# Жатва. Запись 2

Борис Гуанов

## ЗАПИСЬ 2.


## 2.1. БЕССМЕРТИЕ.


Написав о своём происхождении, в ожидании Ника я размечтался. А хорошо бы вот так выстроить в ряд всех моих предков и расспросить их, как они жили-поживали, какая у каждого судьба, на кого и какими чертами внешности и характера я похож.

Интересно, сколько же их было? Возьмём хотя бы за сто лет, считая, что каждое новое поколение появляется, в среднем, через 25 лет: двое родителей, четверо бабок и дедов, восемь прабабок и прадедов и ещё 16 пра-пра. Итого тридцать прямых предков, передавших мне часть своих генов, - с середины ХIХ века! А ещё за сто лет - с середины ХVIII века - у каждого из 16 прапращуров тоже наберётся по 30 предков, т.е. за двести лет у меня уже 30 + 16х30 = 30х17 = 510 кровных предков. А сколько же будет за тысячу лет? От безделья я попробовал сочинить формулу для вычисления количества прямых предков. По ней за три века у меня уже накопились гены от 8190 предков, а за четыре века, т.е. со времён Ивана Грозного - уже от двух миллионов.

Да столько народу, пожалуй, в то время не было во всей Московии! Нет, так считать нельзя. Дело в том, что наши предки жили довольно замкнутыми группами, например, в одной деревне, так что потомки одного и того же предка могли скрещиваться. Так, браки между двоюродными братьями и сёстрами не только не запрещались, но были в порядке вещей. Это, конечно, уменьшает общее количество предков, но не думаю, что очень сильно. А если среди предков вдруг - в результате торговли и войн - появлялись представители совсем другого народа: варягов, половцев, монголов, каких-нибудь чухонцев, турок, поляков, литовцев, французов, немцев, - то количество разных пращуров снова резко возрастает.

В общем, за тысячу лет существования русского народа речь всё равно идёт о смешении в каждом из нас сотен тысяч разных генов. Вот почему мы все такие разные, но всё-таки в силу территориальной общности имеем общие национальные черты, отличающие нас от других народов. И я подозреваю, что предки передали нам не только особенности физического облика, но и особенности строения души.

Кстати, в кого у меня карие глаза? В маму, а у мамы - в бабушку Фиму, а у неё-то, простой крестьянской девчонки из Бологого в кого - не знаю, теперь уже не установишь. Но, значит, был среди моих предков какой-то южанин или южанка с карими глазами и южным темпераментом. Иногда я это ощущаю.

Каждый из нас, ныне живущих,- это уникальный цветок, корни которого уходят в столетия и переплетаются в самых причудливых сочетаниях. Масса этих уже отмерших корней и представляет собой ту почву, на которой мы вырастаем, цветём, даём плоды и в которую в конце концов ложимся сами. А из наших побегов, превратившихся в корешки, вырастают новые цветы, тоже совершенно особенные. Так человечество живёт уже сотни тысяч лет и постепенно покрыло собой всю Землю: где густо, как где-нибудь в Китае или Индии, а где и редко, как в тундрах Сибири, Канады или африканских и азиатских пустынях. Так что мы - зелёная трава на Земле, унавоженной телами наших предков, оживлённая кусочками их бессмертных душ, переданных нам, как росток с набухшими почками. Так и все мы должны лечь в эту почву, чтобы жизнь на Земле продолжалась.

Но почему же я снова воскрес? К чему бы это? Зачем? Может, я должен стать свидетелем чего-то эпохального?

Через несколько дней, когда Ник появился в следующий раз, вид у него был недовольный и раздражённый. Я, как щенок, обрадовался его появлению, повернулся перед ним в своем наряде, а это были шорты и футболка, и спросил:

- Как я выгляжу, нормально?

Он скривил губы, и голос из него произнёс:

- Какое убожество!

Я опешил:

- Что-нибудь не так?

Он процедил:

- Тряпки дрянь, а, главное, в своих воспоминаниях надо поменьше всей этой генеалогии - дедов, бабок и прочих предков, тем более дальних родственников, подробнее о себе. То, что раскопал старые бумажки, неплохо. Больше документальности.

- Я покивал:

- Хорошо, хорошо. А кто твои родители? - поинтересовался я. Ник усмехнулся:

- У меня их давно нет, я их уже почти и не помню. О папаше у меня одно воспоминание - как он насильно обливал меня, ещё детсадовца, ледяной водой для закалки, и как я при этом орал. Поэтому я был рад, когда мамаша мне сказала, что его больше нет. Ну, а она была ещё круче, била нещадно за каждую двойку, психованная. Недаром загремела в дурдом. Помню, был ещё дед, вернее, помню только его мягкую бороду, которой он меня щекотал, когда мы с ним возились, да ещё двух бабок - одна была вроде бы добрая, а другая - злюка. Но всё это было уже более 700 лет назад.

- Как это? - я разинул рот от удивления.

- Да вот так. Дело в том, что мы бессмертны. Например, мне уже 721 год.

- Не скажешь, - пробормотал я.

- Уже в XXII веке, по-вашему, проблема телесного бессмертия была решена. Успехи в клонировании людей привели к созданию полного возобновляемого банка органов практически для каждого человека. Такие клоны называются спящими, и их используют для пересадки органов по мере необходимости. Во мне, например, 99 % органов - от моих спящих клонов. Но я - не клон. А практически 90 % живущих сейчас на Земле мужчин - это живые клоны. Что ты так вытаращилась? - он снисходительно улыбнулся.

- Половое размножение - это анахронизм. Живые клоны получаются куда физически совершеннее прямо во взрослом состоянии, и никакой возни с детьми. А так как людей на Земле и так слишком много, то новые люди - это уже никому не нужно. Мы их делаем только для возобновления работника на вакантном рабочем месте в случаях, когда человека так размажут по стенке, что от него остаётся только мокрое место. И то при этом из спящего клона делают живого. Жаль только, что при этом личность погибшего исчезает, и по существу живой клон - это новый человек без всяких воспоминаний о прошлом, чистый лист. Конечно, мы можем ввести в его чип всю информацию об его оригинале, но практика показала, что всё равно при этом личность не восстанавливается. Мы делаем это только по просьбе самого живого клона или в случае необходимости, например, для клона-разведчика, но большинство живых клонов предпочитают жить своей жизнью и не интересуются жизнью своего оригинала. Так что мы бессмертны, но с весьма малой вероятностью нас можно уничтожить, - Ник запнулся, словно сказал что-то лишнее.

- Слушай, а как же секс? Его тоже отменили? - удивился я.

- Ну, нет, мы трахаемся, как кролики, - подмигнул мне Ник и хлопнул меня по заду.

- А детишки, они ведь такие милые? - я представил себе своего внука, и это воспоминание так защемило в душе, что я прослезился.

- Не пускай сопли, никаких детишек - засраных штанишек. Никаких токсикозов, выкидышей и кровавых родов. Никаких детских болезней, яслей, детсадиков, школ и воспитателей. Чувствуешь, какая экономия ресурсов? - он важно поднял палец.

- А как же любовь к ребёнку, на которую они все так трепетно отвечают? Ведь это самая чистая любовь на свете, - возразил я.

- Это ты про педофилию? - засмеялся он. - Знаю я эти ваши старорежимные повадки. А порки, подзатыльники, ненависть подростков к родителям - это ты помнишь? Вспомни, ты была счастлива в детстве? Молчишь? То-то. Вот ещё один плюс бессмертия и отсутствия деторождения - нет смены поколений. Ведь раньше во все времена молодые люди хотя бы тайком, за маской показного почтения, в глубине души ненавидели стариков и с нетерпением ждали их смерти. В их глазах старичьё заняло все лучшие места в жизненной иерархии, закоснелые старые ретрограды не давали пробиться ничему новому, прогрессивному, а ещё эти выжившие из ума, отставшие от жизни старпёры командовали, как молодёжи жить. Это был вечный конфликт отцов и детей и в обществе, и в каждой семье. Особенно остро стоял вопрос о наследстве. И чем богаче было ожидаемое наследство, тем сильнее было желание молодых наследников завладеть богатством предков. Скажи откровенно, разве ты втайне не желала скорейшей кончины своих родителей? - с саркастической усмешкой Ник взглянул на меня.

- Упаси Боже, Ник! - открестился я. - Да моим родителям и нечего было мне оставлять после своей смерти. Всё, что они могли мне передать, они отдали ещё при жизни, и это не оценить деньгами, за что я им вечно благодарен.

После паузы я спросил:

- Что же это за люди получаются, которые вообще не знали материнской любви?

- Нормальные, без комплексов, разумные люди, рассчитывающие только на себя. Хочешь кого-нибудь любить? Я принесу тебе кошку, - поставил он точку в этом разговоре и исчез.

Впервые мне стало как-то жалко этих полубогов из будущего.

А вот главные новости середины ХХI века:


- "В Анкаре провозглашён Великий Туран - Всемирный союз тюркских государств. В него вошли Турция, Азербайджан, Туркмения и Узбекистан. Казахстан заявил о своём согласии вступить в Великий Туран при условии его конфедерации с Россией";

- "Лига арабских стран объявила о преодолении разногласий между суннитами и шиитами, прекращении многовековых братоубийственных распрей и о создании Великого Арабского Халифата в составе всех стран Аравийского полуострова, Магриба и Сахеля, Ирака и Иордании. Правительства Ливана и частично оккупированной Турцией Сирии от вступления в Халифат воздержались. Халиф Алладин заявил, что открывает свои объятия всем мусульманам";

- "Под давлением массовых демонстраций правоверных о союзе с Халифатом сообщили правительства Пакистана, Ирана, Индонезии, Албании и Афганистана. Великий Туран занял выжидательную позицию";

- "Саудовская Аравия, Пакистан и Иран заявили о предоставлении своих ядерных потенциалов в распоряжение Халифата";

- "Усиление партизанско-террористической войны на Северном Кавказе, в Татарстане и Башкирии. Восстание в Синдзяне. Гражданские войны в Нигерии, Эфиопии, Заире, Танзании, Кении, Гане и многих других африканских странах с существенной долей мусульманского населения";

- "Халифат предостерёг о том, что любое вмешательство Запада, Китая и России в гражданские конфликты против мусульман приведёт к превентивному применению ядерного и химического оружия";

- "Массовая эмиграция евреев из Израиля в США";

- "Страны Восточной Европы: Польша, Чехия, Болгария, Румыния, Венгрия, Словакия, Словения, Македония, Хорватия, Греция и Монтенегро исключены из Евросоюза за систематические нарушения европейских норм в области прав человека и финансовой области";

- "Запуск первых термоядерных реакторов в США и Евросоюзе. Запад заявляет о прекращении своей зависимости от экспорта углеводородов";

- "Американские космические аппараты не обнаружили никаких признаков жизни на спутниках Юпитера и Сатурна".


Когда он снял вторую печать:

...и вышел другой конь, рыжий;

и сидящему на нём дано взять мир с земли,

и чтобы убивали друг друга;

и дан ему большой меч.


(Апокалипсис. Гл.6 п.п.3,4)


Моё золотое детство:

- первая случайная связь;

- "пить, курить и говорить я выучился одновременно";

- баба Фима с Барсиком;

- старт гонки длиною в жизнь;

- первые грибы.


## 2.2. Я РОС, КАК ВСЯ ДВОРОВАЯ ШПАНА.


2.2.1. МЕЛОЧЬ ГОРОХОВАЯ.


