразличного народа? Братство незначительных святых? Перечень на руках богатый. Финниан, Макар, Тораннан, Молуаг, Тридуана, Мадан, Фергус, Этернаис - все они со своими кельями и часовнями находятся в стратегически сильном положении.

Конечно, существуют риски. Едва ли можно многого добиться от Святого Катберта, не потревожив монополию на него Дункана. А он встревожится, я уверен, посягни мы на Святого Ниниана и Святого Кентигерна. Что думаете о более обещающих союзах? Пожмут ли нам руки через морские просторы бретонские Святой Серф и Святой Гобриен? Позволит ли Корнуолл нашему Святому Дростану кивать на их Дростана, сына короля Куномора, и не напомнит ли нам Жуэль де Фужер о супруге его сестры, Трискандусе? Вспомнит ли твой и их Святой Брие о своих священных обителях в Альбе? И что можно решить относительно других душевных друзей моих новых приятелей в Уэльсе? Относительно Святого Кевидда и Святого Тудвала, а также остальных, о ком ты стремишься мне поведать? Давай', - приободрил собеседника Торфинн, - 'Я прочитаю для тебя твою же проповедь. Не оставляй мне возможности закончить ее вот так. У тебя должно найтись еще несколько свежих мыслей, чтобы предложить их к рассмотрению'.

Мальчик объявил: 'Я ухожу', и покинул палаты.

'Он прав', - проронил Сульен, весь белый. 'Тебе все это известно. Известно лучше, чем мне, хотя ты с трудом можешь подумать о только что сказанном. И мне тяжело простить тебе подобное'.

'Значит, ты прибыл оповестить меня о своем отъезде', - вздохнул Торфинн. 'Или, как я понимаю, причиной прощания с тобой служит наложенная на меня епитимья'.

'Да, я уезжаю', - согласился Сульен. 'Мне требуется исследовать Ирландию. И тебе это известно'. Он замолчал. Торфинн не шелохнулся, но откинулся назад, вытянув ноги и не отводя от собеседника взгляд.

'Предполагается, что я буду просить тебя остаться?' - поинтересовался эрл.

Лицо Сульена опять покрылось румянцем, но затем побледнело. Он заявил: 'Это моя вина. Я говорил так, что ты слышал речь священника, а не друга. Я ничего для тебя не сделал'.

'По крайней мере, тогда мы не находимся друг у друга в долгу', - парировал Торфинн. 'Лулах будет по тебе скучать'.

'Торфинн', - начал Сульен. 'Торфинн...ты же знаешь кто он такой'.

'Да', - кивнул эрл.

Сульен мог услышать в его голосе жесткость. Он продолжил: 'У него имя призрака. Лулооцен Глупец. Лулооцен Тройного Пророчества'.

Торфинн топнул ногой и встал. 'Я знаю. Я говорил тебе', - произнес эрл.

Они застыли, внимательно глядя друг на друга. И тут Сульен осознал.

'Он сообщил тебе о том, что грядет?'

'Еще давно', - ответил Торфинн. 'Еще давно, пока ты исследовал скалы и отбирал отшельников. Пыль от того лежит в конце каждого торфяного слоя. У нас у всех трудности'.

Между ними тяжело пролегла тишина. 'Пошли за твоей женой', - в конце концов выдавил Сульен. 'Пошли за твоей женой, пусть даже она тебя оскорбила. Если я тебя попрошу, ты это сделаешь?'

'Пословица', - заметил Торфинн, - 'ничего не говорит о прибавлении второго слоя торфа, даже богатого рачками. Сообщи мне, когда планируешь уехать и я снаряжу для тебя корабль. Это самое малое, что мне доступно'.

Сульен отбыл и не узнал, что Торфинн не сразу отправился урегулировать дела, а остался в опустевшем зале, глядя на дверь, через которую ушел его товарищ.

Когда он заговорил, то обратился к самому себе и все еще на гэльском наречии.

'Живет в доме девица, превосходящая ирландских женщин и славящаяся красноватым отливом локонов...Она прекрасна и искусна во многих ремеслах. Сердце каждого мужчины разбивается от испытываемых к ней желания и любви...'

Эрл замолчал. 'И даже при этом', - добавил он, - 'ты и пыльцы ей не предложишь, правда, Лулах?'


## Глава 19


Ко всеобщему изумлению и к разочарованию многих, Сульен из Лланбадарна уехал, и ничем не связываемая вольность так и не хлынула в окружающую действительность. Лишь Торкиль Фостри отказался признавать это явление, ядовито заметив, что если бы такое было, то разницу вряд ли бы зафиксировали. Старкад, Арнор и остальные, лучше осведомленные, как и обычно, усмехнулись на это и вернулись к вопросу о месте, в которое Торфинн планировал поплыть на следующее лето.

Несмотря на предупреждения Сульена, Дубдалейту, сыну Малмуира, позволили последовать стремлению его сердца и, оставив аббатство в Дире, осесть с группой учеников на кусочке земли рядом с часовней Святого Кормака на берегах залива Дорнох Фирт, северных морских ворот Мореи. Временное руководство Диром и Бьюкеном вверили брату Дубдалейта, Аэду, о чем послали извещение госпоже Мореи.

Последняя, в отсутствии вмешательства мормера Мореи, продолжала путешествовать по принадлежащей ей области, навещая своих бейлифов (управляющих и судебных приставов - Е. Г.) и советников, с кем она теперь находилась в превосходных взаимоотношениях. В течение четырех месяцев возвышенными до управления службами мормера обнаружили себя две семейные группы, и еще два округа получили сомнительное благословение в лице управляющего с севера, для которого было построено новое жилище. Тогда же их навестила Гроа и, в целом, одобрила выбор, сделанный мужем. В ответ, недавно назначенные управляющие допустили явную ошибку, не сообщив ей об оставленных Торфинном личных наставлениях.

Еще до конца кода, вопреки всем составленным эрлом проектам, Эчмаркач оказался вышвырнут из Дублина кузеном, Иваром, сыном Гарольда, и прибыл в Кенисбей вполовину легче камня и не более, чем с двумя побитыми драккарами, а также с их составом. Он застрял там на месяц, на протяжение которого восемь дней обменивался с Торфинном обращенными друг к другу криками, а потом снова принялся за еду. Под завершение месяца объявился Гуторн Гунхилдарсон, видимо, случайно, и вместе с Эчмаркачем направился к племяннику последнего, - на остров Мэн, даже не дождавшись начала летнего судоходства.

Весной Сульен написал послание из Мовилля, что в Ирландии. В нем он упомянул о встрече с юным монахом по имени Маэлбрайд, который ему совсем не пришелся по душе. Сульен написал также о своей надежде на радость Торфинна и Лулаха, порожденную пребыванием в обществе друг друга.

Бумага пришла с торговым кораблем, доставившим, в соответствии с приказом эрла, три дюжины франкских кольчуг. Капитан, успевший завести судно в Тире, поделился вызывающими интерес новостями о сражении в Уэльсе. В нем погиб король Гвинедда, и троном завладел недавний союзник Торфинна, Гриффидд ап Ллевелин. В ходе побоища пал брат эрла Мерсии, Леофрика, а после того, победоносная армия короля Гриффидда, утратив разум, разрушила Лланбадарн.

К довольному облегчению дружины разнузданная вольность ночью вырвалась на свободу. Ее лишь прервало, но не сдержало прибытие племянника Торфинна, Рогнвальда. Тот терпеливо дождался, пока не счел Торфинна способным воспринять его слова. После чего сообщил, - Дункан, король Альбы, только что совершил объезд Мореи с тремя сотнями сопровождающих, располагаясь в выделенных для гостей кварталах и растрачивая выплаченную ему дань, согласно праву сделанного выбора, вместо доставления ее по назначению. В течение недели Дункан оставался в Броуди, с госпожой Мореи.

Родственники находились в усадебном доме Торфинна, в Саннике, над песчаной отмелью залива, лежащего под мысом. Торфинн, с мокрыми волосами, так как недавно сунул голову в бочку, поинтересовался: 'Как тебе стало все это известно?'

На щеках у собеседника появились ямочки. С годами, которых ему насчитывалось уже двадцать восемь, Рогнвальд становился лишь воздушнее. 'Я навещал Гроа', - ответил он. 'Твою жену. Нашел пару исландских кречетов, по моим данным, ей понравившихся бы'.

'Где именно ты нашел исландских кречетов?' - ровно поинтересовался эрл. Торфинн выглядел так, на взгляд Рогнвальда, словно источники его силы оказались гораздо беднее, нежели чем были прежде.

Рогнвальд изобразил изумление. 'В Бримс Несс', - объяснил он. 'Думаю, не будешь время от времени ругать жену за пару птиц. Понимаю, тебе и в голову не приходило, что Гроа нравятся пернатые'.

'И?' - спросил Торфинн?

'Что - и?' - парировал Рогнвальд. 'После посещения Эадульфа, каждый способен угадать, что твой дражайший братец в нынешнем году немного нуждается в питании для своих приближенных, а ты выступаешь в качестве того, кто его обеспечит. Однако, обязан заметить, Дункан не разделяет твоей достойной восхищения сдержанности в отношении брачного ложа. Если бы меня там не было, не представляю, что случилось бы с твоей супругой. Ты, разумеется, слышал, что благоверная Дункана умерла от молочной лихорадки. А он теперь снова рассматривается на брачном рынке'.

'Действительно. Считаешь, кто-нибудь его подберет?' - удивился Торфинн.

Рогнвальд расхохотался. 'В следующий раз, когда соберешься такое сказать, разжимай кулаки. Он заявил, что мне следует сообщить тебе об отправлении им гонца к Финну Арнасону с надеждой на руку его дочери, ибо ты кажешься уклоняющимся от выполнения условий этой сделки. А еще Дункан заявил', - добавил Рогнвальд, подбирая с пола ткань и изящно вытирая лужицу эля со стола, отделяющего его от дядюшки, - 'что хочет немного потолковать с тобой о подати, возложенной на Кейтнесс. Правда простой парень?', - поинтересовался Рогнвальд, брезгливо скидывая ткань назад - на пол. 'Но мне представляется, тебе придется чуток поразмышлять над этим вопросом, если ты планируешь сохранить Морею. Хотя, вероятно, ты не планируешь'.

'Нет, если я потеряю всех моих исландских кречетов', - ответил Торфинн.

Рогнвальд подождал. Когда ничего не произошло, он произнес: 'Полагаю, ты знаешь, насколько Дункан тебя ненавидит'.

'Правда? С другой стороны', - заметил Торфинн, - 'лорд Оссори, как мне сообщили, умирает, значит, ни один из его ирландских друзей не станет чрезмерно переживать, чтобы покинуть дом именно теперь. И, разумеется, дядюшка супруги Дункана только что освободил того от половины располагавшейся на границе силы. Будь я на твоем месте, не стал бы принимать все это слишком близко к сердцу. Вероятно, Гроа происходящее нравится'.

'Милостивый Христос', - просто вздохнул Рогнвальд. 'Какого же оскорбления ты ждешь, что проглотишь все, что этот глупец тебе устроит?'

'Такого, которое он придет и предложит мне собственной рукой и собственными устами, а не через других людей', - объяснил Торфинн. 'Ты когда-нибудь влезал по той груде, выдающейся в море? Мы только что делали на нее ставки'.

Золотистые волосы отсвечивали, а глаза блистали. 'Нет. Но могу поспорить, что обгоню тебя', - произнес Рогнвальд, и мгновение спустя они уже спустились на отмель с двадцатью других мужчин и начали отталкивать от берега лодки.

Первым на вершину водрузил щит Салмундарсон, сразу после него - Торфинн, и никто даже не пострадал, исключая родича Ислейфра, в трех местах сломавшего ногу и отныне не двигавшегося по-старому, лишь под горку.

Все они пришли к единому мнению, - как же здорово, что Рогнвальд вернулся.


Позже начались мощные штормы, сметнувшие с мыса в море тюленей, разбившие священные деревья и поломавшие соломенные хижины, которые, словно птичьи гнезда, из конца в конец отмечали почву следами от плуга. В конце осени Торфинн вернулся из плавания с двумя порванными парусами на Градас и тремя другими кораблями, оставшимися без мачт. Но, несмотря на это, он навестил на острове Мэн Эчмаркача и очистил для него море наряду с восстановлением своих продовольственных и ремонтных баз в Камбрии и Гэллоуэе и напоминанием сыну Диармейда, кому принадлежит Коу-Чиеф. Его троюродный кузен, Тор, которого эрл встретил в ходе совершенного, оказался рад провести с ним день и даже воспользовался случаем подцепить небольшое судно для перевозки, позволившее родичу ненадолго отбыть в Эксетер.

На пути домой Торфинн бросил якорь в устье Ди и отправил в Честер баркас с шелковым плащом для госпожи Мерсии. Благодаря этому, ее сын Альфгар лично явился, чтобы привезти эрла к ним в усадьбу.

На борту они обсуждали дела. Оказавшись в усадьбе, Торфинн приблизился к эрлу Мерсии и произнес: 'Я приехал объяснить вам и вашей супруге, - убийство вашего брата произошло без моего на то желания. Я нуждался в Гриффидде в прошлом году и мог опять прибегнуть к его поддержке, но только не против вас'.

'Рад, что ты сообщил мне', - ответил Леофрик. 'Но здесь Альфгар - упорнейший из твоих защитников. Мы понимаем, какова современная политика, и нам следует к ней приспособиться. Ты подвергаешься такой же опасности, как и мой брат... У тебя есть какие-либо вести с юга?'

'Только те, что и у вас', - ответил Торфинн. 'Леди Эмма послала в Данию гонца. Ее сын там собирает корабли и войско. Он может повести их к Брюгге, но не станет, как полагают, нападать на Англию до наступления весны'.

Эрл замолчал. Годива увидела, что для нынешней поездки его волосы подстригли, и, вопреки тяжелому плаванию, он был хорошо и дорого одет. Торфинн уточнил: 'Вероятно, вам известно, что венгры избавились от своего последнего короля, Петра. Он бежал к сыну Конрада, новому императору Священной Римской империи. Лишь не понятно, вместе с саксонцами королевской крови, сыновьями Эдмунда Железнобокого, или без них, коих, предположительно, скрывал у себя'.

'Уверен, ты это выяснишь', - произнес Альфгар. 'Твой изысканный родственник с Оркнеев, несомненно, должен был слышать, как происходящее обсуждали на Руси, но я не думаю, что ты примешься говорить о чем-то столь обыденном, как вышеназванный князек. А вот Дункан после возвращения из Мореи не может не свести разговор к иному, нежели твой племянник'.

'Слышал', - прервал его Торфинн, - 'он успел оценить создавшееся положение'.

'Удивлен? Мой господин Дункан не в восторге от вашего пребывания на принадлежавшем его отцу северном побережье, он еще сильнее невзлюбил вашу парочку теперь, когда на Оркнеи принялся замахиваться своей бородой Магнус. Знаешь, что у Дункана умерла жена?'

'Знаю даже последствия этого', - ответил Торфинн.

Годива сказала: 'Прости нас, если мы не станем затрагивать данных последствий. Ты получил послание от Сульена?'

Выражение лица эрла осталось прежним и ничего не выдало, но Годива поняла, - ее услышали. 'Мне нечего об этом сообщить', - вздохнул собеседник.

'Тогда пойдем и поедим', - предложил Альфгар. 'О Лланбадарне слышал?'


После мучительной зимы в марте, в Оксфорде, скончался король Англии, Гарольд Заячья Лапа, которому исполнилось всего двадцать четыре года.

Известия достигли Брюгге, где находилась в изгнании леди Эмма с сыном Хардекнудом, шестьюдесятью наемными кораблями и войском. По следам новостей появился и епископ Лондона, дабы не только сообщить вдове Кнута о смерти ее пасынка, Гарольда, но и предложить английскую корону сыну госпожи от бывшего владыки, Кнута, Хардекнуду Датскому.

Затянувшееся на три года изгнание Эммы завершилось. В июне она вернулась в свой дом в Уинчестере, а ее любимый отпрыск оказался коронован властителем Англии. Первым, что он сделал, стало выкапывание останков сводного брата, отрубание тому головы и выбрасывание тела в Темзу.

Как бы сложно не казалось это проследить, но подобный шаг создал определенную атмосферу для дальнейшей полудюжины устремившихся за ним. Хардекнуд объявил о новом внушительном поборе и назначил в качестве регента в Дании своего юного кузена Свейна, сына покойной сестры Кнута, Эстрит или Маргарет.

Свейн, уже решивший, что в Швеции он чахнет, смиренно согласился, и по всей Англии эрлы насторожились, обратив на это внимание, тогда как Магнус Норвежский отправил королю Хардекнуду поздравления и тепло поинтересовался о его здоровье.

Гроа, направлявшаяся из Турриффа в Дисайд с пятилетним сыном и свитой, была перехвачена и остановлена быстро прискакавшей группой под предводительством Скегги, известного ей, но не одобряемого. Он без предисловий посоветовал госпоже Мореи развернуть войско и тотчас же отправиться с ним к общине Святого Кормака у Тейна.

Как бы он не оказался прекрасен в день пробега по рядам весел, в умении общаться с молодыми дамами Скегги проявлял меньший талант.

'Лулах!' - произнесла Гроа. 'Что произошло? Что-то случилось с -'

'Вовсе нет', - сердито ответил Скегги. 'Что может произойти с Лулахом? Вам требуется поехать и присоединиться к нему, на этом все. Приказы эрла Торфинна'.

Шел дождь. Маленький пони Гроа встряхнул гривой, и мелкие капли, отдающие конским запахом, покрыли лицо госпожи Мерсии. 'Мой господин Торфинн желает видеть нас в Тейне? Интересно, зачем?' - полюбопытствовала молодая женщина. Уголком глаза она могла увидеть, как раздуло щеку Сигурда в месте, куда сунула пирог Синна.

'Не имею представления', - пожал плечами Скегги. 'Нам понадобилось два дня, чтобы вас отыскать. Где я могу найти вашего человека, чтобы снабдить его необходимыми объяснениями?'

'Не стоит беспокоиться', - остановила молодого человека Гроа. 'Уверена, вы устали от скачки точно также, как и мы. Пойдемте с нами в ближайший домик, где и расскажете мне все'.

Скегги ответил: 'Я уже все вам рассказал. Если вскоре не вернусь, эрл затянет моей кожей окна'.

'Если вы со мной не пойдете, такой приказ отдам я', - парировала Гроа. 'Какой из них будет приведет в исполнение первым?'

Госпожу Мореи сопровождало тридцать человек, по сравнению с восемью спутниками Скегги. Ее управляющий трусцой приблизился к беседующим по сделанному ей знаку. Это оказался не тот человек, которого Скегги хорошо знал. Молодой человек поехал ему навстречу и остановил на дороге. 'Мне велено доставить госпожу в Рос. Это приказ Торфинна. Она никуда не поедет'. Приблизившаяся Гроа без труда могла это услышать. 'Не припоминаю, чтобы я отказывалась от поездки', - вмешалась госпожа Мореи. 'Зато припоминаю отказ развернуться и мчаться по звуку свистка. Итак, мы поедем и побеседуем в месте для отдыха, или я попрошу Моргунда держать наготове меч?'

К несчастью, Моргунд, присматривавший за пятью областями, был не чета Скегги, восемь месяцев ежегодно сражавшемуся, а остальное время в сражения игравшему. 'Я уже приготовил для него меч', - буднично произнес Скегги из-за спины капитана, и, действительно, так и оказалось, рука молодого человека метнулась к шее Моргунда, а острие оружия уперлось ему в позвоночник.

'Подумайте, моя госпожа. Если я не доставлю вас назад достаточно быстро, прольется кровь, и если вы сейчас не уедете, тоже прольется кровь, ничего с этим не поделаешь. Повернете ли вы своего скакуна и направитесь на север или захотите посмотреть в глаза Торфинну после того, что грозит случиться?'

В его голосе прозвучали просительные интонации, и, не знай Гроа дружину мужа, она сочла бы фразу опасным блефом.

Благодаря удачному стечению обстоятельств или чему-либо еще, Скегги не знал, как блефовать. Не поверни Гроа, он прикончил бы Моргунда. А потом, конечно же, остаток войска госпожи Мореи, в ответ расправился бы со Скегги.

Гроа пообещала: 'Я отошлю обрезки ваших ногтей другу. И вашему господину'. И развернула скакуна.

Скегги убрал меч и терпеливо протянул владельцу. 'Вы первый должны его обрести', - произнес молодой человек. 'И я совсем не хочу перекладывать подобную задачу на одноногого'.

'Его нет здесь?' Гроа сдержала коня. 'Создается такая спешка, а его тут даже не увидеть. Где он?'

'Я вам уже объяснил', - терпеливо повторил Скегги. 'Мне велели срочно доставить вас назад. Господин довольно быстро обнаружит, если я этого не сделаю. Где он пребывал, вы узнаете, когда Торфинн вернется. Наверное'.

'Если я там останусь в момент его возвращения. Наверное', - холодно отбрила Гроа, устремившись вперед, навстречу дождю.

В общине Святого Кормака, когда молодая женщина туда добралась, ее ждал чрезвычайно теплый прием со стороны Дубдалейта и ласковый - со стороны Лулаха. Эрл Торфинн и вся его дружина, за исключением Торкиля, отсутствовала. Тем не менее, Гроа встретил ларь от супруга, поставленный позади скопления свежих деревянных построек, выросших на склоне вместо старых плетеных хижин, которые использовали монах и его последователи. На верху сундука находилась связка с искусно провощенной тканью, а внутри, стоило госпоже Мореи раскрыть ее без угрызений совести, оказался обрывок многократно сложенного пергамента, надписанный свойственным Сульену утолщенным наверху красивым почерком.

В документе содержались вовсе не личные известия, в нем были просто две статьи из неких монашеских хроник. Первая гласила: 'Здесь умер Доннхан Макгиллападрег, верховный правитель Лейнстера и Оссори, защитник Ирландии, встретивший смерть с добычей. Его наследник уже избран'.

Вторая сообщала: 'Здесь покоится во Христе Малмуир Уах Ухтейн, наследник Коллума-Силла и судья Телтауна со дня, последовавшего за пиром в честь Святого Жермена'.

После Гроа задала себе вопрос, что сделал бы эрл Торфинн, отправься она к наставнику Лулаха с просьбой прочесть ей записку. В тот момент молодая женщина испытала банальные заинтригованность и пристыженность вместе с обидой за это и за то, что проявленное любопытство не представляет абсолютно никакой опасности. Муж Гроа совершенно не знал о ее умении читать на каком-либо языке и, тем более, на ирландском диалекте гэльского Гиллакомгейна.

Госпожа Мореи вложила пергамент обратно в сверток и уже готова была вернуть последний в ларь - дожидаться прибытия эрла, вот только ларь успел захлопнуться.

И это тоже вызвало у Гроа приступ стыда.


'Веди себя, как ведешь обычно', - нетерпеливо посоветовал Торфинн воспитателю, прежде чем столь беззаботно отплыть. 'В чем проблема? Она может остаться у монаха с мальчиками и свитой, а ты - отправиться в Дингуэлл. Приезжай и навещай ее время от времени. Доставляй то, в чем она будет нуждаться. Отвечай на те вопросы, на какие захочешь. Но удержи Гроа там до момента, когда я велю тебе ее перевезти'.