На одной из первых моих фотографий - весна 1946 года, где я прогуливаюсь с какой-то интересной дамой, увы, давно забытой. Мои первые детские впечатления связаны с двором на Гороховой улице, дом 12, где я с мамой, папой и бабушкой Фимой жил до конца 1952 года в отдельной квартире, вернее, в небольшой комнатке, отгороженной от квартиры жены папиного дяди - Александры Фёдоровны, тёти Шуры, и её дочки Ольги Ивановны, тёти Оли. Эта квартира анфиладного типа, вытянутая в одну линию, имела парадный и чёрный ход, причем нам достался парадный.


У тёти Оли был муж с удивительным именем - Серафим Аполлонович - и сыновья: Василий - военный лётчик - и Виктор, который занимался парусным спортом, ходил на яхтах. По вечерам у них собирались старые друзья, и они играли в "козла" - какую-то старую карточную игру. Телевизоров-то не было. Я совсем не помню обстановку нашей комнаты, зато в квартире тёти Оли мне запомнились огромная картина в резной раме, висящая над диваном и изображающая зимний пейзаж в голландском духе, видимо, модная до революции копия фирмы Декамен, высоченное зеркало, тоже всё в резьбе, резные деревянные панели с охотничьими трофеями - зайцами и косулями, шторы на окнах и дверях с ламбрекенами и с кисточками.


По контрасту с этими остатками прежней роскоши в кухне и в большом тамбуре на входе стояли в несколько этажей клетки с белыми красноглазыми крысами, которых из-за нужды разводили для медицинских исследовательских учреждений. Меня предупреждали: "Не суй пальчик в клетку - кусят!". От этих крыс и от старой пыльной мебели в квартире стоял специфический запах (пылесосов ведь тоже не было).


Так как вся эта квартира располагалась на первом этаже, я часто вылезал во двор прямо через окно. Помню, как на зиму папа вставлял в окна вторые рамы, забивал и заклеивал щели полосками из газет. Потолки были высокие, так что на Новый Год папа приносил самые высокие ёлки.


Первый этаж сыграл роковую роль в благосостоянии нашей семьи. Дед Фёдор оставил немало золота и столового серебра, заработанного ещё в "мирное время", то есть до первой мировой. Бабушке Фиме досталось ещё кое-что и от Романовского, который умер вскоре после эвакуации из блокадного Ленинграда. Она прятала свои сокровища в люстре, а после войны передала всё это золотишко-серебришко маме. Мама всю жизнь корила себя, что не уберегла это богатство. Хранила она его дома, не особенно пряча. Когда все были на даче, в квартиру забрался какой-то случайный пьяница и всё унес, причем милиция его быстро поймала, но ничего не вернула. Чего-то требовать, особенно драгоценности, в то время было опасно.


Двор был вымощен булыжником. Дворник в белом фартуке с медной бляхой прибивал пыль водой из шланга, иногда, к общему восторгу, поливая и мелкую дворовую шпану. Порой по утрам во дворе раздавались громкие крики: "Точу ножи!" Это бродячие точильщики со своим станком с ножным приводом зазывали народ. На ночь двор запирался. По Гороховой громыхали черные "эмки" и грузовички-полуторки, иногда цокали копытами ломовые лошади, оставляя кучки навоза, и гремели телеги. По улицам Герцена и Гоголя ползали с характерным воющим звуком деревянные троллейбусы, внутри которых пахло дерматином и подгорелыми щётками электромоторов, и шуршали шинами прямоугольные жёлто-красные автобусы марки "ЗИС".


В то время в центре двора стоял огромный двухэтажный кирпичный дровяной сарай, ведь топили и готовили на дровах. Я помню пленного немца, который, подрабатывая, ошивался в нашем дворе. Отдыхая после доставки очередной вязанки дров на этаж, он в окружении дворовой детворы садился на дровяную кучу и тренькал что-то своё на полене с натянутыми струнами, подыгрывая себе на губной гармошке. Во дворе играли в пристенок свинцовыми битами, а также в казаки-разбойники, бегая по кучам дров.


Помню свою первую шалость, когда я ещё ходил пешком под стол. Во время какого-то праздничного торжества у тёти Оли гости сидели за длинным столом, а я нашёл катушку ниток и под столом опутал ниткой ноги сидящих. За шалости мама награждала меня подзатыльниками, а за какую-то крупную провинность отшлёпала мокрым полотенцем по попе и поставила в угол. Вспоминаю свои горькие слёзы. Папа же вообще никогда не наказывал, только грозился ремешком.


Любимой книжкой была потрёпанная толстая книга русских сказок, а из игрушек запомнился конь-качалка и плюшевый мишка. Родители водили меня в кинотеатр "Баррикада". Я очень боялся дикарей в "Тарзане" и "Пятнадцатилетнем капитане". На лыжах я катался в Александровском саду у Адмиралтейства.


Летом выезжали на дачу - сначала в Прибытково, где-то под Сиверской, а потом - в Старый Петергоф. На фото 1946 года - я с папиросой. Так как в моей семье никто не курил, здесь явно прослеживается дурное влияние Кыки. Помню, встречая родителей с электрички на платформе, я бежал с раскинутыми руками, изображая самолёт. Из техники у меня был скрипучий и тяжёлый трехколесный велосипед с педалями на переднем колесе.


В Старом Петергофе мои родители вместе с семьей Кыки снимали на лето веранду в доме на краю посёлка у старого дворцового парка с вековыми дубами. Я лазал по развалинам дворцовых построек, оставшихся после войны. Там валялось много бомб-зажигалок, гильз от патронов и снарядов, а на полянах между дубами цвели крупные ромашки. Собирали грибы, играли с двоюродной сестрой Ленкой в песочек.


Залив был поблизости, на песчаном мелководье плавали маленькие рыбки-колюшки. Кыка был заядлый рыбак и охотник, на заливе у него была маленькая фанерная лодка-плоскодонка. Он со товарищами браконьерствовали, ловили рыбу бреднем: сетью окружали прибрежные камыши, пугали рыбу вёслами и баграми и вытаскивали сразу по нескольку вёдер рыбы. После одной ночной рыбалки он притащил несколько тазов живых угрей. Они ползали по траве, как змеи, и даже будучи разрезанными на куски, подпрыгивали на горячей сковородке.


Кстати, пищу готовили на примусах и керосинках. Никакого водопровода, конечно, не было, и удобства были во дворе. Спали на раскладушках.


Мама иногда приглашала на дачу подруг из Дома Моделей. С одной вышел конфуз. Это была Валя Баласянц, тоже модельер, притом незамужняя. Яркая армянка с очень широкой улыбкой подняла меня на руки, а я при всех гостях вдруг искренне и громко воскликнул: "Ну, и зубищи-то!". Вот такой я уже был шутник в 1948 году.


В детскую память врезаются сцены, которым взрослые не придают значения. Кыка однажды взял меня в лодку, рыба не клевала, и когда мы гребли по заливу к дому, Кыка вдруг, видно, с досады взял свою двустволку и выстрелил в чайку. Помню эту кровь на белых перьях до сих пор. Но вообще Кыка был очень талантливым и, как бы сейчас сказали, креативным человеком. Ещё в 1952 году (!) он сумел сам, без всякой фотолаборатории сделать цветную фотографию - я с мамой. Характер у Кыки был взрывной, ещё круче, чем у моей мамы.


Кончилась эта летняя петергофская жизнь уже после окончания первого класса. В памяти осталась какая-то челюсть с зубами, которую я нашёл, а после плачущая мама со мной на руках в фанерном кузове горбатого "Москвича". Потом Боткинские бараки, я в отдельной палате, и мама кормит меня вкусным индюшачьим бульоном из термоса. Оказывается, я заболел токсической дизентерией, и мама привезла меня на попутке в больницу уже в безнадёжном состоянии, как сказала толстая врачиха по имени Санна. Но мама, умоляя спасти меня, сказала: "Я шью", - и мигом нашёлся необходимый физиологический раствор. В результате, я остался жив, но мама потом лет десять бесплатно обшивала эту Санну. Невозвратимой потерей в этой истории был наш серый полосатый кот Барсик. Пока я был в больнице, родителям было не до него, он ушел с дачи и не вернулся. Для меня это было большое горе, и мы с бабушкой его оплакали.


Беззаботные улыбки перед школой:

- верхом на стуле, как на коне;

- счастливое семейство;

- я с кузиной Ленкой перед Кыкиной вращающейся ёлкой;

- 1-б класс: я, обритый наголо, справа от Марии Семёновны.


2.2.2. ГОЗНАК.


В начале того же 1953 года мы переехали на Фонтанку, дом 144 - когда-то ведомственный дом при фабрике "Гознак". Но в первый класс я пошёл, когда мы ещё жили на Гороховой. Моя первая школа ? 210 - на Невском проспекте, в доме, на котором всю мою жизнь сохранялась надпись "При обстреле эта сторона улицы наиболее опасна". Об этой школе у меня осталось одно воспоминание - на новогодний бал мама нарядила меня Снегурочкой. Кроме того, забирая меня из школы, меня часто поили соком в угловом магазине на улице Гоголя. Больше всего я любил томатный, который можно было посолить, предпочитая его даже виноградному. В общем-то, золотое детство у меня было счастливое, и никакой напряженности между родителями я не ощущал, они даже не ругались из-за папиного ангельского характера.


Переезжали в другое жильё тогда обычно путем обмена. Вот мои родители и решили съехаться с Кыкой, обменяв свою комнатку-квартирку и "родовую" однокомнатную квартирку Кыки в Гознаке на двухкомнатную квартиру в том же Гознаке, но в другом корпусе.


Гознак представлял собой целый жилой квартал, примыкающий к фабрике, с красивой чугунной оградой, правда, уже изрядно поломанной в моё время, и жёлтыми корпусами домов для рабочих и служащих, перемежающихся с садиками. Мама рассказывала, что до войны квартал запирался на ночь, и дореволюционный порядок как-то поддерживался - вплоть до ковровых дорожек на лестницах и в коридорах. После войны ничего этого уже не было.


Квартира Кыки, вернее, моего деда Фёдора, была в корпусе для рабочих с коридорной системой и представляла собой вытянутое помещение с одним большим итальянским, полукруглым вверху окном и выходом в общий коридор через кухню. Над кухней нависали антресоли, на которые вела узкая лестница. На антресолях можно было спать, а мы с моей кузиной Ленкой любили там играть в дочки-матери. На фото мы с ней у ёлки, которая вращалась на электромоторе - Кыкина затея. Среди "игрушек", хранившихся на антресолях, мне запомнилась деревянная нога в натуральную величину с коленным суставом и ремешками - протез деда Фёдора. В общий коридор выходили двери полутора десятков таких квартирок. Самыми неприятными местами в этом жилище были общие грязные сортиры типа "очко".


Наша новая "семейная" коммунальная квартира была в корпусе, выходящем торцом на Фонтанку. Она состояла из двух больших комнат площадью 30 и 25 квадратных метров. Семья Кыки заняла большую комнату: у них появилась ещё одна дочка - Ирка, - а мы вчетвером разместились на 25 метрах. Двери комнат выходили на длинный коридор с вечно мокрой от конденсата стенкой, граничащей с улицей. Была общая кухня с четырёхкомфорочной газовой плитой и раковиной с краном холодной воды, маленький туалет и прихожая.