Подобное мужчина мог позволить себе в отношении сожительницы или даже в отношении давно состоящей в браке женщины. Торкиль Фостри имел счастье такое знать. Но в отношении дочери его кузена Финна Арнасона... Этой девочки-невесты, вдовы, высокой и гибкой девушки в расцвете двадцати лет с волосами, словно из ягод боярышника на кусту...Этой обладательницы лукавых ног, перепрыгивающих с одного островка ягеля на другой в тех северных землях, откуда ее изгнали...Этой не жены кого-либо или даже не госпожи Мореи, а бодрой остроумицы, наполовину оторванной резкими ветрами от обыденности, наполовину одиноко скрывшейся в чащобе, где гордость и страх не дадут Гроа остаться, пока она не выяснит, с какой целью ее сюда занесло.

Мысль о Торфинне, связанном с данной женщиной, не являлась для его приемного отца той, что приносят удовольствие. Но пять лет пренебрежения, подобного продемонстрированному, оскорбляли семью Гроа, так же, как и саму молодую даму. Торкиль Фостри испытывал обиду за нее и одновременно жалел, и удивительный расцвет ее физической красоты только усложнил эти чувства, когда он в конце концов призвал родственницу покориться очередному случайному приказу своего воспитанника.

Без нуждающейся в соблюдении стати, без шитья, чтобы занимать руки при получении жалоб, оглашении повелений и приеме посетителей, Гроа оставила изысканные платья в подходящих им ларях и оделась на манер окружающих ее женщин - в ярко отороченную по подолу и стянутую ремнем шерстяную тунику, и льняную сорочку с короткими рукавами, стянутую у горла шелковыми лентами. Темные волосы с красноватым отливом были уложены узлом и украшены лентой, создавая высоко поднятую над белым затылком прическу. Молодая женщина спустилась навстречу Амундасону с холма. Неохотно, как он мог отметить. На побережье в это время раздавались пронзительные крики ее младшего сына и женщин, там же просматривались светлая голова Лулаха и его бронзовые поблескивающие руки, выкапывающие моллюсков. Гроа пригласила дядюшку: 'Иди сюда, присаживайся на солнце и рассказывай, к какой войне ты готовишься'.

Находясь на возвышении, куда она его привела, с отполированными и переливающимися на ветру булыжниками, выходящими на просторные песчаные отмели бухты, где играли дети, усевшийся Торкиль поинтересовался: 'Что говорит Дуфта?'

'Вот как ты его называешь? Это легче, смею заверить, чем Дубдалейт. Лулах зовет его Святым Дутаком', - произнесла Гроа. Она присела, юбки окутали ее босые ноги. Госпожа Мореи сказала: 'Дуфта мне ничего не говорил. У него не было в этом надобности. Нидарос похож на порт в ярмарочный день, где толкаются запряженные быками телеги и лошади, а между обоими берегами залива метаются длинные корабли'.

'Отложись он от Рогнвальда, Магнус уже давно напал бы на Оркнеи, значит, подобного не случится. Захватчиком равно не могут оказаться Свейн или Хардекнуд: они едва взобрались на свои троны. Предполагаю, правда в том, что Дункан послал гонца, требуя дань за Кейтнесс, но, на сей раз, с угрозами'.

'Что-то вроде этого', - подтвердил Торкиль Фостри. 'Здорово бы было подготовиться'.

'Но эрла Торфинна здесь нет?' - уточнила Гроа. 'Может статься, он не принимает Дункана всерьез, подобно тебе. Ведь ты за мной посылал?'

Уже потом Торкиль Амундасон понял, что должен был солгать, но тогда он не успел осознать глубину этой лжи. 'Нет, Торфинн', - возразил Фостри.

'Чтобы заключить сделку?' - поинтересовалась Гроа. 'Ты бы согласился на нее, не посоветовавшись со мной?'

'Заключить сделку? Ты здесь ради твоей собственной безопасности' - удивился Торкиль.

'То есть эрл Торфинн собирается опять отказаться от уплаты?' - напирала Гроа. 'Вероятно, я буду в большей безопасности, если он просто отдаст причитающееся за Кейтнесс, пусть даже возьмет это из доходов от Мореи. Возражать я не стану'.

Лишь глупец поймал бы ее на этом, хотя Амундасон довольно ясно видел, - однажды Торфинн за такое ответит. Торкиль Фостри сказал: 'Возможно, его шаги никуда не приведут. Они демонстрируют только предосторожность. Дункан сейчас по уши втянут в собственные дела, а мы находимся в ожидании их плодов'.

Супруга Торфинна спокойно изучала Торкиля. Однако высказалась: 'Дункан на протяжение шести лет являлся королем Альбы и ничего не делал, кроме удержания Камбрии и присмотра за подкрадывающимися к нему родственниками. Ты намекаешь, - что-то подтолкнуло его к решительным поступкам?'

'Дункан осаждает Дарем', - произнес Торкиль Фостри. 'Это улучшит твое состояние? Торфинн, по его словам, собирается отречься от своей покойной матери, Беток, и провозгласить себя незаконнорожденным, как герцог Нормандии и король Магнус. Разумеется, ты удивлена, как она дошла до рождения этого глупца Дункана'.

'Лулах говорит - ', - выпалила Гроа и осеклась.

'Очередная фантазия?' - поинтересовался, улыбаясь, Амундасон.

Гроа объяснила: 'У него есть целая родословная линия, связанная с моим супругом. Одна из относящихся к ней историй гласит, - матушка лорда Макбета оказалась обольщена высоким привлекательным мужчиной, оказавшимся на поверку Нечистым. Как только на свет появился наполовину нечистый ребенок, его отец совершил... обещания'.

'Нечистым был Сигурд', - не переставая улыбаться, ответил Торкиль. 'И ты вправе иногда называть Торфинна наполовину нечистым или даже с головы до ног. Однако, я ручаюсь тебе, Беток и покойный эрл Оркнеев заключили договор по всем правилам, пусть даже Церковь должна была сначала уладить вопрос с Кринаном. Попасть из постели настоятеля на Оркнеи, - наверняка, в каком-то роде, настоящее потрясение. Но Сигурд был великим человеком. Расскажи это Лулаху. Прежде чем заключить союз, они с Финдлехом многократно бросали друг другу вызов, едва ли щадя противника. А теперь, что тебе нужно из того, что мне по силам привезти? Повара я прислал. Сапожник требуется?'

'Нет, полагаю, пока Дункан не потерпит поражение во взятии Дарема?' - ответила Гроа. 'Где сейчас эрл Торфинн и когда он вернется?'

'Когда ты узнала о трудностях Торфинна с высылкой известий о его передвижениях?' - поинтересовался Торкиль Фостри. 'Тем не менее, далеко он быть не может. Несомненно, эрл приедет встретиться с тобой, как только вернется. Можешь быть уверена'.


Рассказывая о состоявшейся беседе спустя три часа Торфинну, в действительности находившемуся не дальше принадлежащих ему строений у Мут Хилл, в Дингуэлле, в устье следующего залива, Торкиль Фостри высказался. 'Не думаю, что существует возможность нашей общей ошибки и удачи Дункана в овладении Даремом. Нам известно, - с ним люди из Оссори, дядюшки Малдреда Улидиана и, разумеется, сам Малдред вместе с арендаторами. Какую бы обширную территорию не отвоевал для себя недавно Эадульф, Дункан все равно может рассчитывать на множество своих вассалов в Камбрии. Он не наработал навыков для прорыва к утесу, но, по меньшей мере, способен перекрыть узкий участок полуострова с линией речного побережья и обречь Дарем на голод. Не полагаешь, что для этого у него достаточно людей?'

'Людей у него достаточно', - согласился Торфинн. Кто-то принес три яйца, оставшихся от погибших чаек, и Торфинн ими играл. 'У него даже есть в запасе некий добрый совет. С Дунканом отправился Тор из Аллердейла и его боевая дружина'.

Торкиль в молчании воззрился на воспитанника. Затем произнес: 'Значит, вот чем ты занимался'.

'Итак, никто из четырех племянниц эрла Эадульфа не собирается посылать мужа на помощь Дункану', - произнес Торфинн. 'Я пытался убедить Альфгара, что это хорошая мысль, но он чуть корабль не потопил своим хохотом. Как бы то ни было, Дункан относился к числу тех, на кого Эадульф напал, поэтому в равной степени может подвергнуться опасности. В любом случае, Эадульф будет защищать Дарем насмерть. Городок основан его дедом, он же устроил там гробницу Святого Катберта. Дарем славится богатством: это мощная цитадель, обладающая землями, соблазнительными и для праведника, - что в Лотиане, что в Англии. Тот, кто имеет Дарем и Камбрию, держит в ладони север Англии и юг Альбы. А если добавить сюда еще голову Святого Освальда, то возникает возможность поставить подошву и в область Шрусбери'.

'Кости Христовы', - тихо вздохнул Амундасон. Он сконцентрировался. 'Что по поводу Кринана?'

'Согласно моим предположениям', - ответил Торфинн, - 'Кринан сейчас безмятежно пребывает в Келлсе'.

'Я привез тебе сообщение от Сульена', - произнес Торкиль Фостри. 'Он предвидел подобное?'

'Более или менее. Что он говорит', - поделился эрл, - 'так это то, что мы можем ждать лицезрения войска Дункана на третьей неделе июля или до нее. Если, разумеется, никто Дункана у Дарема не прикончит'.

'Никто, подобный Тору?' - уточнил Амундасон.

'Величие Господне, нет', - возразил Торфинн. 'У меня нет желания избавиться от Дункана. Тебя еще не поразило, что мне выпала определенная роль в жизни родственников Дункана? Устранить Дункана с тем, дабы они сумели пойти по его стопам? Вспомни об Орме. Вспомни о Лигулфе. Вспомни о Малдреде. Вспомни, - если достанет стойкости, - о племяннике Кальфа, Сиварде'.

'Ты прав', - согласился Торкиль Фостри. 'А теперь и объяснил это. Позволь мне как-нибудь сразиться против Дункана'.

Зная Торфинна, он подождал и, стоило трем яйцам полететь в его сторону, чрезвычайно ловко поймал их.


Несмотря на услуги, предоставленные Тором, троюродным кузеном его брата, король Альбы Дункан направился в Дарем, по примеру деда вот уже тридцатилетней давности.

После окончания сражения эрл Эадульф, в соответствии с семейным обычаем, поручил группе женщин собрать наиболее привлекательные головы противников и водрузить их на окружающие рыночную площадь колья. Он заплатил коровами, но женщины сделали бы это и бескорыстно, настолько доставляло им удовольствие расчесывание курчавых бронзовых волос, длинных усов и мужественных красноватых клинышков бород. Каждый принадлежавший ирландцам трофей едва ли мог уменьшить степень одержанной победы.

Голова Дункана продолжала оставаться на его плечах и отсутствовала среди собираемых.

Деятельность внутри и между двумя заливами, взявшими в кольцо полуостров Гроа, достигла вершины ужасающих соотношений и приостановилась. Женщины прекратили доить домашних коров, кладущих морды им на плечи, в бухту вернулись тюлени. А потом, через день или два, только тюлени в нем и остались вместе с монахами, ибо все остальные бежали.

Навестить супругу явился Торфинн.

Синна увидела его приближение с места, где сидела на солнышке с Сигурдом. Она находилась у входа в одну из маленьких покрытых соломой хижин, беседуя с одной из рабынь, размалывавших в ручной мельнице муку для выпечки. Поверх ворчащего скрипа мельницы вдалеке можно было услышать голоса монахов, присматривавших за Дуфтой и учившихся у него, а над головой стал различим, стоило ладони девушки упасть с ручки, шум жаворонка, его крылья в вышине бились часто-часто, но затем затихли. Находясь в деревянной постройке, Гроа услышала топот копыт и вышла прояснить обстановку.

Молодая женщина заплела волосы, и свет обрамил ее голову и лицо, словно оправа - драгоценный камень. Те же самые лучи солнца, когда он приблизился, озарили супруга госпожи Мореи, выделив его выступы и рубцы.

Синна подтолкнула девушку, та вскочила и побежала забирать у эрла поводья, пока он продолжал молча и неподвижно сидеть на скакуне. Торфинн вручил их и спешился, но, как только Синна решила последовать за служанкой и маленьким пони, остановил ее. 'Нет. Я прибыл попросить всех вас приготовиться к отъезду. Близится сражение, и я хочу, чтобы вы оказались в безопасности'.

Между хижинами началось движение, и к отчиму медленно подошел Лулах. Он уточнил: 'Кто конкретно приближается?'

'Дункан потерял Дарем', - предположила Гроа. 'И, так как не сумел удержать юг, обязан защитить от тебя и от Рогнвальда оставшееся ему наследие, раз уж не добился его приращения?'

'Отчасти', - согласился эрл Торфинн. Он обернулся к Лулаху. 'Мы говорим о моем единоутробном сводном брате Дункане, короле Альбы, благодаря браку вошедшем в семью эрла Нортумбрии и надеявшемся прибавить восточную часть северной Англии к западной. Однако Дункан отыскал других претендентов, сильнее его. Поэтому Дункану и потребовалось бросить взгляд на север'.

'На Морею?' - уточнила Гроа. 'Дело не только в Кейтнессе, не правда ли? Дункан, в любом случае, хочет вытеснить тебя из Мореи. Он стремится к контролю над властью мормеров. К контролю надо мной и над Лулахом. И, если ирландские силы придут ему на помощь у Дарема, то Дункан также получит сейчас еще и большее войско, чем то, которое мог когда-либо наскрести, даже учитывая, во что способно ему обойтись поражение'.

'Значит, он использует пришедшее войско в максимально скором режиме, пока вместе с тем в состоянии объединиться до наступления момента ярмарки в Телтауне. Ибо именно там предвидится избрание нового главы Коллум-Силла, нового предводителя церкви Колумбы в Альбе и Ирландии, правда? И одним из кандидатов может стать отец Дункана, Кринан, благодаря своей семье, равно как и Дуфта - предъявить права на Армах и Келлс, благодаря внучатому дядюшке. То есть -'

Гроа замолчала, прижав ладони к губам и воззрилась на Торфинна. 'То есть', - медленно подвела она итог, - 'Дункан идет за тобой, за мной и за Лулахом... и еще за Дуфтой'.

Повисла тишина. Держа руку на плече Синны, Лулах ничего не говорил. Совсем рядом взлетел бекас, солнечные лучи ярко высветили его полосатую, словно у угря, коричневато-белую спинку и подняли ввысь песню, будто вырвавшуюся из растущего под водой тростника. Эрл Торфинн спросил: 'Письмо от Сульена. Кто еще о нем знает?' И затем, увидев полуулыбку в глазах жены, произнес: 'Прошу у тебя прощения'.

'Она уже давно умеет читать', - заметил Лулах. 'Сульен мог тебя оповестить'.

Сын Гроа теперь был того же роста, что и Синна. Пожилая женщина двинулась и взяла мальчика за упавшую с ее плеча руку. Она сказала: 'Вы совершите ошибку, эрл, оставив нас здесь. Куда мы можем сейчас податься, так чтобы никто нас не отыскал?'

'В Кейтнесс', - ответил Торфинн. 'Там уже стоит в ожидании корабль. Вы окажетесь в абсолютной безопасности, что бы ни произошло. Если Дункан направится на север от Тарбатнесса, вам потребуется лишь сказать, и капитан отвезет вас в Норвегию. Или туда, куда захотите уплыть'.

'Или на Орнеи?' - уточнила Гроа.

Ее муж одарил госпожу Мореи взглядом. 'Туда тоже', - кивнул он. 'Как бы то ни было, это вряд ли меня касается'.

'Неужели?' - удивилась Гроа. 'Я полагала тебя большим собственником, пусть даже в глубине души... Синна, иди и вели укладывать все. Все, у нас имеющееся. Мы ничего после себя не оставим. Мы...' Она обернулась к эрлу Торфинну. 'Сколь долго?'

'Едва ли тебе нужно им говорить', - усомнился эрл. 'С минуты моего появления на нас смотрят лиц тридцать. У тебя в запасе три часа'.

'Три..' - Гроа снова воззрилась на Торфинна. 'Ты оставил нас тут, пока войско Дункана не приблизилось на расстояние в три часа пути?'

'Он располагается гораздо дальше, чем ты считаешь', - ответил ей муж. 'Я лишь желал удостовериться, чтобы твой корабль стоял вне поля зрения. Дункан знает, - ты здесь. И должен продолжать двигаться, веря в это'.

Синна повернула мальчика кругом и устремилась по испещренной камнями траве, созывая окружающих. Гроа вздохнула: 'Не понимаю. Ты дал Дункану добраться до дальней северной границы, не собираясь встретиться с ним. Через Морею?'

'У него нет кораблей', - объяснил эрл. Торфинн оторвал взгляд от селения. 'Дункан вынужден продвигаться. С собой у него есть кое-какие запасы, по пути обнаружатся еще большие , и это без малейшего оказываемого сопротивления. Пока он не дошел до Инвернесса, Дункан на своей земле и подвоха не ждет. Я тут только его мормер, и то, потому что являюсь наследником Финдлеха и твоим супругом. Дункан надеется найти здесь верность тебе и он ее найдет. Но он не встретит никого встревоженного и готового сразиться с ним от моего лица'.

'Дункан, наверное, рассматривает наш союз как странный', - произнесла Гроа. 'Если жена мормера и ее народ позволят захватчику войти и пересечь область ради войны с супругом впустившей, с мормером'.

'Он уже намекал тебе, как мне представляется, что наш брак недействителен', - ответил эрл. 'Разумеется, Дункан узнает, что ты здесь, лишь потому что насильно привезена с намерением удержать тебя вне его охвата. Он все еще надеется, когда все это завершится, сохранить Морею при новом мормере, что подразумевает попытку не причинить ей вреда. Дункан предполагает, - я рассекаю воды на западе, - его слуха достигают крайне убедительные сведения. Он знает, что тут Дуфта, ведь ему о том равно сказали, да и сам Дуфта уведомил меня, что не уедет. Стоит ему переступить границу Эскадейла, Дункан попадет со своей захватнической армией на мои земли и должен будет взглянуть в глаза последствиям'.

'Насколько велико его войско?' - поинтересовалась Гроа.

Взор Торфинна изучал ее лицо. 'Велико', - ответил он. 'Однако дурно управляемо'.

'А твое? Об управлении вопросов не задаю', - с иронией произнесла молодая женщина.

'Если события сложатся хорошо', - парировал эрл, - 'его количества окажется достаточно'.

'Но точно ли?' - усомнилась Гроа. 'Понимаю, ты не в силах обратиться к Морее. Тем не менее, за твоей спиной весь Оркнейский архипелаг, Росс, Кейтнесс и Западные острова, вероятно, равно и люди Эчмаркача. Закаленные и привязанные к стране'.

'Треть Оркнеев', - уточнил эрл Торфинн. 'Однако, как я уже сказал, этого окажется достаточно. Мне надо вернуться за тобой с телегой для вещей. Что еще?'

Гроа осталась там, где и была. 'Треть Оркнеев? Рогнвальд тебе не помогает?'

'Я его не просил', - ответил Торфинн. 'Полагаю, он сейчас в Уэльсе, грабит корабли с вином вместе с Гриффиддом. На Эчмаркаче лучше не заморачиваться. Он может присоединиться, когда увидит, на чьей стороне победа. Еще?'

'Все. Привози свою телегу через три часа', - велела Гроа. 'Синна с мальчиками может отправиться в Кейтнесс. Я же остаюсь с Дуфтой'.


То, что Торфинн согласится после пяти горьких минут спора, могло изумить любого, но не его супругу. Она знала, эрл послал Скегги привезти ее на север с приказом не позволять ничему встать у них на пути. Если бы Торфинн хотел переместить Гроа в Кейтнесс, то сделал бы это. Не сделал, значит, у подобного шага больше не имелось значения.

Когда Сигурд с криком прильнул к ней, а ошеломленная Синна попыталась отступить на берег, эрл Торфинн применил всю необходимую силу, чтобы их разъединить и направить корабль по определенному тому маршруту с сыновьями и ближними Гроа на борту.

Если она погибнет, Лулах останется жить, дабы однажды, в качестве полноправного мормера Мореи, бросить Дункану вызов. И если Рогнвальд отдаст голову на расщепление разъяренной уэльской матери семейства, Сигурд выживет, чтобы стать эрлом Оркнеев и удержать свои владения на севере. Ни Гроа, ни Торфинн не были незаменяемы.

Монахи также уложили вещи, приготовившись уехать в безопасное место, найденное для них эрлом среди холмов чуть выше устья реки. Безопасное, при условии благополучного исхода сражения. И если люди Дункана пройдут весь край, такое же подходящее для смерти, как и любое другое.

Бывший настоятель не выказал удивления от принятого Гроа решения, как и от очевидного факта поддержки подобного поступка ее мужем.

'Он мудр', - сказал Дуфта. 'Он понимает, что ваше место рядом с супругом, а его - рядом с вами. Стали бы вы поступать иначе?'

Улыбаясь, Дуфта продолжил утрамбовывать в мешок одеяла и, видимо, даже не заметил, что никто ему не ответил.


## Глава 20


Ирландцы в армии Дункана все время переговаривались. Такой кары после шести лет страданий от промахов деда он явно не заслужил. Переговаривались даже на заре, когда священник благословлял их на великий поход, в который они отправлялись, ради Святого Колумбы и Христа, или, может статься, наоборот.

Дункан не знал и того, кто исполнял обязанности священника, потому как Малдуин, епископ Альбы, отказался прийти и сделать свою работу после испытанного при Дареме поражения. По меньшей мере, он быстро превратился в невидимку, и никто из занимающих в Дареме сан важнее в последующие недели не мог похлопать его по плечу и забрать принадлежащие ему средства к существованию в Файфе и Нортумбрии.

Дункан мог быть верховным королем Альбы, но оказался не в состоянии ничего с этим сотворить, как и с ирландцами. Исключительно картина золота викингов, хранящегося в северной цитадели Торфинна удерживала их здесь после случившегося при Дареме.

Внук Малкольма до сих пор не верил в произошедшее там. Он мгновенно увлек к Дарему войско, треть от коего двигалась верхом, и пронесся по раскинувшемуся перед ним краю от Гилсленда вдоль Тайнсайда к побережью реки Уир.

Должно быть сотни метнулись к стоящей перед ним крепости, и Дункан позволил им туда устремиться. Все больше ртов требовало пищи. Король не собирался нападать. Просто устроиться за стенами и ожидать, пока жители начнут голодать, зная, что ни Лигулф на севере, ни Сивард на юге его не потревожат. Стоит Дункану захватить Дарем, в соответствии с принятой теорией, ему достанется вся Бернисия от Тисайда на севере до Форта, и, в конце концов, надзор над землями церквей Святого Катберта и Святого Кинримунда в Файфе и Лотиане, нравится это Лигульфу или нет. А еще в Уэстморленде и Камбрии.

Скача на север с падающей перед ним тенью и с восклицаниями ирландцев за ним, Дункан припомнил, - именно Малдред воспрепятствовал трем судам с элем подняться к Дарему по течению реки. Именно Малдред не сумел помешать их содержимому попасть в руки войска. Далее можно спросить себя, кто отправил данные суда. В настоящий момент Дункан просто испытывал благодарность по отношению к небесам за то, что нашлось довольно трезвых, дабы остаться и наблюдать за созданным речными петлями высоким скалистым полуостровом. Чтобы ничего туда не проникло и ничего оттуда не ускользнуло.

В голову бы не пришло, что кто-то, даже Эадульф, окажется столь дурным, что целую ночь проведет, ослабляя ряд частокола вдоль оконечности обрыва. Или нет, иначе, пока тот вдруг не превратится в плоскость, и перед ним не возникнет череда стали, сверкающая и спустившаяся на спящий лагерь еще с двадцатью такими же, подобными ей полосами позади.