В нашей комнате с двумя окнами родители отгородили себе спаленку с помощью платяного и книжного шкафов, я спал на раскладном кресле, а бабушка на диване. В комнате была круглая "голландская" печка, а из мебели - круглый обеденный стол, над которым висел матерчатый красный абажур с бахромой, письменный стол и несколько венских гнутых стульев. Рос большой фикус и лимонное дерево, но без лимонов. Пили так называемый "гриб", плавающий в банке, стоявшей на круглом столе. На письменном столе стоял довоенный немецкий радиоприемник фирмы "Телефункен". Папа, хоть и коммунист, ловил "голоса" из-за бугра. Позже появился телевизор "КВН-49" с водяной линзой.


Стирала бабушка в общественной прачечной в корпусе напротив. Посуду она часто мыла холодной водой прямо из-под крана даже зимой. После этого руки у неё были красные, как клешни у варёного рака. На углу Фонтанки и Лермонтовского проспекта была баня, куда по субботам выстраивались длинные очереди мужчин и женщин.


Тогда у всех был только один выходной день в неделю - воскресенье. По воскресеньям родители и я отсыпались часов до двенадцати, а потом обычно устраивали генеральную уборку, мама мыла дощатые крашеные полы тряпкой на четвереньках или, как тогда говорили, на карачках.


Рядом с баней огромную площадь занимали дровяные сараи, но не каменные, как на Гороховой, а кое-как сбитые из бросовых досок и ржавого железа. В лабиринтах между сараями и по крышам этих сараев бегала местная детвора, в том числе и я. У нас там тоже был сарайчик, а у Кыки от деда остались два сарая в подвалах гознаковских корпусов. Однажды при мне он стал чинить электропроводку в сарае, и оголенные концы провода под напряжением 380 вольт воткнулись в его руку, он страшно заорал. Хорошо, что он смог откинуть провод в сторону. А я остолбенел от страха.


Со второго полугодия первого класса и весь второй класс я учился в школе ? 286 между восьмой и девятой Красноармейскими улицами. Помню свою учительницу Марию Семёновну, молодую брюнетку с высокой прической. Полюбуйтесь, на фото - наш I "б" класс, одни мальчишки. Я - на почётном месте справа от Марии Семёновны, потому что сразу стал круглым отличником, даже четвёрка была для меня провалом. У меня сохранились приказы по школе с объявлением благодарности с занесением в личное дело (как звучит!). Тексты - в ШКОЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЯХ 1. (1) и (2).


Самым трудным предметом было чистописание. Писали перьевыми ручками (чернила - в чернильницах-невыливайках) в тетрадях в косую линейку, где размер и наклон букв был уже задан. Прописи служили образцом написания прекрасных букв с завитушками и нажимом. Любое отступление от прописей, а тем более кляксы и подчистки, карались снижением оценки или отметки, как тогда говорили. Поэтому мама заставляла меня иногда переписывать по нескольку раз целые тетрадные листы, если я допускал какие-нибудь погрешности при выполнении домашнего задания. Испорченные листы изымались из тетради, а чистые вставлялись, и всё, что было на испорченных листах, переписывалось по новой. Так меня приучили брать наивысшую планку в учёбе и вообще во всём.


5 марта 1953 года умер Сталин. В школе Мария Семёновна плакала. Меня как отличника поставили в почетный караул у знамени, обшитого чёрной лентой. Всё время транслировали траурную музыку из всех громкоговорителей. Чувствовалось, что вся страна оцепенела от страха - что же теперь будет? А был Берия - английский шпион - в расход. Было дело врачей-убийц. Была антипартийная группа - Булганин, Маленков, Молотов, Каганович и примкнувший к ним Шепилов - чао-какао. Наконец, новый царь-батюшка - Никита. Все эти битвы гремели где-то в высших эмпиреях, народ молчал, как мышка в норке.


В 1954 году после окончания второго класса на дачу мы поехали уже в Рощино. Видимо, после пережитого в Петергофе мама решила сменить место. Домик, где мы снимали уж не помню что, стоял прямо у плотины с водяной мельницей на истоке речки из озера. Хозяев я начисто забыл, а вот белого пса-дворнягу по кличке Тобик помню.


Незабываемое впечатление оставила рыбалка, на которую хозяин взял меня в свою лодку. Отправились в путь среди ночи, плыли в густом тумане над озером. Потом вошли в речку, рассветало, и мы видели на берегу в дымке огромного лося с большими рогами. Хозяин ловил щук, окружая сетью прибрежные камыши и пугая рыбу веслом. Поймали штук двадцать, продвигаясь вверх по речке, и вошли ещё в одно озеро. Там хозяин стал ловить лещей на удочку, а моей добычей почему-то были мелкие ёршики, зато очень много.


Ещё был поход с папой и Кыкой за грибами на велосипедах. У меня тогда уже был "Орлёнок". Поехали далеко, с ночёвкой в лесу, в шалаше у костра. Кыка наступил на гадюку, она обвилась вокруг его резинового сапога, а у него была палка с расщепом, в который он защемил змею и бросил в костер. Ужас.


ШКОЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ 1.


(1) П Р И К А З ? 18

ПО ШКОЛЕ ? 286 ЛЕНИНСКОГО РАЙОНА

г.Ленинград от 18 мая 1953 г.


Руководствуясь приказом Министра Просвещения РСФСР ? 1092 от 12 декабря 1951 года ученику "1б" класса Гуанову Б. в связи с окончанием 1952-53 учебного года, в результате которого последний показал ОТЛИЧНЫЕ успехи в учебе при ОТЛИЧНОМ поведении ОБ"ЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ с занесением в личное дело.


Приказ об"явить по школе, а выписку его направить родителям.


ДИРЕКТОР ШКОЛЫ ? 286: Армонитов (?)

Печать 286 средняя школа Лен. Гор. Отдела Нар. Образования Ленинский р-н


(2) П Р И К А З ? 74

по школе ? 286 Ленинского района

г.Ленинград "19" мая 1954 г.


В связи с окончанием 1953-54 учебного года в результате которого ученик "2б" класса Гуанов Борис показал ОТЛИЧНЫЕ знания при отличном поведении ОБ"ЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ с занесением в личное дело.


Одновременно отмечаю родителей Гуанова за умелое и правильное воспитание своего сына.


ДИРЕКТОР ШКОЛЫ: Армонитов (?)

КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ: МС (?)


"Школьные годы чудесные":

- обмундирование советских школьников;

- бедный украинский коршун;

- идеал пионера;

- ехидная улыбочка и кок в восьмом классе;

- в гриме мог бы играть первых любовников.


2.2.3. ПИОНЕР - ВСЕМ РЕБЯТАМ ПРИМЕР.


В третий класс я пошел уже в новую школу ? 278 на проспекте Огородникова. Закончилось раздельное обучение мальчиков и девочек. Эта школа исторически была при "Гознаке", так что весь наш двор учился там. Я был новичком в гознаковском дворе, росту был невеликого, и, конечно, вскоре местная шпана попробовала меня на прочность. Некоему Иванову во дворе мне пришлось показать кирпич, тогда он отстал.


Хотя на уроках физкультуры, где выстраивали всех по росту, я занимал предпоследнее место в хвосте, в школе меня не обижали. То ли я умел за себя постоять, то ли авторитет отличника срабатывал, а учился я и в этой школе на одни пятёрки. Сбои иногда бывали только по труду и физкультуре. Юным читателям советую поглядеть на мои Ведомости оценки знаний и поведения, как их тогда называли, - табели - в ШКОЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЯХ 2. (1) и (2).


Никакой обидной клички, прилипшей ко мне, я не помню. Только когда в чём-то проявлялась симпатия к какой-нибудь девчонке, в ход шла дразнилка, похожая скорее на упражнение в произнесении звука "р":


"Борис-барбарис, председатель дохлых крыс,

А жена его, Лариса, замечательная крыса!"


В школу все ходили в форме. У девочек - коричневые платья и фартук - обычный, чёрный, и праздничный, белый. Прически - обычные косички, соответственно, с чёрными или белыми лентами. У мальчиков - почти военная форма серого цвета с металлическими пуговицами, с отложным или стоячим воротником, куда надо было подшивать белый подворотничок, с фуражкой и ремнём с латунной пряжкой. Эти ремни были серьёзным оружием в драках, как и портфели, набитые учебниками и тетрадями. Мальчишек в младших классах стригли под ноль. На фото - дефиле мод советской школы.


Дрались школа на школу, двор на двор. Оружие было устрашающее - выпрямляли и затачивали строительные скобы, которыми скрепляют брёвна, изготовляли мощные рогатки, в ход шли бутылки с карбидом, которые перед броском заливали водой и закупоривали. По ходу дела использовались лыжные палки. У меня был круглый щит из бакелитовой фанеры - бывшее сидение от стула, копьё с флажком и деревянный меч. Щит изготовил мне папа, а змею на зелёном флажке на машинке вышила мама. Помню зимнюю драку с музыкальной школой на дворе у Фонтанки. Атаманом у музыкантов была рыжая девчонка по прозвищу "рыжая ведьма". Другая массовая драка удостоилась даже милицейского оцепления, но пацаны под клич "Атас!" рассыпались и смылись в гознаковские лабиринты.


После окончания третьего класса в 1955 году мама со мной решила на отдых ехать на Украину. Ей кто-то посоветовал Винницкую область. И вот мы, нагруженные чемоданами с крупами, сахаром и консервами (знали, что на селе кушать нечего), поехали в поезде Ленинград-Одесса. В поезде моя мама познакомилась с соседкой по вагону, мамой двоих маленьких детей, которая тоже по чьей-то рекомендации ехала в городок Немиров. Она сагитировала мою маму ехать с ней.


На вокзале в Виннице мы пересели на поезд до Немирова по узкоколейке. Поезда тогда тянули паровозы. Помню загадочную надпись: "Закрой поддувало!". Высадившись в Немирове, мы, две молодых тётки и трое детей с кучей чемоданов, оказались в жарком, пыльном аду среди гусей и мазанок. Спросили, есть ли вода - оказалось, что нет ни реки, ни озера, ни леса. Помню, как у мамы по пыльным щекам текли слёзы, оставляя грязные потёки. Обратного поезда не было, выручил случайный военный фургон, подбросивший нас обратно до окраины Винницы. Уже стемнело, мы сидели на чемоданах на обочине, но хозяйка дома, у которого нас выгрузили, сжалилась и пустила нас ночевать в хлев, вместе с хрюшками.


Поутру мама поехала на вокзал, брать билеты обратно в Ленинград. Но на вокзале она познакомилась с человеком, удивительно похожим на Хрущева - такой же маленький, толстенький, совершенно лысый. Он предложил ехать к нему, в село Стрижавка в семи километрах к северу от Винницы на реке Южный Буг. Сам он был из сельской "интеллигенции", портной. Видимо, на этой почве они с мамой и нашли общий язык. Его сын был солистом балета Винницкого театра.


До Стрижавки было легко доехать из Винницы по шоссе вдоль реки. Южный Буг в Стрижавке - большая полноводная река раза в три шире Фонтанки. Левый берег - полузатопленные заливные луга, а правый - высокие гранитные скалы. Село располагалось на обоих берегах реки, соединенных в то время низким деревянным мостом. Ещё в войну там был капитальный мост, от которого остались мощные каменные опоры-быки.


Хата нашего хозяина была на низком берегу. Это была мазанка-полуземлянка с земляным полом и соломенной крышей, выбеленная снаружи и изнутри. Маленькие окошечки были почти на уровне земли. Единственным украшением в хате были вышитые рушники. Конечно, не было ни водопровода, ни даже электричества. Освещение - керосиновыми лампами. Не знаю, как зимой, но летом в такой мазанке было хорошо, прохладно в любую жару.