Дункан больше не станет использовать лошадей. Несущих войско в мгновение ока туда, куда требуется. Выносящих его еще быстрее. Королю Альбы повезло скрыться со столь обширным множеством соратников, какое он только мог себе позволить. Дункан надеялся, - их медные пики облекутся в шаровую молнию и расплавят пространство вокруг братства Святого Катберта. И Святой Катберт, в подходящий час, возвратит внимание парусине из гагачьего пуха.

К королю подъехал Малдред, сообщивший: 'До людей с острова Джура дошло известие о блюде в монастыре Абернети. Они, в свою очередь, поделились им с остальными'.

В тот миг группа проезжала через Файф. Общий отец не мешал Дункану не любить Малдреда, и тот его не любил. Но, благодаря Малдреду и отцу, короля защищали и поддерживали жители Атолла, и его свита могла отдохнуть и запастись провизией в монастыре Кринана. Дункан произнес: 'Я же приказывал тебе разбить все связи, дабы люди Файфа и Ангуса взяли пришельцев в кольцо. Езжай и выполняй. И объясни им, что блюдо уже давно забрал Торфинн'.

Дункан не знал, правда ли это, но не тревожился. Каким-то образом ему следовало довести их до севера без совершения грабежей. Он верил, рядом довольно землевладельцев, способных защитить свое имущество, пока королевское войско не достигнет пределов Ангуса. Тем не менее, не взывал к жителям Мара и Мореи, пусть и был, в качестве короля Альбы, для тех верховным владыкой. Данные края принадлежали Торфинну, а до него, отчиму эрла, Финдлеху, прежде чем два племянника последнего его убили.

Внук Малкольма не думал, что Морея может восстать против него. Малдред спорил, но в нем не текло королевской крови, он был лишь сводным братом. Беток родила только двух сыновей: его, Дункана, и Торфинна, которого деду требовалось отправить на тот свет многие годы тому назад. Со всеми остальными Малкольм разобрался: с двоюродными братьями, с половинчатыми племянниками, способными разделить королевство. Они, как один, оказались повержены с великим мастерством и тщанием.

Несправедливость этого переполняла Дункана. Он сказал Малдреду: 'У нашего отца, настоятеля, было множество возможностей. Зачем потребовалось оставлять нам избавление от Торфинна?'

Только что подвергшийся оскорблениям трех мужчин из Форфара Малдред хладнокровно ответил: 'Эта мысль принадлежит твоему деду. По его словам, он предпочел управляющих Торфинна королю Норвегии. И помешал ирландцам еще больше задушить Мар и Бьюкен. Конечно же, огромный успех предпринятого ты заметил'.

'Надеюсь', - проронил Дункан, - 'Его Величество полагает, что мой господин Кринан в силах что-то с этим поделать, кроме как считать свои деньги во время пожара Данкельда'. Никто в ином смысле, помимо физического, не рассматривал настоятеля Кринана как отца Дункана. Причиной тому стало еще и пренебрежение аббата к тому, что Дубдалейт из Армы и его брат пробили себе путь к Альбе и могли спокойно взять под надзор кельтскую церковь к моменту открытия в следующем месяце ярмарки в Телтауне. Если только Дуфта, как называли Дубдалейта, не исчезнет с дороги. Дуфта, монах, прежде исполнявший обязанности настоятеля в Дире, теперь, согласно свидетельствам самых надежных посыльных, находился на полуострове в Тарбатнессе вместе с госпожой Мореи и ее сыном и наследником, Лулахом.

Той ночью войско Дункана расположилось в полях вокруг Перта, а на следующую - обнаружило все требуемые запасы, ожидающие пришедших в Данкельдском монастыре Кринана. Но снабжение в процессе похода не являлось проблемой. С собой армия несла довольно, чтобы быть уверенными, - никто голодать не станет, к тому же на всем протяжении пути можно было осуществить покупку или же обмен. Хотя ячмень еще не вызрел, попадались рыба, рогатый скот, либо дичь. Пусть не столь обильно, но в степени, по меньшей мере, снятия подобной заботы с плеч Дункана.

Когда добрались до Мореи, то нашли обстоятельства в лучшем состоянии, чем смел надеяться Дункан. Половина домов по длине маршрута были пусты, - маяки горели днями напролет, и правитель Альбы мог рассчитывать на что-то похожее. Но оставшиеся на родной земле наблюдали за шествием, не вмешиваясь, и, если им предлагали совершить покупку, продавали содержащееся в своих закромах.

Верховный владыка Альбы уже миновал лежавший перед ним путь и теперь наслаждался приемом в кварталах для постоя по праву, положенному ему в каждом округе. Сейчас Дункан не облагал местных жителей налогами, но желаемое им отдавали в рамках разумного, после чего молча созерцали дальнейшее продвижение армии.

Народ не любил Дункана. Только, как представлялось, и Гроа любили с достаточной степенью осмотрительности, да и Торфинн, их отсутствующий мормер, не внушал населению никакого чувства долга.

Госпожа Мореи. Гроа. Дункан вспомнил, как расстроился дед, когда на ней женился Гиллакомгейн в момент сбрасывания короля Олафа с трона Норвегии и установления вдоль течения реки Тей власти Кнута, принимающего от каждого присягу на верность.

Дед отправил Дункана в Инвернесс, где тот увидел дитя с отливающими краснотой локонами, с черными бровями и прозрачным взглядом.

Потом последовал следующий ошибочный расчет деда: завершившееся абсолютной катастрофой нападение на Торфина, повлекшее гибель Гиллакомгейна, появление Торфинна в Мореи и его брак с красноволосой наследницей.

Она была молода. Могла принести еще с десяток детей. После Гиллакомгейна и Торфинна любой мужчина встретил бы теплый прием, полагал Дункан, что уж говорить о правителе всей Альбы.

В этот раз Дункан сидел на троне объединенной Альбы. Не только на булыжнике в Сконе, не только в монастыре Данкельда и в части округов Файфа, Перта, Ангуса, Мореи и Лотиана.

Как и дед, Дункан являлся государем Камбрии и, если события сложатся благоприятно, мог таковым и остаться. Отвоевать у Англии больше земли, по примеру деда, в настоящий миг было выше сил Дункана. Однако он правил Альбой от Карлайла до Дункансби, поставил в Морее своего человека в качестве опекуна Лулаха...избавился от Форна...вынудил епископа Альбы остаться в Кинримунде...Дункан стал бы королем величественнее, нежели когда-либо являлся таковым Малкольм. Вместе с обладающей отливающими краснотой локонами женой.

Ирландцы переговаривались, и поднимающийся к долине Стратбоги Дункан слышал их, тем не менее, его это уже не беспокоило.

Рядом находилось море, рядом обретался враг.


* * *


Скегги заявил: 'Мне это не по душе. Он слишком самоуверен. Я молился Иисусу, молился Одину, Владыке Висельников, а ячмень в очаге продолжает подпрыгивать каждый раз, когда я бросаю вниз семечко. Не по душе мне это, говорю вам'.

'Да кто слишком самоуверен?' - уточнил Торкиль Фостри. 'Торфинн или Дункан?'

'Когда вы о том упомянули', - вздохнул Скегги, - 'признаюсь, - оба. Откуда Торфинн может знать о чем думает Дункан? Весь этот заговор стоит Локи, только Дункан не делает, что должен, согласно предположениям Торфинна, иначе бы Одину или Святому Петру пришлось разыгрывать меня, бросая кости'.

'Торфинн сказал, Дункан позволит им зажечь все тревожные костры, тот так и сделал', - парировал Торкиль Фостри. Они скакали на восток и очень скоро намеревались расстаться, - Скегги направлялся к Тарбатнесс Пойнт, а Амундасон - к командованию в Алнессе. Торкиль уже предвкушал грядущее расставание.

'Что я имею в виду, повествуя о самоуверенности', - проронил Скегги. 'Дражайшие Тор и Христос, вам приходится верить в свои возможности приведения во вражеские земли на далеком севере пешей толпы, причем, убедившись, что противник в курсе вашего продвижения'.

'Да, Дункан не хочет преодолеть всю эту дистанцию и обнаружить, что избавился лишь от половины из нас', - произнес Торкиль Фостри. 'Он не может удерживать страны по примеру норманнов, размещая по крепостям своих людей. У Дункана и нет никакого человеческого запаса, как у нас нет крепостей. Ему надо истребить каждого из предводителей и запугать выживших до такой степени, чтобы те начали платить дань и поставлять солдат в любой требуемый момент'.

Глядящий вперед Скегги размышлял о чем-то еще. 'Три раза по тридцать сотен', - отметил он. 'Столько, как говорят, у Дункана людей. Три раза по тридцать сотен, а мы собираемся им противостоять! Думаете, у нас есть какая-то возможность?'

Торкиль Фостри заколебался. 'Поэтому я и направляюсь на юг. Не представляю, какая возможность может у нас быть. У них больше мужчин, но у них еще есть Дункан'.

'А у нас - Торфинн', - в тон ему произнес Скегги. 'Он хороших кровей, пусть это мое мнение, но склонен отчасти подвергать себя риску. Вы его воспитали. С вашей точки зрения, является Торфинн человеком, способным вести боевые действия подобного рода?'

Амундасон никогда не воспринимал Скегги слишком серьезно, но вопрос крайне чувствительно задел его сердце, чтобы не обращать на него внимания. 'Не знаю', - ответил Торкиль Фостри. 'Когда-то полагал, что знаю, но больше не представляю. Все, что я могу тебе ответить, это - если мы готовимся умереть, то должны сгореть в пламени, а не загнить в кислом хнычущем закоулке'.

'В пламени. Как Гиллакомгейн', - мрачно подвел итог Скегги и рысью со своими людьми устремился через топи прочь.


'Мне кажется', - высказалась госпожа Мореи, - 'что представителям религии следует в нынешние дни быть в первых рядах сражающихся. Но и трудности, разумеется, мне видны. Довольно тяжело понять - на каком языке молиться, да и какому Богу молиться, когда благословляешь столь разношерстное войско'.

Стоя в роще позади нее и глядя сверху вниз на сверкающее течение Аверона, Дуфта из Бьюкена и Кланн Синаида улыбался сквозь густоту бороды и похлопывал испещренной шрамами ладонью по рукояти меча. 'Если это облегчит вам душу, она очень скоро покинет ножны, вашему супругу нужно только повелеть. Макбетад, сын Айнмира, главный поэт Армы, разыгрывает ее с тезкой против Келлса, словно стянувший курицу у двух лис. Думаю, как только уэльсец уйдет, нам всем должно стать спокойнее'.

'Нам должно быть достаточно спокойно', - ответила Гроа, - 'в пятнадцати долгих милях от Дингуэлла, где мы и находимся. При условии, разумеется, что Дункан у Дингуэлла остановлен'.

'О', - протянул Дуфта и раздул свою обширную грудь, вдыхая аромат еловых деревьев. 'Теперь мне не следует совсем уж на это полагаться. Мне абсолютно не следует на это полагаться. Я - человек скромный, вы знаете, но, подобно пчелам Святого Модомнока, люди пытаются меня отыскать, не важно, где бы я не скрывался... Вам, как моему желудку, не кажется, что надо упускать глоток и кусок съестного до того, как мы устроимся любоваться на обоюдные крики этих важных лордов?'

Аромат еды успел достигнуть Гроа, добравшись до нее из стоящих позади домов углежогов, предложивших приют и убежище людям Дуфты и госпожи Мореи. Она молча обернулась и двинулась меж деревьев. Хихикая в глубь бороды, за Гроа последовал Дуфта.

'Вы бы сказали, - впусти в дом свинью, и она прямиком отправится на кухню', - проронил Дуфта.

'Я бы сказала, - крупные суда тонут, корыта - продолжают плыть', - ответила Гроа. 'Пойдем, вы благословите пищу. Ей это, несомненно, требуется'.


В Форресе, как Дункан и предполагал, как происходящие из богатого поселения, так и с побережья, люди одновременно схватили принадлежащую им живность и заперлись за частоколом городища на холме. Вокруг стояли соломенные хижины со скулящими внутри одним или парой псов, но ничего кроме них жители оставить не пожелали. Когда компания ульстерцев вломилась в крохотную церквушку, ее тоже обнаружили совсем пустой.

Одного из них Дункан, для примера, повесил, после чего поставил вокруг возвышенности надежную стражу, дабы никто не сумел выбраться и принести с собой рассказы о происходящем. Ибо сейчас они имели значение. Затем он спустился к берегу реки и остановился там, со шлемом в изгибе руки, с топорщащимися от послеполуденного легкого ветра усами и с заалевшими от удовольствия погрубевшими щеками.

На берегу виднелись три корабля. Три круглодонных кнорра, получивших плату от Хардекнуда и наносивших ущерб восточному побережью подбором груза в разных местах к моменту обнаружения Дунканом у Бервика. Тот заплатил главе порта, собравшемуся было направить их к своему господину и протрезвил одного-двух участников команды до степени возможности объяснения от них желаемого.

Властитель Альбы надеялся, что тут они тоже снискали себе неприятности, пропив последнее из выплаченного им и искромсав груз. Только три нанятых кнорра с продвижением его, Дункана, войска ничего не объединяло, а к минуте, когда кто-то это поймет, с делом окажется покончено.

Дункан выслал разведчиков, и те вернулись с известиями, на которые он возлагал надежды. Эскадейл, что в следующем заливе, остался без защиты. Торфинн, спустившийся по течению, дабы не пустить брата на север, торопливо собирал людей по пути. Но, как бы быстро эрл не двигался, он не мог, в соответствии с донесениями, перебросить мужчин к югу, чтобы успеть спасти полуостров Кромарти. Поэтому позицию следовало обустроить еще севернее, у Дингуэлла.

'Ты был прав', - согласился Малдред, когда об этом услышал. Если бы не нотка удивления в голосе, то на большее его сводный брат и не надеялся. 'Значит, в действие приводим первый план. Я отплываю, а ты направляешься в Дингуэлл. Или уже передумал?'

Дункан не передумал, - Дингуэлл находился там, где должен был очутиться Торфинн. Там, где стояла вместительная усадьба эрла, там, где рядом с устьем реки Пеффер располагался Мут Хилл, и где с холмами соседствовал долгий вливающийся в море канал. Дойдя до полуострова Тарбатнесс, движущееся войско вставало перед необходимостью проскользнуть между морем и горами в Истер Россе (Восточном Россе), в котором и был Дингуэлл, место собраний. Если Торфинн не желал утратить Тарбатнесс, как и Кромарти, ему следовало встать здесь и преградить Дункану дорогу.

Да и Дункан не стремился заставлять родича ждать напрасно. В тщательно подобранный час, скажем, ровно меж зарей и полднем, единоутробный сводный брат должен будет оказаться среди своих прибитых молотом язычников и узреть, как войско его господина, вооруженное сталью, заполняет до горизонта просторы долины.

Возможно, он испугается. Возможно, по мере их приближения, воодушевится от мысли, что противник представлен количеством, скромнее предполагаемого, в целом сравнимого с числом мужчин под его командой, только далеких от родного дома. Дункан надеялся, - Торфинн ощутит себя приободрившимся, даже испытывающим презрение. Надеялся оказаться там, когда его выражение лица изменится, ибо, некоторым образом, при непосредственной встрече с королем и создателем, оно, несомненно, изменится. Пока изменение, так или иначе, не произойдет и относительно него. Эадульф устроил представление с головами нескольких ирландцев. Он же, Дункан, предложил забрать домой на главной мачте одного из кораблей, голову эрла Оркнеев.

Потому как корабли являлись его маленьким подвохом. Дункан сожалел, что сам не вышел в море, но, пусть вид Малдреда, как обычно, оставил его равнодушным, два находящихся рядом с ним предводителя были хороши. И если даже всего две из трех высадок на сушу принесут успешный результат, их окажется вполне достаточно. Сошедшие на берег в процессе одной из них, разумеется, отыщут и монаха, и молодую женщину. А отыскав, направятся на юг, к Дингуэллу, чтобы замкнуть линию у Торфинна в тылу.


В Дингуэлле, в усадьбе мормера, Арнор, скальд эрла, повесил свою арфу, встряхнул, снимая судорогу, рукой и произнес: 'Они все намерены там отоспаться. Как вы можете им это позволить, учитывая, что войско Дункана только что перешло через реку? Им уже не хочется песен, единственное, чего они хотят, - выспаться'.

'Как и я', - отозвался Торфинн. 'И я иду вон туда, - где погашены светильники, поэтому оставшимся из вас лучше последовать моему примеру. Откель?'

'Я разбужу вас, мой господин эрл, если появятся какие-либо известия', - кивнул Откель. В последние год или два, по наблюдению Арнора, в боевой дружине объявилось некоторое количество молодых людей. Скальд расположился рядом со Старкадом и спросил: 'Сколько у него скороходов? По пути я миновал одного, опять удаляющегося, тогда как я в усадьбу возвращался'.

Старкад ответил: 'Они сменяют друг друга по всему полуострову. И не задавай глупых вопросов. Лучше засыпай'.

'До сих пор не понимаю, почему Торфинн полагает сон безопасным', - удивился Арнор. 'И если это глупый вопрос, то мне легче его задать и остаться в живых, чем выбрать иную дорогу'.

Старкад фыркнул. С другой от него стороны голос заметил: 'Арнор, тут дело в периодичности приливов и отливов. Теперь успокоишься? У тебя еще будет весь завтрашний день, чтобы поразмыслить о твоих стихах'.


Разумеется, существовали воины о приливах и отливах ничего не слышавшие, но к их числу не относились государи, воспитанные рядом с течением реки Тей или рядом с заливом Солуэй и сознающие значимость этого, либо же отыскавшие нужного человека, дабы тот им о данном явлении поведал.

Малдред, чей корабль должен был первым совершить высадку, сидел на тюке с сырой шерстью, держа в руках капитанский светильник, и снова изучал кусочек пергамента с набросанным на нем полуостровом. Он имел форму выдвинутого в сторону моря топорика. На острие лезвия находился Тарбатнесс и предназначенное ему для высадки место, у устья, у Росскина, что под зазубриной режущей части. На том же самом берегу, в пятнадцати милях к западу, лежал Дингуэлл, с предварительно размещенной там сейчас армией Дункана, расположенной в пределах доступности и приготовившейся к сражению.

На север, параллельно густонаселенной части полуострова, лежало побережье острова Уэстрей, где следовало высадиться Муирдаху из Улидии. Оно находилось в пятнадцати милях к западу от Святого Колмана, куда надлежало сбросить людей Арху, - ровно в сердце Тарбатнесса. Численность лазутчиков была определена с тщанием, ибо, хотя на севере жилищ существовало мало, по слухам, супруга Торфинна и знаменитый монах обрели дома именно там. Кроме того, не обходилось без укреплений, - и в долине Улладула, в центре, и, конечно, у Росскина, где приказали высадиться ему, Малдреду. Торфинн не был столь простодушен, чтобы ждать от противника направления всех его сил на Дингуэлл, когда здесь, с помощью решительных мужчин на плотах или на лодках, получалось устроить переправу с одного берега залива на другой. На побережье могло прятаться порядка сотни разведчиков, надеющихся, как они думали, перехватить первый заход войска Дункана, с трудом шлепающий милю по волнам, отделяющим одну бухту от другой.

И эта сотня содрогнется, когда первые лучи обрисуют силуэт грузового суда с уже тремя сотнями вооруженных бойцов, выскакивающих на берег для нападения на нее.

Малдред свернул карту ровно в секунду опрокидывания светильника и столкновения носа корабля с одним из первых океанских валов, пришедших с юго-востока. Он начал падать. Ладонь ударилась об овечью шерсть, поднявшись в приветственном жесте, и рухнула, задев голову животного, сохранив внутри клочок овечьего жира и опарышей.

Малдред лег на накреняющиеся банки гребного судна и хлебнул воды.


***


Однажды в подобную же ночь ее матушка осталась бодрствовать. 'Когда мужчины отправляются в настолько тяжелое путешествие', заявила Берглиот, - 'женщинам не следует смыкать глаз'.

Поэтому Гроа даже не попыталась, она оставила внизу небольшие хижины, разделяемые с населением крестьянского хозяйства, и дом кузнеца. Все эти постройки прятались за приречными топями.

Где-то заплакал ребенок, еще где-то послышался шепот: остальные также обнаружили погружение в сон тяжелой задачей. Госпожа Мореи предположила, что монахи предались молитве, но, даже если и так, то делали они это тихо. За дверью, поблизости от лощины, раньше служившей приютом старой кузнице, сквозь деревья светила луна, проливая волны серебра на мир тьмы и молчания. Единственными звуками оказались отклики дикой природы, ведь рогатый скот уже давно угнали к холмам по ту сторону озера, как и собак. Гроа всматривалась в мрак на востоке и на юге с краешка маленького пригорка, ощущая, как ветер шевелит ее волосы и задавая себе вопрос, - что же принесет утро.

Голос Дуфты произнес: 'Мудрец однажды сказал: 'Если ты презираешь смерть, то почему же так любишь спать?... Я нужен вам или нет?''

'Я могу задать тот же самый вопрос', - откликнулась Гроа.

'О, да', - ответил монах. 'Не стоит забывать, - вы прекрасно натренированы относительно поведения ребенка и мужчины. Полагаю, этой ночью мы с вами друг другу нужны'.

Ветер завыл, и в лунном свете качнулись три тени. Гроа произнесла: 'Кузнец ушел сражаться за Торфинна. Его супруга говорит, что он пользовался славой'.

'Это старинный обычай', - произнес Дуфта. 'Когда-то в Уэстрее был монастырь, а еще болотное железо и дубы для получения угля. Кузнец изготавливал котлы, лемехи для плугов, заклепки, черпаки, иногда серебряные чаши и литые кресты. После оседания здесь норманнов, те сохранили кузницу для ковки мечей, упряжи и топоров... Кресты будут лить опять. Сыновья кузнеца находятся тут, в хижине'.

Гроа не ответила. Спустя какое-то время Дуфта поинтересовался: 'Дело в красоте ночи или в ваших сыновьях? У вас есть право оплакивать и то, и другое'.

'Отец теряет зрение', - объяснила госпожа Мореи. 'А я не виделась с ним вот уже тринадцать лет'.

Гроа знала, что Дуфта обернулся к ней. 'Моя бедная дочь', - вздохнул он. 'Это крайне крохотное защитное укрепление, дабы скрыться за ним, но я могу присоединиться к вам, если желаете, пока вы не отыщите лучший приют'.

'Тут такого нет', - вздохнула Гроа. Конечно же...конечно там - на востоке виднелось две черные тени, - там, где еще мгновение назад ей мерещилась одна? Конечно, расшевеливший подол платья ветер был промозглее, затронув равно и море, создав увядшие шумы от испарения древесного дыма, дерна, травы, влажного мха и дышащих ночью растений. Дуфта прошептал на гэльском наречии, и Гроа прислушалась, ожидая молитву, но обнаружила вместо нее нечто отличное.


Стоит среди лесов мой ветхий старый дом,

Никто не ведает, что Господа хранит он.

Здесь ясень, наверху орех шумит тишком,

Вокруг величественного древа мягкий склон.


Защитой вересковых две двери надежно служат,

Их перемычкой жимолость я взял.

В лесной прохладной тесноте глаза внезапно обнаружат, -

Опорой для всего - кабан, что прежде тут шнырял.