Стрижавка - большое село на несколько тысяч жителей. На высоком берегу Буга за селом был бескрайний Чёрный лес, а на низком - чудесный чистый сосновый бор, в котором во время войны располагалась ставка самого фюрера. Местные называли её "гитлеровской дачей". То, что от неё сохранилось, производило сильное впечатление. От взорванных подземных бункеров остались лишь бетонные глыбы толщиной в несколько метров, зато нетронутыми среди высокого соснового леса вились бетонные дорожки и как мираж стоял огромный бассейн без воды, в котором, как говорили местные жители, во время оно плавали лебеди. По этим дорожкам хорошо было гонять на велосипеде, но это уже в следующие сезоны.


Первые дачники, с кем мы познакомились в Стрижавке, была странная парочка - мама и великовозрастный сын, которому было более 30 лет. Разговоры шли только о том, как бы его женить, но ему никто, кроме мамы, был не нужен. Позже мы подружились с семьёй полковника Барахтина - такими же дачниками из Ленинграда. Кроме более взрослой дочки Тани, у них был мой ровесник, и тоже Боря, который стал моим самым близким другом на детские годы.


Полковник артиллерии был "настоящий полковник", наголо бритый, крепкий служака, спортсмен по натуре. С ним мы играли на "гитлеровской даче" в "чижа": что-то вроде лапты, где снарядом служил деревянный цилиндр, заостренный с обоих торцов, "чиж", который поднимали в воздух ударом биты по заостренному концу, а вторым ударом отправляли поднятый "чиж" подальше. Полковник научил меня играть в преферанс, но отбил у меня охоту к азартным играм, когда однажды я проиграл целую корзину груш. Правда, груши были даровые, их можно было собирать прямо под деревом. Играли мы также и в шахматы, причем из-за спортивного азарта, который всюду привносил с собой полковник, мне пришлось основательно изучить дебюты по книжке "Шахматы для начинающих". В семье Барахтиных все обращались друг к другу на Вы.


Семействами выходили купаться на реку, при этом приходилось преодолевать заливной луг, обычно по щиколотку подтопленный тёплой, прогретой на солнце водой. По нему приятно было шлёпать босиком, но существовала опасность наступить на "волчка" - кусачую черную личинку сантиметров 5 длиной. Выше по течению Буга была замечательная дубрава, где мы собирали огромные белые грибы с плоскими шляпками.


На хозяйском огороде у меня была собственная грядка, где я посадил и поливал лук, огурцы и даже кукурузу, так популярную в хрущёвское время. Помню огромные поля кукурузы и подсолнечника, песни босых колхозных дивчин, возвращавшихся по вечерам с полей на телегах, запряженных волами, с косами, вилами и граблями, тёмные тёплые ночи с небывалыми звездами, страшные грозы, когда в землю одновременно били несколько молний, и стоял непрерывный громовой грохот.


Колхозники в то время были, по существу, крепостными, у них не было паспортов, поэтому они не могли никуда уехать, а за каторжный труд им платили натурой, то есть продовольствием по количеству палочек - засчитанных трудодней, так что денег у них практически не было. Какие-то крохи они могли выручить, продавая овощи и фрукты с приусадебных участков на рынке. Помню этих баб, стоящих возле своих корзинок, причём меня поразило, что они справляли малую нужду, не сходя с места, ручеёк тёк прямо из-под длинных юбок.


В Стрижавке была действующая церковь, куда прислали молодого попа. Он в плавках, но с крестом на груди, легко переплывал Южный Буг и вызывал повышенный интерес у дачников. Троицу отмечали, украшая мазанки берёзовыми ветками. Всё на селе делали сообща. На свадьбу молодожёнам за день всей общиной построили мазанку, ногами месили глину с навозом и соломой. Пили горилку - мутный самогон фиолетового оттенка из свёклы. Ели кашу и овощи с огорода. Молоко было редкостью: держать коров было запрещено. Зато на дворах пели петухи, кудахтали куры, крякали и гоготали утки и гуси, важно расфуфыривались индюки. Откармливали здоровенных хряков, одного, тоже Борьку, зарезали при мне, он страшно визжал.


В общем, Украина - это здорово. Поэтому следующие два дачных сезона мы ездили только в Стрижавку. Помню, что там мы наблюдали солнечное затмение через закопчённые стёкла, домашняя живность очень беспокоилась. В последний сезон с нами поехал Кыка с семьей. Поэтому мы переехали в другой дом, побольше, на другом берегу рядом с церковью и кладбищем.


Вспоминаю первую ночь, когда меня положили спать на сеновал, и мама повязала мне платочек на голову от сенной трухи. Ночью ко мне подполз какой-то местный парубок и стал меня щупать. Я стал уверять его, что я не дивчина, но он был пьян и невменяем, пришлось показать свою мальчишескую силёнку. Но насилия я уже тогда не любил. Один хлопец очень хотел помериться со мной силой, но я спокойно объяснил ему, что драться просто так я не хочу, а причин для драки между нами просто нет, чем привёл его в полное недоумение.


Кыка, конечно, привез с собой ружьё и устроил охоту на диких голубей, курлыкающих в бору на гитлеровской даче. Ну, настрелял он птичек, но толку, то есть мяса, от них было с гулькин нос. Там же он застрелил коршуна, на фото - я с кыкиным трофеем. Зачем? Так что охоту я навсегда невзлюбил как бессмысленное кровопролитие.


Как-то Кыка соорудил и подарил мне минимотороллер из самоката с велосипедным мотором. Помню, как он - толстый дядя весом более 100 кило, демонстрируя нам своё создание, сел на эту крошку и поехал, причем казалось, что он просто присел и с треском понёсся по набережной Фонтанки, влекомый неведомой силой. Мой первый опыт вождения этого аппарата оказался и последним: на повороте меня занесло и выбросило из седла. Я отделался легкими ушибами, благо в то время автомашины на набережной были редки, но мама категорически отказалась принять этот подарок.


Этот поворот на Фонтанке запомнился мне ещё и испытанием ракеты собственного изготовления из целлулоидной фотопленки и охотничьего пороха, взятого в комоде Кыки, у которого там хранились патроны, дробь, бикфордов шнур, фотореактивы, фотобумага и масса прочих интересных вещей. В частности, однажды я нашёл там конверт с порнографическими снимками, изучать которые я отправился в туалет. Здесь же я их и заныкал, но мама их нашла и устроила взбучку и мне, и Кыке. Так вот, ракета со стабилизаторами была красиво раскрашена малиновым лаком "Цапон" и установлена утром на пустынной набережной. Фитиль подожжён, и я из-за угла увидел, как она рванула, оставив большое облако сизого порохового дыма. Выбежал дворник с метлой, пометался по набережной, но ничего и никого не обнаружил, а я быстрёхонько смылся.


Кыка держал на Фонтанке довольно большую лодку, подвесные моторы к которой он таскал домой. На этой лодке он выходил в залив рыбачить. Однажды он взял меня с собой, был бешеный клёв крупных окуней на нересте, брызгающих молоками. На обратном пути уже в темноте мы сели на мель, и Кыке пришлось лезть в воду по пояс, чтобы столкнуть лодку с мели. А в какой-то праздник Кыка устроил семейный выезд на лодке по Фонтанке в Неву. В лодку загрузилось человек шесть, борт едва возвышался над водой. Когда мы проплыли под Дворцовым мостом, мимо пролетел катер, поднявший волну. Эта волна захлестнула нашу посудину, и мы все вместе пошли ко дну. Хорошо, что это случилось как раз около лестницы-спуска у Адмиралтейства со львами, а там было мелко. Вся наша мокрая компания выбралась на этот открыточный спуск и долго живописно сушилась на солнышке. Вот такой был наш Кыка - авантюрист и затейник.


Возвращаясь с дачи в Ленинград, каждый раз я замечал, что наша квартира становится всё меньше. Получая в школе бесплатные учебники на новый учебный год, я с огромным интересом их листал, предвкушая, какие же новые предметы вскоре ждут меня. У меня были разные увлечения, например, я любил лепить из пластилина доспехи разных эпох на шахматные фигуры. Поля учебников у меня тоже были изрисованы фигурками греческих воинов под впечатлением от книги Куна "Легенды и мифы Древней Греции", которую я перечитывал много раз. Потом было увлечение палеонтологией. Я копировал на кальку и срисовывал изображения всех вымерших животных, которые я находил в книгах. Купил даже у букинистов дореволюционный том Линдемана "Земля, ея жизнь и история" и по скелетам "восстанавливал" облик вымерших чудовищ. Вылепил из пластилина целую сцену боя между динозаврами, которая была представлена в школе на выставке детского творчества, а мама показала её Левону Лазареву, знаменитому впоследствии скульптору, мужу её подруги Моники, о которой она упоминает в последних строчках своей памятки.


Во время каникул в шестом классе папа взял меня с собой в Москву на Выставку достижений народного хозяйства. Мы спали в многоместном номере в гостинице "Золотой колос" вблизи ВДНХ. Отец целыми днями был на выставке, а я впервые самостоятельно изучал Москву. Передвигался, в основном, в метро. Тогда я впервые посетил все главные московские достопримечательности - Третьяковку, Музей изобразительных искусств, почему-то имени Пушкина, соборы Кремля, планетарий, московский зоопарк, само собой, ВДНХ и, главное, я нашёл Палеонтологический музей, помещавшийся тогда среди корпусов Академии Наук. Этот музей в то время, видимо, работал не для широкой публики, а для научных сотрудников, и когда я подошёл к его двери, она была закрыта. Но мне повезло, меня, расстроенного, увидел какой-то учёный старичок, открыл дверь и провёл по залу среди огромных скелетов.


Вообще отец неоднократно ездил в командировки на ВДНХ как участник выставки и был там награждён двумя бронзовыми медалями в 1965 и 1969 годах. Кстати, он, единственный в нашей семье, один раз ездил в командировку за границу - в ГДР на Лейпцигскую международную ярмарку. Привёз оттуда, к неудовольствию мамы, только толстенный рекламный проспект выставки и два пустых чемодана с застёжкой-молнией.


Мамины модели в той же ГДР брали призы на конкурсах, к примеру, модель вечернего платья "Аида", но за границу на конкурсы ездили не модельеры, а начальство. Зато художника-модельера Гуанову Ольгу Фёдоровну наградили Дипломом первой степени Исполкома Ленсовета "за создание красивой и удобной одежды, отмеченной премией на общегородском конкурсе на лучшую модель одежды". У меня сохранился журнал "Моды" 1959 г. Ленинградского Дома моделей, в нём семь моделей мамы - от вечернего платья до домашнего брючного комплекта (тогда это была новинка!). А вообще у неё были медали "За оборону Ленинграда" 1943 года и "За доблестный труд в Великой Отечественной войне" 1946 года, и ряд медалей, которыми позже награждали многих блокадников: "В память 250-летия Ленинграда" и "300-летия Санкт-Петербурга", "40 лет победы в ВОВ" и "50 лет победы". Больше она получить не успела.


У отца были те же военные медали плюс медали "За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина", "Ветеран труда", "30 лет победы в ВОВ" и та же "В память 250-летия Ленинграда", а уж до 300-летия Санкт-Петербурга папа не дожил. А меня в то время награждали Похвальными грамотами Министерства просвещения РСФСР "За отличные успехи и примерное поведение": и за 6-й, и за 7-й, и за 8-й классы.