Размер избушки крохотен, но карлика убежищем она не стала,

И многим путникам знакомы к ней травой заросшие пути.

Из-под конька мелодия сладчайшая струны не раз слетала,

Дрозда подруга верная спешит все ноты по округе разнести.


Пусть поглощен ты собственными славными благами,

Что по значению богатство, без сомненья, превзойдут,

Я благодарность чувствую за отвоеванное ангелов мечами,

Которые всегда на страже, лишь Христа слова их призовут.


'Когда все представляется утраченным, что-то все равно остается', - уверил Дуфта.


Дункан велел: 'Стоит нам напасть, сразу ищи золотой шлем. Торфинн всегда носит шлем Кнута. Полагаю, это напоминает ему о днях обучения жизни в стиле лорда. Где священник?'

Священник, в несвойственной призванию манере, спал. Дункан приказал растолкать его и привести к нему в шатер. Исповедь не заняла много времени: в течение проведенных на поле двадцати четырех часов мало возможности было собрать что-то серьезнее незначительных прегрешений. После окончания ритуала Дункан оставил священника рядом с собой - повторять предназначенные для них двоих на следующее утро речи и с помощью поэта записывать их, если вдруг в нужное время слова из головы вылетят. По мере приближения утра Дункан почувствовал, к собственному удовлетворению, что не боится и что почти счастлив.

С заходом в бухту движение кнорра стало степеннее, и три сотни солдат, на нем перевозимых, принялись ворчать и усаживаться.

Было еще темно, как и предполагалось. Им следовало бросить якорь, согласно повелению Дункана, лишь когда появится достаточно света для нахождения опоры, а затем для аккуратного подавления способной встретить на берегу группы, без оставления кого-либо в живых. Трети высадившихся предписывалось нанести удар в направлении севера - по Улладулу, после чего встретиться с другими двумя отрядами, тогда как две трети обязывались вернуться на кнорр и двинуться вверх по заливу, сойдя на сушу в местечке под названием Клахан Биорах и напав на войско Торфинна с тыла.

На протяжение всех этих лет разговоров на саксонском у Малдреда возникало мало предлогов применить свой гэльский. Действительно, он считал беседы с Муиредахом и Арху в ходе длительного ожидания в Форресе довольно сложными. Так вышло, что большая часть мужчин, бившихся под их рукой, отличались одинаковым с ними происхождением. Что до Малдреда, он успокоился, поговорив с капитаном, уроженцем Швеции, чье наречие можно было услышать в Нортумбрии чуть ли не каждый день. По меньшей мере, Малдред знал, - этот человек его понимает.

И все равно, почти тут же, как они начали подниматься по течению к Росскину, произошла путаница в определении преследуемых целей. Малдред потребовал, чтобы кнорр спустил парус и продолжил остаток пути на веслах, капитан же возразил, объяснив, - воды здесь слишком сильны для нескольких весел, которые поведут на себе грузовое судно. И все бы казалось абсолютно верно, но, согласно ясному графику, рукав до Росскина состоял из бегущего по ровному песку мелководья и требовал искусного управления кораблем. Малдред снова достал пергамент и наклонил его к светильнику и еще смутному розоватому свету с востока, начавшему заливать и небо, и море. Но капитан забрал у него карту и светильник, унеся те на корму корабля, чтобы продемонстрировать схему своим рулевым. Вглядываясь в море, за капитаном последовали гребцы.

На корме копья, шлемы и шишечки щитов отбрасывали алый отсвет, равно как и набегающий на пески Роскина тонкий прилив вдалеке. Сколько бы вооруженных осведомленностью пар глаз ни было на палубе, никто не заметил блеска воды на полпути между судном и берегом, и никто не услышал ленивого движения волн, идущего не от кромки залива, а от песчаной насыпи, находящейся ровно перед расписанной пастью змеи на носу кнорра.

От главной мачты разнесся чей-то возглас: 'Назад! Бегите назад! Быстро!' И на грани возможностей три сотни мужчин выполнили данный им совет. Кнорр ударился о песчаную насыпь и взлетел с легкостью скользящих по снегу санок на салазках.

Три сотни мужчин рухнули, напарываясь друг на друга, тогда как капитан с командой, включая человека у мачты тихо исчезли за бортом. Выпрямившись, залитые кровью и ругающиеся, Малдред со своей командой для высадки обнаружили себя безнадежно и крепко застрявшими в широкой песчаной полосе, полностью окруженной водой, за которой виднелся поблескивающий разгорающейся зарей берег.

На берегу в форме изысканного полумесяца стояла изгородь из ровных сплетенных друг с другом полос.

За и между ними просматривались сверкающие брызги рассвета, начинавшего клониться в сторону наблюдавших и взорвавшегося до боли знакомой песней.

Песней стрел, сопровождаемых выбрасываемыми копьями и извергаемыми ядрами, созданными из полыхающих соломы и смолы.

Треть выброшенных в песок погибла в первые же пятнадцать минут, после чего Малдред прыгнул в море, махая повешенной на наконечник копья рубахой. Оставшиеся поплыли и двинулись вброд за ним.

Вставало солнце.


У обители Святого Колмана, на севере, Муиредах из Улидии ошибок с высадкой не допустил.

Кнорр подплыл так близко, как только мог, и люди Муиредаха прыгнули в море, разделившись, как и было условлено, на группы, ибо на высокой платформе над песком, скалами и разбросанными тут и там темными молчаливыми хижинами находилась обнесенная частоколом крепость.

Мужчины ринулись в хижины, обгоняя одна группа вторую, но обнаружили жилища пустыми. Крепость, стоило до нее добраться, тоже оказалась покинутой, а в маленьком храме не нашлось ничего, кроме ноток воскуренного ладана, свидетельствовавшего о присутствии здесь кого-то совсем еще недавно.

Совсем не этого они ожидали, но случившееся просто означало уход священника и молодой женщины на запад, где группа Арху их отыщет и захватит, либо же люди Малдреда нанесут по ним удар из Росскина.

Тем временем их собственный план нападения отличался редкой прозрачностью. Одна небольшая группа, с мечами наготове, прошла на восток, прочесывая участок между обителью Святого Колмана и границей Тарбатнесса. Остаток, в количестве пятидесяти человек, повернул на запад, двинувшись через болота и топи, отделившие их от товарищей в Уэстрее.

Высадившиеся были довольно грамотны, никаких ошибок в составленном ими плане не наблюдалось. Они выбрались на сушу при первых же солнечных лучах, и к моменту начала преодоления двенадцати миль, запланированных к преодолению, небо успело проясниться ровно настолько, чтобы увидеть пятнистые зелено-розовые курганы. А с ними и яркие изумрудные подушки, подстилающиеся под пожухшую до соломенного оттенка предательскую траву, выдающую болотистую местность с ее коричневатыми торфяными лужами и иссеченной ветром пушицей.

Сначала показалось, что Господь решил покарать отправленных в дозор. После искусного выхода из трясины твердая почва под ногами принялась из-под них ускользать.

Разведчики остановились, среди увязших была половина первой группы из пятидесяти человек, и попытались вытянуть из засасывающей хватки топи одну погрязшую в черную жижу ногу за другой, тогда как их товарищи двигались по щетинистой сухой траве и вереску и вряд ли готовились остановиться, пока также не ощутили, что вода достигла уже до лодыжек. Они находились достаточно близко для предупреждения второй группы, но третья и четвертая, в таком случае, вставали перед необходимостью самостоятельно выяснять, что только что случилось и выстраивать маршрут, по которому направился бы любой здравомыслящий житель холмов. И тут засвистели стрелы и полетели копья, поодиночке, из разных точек, начав методично сокращать число попавших в западню.

В конце концов, дозорные с трех сторон лицом к лицу столкнулись с рядом вооруженных мужчин: полностью и по последнему слову снаряженных, занимающих лично ими выбранную землю. Они проявили в бою отвагу, оставив в нем большинство товарищей.


Последний из трех кораблей обогнул мыс у Тарбатнесса, миновал побережье Святого Колмана и неуверенно вдоль северного берега полуострова направился на запад, к Уэстрею.

Неуверенно, потому как рулевое весло сломалось и починить его не представлялось возможности, скобы на парусах в течение ночи ослабли, и кнорру не оставалось нечего, кроме как ползти на силе своих оставшихся шести пар весел.

Поэтому не Арху был виновен в прибытии судна в назначенное место высадки, когда солнце уже встало, и когда прилив отбежал настолько, что воды реки Тайн покинули бухту, дойдя до линии розоватого песка, казалось, уходящего от берега в бесконечность. Так как корабль не был в состоянии подплыть ближе, отряд высадился на мелкий песок и сумел преодолеть по нему половину пути, прежде чем мужчины увидели на фоне светлого небосвода размер и форму выступивших против них впереди вооруженных сил.

В отличие от товарищей, им пришлось вступить в ожесточенную битву сразу же. Против серьезно превосходящих по численности врагов. Вступить и погибнуть.


На юге от Дингуэлла войско проснулось на заре и тут же услышало речи - Дункана и священника, после чего преклонило для благословления колени. В назначенный для отправки в Дингуэлл час, в середине утра, мужчины выступили для обхода отрога холма и спуска к Мут Хилл.

По пути, вышедшие искали вдоль тронутой солнечными лучами дороги бухты змеиную голову на носу корабля Малдреда, но так и не смогли ее отыскать. Дункан совершенно не обеспокоился. Людям Малдреда ничто не мешало успеть высадиться и отогнать судно, чтобы оно забрало их после боя. Либо же корабль постановили вернуть в более удобное время, когда сражение завяжется, тем самым сподвигнув Торфинна к бегству или к капитуляции.

Они обошли холм и натолкнулись на словно вскопавшую побережье ураганом сталь со стягами над ней. Это было ожидавшее захватчиков войско Росса и Кейтнесса, стоявшее позади сияющего огненной искрой позолоченного шлема Кнута на возвышающейся голове брата Дункана, Торфинна.


Окружающие Торфинна соратники ждали. Солнце блестело сквозь белый шелк флага, так что ворон черной тенью ложился на шлем и плечи эрла, взмахивая крыльями, будто являя знамение. Будто сам Один послал им Хугина или Мунина, Мысль или Память, и совсем скоро копье посвящения уже просвистит над головами противников: Один овладеет вами целиком. После чего милости ждать станет невозможно.

События могли до этого и не дойти. Но здесь им следовало сразиться, не полагаясь на преимущество неожиданности, дарованное более удачливым соратникам, которые столкнулись с остальными высаженными Дунканом на полуострове группами. Торфинн ясно дал это понять, повторяя перед собравшимися на протяжение всего утра.

'Король заранее рассеял часть своих сил по полуострову. Но также поступили и мы. Он начал действовать, имея войско значительнее, чем у нас, и разница между нашими лагерями до сих пор в его пользу. Вам придется биться, тяжело биться у Дингуэлла. Подобное стоит затрачиваемого вами времени. Выиграете сражение, значит вам не понадобится вступать в бой снова. Проиграете, и весь север превратится в поле брани, где встретятся Норвегия и Альба'.

Все это было правдой, все понимали, и люди из дружины - лучше остальных. Пока Торфинн держал Кейтнесс, Росс и Кромарти, он защищал их от любого хищника. Эрл называл брата королем, и тот таковым являлся - в Альбе. Но тут, в Россе, Дункан не был для них королем, равно как не был он им для Торфинна. То, что эрл задолжал правителю Альбы за Морею считалось его личным делом.

Почти каждый из присутствующих, так или иначе, сражался за Торфинна в процессе его набегов, его военных морских путешествий. Большинство из них могли сказать, что знают эрла. Никто не стал бы претендовать на понимание Торфинна или на знание, откуда он черпает имеющиеся у него силы. Эрл отличался удачливостью, ему во многом очень сильно везло. Оставаться рядом с подобным человеком значило прислушаться к здравому смыслу. Поэтому, когда трубы войска Дункана засверкали и заревели, когда стяги дернулись, и топот идущих мужчин мгновенно сменился громыханием ног, пустившихся в бег, а копья и мечи в секунду блеснули, приготовившись к удару, люди под знаменем с вороном ответили столь же резко, как их заранее тому научили.