Привлекала меня и астрономия. Пользуясь каким-то дореволюционным руководством для умельцев, я смастерил длинный бумажный телескоп-рефрактор с очковыми линзами. Трубу изнутри зачернил самостоятельно изготовленным матовым составом из жжёной кости. Наблюдал Венеру в виде серпа, высунув эту трубу в форточку. Любовь к вымершим не исключала интереса к ныне живущим зверям. Я прочёл все тома Брэма. Одним из любимых музеев был Зоологический. Я завёл блокнот и рисовал животных с чучел цветными карандашами. То же я делал в Зоопарке, но с живых зверюшек. Интересно было и в находившемся рядом в здании Биржи Военно-морском музее. Конечно, не раз бывал я и в Эрмитаже, особенно в древнеегипетском отделе, и в Русском музее, причем часто ходил по музеям сам, без родителей. Однажды, классе в четвёртом, увлекся, не забежал вовремя в туалет и вымочил свои серые штаны. Пришлось сидеть на ступенях Биржи и ждать, пока пятно высохнет. Ещё одним увлечением была география. У меня была хорошая зрительная память, и я мог нарисовать карту мира во всех подробностях, со всеми континентами, морями, островами, заливами и мысами, озёрами и реками, городами и государственными границами.


Мама водила меня в Кировский театр по абонементу. Слух у меня был хороший, и я мог напеть любую мелодию из известных опер и балетов, тем более что в то время классическую музыку часто транслировали по радио. Но инструмента не было, так что музыке меня не учили, а жаль. Иногда я сам изображал дирижёра, махая палочкой и трубя какую-нибудь симфонию из-под письменного стола. Очень облегчало запоминание оперных арий то, что тогда практически все оперы исполнялись на русском языке. Пожалуй, в XXI веке нашлось бы не много людей, особенно молодых, которые, кроме "ляля-ля-ля" из известной выходной арии Кармен, могли бы по-русски пропеть слова:


"Любовь свободна, мир чарует,

Законов всех она сильней.

Меня не любишь, но люблю я,

Так берегись любви моей!

Ляля-ля-ля!

Меня не любишь ты, так что ж,

Зато тебя люблю я!

Ляля-ля-ля!

Тебя люблю я

И заставлю тебя любить!"


Ну, а по-французски и того меньше.


Титры с переводом во время спектакля никак не могут заменить исполнения на родном языке, их ведь не споёшь. Кроме того, чтение титров отвлекает от музыки. А без понимания слов многое в опере ускользает от внимания зрителя. Например, мне пришла в голову мысль, что те же слова мог бы пропеть и Хозе - ведь это он зарезал Кармен, и в них - универсальная характеристика такого чувства, как любовь, вернее, сексуальное влечение. Секс и насилие всегда сопровождают друг друга. По словам Окуджавы, есть ещё одна парочка - "любовь и разлука", которые "не ходят одна без другой". Но это уже совсем иная песня. Конечно, такие мысли в мою детскую голову тогда не приходили, но зато позже, во взрослом состоянии, слушая "Кармен" и другие оперы, я всегда мысленно пел по-русски, и арии в моей душе расцветали.


Кыка взял садовый участок в Дубочках за Ораниенбаумом, и после шестого класса мы сняли там дачу. Однажды прямо к дому, к детской песочнице утром приползла гадюка, и играющий там младенец чуть не схватил её, приговаривая: "Червяк, червяк". Взрослые изжарили эту несчастную змею в печке. Во время грозы молния ударила в опору линии электропередачи метрах в 50 от нашего дома. Все сидели на веранде с бетонным полом, а я стоял, и меня так шарахнуло так называемым шаговым напряжением, что пришлось полежать в постели. Ещё запомнилось, как я читал Ленке, "дочери моего дяди", сказки "Тысячи и одной ночи". Книгу у меня немедленно отобрали.


В седьмом классе началась любовь, сначала по инициативе девочек. Я был симпатичный мальчик, и помню влюблённые взгляды одноклассниц, но мне никто не нравился. Одна страшилка прижала меня в углу и стала целовать, еле отбился.


Как пионер и отличник я был председателем совета отряда, имел две красные лычки на форменке. Но дорасти до трех лычек председателя совета дружины (то есть всей школы) что-то помешало, видимо, уже тогда я был социально чуждым. Помню, однажды то ли на 1 Мая, то ли на 7 Ноября меня делегировали для участия в спортивном пионерском параде на Дворцовой площади перед демонстрацией трудящихся, выдали тёплую голубую фланелевую форму. Увы, после парада её пришлось сдать. Пионерский актив порой удостаивало своим вниманием городское начальство. Вспоминаю одну такую встречу во Дворце пионеров (Аничковом) с каким-то важным товарищем, который с трибуны перед десятками председателей пионерских дружин и отрядов делился своими впечатлениями от командировки в Лондон, не забыв похвалить местные эль и виски. Даже мне, ребёнку, было видно, что он явно навеселе. От него мы впервые узнали, что знаменитая песня "Подмосковные вечера" была первоначально "Ленинградскими вечерами". С его подачи и под его дирижёрским управлением мы тогда хором спели "Ленинградские вечера" в авторском варианте. Интересно, как такая сепаратистская вольность отразилась в его личном деле на Лубянке.


Летом 1959 года наш завуч, усатый дядька, родом из Закарпатья, организовал турпоход на свою родину. Пошли около 40 девятиклассников и я, только окончивший седьмой класс. Вряд ли кто из школьников и их родителей представлял себе, что нас ожидало. Мой рюкзак килограммов 20 весом был заполнен консервами. На поезде доехали до Львова, немного погуляли по этому, совершенно не похожему на наш, старому европейскому городу, а потом по железной дороге - в городок Ясиня в предгорьях Карпат.


Первый же переход по пригоркам с рюкзачками отсеял с десяток девочек, которые заявили, что дальше не пойдут, и вернулись в Ленинград. Шли мы, в основном, по дороге вдоль Тисы, пограничной реки с Венгрией и Чехословакией. Ночевали в школах, обычно в физкультурных залах на матах. Проходили в день до 20 километров. Тащили с собой воду и хлеб, изредка забегая в местные столовые, где нас кормили огнедышащей солянкой или не менее огненным пловом. Иногда бывали переходы по горным тропинкам. Не забуду, как однажды рано утром мы прошли через облака и увидели солнце, восходящее над облаками, и вершины гор, как острова среди моря тумана. Я как натуралист поймал саламандру - чёрную с оранжевыми пятнами. Мы её заспиртовали в бутылке с водкой для школьного музея.


Нас пугали, что в горах ещё действуют бандеровцы. Но, видимо, благодаря земляку-завучу нас, кацапов, встречали приветливо. Раз мы очутились на гуцульской свадьбе. Кроме знаменитых гуцульских вышивок на рубахах, меня поразил маленький пацан, лет трёх-четырех, который пил горилку и закусывал её красным перцем, испробовав который я долго ходил с открытым для проветривания ртом. Был там ещё хлопец, который говорил на пяти языках: украинском, русском, румынском, венгерском и цыганском.


В Мукачево у нас, видимо, кончились деньги, и завуч договорился в местном совхозе, что мы поработаем несколько дней на виноградниках. Нам выдали острые кривые ножи, и мы обрезали сухие лозы, по пути, конечно, подъедая ещё не зрелый виноград. Там мы не только работали, но и посетили старый замок на холме. До Ужгорода по равнине топать пешком было уже не интересно, и мы доехали до города на попутках по дороге, сплошь засыпанной яблоками с придорожных яблонь. Дома в Закарпатье были совершенно не похожи на украинские мазанки. Это большие деревянные дома с галереей-гульбищем вдоль второго этажа, украшенные резьбой, как и ворота во двор.


Хоть я и был на два года младше остальных путешественников, ко мне относились хорошо, а вот одного толстого парня, видимо, с ДЦП, по прозвищу Упупыч травили постоянно. Дедовщина всё-таки вырастает не в армии, а ещё раньше. Среди девятиклассников, конечно, образовались парочки. Но меня это не касалось.


На обратном пути мы ехали через Киев, посетили Софийский собор, Золотые ворота и пещеры Киево-Печерской лавры. Видел я раку Ильи Муромца и иссохшие мощи других святых старцев. Тогда всё это были музеи, хотя можно было увидеть и настоящих монахов. Встречая меня на вокзале в Ленинграде, мама просто не узнала меня: за месяц я вырос, загорел, окреп и превратился из ребёнка в юношу.


В восьмом классе я по-прежнему был отличником, и моя фотография висела на доске почёта школы, а родителям пришла благодарность за хорошее воспитание сына и почему-то за успехи в соревновании за "четыре хорошо", хотя я учился на пятёрки (похвастаюсь ещё раз в ШКОЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЯХ 2. (3)).


Пришло время вступать в комсомол. Меня принимали в Ленинском райкоме комсомола, обосновавшемся в комфортабельном особняке на проспекте Огородникова. Я почувствовал, что дух лжи и карьеризма, как-то физически ощутимый там, мне глубоко чужд (и пионерия-то изрядно надоела), и не "вовлёкся" в райкомовскую компанию, хотя меня и вовлекали.


Зато я поступил в драмкружок, который вела наша классная дама и преподавательница литературы Янина Максимовна. Первая пьеса, в которой я играл, - по рассказу Чехова "Беззащитное существо". На фото я в гриме несчастного банкира Кистунова, пострадавшего от "слабой, беззащитной" вымогательницы. Но на репетициях второй пьесы по "Евгению Онегину", где мне выпала титульная роль, я не мог совладать с собой, меня била дрожь - ведь Татьяну играла девочка Лена, моя первая любовь. Она была моей соседкой, живущей этажом выше, и моё первое стихотворение, посвящённое ей, было написано и вырезано перочинным ножом на подоконнике лестничной клетки. Вот это стихотворение:


В небе кто-то плакал крупными слезами,

Тосковал о солнце день и даже ночь.

Дождевые капли медленно сползали

По стеклу оконному, исчезали прочь.

Люди укрывались пестрыми зонтами.

Может быть, один я понимаю дождь,

Потому что тоже днями и ночами

Самому мне снится солнечная дочь.


Тогда я увлекался Блоком, "Стихами о прекрасной даме", и был очень рад, когда Янина Максимовна вне программы посвятила один урок Блоку.


После окончания восьмого класса нас отправили на прополку в совхоз. Погрузили на открытые грузовики и поселили в сельской школе: девочек на кроватях, а мальчиков в другом помещении - на дощатых нарах. Между комнатами быстро организовался обмен записочками, и я был потрясён, получив записку от своей богини. Запомнились ещё два эпизода. Меня и Галку, мою одноклассницу, отправили в правление совхоза, удалённое на несколько километров, рапортовать о наших успехах в прополке. На обратном пути Галя как-то разомлела и уговаривала меня отдохнуть в кустиках, но я как настоящий комсомолец решительно отверг это недостойное предложение.


На полях, которые мы пропалывали, с войны осталось много патронов и даже снарядов, мин и бомб. Любимым занятием было бросать патроны в костёр перед школой. Но однажды принесли небольшой зенитный снаряд с гильзой и тоже бросили его в огонь. Потом долго лежали за стеной и ждали, когда рванёт, и рвануло очень не слабо, но, слава Богу, без жертв.


Видимо, в это время родители взяли участок в Горелово, в садовом кооперативе "Айсберг". Началось строительство домика 6 на 4 метра и возделывание участка. Строительных супермаркетов тогда не существовало, строили из всего, что можно было достать. Папа с фабрики привёз дощатые стенки больших ящиков из-под оборудования. В ход шли даже ржавые гвозди, которые я выдергивал из старых досок и выпрямлял молотком. Старые двери и окна тоже откуда-то привезли. Новыми были только два больших окна в углу "большой" комнаты 4 на 3 метра. В доме была ещё спаленка 2 на 3 метра и длинный коридор-кухня. Каркас делали из кругляка, который надо было ещё ошкурить от коры. Стены и крыша были покрыты толем. Никакого утепления стен и фанерного потолка, кроме картона, не было. Домик долго таким и стоял - чёрной будкой из толя.


На участке в 12 соток были посажены яблони, вишни и даже алыча, множество кустов красной и чёрной смородины, крыжовника и малины. Огромные ямы под яблони в глинистой почве долбили ломами. На трёх длинных грядках росла замечательная садовая земляника. На остальной площади высаживались укроп, морковка и, конечно, картошка. Мама сажала даже гладиолусы и георгины. Для полива использовали воду из глубокой воронки, оставшейся на участке с войны. По краю воронки росли берёзы - единственное украшение участка. Позже выкопали колодец с бетонными кольцами.


Сейчас я поражаюсь колоссальному трудолюбию родителей, которые каждый вечер с ранней весны до поздней осени таскали на себе всё необходимое, даже питьевую воду, от станции до участка (около 4 километров) и ещё успевали копаться в земле и строить нашу хибару, а на следующее утро бежали к электричке на работу. Никакого автомобиля не было. На стройке домика я получил производственную травму - прыгнул из окна на кучу досок и проткнул себе стопу насквозь ржавым гвоздём. Пришлось сделать укол в живот от столбняка.


С тех пор лето я проводил, в основном, в Горелово. За границей садоводства росла голубика, в мелколесье собирали грибы - подосиновики и подберезовики. Купаться можно было в большом, но мелком и заиленном водоёме у станции или, поближе, в карьерах, в которых плавали пиявки. На велосипеде можно было добраться до Володарского шоссе, там были большие и глубокие пруды. Кстати, моя пассия Лена была на даче в посёлке Володарский, и разок я даже ездил к ней на велике. Понятно, что дел на участке и на мою долю хватало. Так что белоручкой я не был с детства.


ШКОЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ 2.


(1) ВЕДОМОСТЬ оценки знаний и поведения ученика 4а класса школы ? 278 города Ленинграда Ленинского района Гуанова Бориса


Предметы. Оценки успеваемости по четвертям.Годовая оценка.Экзамены.Итог.оценка


1.Русский язык Устный 5 5 5 5

Письменный 5 5 4 5 5 5 5

4.Арифметика 5 5 5 5 5 5 5

8.Естествознание 5 5 5 5 5

9.История 5 5 5 5 5

11.География 5 5 5 5 5

18.Физкультура 5 4 5 5 5


19.Труд 5 5 5 5 5

20.Рисование 5 5

23.Пение 5 5 5 5 5

24.Поведение 5 5 5 5 5

25.Число пропущ. урок. 5 5 16 9 34


Подпись учителя-классного руководителя

Подпись родителей

Итоги года Переведен в 5 класс 3 июня 1956 г.


(2) ВЕДОМОСТЬ ОЦЕНКИ ЗНАНИЙ И ПОВЕДЕНИЯ

ученика 6а класса школы ? 278 Ленинского района Гуанова Бориса за 1957-1958 учебный год


Предметы. Оценки успеваемости по четвертям. Годовая оценка.

I II III IV


1.Русский язык Устный 5 5 5 5 5

Письменный 5 5 5 5 5

Литер. чтение 5 5 5 5 5

4.Арифметика 5 5 5 5 5

5.Алгебра 5 5 5

6.Геометрия 5 5 5 5 5

8.Естествознание 5 5 5 5 5

9.История 5 5 5 5 5

11.География 5 5 5 5 5

12.Физика 4 5 5 5 5

15.Труд 4 4 5 5 5

17.Иностр. яз. 5 5 5 5 5

18.Физическое воспит. 5 5 4 5 5

19.Рисование 4 5 5 5 5

23.Поведение 5 5 5 5 5


Подпись учителя классного руководителя

Подпись родителей

Итоги года Переведён в седьмой класс


Учитель - классный руководитель 2/VI 1958 г.


(3)

Уважаемые товарищи Гуановы!

Педагогический коллектив 278-ой школы сообщает, что за успехи в соревновании за "четыре хорошо"

Ваш сын Борис занесен на Доску Почета школы.

Благодарим за хорошее воспитание Вашего сына.

Директор школы: АЧеремисов (?)

Председатель месткома: ЛБоярская (?)

Январь 1960 года.


"Скоро станем мы на год взрослей, и пора настаёт":

- 9-д класс - я в верхнем ряду пятый справа;

- 9-г класс в Шлиссельбурге - мой будущий 10-г;

- на школьной вечеринке рядом с моей будущей женой Тамарой.


2.2.4. ПЕРВЫЕ ФИАЛКИ В ЧЕРНИЛЬНИЦЕ.


В школу ? 280 меня перевели после 8-го класса в ходе очередной школьной реформы. Это была хрущёвская реформа об учреждении 11-летних общеобразовательных школ с производственным обучением. В отличие от прежних десятилеток вводилась обязательная практика старшеклассников на предприятиях. При этом, чтобы хоть как-то сохранить школьную программу, добавлялся лишний год обучения.


Для юношей это означало, что сразу после школы они подлежали призыву в армию и имели мало шансов на поступление в ВУЗ. Уже тогда дурная слава о дедовщине в нашей армии заставляла всеми правдами и неправдами избегать призыва. Поэтому многие ребята после девятого класса поступали в вечерние школы рабочей молодежи - ШРМ, где сохранялась десятилетняя система. Так поступил, например, мой тогдашний приятель Толя Шаблинский, учившийся на "отлично", хотя, конечно, качество обучения в ШРМ было гораздо ниже. Но нашему государству всегда было свойственно не церемониться и, во имя очередной светлой идеи, ломать судьбы своих подопытных кроликов.


Всё же я должен сказать "спасибо" хрущёвскому нововведению - тому самому производственному обучению. С одной стороны, конечно, это тормозило процесс учёбы и создавало проблемы при поступлении в ВУЗ, но с другой оказалось очень полезным в жизни. Два дня в неделю ребята работали по шесть часов в слесарном цехе на заводе "Металлист" на набережной Обводного канала, а девочки чертили чертежи в соседнем конструкторском бюро. Мы начинали с изготовления молотков из железных болванок, а кончили изготовлением приспособлений и инструментов с микронной точностью поверхностей.


Там я получил и вторую производственную травму - уронил себе на ногу тяжёленькую лекальную линейку с острым, как у кинжала, концом, которая проткнула ступню и толстую микропору подошвы ботинка насквозь, до пола. Потом долго ходил с примотанным снизу к ноге ботинком, зато был освобождён от самого нелюбимого мной урока - физкультуры.


Я не любил физкультуру, прежде всего, потому, что был хилый, росту невеликого и очень нервничал, что буду посмешищем для одноклассников. Кроме того, ещё в гознаковской школе на уроке физкультуры я сломал запястье левой руки при прыжке в высоту, и это не прибавляло мне уверенности. А в старших классах мне очень не нравился учитель физ-ры - нахальный тип, который, обучая наших девочек лазанью по канату, заставлял их обвивать ногами свою волосатую руку.


Приобретённая мной квалификация слесаря-лекальщика, серьёзные навыки работы руками впоследствии не раз пригодились мне как в экспериментальной работе в физических лабораториях, так и в семейном быту. Не знаю, сильно ли мы мешали рабочим в цеху, и во что обошлось наше обучение, но думаю, что это ничуть не менее важно для развития и дальнейшей жизни человека, чем, например, ловкость в решении алгебраических или тригонометрических ребусов, которая мне даже при написании кандидатской диссертации так и не пригодилась. Конечно, цель образования - не набор сведений, а развитие мозговых извилин, но в реальной жизни всем нужны не только мозги, но и руки.


В 280-й школе было создано не менее шести девятых классов (помню, что был 9-й "Е"). После девятого число классов сократилось, возможно, из-за оттока ребят в ШРМ. Поэтому меня вместе с отличником и спортсменом Игорем Александровым (второй справа в 3-м ряду) перевели из 9-го "Д" ( верхнее фото) в 10-й "Г", в уже сложившийся за год коллектив (нижнее фото - ещё 9-й "Г" у стен крепости Орешек), и в этом классе я чувствовал какую-то свою инородность. Кажется, что это пустяк, но, я думаю, это повлияло и на мой характер, и на всю мою жизнь в дальнейшем. У меня ни с кем из класса не было особо близких, дружеских отношений, но и парией я себя не чувствовал.


В 9-м "Д" вместе со мной учились мои дворовые гознаковские друзья - Вова Голубев, Дима Кузнецов (1-й и 5-й слева в 3-м ряду), а также ушедший в ШРМ Толя Шаблинский. Я здесь пятый справа. Рядом со мной тоже отличники - Слава Хоменчук (справа) и Эдик Шехтер (слева). Из девочек запомнилась наиболее симпатичная Роза Полякова (5-я слева во 2-м ряду), которую мы с Александровым как-то на перемене просили разъяснить разницу между ланитами и персями.


На снимке 9-го "Г" справа от классного руководителя Владимира Борисовича с вечной сигаретой во рту - наш цветничок: Ира Красовская, Наташа Никольская, Таня Тимофеева, Людмила Гладкова (за девочкой, с которой в 10-м классе я уже не учился), потом Света Каткова, Таня Бородина, Мила Гуецкая, моя будущая жена Тамара и Таня Кондратьева. В первом ряду присели (слева направо): Витя Дмитриевский, Алик Киуру, Додик Штерн и у него на колене - Валя Рудюк. Вдали у стены стоит Володя Хрусталёв. В кадр не попали дружок Хрусталёва, здоровяк Витя Кушниренко, Штарёв, Лукьяненко и Игорь Абрамкин, который как-то сказал, что было бы хорошо, если бы люди были такими же пушистыми, как кошки, а также Аня Мумрина.


Став взрослыми, мы периодически, примерно раз в 10 лет, собирались классом на дружеские вечеринки. Будущая мама моей невестки Эля Дроздова в школе дружила с Гладковой, и они сидели на парте за мной и Александровым. С каждым десятилетием компания становилась всё меньше и меньше, и под конец в нашем кругу остались только "девочки": Красовская, Гладкова, Гуецкая, Рудюк и будущая родня - Эля.


Ну а тогда, в школе, свою природную агрессию наиболее "спортивные" ребята вымещали на самом маленьком и слабом с несоответствующей фамилией Мамонтов, по кличке Слон. Мне врезался в память отвратительный эпизод, когда один из таких "спортсменов" принёс в класс боксёрские перчатки и на перемене вовсю "тренировался" на Слоне как на боксёрской груше. Так что корни армейской дедовщины закладывались уже в школе, и это соответствовало моральному состоянию общества, построенного на насилии и страхе.


Другой основой этого общества была ложь и подгонка всего на свете под идеологию марксизма-ленинизма. Любой учебник по любому предмету был напичкан цитатами из классиков и хулой в адрес идеологических противников. Например, страшно ругали "вейсманизм-морганизм" - основы генетики. Кстати, благодаря этой ругани мы узнавали, что бывает и другая точка зрения, кроме марксистско-ленинской, хотя, конечно, суть разногласий понять было трудно. Но недоверие к "единственно правильному учению" появлялась.