Выросла стена щитов. Поднялись копья, взвешиваемые на ладони и готовые к броску, из ножен напевно выскользнули гладкие мечи. Над ними взмахнула правая рука Торфинна с заслонившим солнечный диск окантованным медью и серебром лезвием. Подали приглушенные голоса длинные горны, и в воздухе померкло, словно вспорхнули, принявшись кружиться, встревоженные сухопутные и морские птицы.

Начав движение, войско закричало. Крик выработал собственный ритм, достигавший слуха Дункана отдельными отрывками, пока противник переводил дыхание, и пока обе стороны не приблизились друг к другу настолько, чтобы, вопреки общему гаму, различить возглас, издаваемый соперником.

Они выкрикивали языческое имя его брата. 'Торфинн! Торфинн!' Двойной хриплый звук прокатился от холма к холму и вознесся на вершину Бин Уаис, пока войско с южной стороны его не перехватило и не противопоставило ему собственный клич. Затем уже с обеих концов засверкали наконечники копий, и возгласы 'Торфинн!' и 'Альба!' смешались с криками и со стуком металла о древесину.

Удар от слияния двух войск походил рев от переворота слоя земли, но тут вместо почвы были плоть и ткань, и вместо перекрывания булыжника булыжником сталь находила на сталь. Каждая сторона пыталась прорезать вторую, человек так близко оказывался к человеку, что утыкался в лезвие его меча, очищающий себе путь вперед и рубящий, если опять обнаруживал направление вниз. В подобной давке кольчуги и шлемы едва ли обладали большей пользой, чем шлемы снятые и обшитые металлом куртки, на преобладающей части бойцов. Выживанию способствовали скорость взгляда и реакции руки, а не тяжесть металла в ней, нагревающегося в растущей августовской жаре. Наравне с жарой бойцов терзали зловоние от выпущенных кишок, увеличивающийся страх, подкармливаемый призраками прежних войн, и уже принявшиеся собираться мухи.

Первый пик битвы миновал, как и первая в ней передышка. На одной стороне продолжал сиять позолоченный шлем, на другой - мелькала белая маска короля. Вот опять заблистал меч Торфинна, и он воскликнул: 'Назад! Назад, мои соратники! Назад!'

Ирландцы со стороны Дункана отхлынули. Послав собирать их, белый от напряжения и ярости король сначала не услышал возгласа или не осознал, что происходит. Кто-то сказал ему: 'Мой господин! Мой царственный господин, они отходят!'

Слишком долго он строил нацеленные к тому проекты: как мог Дункан усомниться в них сейчас, когда те воплощались в жизнь? Внук Малкольма откинул голову назад и расхохотался. 'Разумеется!' - согласился король. 'Прибыл корабль Малдреда. Глупцы полагают, что должны улететь или окажутся схваченными нами. Где, по-вашему, ожидает теперь сила, поднятая Арху, чтобы вырасти за их спиной? А? Где, по-вашему, поставлены остальные люди Малдреда, готовые предоставить гостям заслуживающий их всех теплый прием? Вперед, мои крепкие парни Альбы. Вперед, разбейте врага!'

Солнце достигло своей вершины и остановилось в ней, сжигая творящееся на земле.

Вдали над происходящим, в Вальгалле, в Зале Павших с его шестью сотнями и четырьмя десятками дверей, Хеймдалль Страж глядел вниз и видел, как войско севернее отбросили назад, словно ясеневые крылатки, полетевшие в гущу пустынного полуострова с преследующим их по пятам вихрем королевских солдат.

Полуострова пустынного, по крайней мере, от войск Дункана из Альбы, которые, в ожидании победы, следовало подтянуть в назначенные места. Высадившиеся с Малдредом, Арху и Муиредахом люди лежали среди болотных мхов, были разогнаны ранеными по закоулкам, либо уже валялись беспомощными внутри двух огромных трюмов кнорров. Кораблям дали повеление остановиться на расстоянии от берега, дабы успеть забрать своего победоносного господина, но, в действительности, они качались посреди реки, ожидая приказа из-под стяга с вороном.

Вместо всего этого взявшие верх над захватчиками три армии Торфинна вложили мечи в ножны и ринулись объединяться на ласковых зеленых центральных просторах Улладула с его храмом и хозяйским домом, откуда река Стратрори, оставляя лощину, змеилась вниз к устью залива. И там мужчины на короткий период устроились в засаде.

Люди на низкорослых пони, целый день скакавшие, вливаясь одна партия в другую, несли товарищам весть о прибытии предводителя, Торфинна. И как ей и было сказано, состоявшая уже из трех частей группа, наконец, поменяла место своего нахождения.

Войско Дункана промчалось сквозь вересковые пустоши, крича об одержанной победе и не подозревая, что в настоящий миг позади его крушит армия Торфинна лезвиями мечей уже погибших. Подымающееся в тылу эрла, на его флангах и позади отяжелевшего множества Дункана войско совсем не относилось к ополченцам, поддерживающим празднующую победу Альбу. Это были разъяренные мужи занятой земли.


## Глава 21


Как и в любом другом вопросе, на войне существовали свои условности. Именно к ним решил прибегнуть король Дункан, когда, в конце концов, осознал, что затеянное сражение он проигрывает.

Прежде всего он не до конца осознал собственное положение, еще сильнее своих полководцев увязнув в иллюзиях. Войско Дункана, кинувшись в преследование, утратило разумную долю сохранявшегося порядка, хотя предводительствуемый монархом центр продолжал держать плотность. Отступая, армия Торфинна также потеряла ранее имевшийся в памяти образец, позолоченный шлем эрла, брата короля, сверкал, словно огонь на болотах, сначала в одной части уходящих контингентов, потом - в другой.

Происходящее вызывало у Дункана раздражение. Он надеялся на непосредственную битву, человек с человеком, так, чтобы Торфинн, не взирая на условности, вряд ли сумел бы выжить. Либо же, если несчастье не случится с ним сразу, чтобы подручные Малдреда, Арху или Муиредаха проследили за результатом должным образом и помогли кампании достигнуть ясного финала, без утомительных последствий в виде выкупа или принесения клятв, о которых придется потревожиться. Стоило войску Торфинна разомкнуть строй и побежать, гонимому ужасом далеко вперед и только переводящему бой на незначащий уровень, Дункан тут же начал испытывать смутное сомнения в составленном плане, настолько брат казался надежно защищенным. Когда же люди Торфинна принялись выбиваться из привычного ритма, смущенные восклицаниями, и, наконец, остановились, попав в кольцо сияющей стали, первым чувством короля оказалось облегчение, сопровождаемое пылкой мольбой. Дункан просил, пусть тщеславие выдавит брата из центра его отряда к остриям копий встречного нападения, о чем позднее скальд обязательно сложит некую бессмертную боевую элегию. Ведь северяне едва ли беспокоятся об образе своей жизни, каждого помнили столь долго, сколь могла свободно тянуться оставленная им о себе слава.

Но вместо того, чтобы славно скончаться, встретившись с лезвием меча Малдреда, братишка Торфинн, как представляется, воодушевился мыслью о необходимости повернуть вставших под его руку бойцов и выдержать сражение с Дунканом. Тот не возражал.

Подталкивая вперед находящихся вокруг копейщиков, Дункан нашел мрачное удовлетворение в мощи, с которой его люди бросались на противника. Лишь включившись в бой лично и начав сражаться, он увидел, - импульс, продемонстрированный войском, обязан появлению за их спинами, возникшей словно ниоткуда, вражеской армии.

Король обернулся в поисках стягов Малдреда и Арху, но не обнаружил их. Вместо этого, отвечая на первое промелькнувшее у него желание, взгляду Дункана предстал шлем Торфинна, направляющегося прямо к нему брата. Позади Торфинна, четко прорисовываясь каждым лицом среди многочисленного войска, шли бойцы, числом значительно преобладающие над теми, с кем властитель Альбы встретился у Дингуэлла. Эти бойцы быстро приближались к Дункану, целеустремленно и не имея на флангах или в тылу преследователей. Все они являлись его противниками, равно как и те, что взяли в кольцо полчища за его спиной.

Дункан проиграл сражение. Он тут же подумал о том, стоило ему понять, что уже принимает участие в битве, что одно войско крушит другое, а его собственный телохранитель мчится защитить господина. Дункан проиграл сражение и, спасая жизни людей, спасая свою жизнь, должен был сдаться. Таковы правила.

Кто-то ринулся сквозь образованное вокруг него человеческое оцепление, и Дункану снова пришлось использовать меч. Торфинн тоже бился: брат мог различить его шлем и оружие в ладони среди остальных сражающихся мужчин в тридцати футах от себя. Чтобы привлечь внимание эрла, следовало прибегнуть к помощи трубача. Кольчуга заскрипела от сделанного вдоха, кожа под ней царапнула шею. Король повернул голову и закричал, перекрывая гул, обращаясь к знаменосцу.

Рядом с королем Альбы оказался священник с окровавленным топором в руках. Он произнес, пронзительно крича на своем западно-камбрийском наречии: 'Мой господин! Бегите, пока можете! Этот языческий дьявол убьет вас!'

Дункан воззрился на святого отца. 'На нашей стороне численное превосходство', - произнес он. Защищая себя, король нахмурился. Раньше Дункан никогда не сдавался. Он осаждал Дарем и, будучи отбит, просто отступил. Когда захватчики пытались высадиться на побережье Альбы, король вступал с ними в борьбу, убивал, либо прогонял, сохраняя их предводителей у себя для дальнейшего получения выкупа. Дункан ни разу прежде не терпел поражения в бою от войска, обладающего численным преимуществом над его собственным. Внук Малкольма произнес: 'Он же мой брат?'

'Брат помнит об имеющемся родстве?' - поинтересовался священник. 'Цена высока, и Торфинн еще не замечен в особом проявлении благочестия. На его месте, вы и сами испытали бы искушение'.

Один из защитников короля, сражающийся рядом, услышал разговор. Он предложил: 'Пока побоище продолжается, мы можем вывести вас, мой царственный господин. А потом священник выйдет вперед и объявит о сдаче. Остановка произойдет достаточно быстро. Вы сохраните жизни. И не придется платить выкуп или выполнять принесенную присягу. Быстро. Мы пойдем с вами'.

Должно быть, Дункан согласился, хотя этого и не помнил. Должно быть, он также снял шлем с закрывающей лицо маской, по которому его удалось бы обнаружить. Кто-то нашел другой и нахлобучил, до сих пор окровавленный, на голову монарха, в то время как защитники того прокладывали дорогу к кромке сражения. Большинство ирландцев пытались сделать то же самое, но могли уследить исключительно за противником. Тяжелейшим оказался последний этап. Шестеро из двенадцати сопровождающих Дункана погибли, прежде чем внезапно добрались до деревьев и сумели ускользнуть. По мере продвижения король думал, что теперь слышит шум гораздо меньший, чем мучал его в сердце битвы, ему даже померещилось, как рядом промелькнуло белое одеяние. И вот не осталось никаких звуков, помимо топота бегущих ног и эха дыхания. Дункан отбросил шлем в сторону.

Беглецы решили подняться на корабли и уже направились к ним, когда столкнулись со второй группой товарищей по несчастью, сообщившей им, что суда захватил Торфинн. Конечно же, так оно и случилось, иначе ничего из произошедшего бы не состоялось. Немного погодя спасшимся впервые в течение дня улыбнулась удача. Они заметили пасущегося поблизости со своим убитым наездником сначала одного низкорослого пони, а затем и второго. Дункан увидел залепившие всю мягкую почву окрест следы от копыт и понял. Понял, как все это было провернуто.