Любое сочинение по литературе надо было писать только с партийной точки зрения. Помню, в сочинении по произведениям В. Маяковского я написал, что мне очень нравится ранний Маяковский, а вот послереволюционный - не очень. Только за это наш учитель по литературе Всеволод Ольшанский влепил мне "тройку", хотя я привык получать "пятерки" и каждая "тройка" для меня была жутким провалом. Я думаю, мудрый учитель этим хотел предостеречь меня от излишней откровенности и открытости, опасной в те времена. Помню ещё, как он пытался втолковать нам моральную высоту пушкинской Татьяны, хотя в юношеских головах не укладывалось, как это можно жертвовать любовью ради долга.


Из преподавателей мне запомнились, кроме упомянутого весьма пожилого литератора, молодые учительницы: математики - Нинель Ефимовна Баракан - за её математическую чёткость и немецкого языка - Наталья Волкова, высокая блондинка - за её красоту. Помнится также учительница химии по фамилии Химич. Наш классный руководитель Владимир Борисович был учителем ГРОБа - гражданской обороны. Он был мягким, добрейшим человеком, мы его уважали, но, говорят, уже после нашего выпуска он угодил в тюрьму. На снимке 9-го "Д" в первом ряду сидят наши преподаватели (слева направо): литератор Ольшанский, химичка Химич, завуч и преподавательница обществоведения Татьяна Семёновна, географиня Елена Константиновна (забыл фамилии) и физкультурник (не буду и вспоминать). Хотя мы и не были такими оторвами, как детки ХХI века, и с нами было полегче, я от души благодарю всех наших учителей. Раз уж я запомнил, как их звали, то, значит, они вложили в мою голову и ещё много чего.


Думаю, что в головах наших преподавателей в то время тоже штормило. Вспоминаю растерянное лицо нашей Татьяны Семёновны после опубликования в газетах материалов ХХI съезда КПСС, в которых уже на всю страну громогласно было объявлено о сталинских преступлениях. Помню, как внезапно, буквально в одну ночь, исчезли многочисленные памятники "отцу народов", остались только пустые постаменты. В общем, это было время так называемой "хрущёвской оттепели", и это был первый глоток свободы, вдохнув который я уже не мог стать винтиком тоталитарной машины.


Тогда впервые я прочитал "Один день Ивана Денисовича" А. Солженицына, "Звёздный билет" В. Аксенова, стихи Е. Евтушенко, Р. Рождественского, Б. Ахмадулиной, услышал и влюбился в песни Б. Окуджавы. Родители подарили мне магнитофон "Астра-2", и тогда это было большой редкостью. Песни перезаписывались с магнитофона на магнитофон по цепочке, наверное, десятки раз, так что качество записей было ужасным, но всё равно они так брали за душу, что до сих пор звучат во мне.


Практически все мы поголовно были комсомольцами, но все эти комсомольские собрания и политинформации на меня нагоняли такую скуку, что никакой активности я не проявлял. Из комсомольских нагрузок помню сбор макулатуры, когда мы ходили по квартирам и выпрашивали старые газеты, журналы и ненужные книги. Каждый класс боролся за выполнение и перевыполнение плана по сбору бумаги.


Приходилось, правда, оформлять стенгазету: уже тогда во мне проявлялись мамины гены. Делал я это в авангардном стиле журнала "Юность". Мне поручили даже оформление нашего спортзала для выпускного вечера, и я придумал какие-то огромные, во всю его высоту, кубистические веселые фигуры а-ля Пикассо, склеенные из цветной бумаги, которые повесили между окнами. Они оказались в духе времени, так как кроме вальса и польки, которым нас учили на уроках физкультуры, ребята тогда впервые в школе танцевали Rock around the clock в исполнении Билла Хейли под записи "на костях" (это кустарные грампластинки на рентгеновских пленках) и даже перекидывали девчонок через голову, а это тогда не поощрялось.


По революционным праздникам, бывало, устраивали классные попойки в чьей-нибудь свободной от родни комнате или квартире. Это случалось не часто, т.к. практически все жили в перенаселённых коммуналках. Там учились пить, но я был плохой ученик и после нескольких алкогольных отравлений меня уже к водке в смеси с портвейном "777" не тянуло, хотя, конечно, за компанию приходилось и пить, и курить. Курили тоже всякую дрянь - сигареты "Прима" и "Друг" с собакой на пачке, но без фильтра, и - после торжества кубинской революции - жуткие горлодёры "Партагас" и "Лигерос". Зато никаких наркотиков тогда и в помине не было.


Как-то в начале осени наша красавица, учительница немецкого Наталья Волкова, организовала одиннадцатиклассников в турпоход с ночёвкой. Подготовились мы изрядно, набили рюкзаки бутылками "Лимонной" и "Перцовой" и отправились в лес с Финляндского вокзала. Погода, как назло, испортилась, пошёл мелкий осенний дождик. В лесу на каком-то болоте пришлось срочно разбить палатку и, делать нечего, опорожнять рюкзаки. Пили кружками, почти не закусывая. Дальше помню только как я в сумерках выполз из палатки, не обнаружив своих резиновых сапог, и в носках побежал искать Наталью по мокрому лесу. Стволы деревьев мелькали перед глазами, я кричал: "Наташа!", но никого не нашёл. Каким-то чудом я вернулся к палатке, но не мог найти входа и хлопал кулаками по бокам палатки, а в ответ мне доносились грязные ругательства.


Школьная любовь, конечно, цвела. Но я любил Лену, а её перевели в другую школу. Часами я дежурил у подъезда, поджидая её, и, в общем, страдал. При одном только виде моей пассии у меня тряслись руки и язык прилипал к гортани. Я был ужасно робок и нелеп. Дальше целомудренных поцелуев у нас дело не дошло. Эта мука продолжалась до окончания школы. Поэтому в нашей школе я так ни в кого и не влюбился, хотя девочки в нашем классе почти все были красавицы. Можно было бы влюбиться в каждую, но на уроке физкультуры, когда все они были построены по росту, мне было смешно смотреть на эту шеренгу - такие разные они были, и недостатки фигур, которые обычно не замечаешь, в сравнении их друг с другом выпирали особенно явно. Так что, красотки, держитесь подальше от других красавиц! Бывали ситуации, когда мне подавали знаки, но я, как глухарь, токовал только о своём.


В общем, мы были тогда одержимыми романтиками, к тому же скованными почти пуританской моралью и отсутствием элементарных бытовых условий для свободной любви, совершенно невежественными в этом отношении. У меня было убеждение, что, если бы между мной и какой-нибудь девчонкой что-нибудь такое случилось, я был бы обязан жениться. Кроме того, меня мучили угри на лице, "хотеньчики", по выражению Гали, которая в восьмом классе в совхозе приглашала меня отдохнуть в кустиках. Мама водила меня в Институт красоты на бульваре Профсоюзов, но всё было без толку, пока я не стал мужчиной.


Был ещё один забавный эпизод. К маме в гости из другого города приехала симпатичная сорокалетняя бабёнка. Она жила у нас, родители уходили на работу, и мы с ней часто оставались вдвоём, разговаривали, и было видно, что я ей нравлюсь. Неожиданно мама тет-а-тет устроила мне скандал, что я, якобы, "снюхался" с этой дамой. Я клялся, что ни сном, ни духом. А жаль, может, она меня бы чему-нибудь научила.


Как раз в эти мои школьные годы брак моих родителей распался, и мама ушла, но мирно, без скандалов. Для меня, конечно, это было сильным ударом, я даже сочинил стихотворение, где рифмовал "мать" и "б...", но скоро я понял и простил её. Конечно, родители были слишком разными людьми не только по возрасту - разница в 16 лет, но и по характеру. Общих интересов, кроме любви ко мне, у них не было.


Встретив, как ей казалось, свою любовь, мама просто расцвела. Она регулярно ездила к нам, мыла полы, убирала, несмотря на свою болезнь. В общем, связь не прерывалась. А заболела она очень серьёзно. После многократных воспалений лёгких у нее развилась бронхоэктатическая болезнь - каверны в лёгких, где поселилась синегнойная палочка. Как-то мы вместе ходили на консультацию к профессору, и после осмотра мамы он пригласил меня в кабинет и сказал: "Берегите маму, ей осталось жить не более двух лет". После этого мама прожила ещё более сорока лет, но болела страшно, в конце концов выйдя на инвалидность. Елагин, надо признать, лечил её, как мог.


Однажды на родительском собрании, которое проводилось вместе с учениками, моя мама завоевала популярность у наших девочек. Когда кто-то, кажется, завуч, отчитывала одну нашу девицу за огромный, модный тогда начёс типа "бабетта", мама встала и сказала как модельер, что сейчас так носят, и в этом нет ничего плохого. Рассвирепевшая от такой наглости педагог указала на мои кудри и сказала: "А Ваш сын делает перманент!".


В Доме Моделей мама стала начальником демонстрационного зала, руководила красавицами-манекенщицами, вела показы и определила меня на мою первую работу - в то время я был манекенщиком и ходил на примерки и по подиуму Дома Моделей вместе с Герардом Васильевым, будущей звездой оперетты. В раздевалке вокруг меня без всякого стеснения бегали полуголые красотки, производившие сильное впечатление на мою девственную душу. Работа была явно не по мне - я был сутулым закомплексованным очкариком, и каждый шаг по подиуму давался мне через силу. Тем не менее, ко мне проявила интерес одна молодая модельерша, которая делала на мне свою модель. Однажды она даже назначила мне свидание у метро, но я опоздал и заставил её ждать, показав, что ещё не дорос до джентльмена и настоящего ухажёра. Вытаскивая меня на публику, мама и хотела заставить меня преодолеть мою скованность, но безуспешно.


По этой причине кончилась и моя школьная актёрская карьера. В этой школе я тоже сыграл один чеховский спектакль, но так разволновался, выйдя на сцену, что с трудом вспоминал свою роль, тут уже было не до игры. Несмотря на то, что я учился на "отлично", в школе я тоже нервничал, на переменах пытался хоть что-то вычитать в учебнике и боялся вызова к доске. Помню постоянный недосып, так что нельзя сказать, что у меня было такое уж счастливое детство, как об этом хрипела тарелка-репродуктор бодрых советских песен.


Постоянно включенный репродуктор, телевизор КВН-49 с крохотным голубым экраном и стеклянной линзой, заполненной водой, плюс, конечно, газеты "Правда", "Ленинградская правда", "Пионерская правда" и прочие одинаковые "правды", на которые для отца как члена КПСС подписка была обязательной, - вот и все доступные тогда средства массовой информации. Иногда по довоенному немецкому радиоприемнику фирмы "Телефункен" сквозь помехи, создаваемые глушилками, удавалось послушать обрывки радиопередач "из-за бугра" - радио "Свобода", "Голос Америки", "Немецкая волна".


На так называемые выборы советской власти без всякого выбора кандидатов от блока коммунистов и беспартийных все ходили в обязательном порядке, иначе уже дома замучают посыльные из избирательной комиссии, да и на работе жди неприятностей в случае неявки. Папа как примерный коммунист работал в избирательной комиссии. Как депутат райсовета, раз в год он ходил на сессию, где зачитывали и принимали единогласно отчёты райисполкома.


Но не надо думать, что в нашей семье советскую власть любили. Мама рассказала мне о судьбе моего деда Фёдора, так что и мама, и бабушка, и мой дядя Кыка имели все основания ненавидеть большевиков. Отец, видимо, был так запуган, что всегда молчал, как и бабушка. Этот страх пропитывал всё общество, висел над каждым дамокловым мечом. С трудом и не до конца я избавился от него только к концу горбачёвской перестройки.


По своему советскому воспитанию и папа, и мама в то время были не то чтобы убежденными атеистами, а просто людьми, далекими от веры. Тем не менее, меня крестили во младенчестве, причем дома, тайно пригласив священника, т.к. отцу как члену КПСС категорически возбранялось иметь какие-либо контакты с церковью. Бабушка Фима потихоньку молилась, зато другая моя бабушка - по отцу - бабушка Аня была настоящей богомолкой, но она редко бывала у нас и жила в Пушкине с сестрой отца.


В школьной программе проповедовался воинствующий атеизм, родители у большинства ребят, как и мои, уже были оторваны от церкви, да и сама церковь была почти уничтожена, поэтому всё наше поколение выросло без веры в Бога. Помню страшной силы звук взрыва - это как раз в эти годы однажды взорвали прекрасный собор на Сенной площади (тогда пл. Мира). Потом на этом месте был безликий вестибюль метро.


Пропаганда брала своё, и я тоже верил Хрущёву, что в 1980 г. мы будем жить при коммунизме, как в раю. Я был уверен, что СССР - самая великая и могучая, самая-самая лучшая страна в мире, что все люди - братья и что социализм победит во всем мире, только бы не было атомной войны. Ну, а когда полетел Гагарин - восторг был неописуемый. Казалось, вот-вот наступит замечательная Эра Великого Кольца из любимого романа И. Ефремова "Туманность Андромеды", когда не только все земные народы, но и все разумные существа Галактики объединятся в общем согласии и мире.


Кроме И. Ефремова, я с детства очень любил романы А. Беляева, И. Обручева, А. Толстого, Жюля Верна. "Таинственный остров" я перечитал раз десять. Всё это - добрая фантастика, заставляющая верить в разум человека и могущество науки, и от этого чтения я получал то, что позже называлось "кайф". Конечно, в эти годы я прочёл немало настоящей художественной литературы. Дома были многие собрания сочинений классиков, подписные издания и так называемые "макулатурные", так как их можно было приобрести, только сдав определённое количество макулатуры.


Мои успехи в учёбе по-прежнему были на высоте, только вот Ольшанский был ко мне строг (взгляни на мой Табель в ШКОЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЯХ 3.(1)). Неоднократно я участвовал в городских олимпиадах, особенно успешно по химии (там же (2)). Мне нравилось составлять уравнения реакций, я как-то кожей чувствовал свойства элементов, солей, оснований и кислот. Но избрать химию своей профессией я не хотел никогда. Меня как романтика манила астрономия, точнее, астрофизика, но я не понимал, что современная астрономия и астрофизика - это прежде всего математика, а математику я не любил, хотя имел отличные оценки. "За отличные успехи на школьной олимпиаде по математике" в 10-м классе мне даже была объявлена благодарность тоже в виде грамоты (там же (3)). Я самостоятельно прогрыз "Физику межзвёздной среды" Пикельнера и "Основы теории относительности" Петрова и мысленно витал в межзвёздной пыли и в иных инерциальных системах.


Очень полезны оказались брошюры общества "Знание", которые мне приходили по подписке, сразу несколько серий - от математики, физики, химии и зоологии до истории и литературы. Подписывались мы и на "Науку и жизнь", "Знание - сила", "Технику - молодёжи", и на толстые литературные журналы - "Юность", "Новый мир", "Октябрь", "Нева". Думаю, что всё это и определило мой кругозор и образ мыслей на всю жизнь. Отдыхать было некогда. Помню, как я мечтал поскорее закончить школу, мне казалось, что вот тогда, наконец, я высплюсь. Болеть я любил именно потому, что можно было выспаться.


Хотя, в основном, летние каникулы в те годы я проводил в Горелово, летом 1961 года я ездил на месяц с отцом в Ялту, где я припоминаю какую-то пловчиху из Днепропетровска, которая сначала мной заинтересовалась, но, узнав, что я десятиклассник, быстро охладела.


А следующим летом перед решающим одиннадцатым классом мама взяла меня в Латвию по приглашению её подруги, тоже модельера Моники Вайтки и её мужа Левона Лазарева. Сначала в Риге я впервые видел праздник песни, когда весь город надел национальные костюмы, столпился на певческом поле и пел народные песни. Потом в Сигулде я тоже ощутил упрямый национальный дух, когда за праздничным столом все положили руки друг другу на плечи и, раскачиваясь, пели национальные песни и почему-то "Марш Домбровского": "Еще Польска не сгинила, пока мы живемо".


У хозяев был парнишка моего возраста, который почти совсем не говорил по-русски. Однажды он жестами пригласил меня с собой и привёл в общежитие строительных рабочих, притом женское. Там мы зашли в комнату к двум девицам, с одной он удалился и оставил меня с другой. Она тоже по-русски не говорила, села рядышком и стала показывать свои фотографии. Оказавшись в таком щекотливом положении, я не нашёл ничего лучшего, как пригласить её погулять. На следующий день этот паренёк принес мне письмо от Лены, и я объяснил ему, что люблю только её. По-моему, он меня даже зауважал.


В Сигулде я чуть было не утонул. Река Гауя там не шире Фонтанки, и я попробовал её переплыть с левого пологого берега на правый. Но у правого берега течение резко усиливалось, и меня понесло к излучине, а там, как говорили, глубокий омут. Я пробовал бороться с течением и вернуться на пляж, да куда там! Истратив все силы, я уже было пошёл ко дну, но нащупал ногами песчаное дно. Кое-как выгребая песок кончиками пальцев, я всё-таки выбрался на берег, долго лежал ничком, и меня колотила страшная дрожь. Я понял, что, не зная броду, не надо лезть в воду.


У меня сохранился набросок тушью и пером Левона Лазарева, когда я позировал ему на этом самом пляже. Он, кстати, писал в Сигулде большой портрет мамы пастелью, но судьбу этого портрета я не знаю. Впоследствии Левон Константинович стал известнейшим скульптором, автором гениального памятника академику Андрею Дмитриевичу Сахарову на площади перед Библиотекой Академии наук - сутулой, искорёженной фигуры со сплетёнными сзади, как будто скованными руками, памятников архитектору Кваренги, Гёте, мемориальных досок Дягилеву, Райкину, Мравинскому, Шостаковичу, Бродскому, памятнику пожарникам на Большом проспекте Васильевского острова и прочих выразительных скульптур.


А тогда, в начале 60-х, он зарабатывал на жизнь изготовлением надгробий на кладбищах. Он был чистым армянином, потомком богатейшего купца Лазаряна, при Екатерине Великой получившего дворянство, и сыном врага народа, расстрелянного большевиками в 1937 г.. С Моникой у него не было детей, думаю, поэтому он с ней в конце концов развёлся и вторично женился на женщине, которая принесла ему в уже весьма почтенном возрасте долгожданное потомство, причём Моника помогала второй жене воспитывать этих детей. А тогда, в 1962 г. на известном пляже в пригороде Риги Юрмале я помню, как он, увидев красивую девушку в бикини, подскочил к ней и долго уговаривал стать его натурщицей, не обращая внимания на Монику, которой это явно не нравилось. Художник не может устоять перед красотой!


Экзамены, особенно выпускные, были настоящим стрессом для моей нервной системы, ещё не заматеревшей на студенческих экзаменах. По итоговым годовым оценкам я шёл на золотую медаль. На экзамене во время сочинения я выбрал свободную тему по современной литературе. Упоминая роман В. Кожевникова "Знакомьтесь, Балуев", типичный советский "производственный" роман, который я, конечно, не читал и читать не собирался, но содержание знал, я от волнения написал "Здраствуй, Балуев", допустив и смысловую, и грамматическую ошибку. Получив за это "четвёрку", пришлось довольствоваться серебряной медалью, которая до сих пор у меня хранится и напоминает мне: "Не лукавь!".


В выпускной вечер, помню, танцевал трогательный слоу-фокс "Маленький цветок" со своей будущей женой Тамарой. Она тоже почему-то запомнила мой немного колючий, зелёный в полоску пиджак. Ни я, ни она тогда не могли и предположить, что судьба свяжет нас на всю жизнь. Встретились мы с ней только через год, уже студентами. Вспоминаю, как белой ночью после бала мы всей школой пошли по Фонтанке к Неве. Самый горячий и пьяный - Димка Бабичев - полез купаться. Было романтично и здорово, хотя, конечно, не было ни роскошных белых платьев, ни грандиозных фейерверков, ни лазерного шоу, ни алых парусов.


44 года спустя, в 2007 году я снова вошёл под эти школьные своды. Школа отмечала своё столетие и пригласила всех выпускников на праздник. Ведь она была построена и открыта в 1907 году как Училищный дом имени Лермонтова для восьми сотен мальчишек и девчонок из простонародья. Так что не только большевики радели о просвещении рабочих и крестьян.


Опять я вспомнил широкие лестницы и светлые коридоры, высокие потолки и просторные классы, зал нашего последнего выпускного бала. Кстати, ещё раньше в приливе ностальгии я заходил в помещения моей гознаковской школы. Тогда они, наоборот, показались мне очень маленькими и тесными, может быть, потому что я сам бегал там ещё растущим мальком, а в школу на Лермонтовском проспекте пришёл уже подросшим юношей.


В забитом битком зале собрались, конечно, не все выпускники, из нашего класса - где-то около трети, а бывших мальчишек, которых с трудом можно было узнать в облысевших и брюхатых дядях, - единицы. Кого уж нет, а те далече. После официальных речей и выступлений школьной самодеятельности, пошли выступления выпускников. Я тоже сказал пару слов и вручил несколько страниц своих воспоминаний о школе для школьного музея, о чём просили в приглашении на юбилей. Конечно, пофотографировались с одноклассниками, в том числе у большой мемориальной доски почёта, где среди имён медалистов я увидел и своё имя. Приятно всё-таки, когда у людей не атрофируется память.


ШКОЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ 3.


(1)

280 Средняя Школа Ленинского р-на


Табель успеваемости уч-ка 10г кл. 280 шк.


Гуанова Бориса


Предметы Оценки


II полуг. Годовая


Русский язык 4 4

Литература 4 4

Алгебра 5 5

Геометрия 5 5

Тригонометр. 5 5

Химия 5 5

Физика 5 5

История 5 5

География 5 5

Иностр. язык 5 5

Дарвинизм 5 5

Физкультура 4 4

Электрот. 5 5

Практика 5 5

Поведение 5 5

Прилежание 5 5


Переведён в 11 класс


(2) ЛЕНИНГРАДСКИЙ ГОРОДСКОЙ ОТДЕЛ НАРОДНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

ОЛИМПИАДА ШКОЛЬНИКОВ г. ЛЕНИНГРАДА 1961 ГОДА


Д И П Л О М


ТРЕТЬЕЙ СТЕПЕНИ


Ученик 9 класса 280 школы Ленинского района Гуанов Борис за достигнутые успехи в олимпиаде

школьников города Ленинграда по химии НАГРАЖДАЕТСЯ НАСТОЯЩИМ ДИПЛОМОМ.

Заведующий Ленинградским городским отделом народного образования

31 мая 1961 года


(3)

БЛАГОДАРНОСТЬ


За отличные успехи на школьной олимпиаде по математике Гуанову Борису ученику 10г класса 280

школы объявляется благодарность.

Директор: НПудовкина

Зав. учебной частью: ВШубина (?)