# Долгий путь: история войны и последующей жизни

Брайан Кастнер

Долгий путь: история войны и последующей жизни

Брайан Кастнер


Посвящается Джесси, которая любит меня, несмотря на все это


Затем я услышал голос Господа, говорящий: кого мне послать? Кто пойдет за нами? Я сказал: Вот я. Пошли меня. Затем я спросил: до каких пор, Господь? И Он ответил: ”Пока города лежат в руинах без жителей, дома без людей, земля разрушена и опустошена".


— Исайя 6:8, 11


““[Провиденс] стал личностью и доминирующей силой в нашем собственном мире … ‘Удача’ — такого понятия не было, ибо удача приходит к человеку, чья предусмотрительность и планирование могут обеспечить совершенство в максимально возможной степени, и после этого то, что невозможно спланировать или предусмотреть, оказывается в руках [Провидения]. Это было кредо Шеклтона ”.


— Запись в дневнике доктора Эрика Стюарта Маршалла, полярного исследователя, путешествовавшего с Эрнестом Шеклтоном к Южному полюсу в 1908 году


“Жизнь состоит из того, о чем человек думает весь день ”.


— Ральф Уолдо Эмерсон


Хвала долгий путь


Лучшие книги месяца на Amazon, июль 2012: Для тех, кто обучен обезвреживанию взрывоопасных предметов, тактика обезвреживания бомб на крайний случай известна как "Долгая прогулка": солдат обращается с устройством вблизи, в одиночку, без права на ошибку. Долгий путь - это рассказ Брайана Кастнера о двух войнах. Он сражался первым в Ираке, отбыл две командировки, разбирая придорожные бомбы до того, как они взорвались, или пробираясь сквозь ужасную бойню неконтролируемых взрывов. Вторая битва началась, когда он вернулся домой, его жизнь взорвалась, когда он шагнул с обочины в то, что он называет Безумием: всепоглощающая пена паники и невыявленной боли, которая отдалила его от семьи и вынудила оснастить свой минивэн обоймами для более быстрой перезарядки во время езды по пригороду. Рассказ Кастнера, содержащий напряженные и вызывающие клаустрофобию портреты жестоких улиц Киркука, является точным описанием современной войны в незнакомой стране. Но она также предлагает трезвый взгляд на стрессы войны для человеческого тела и разума (воздействие взрывных волн на мягкие ткани, особенно в мозге, вызывает ужас), разрушения, причиняемые тем, кто остался позади, и долгую, одинокую дорогу домой.


— Джон Форо Amazon.com


“‘Первое, что вы должны знать обо мне, это то, что я сумасшедший’. Так начинается эта трогательная история о современной войне и ее последствиях в тылу .... Ужасающие вещи…[это] безусловно, стоит прочитать ”.


— Отзывы Киркуса


“Долгий путь - это грубая, мучительная, пропитанная кровью хроника человеческих жертв войны. Брайан Кастнер, руководитель военной группы по обезвреживанию бомб, рассказывает о своем пребывании в Ираке с непоколебимой откровенностью и в процессе раскрывает важнейшие истины не только об этом конкретном конфликте, но и о войнах на протяжении всей истории. Мемуары Кастнера напоминают шедевр Эриха Марии Ремарка ”На Западном фронте все тихо".


— Джон Кракауэр, автор книги "Где мужчины завоевывают славу"


“Кастнер написал мощную книгу о долгих боях и братстве людей по оружию. Примечательно, что он сделал мир EOD интересным, иногда веселым, но всегда мучительным. Его честность освежает, а книга написана с такой прямотой и открытостью, что нельзя не болеть за него. И я упоминал, что это интересно? Во время работы с подразделением по обезвреживанию бомб были сцены, в которых я поймал себя на том, что затаил дыхание ”.


— Энтони Своффорд, автор книги "Джарх"


“Хотите узнать кое-что о нашей войне в Ираке? Начните с The Long Walk, элегантной, великолепно написанной истории Брайана Кастнера о парнях-обезвреживателях бомб. Читая, думайте об Алане Силлитоу "Одиночестве бегуна на длинные дистанции" . Кастнер передает нам этот устойчивый ритм переставления одной ноги перед другой. Вспомните Бойню номер пять Воннегута . Вот реальность измученного ума и глубокой мысли, блуждающей по всему Творению: это то, что я видел, это то, что я сделал, это то, кем я стал. Это история о долгом переходе, как говорится, от хаммера к бомбе на улице, и долгом оглядывании назад ”.


— Ларри Хайнеманн, автор отмеченных Национальной книжной премией рассказов Пако и Close Quarters


“ Долгий путьЧерт возьми, это очень человечная книга. Если вы вернулись из Ирака или Афганистана или знаете кого-то, кто вернулся, вам нужно прочитать . ”


— Томас Э. Рикс, автор книг "Фиаско" и азартная игра


Примечание автора


Я служил офицером в Военно-воздушных силах Соединенных Штатов с декабря 1999 по сентябрь 2007 года. Я служил в Саудовской Аравии в августе 2001 года, в Баладе в центральном Ираке в январе 2005 года и в Киркуке на севере Ирака в мае 2006 года. Это история тех событий и последующих времен.


Все в этой книге кажется правдой. Это настолько верно, насколько может быть правдива история человека с провалами в памяти, вызванными взрывом. Ничего не было изменено, чтобы создать мораль или облегчить дискомфорт. Это настолько реально, насколько я могу это сделать, хотя реальность и объективность иногда имеют мало общего друг с другом.


Я | Вихрь - король


ПЕРВОЕ, ЧТО вы должны знать обо мне, это то, что я сумасшедший.


Я не всегда был таким. До того дня, когда я сошел с ума, я был в порядке. Или я думал, что был таким. Больше нет.


Мое безумие - это чувство. Это худшее, самое невыносимое чувство, которое у меня когда-либо было. И оно никогда не проходит.


Когда ты сумасшедший, ты составляешь список людей, которым ты рассказал, людей, которым ты признался. Мой список невелик. Один лучший друг, но не другой. Джимбо, Джон и Грег, но не другие парни из команды. Твоя жена, но не твоя мать. Те, кто, как ты думаешь, поймут это, поймут.


И теперь я говорю вам. Что я сумасшедший, и я не знаю почему.


Вторая вещь, которую вы должны знать обо мне, это то, что я не знаю, как это исправить. Или контролировать это. Или терпеть от одного момента к следующему. Безумие побеждает.


Итак, я бегу.


Я выбегаю каждый день, иногда дважды в день, через парадную дверь моего мирного загородного дома, мимо липких следов взрывов сточных вод и моторного масла, мимо кровавых болот из мусора по щиколотку, заполняющих дорогу, тротуары, пороги магазинов и домов. Я пробегаю сквозь облака пыли, принесенные ветром из пустыни или поднятые мойкой винтов вертолета. Я пробегаю мимо кричащих женщин, которые никогда не затыкаются, не затыкаются и сейчас. Я должен был остановить их, когда у меня был шанс. Я бегу так быстро, как могу, так долго, как только могу, мои ноги стучат по тротуару в бешеном ритме, вдоль реки недалеко от моего дома.


Я бегу в самую жаркую часть дня, в полуденное пекло, жар черного асфальта, обжигающий летним солнцем, проникает через мои ботинки в ступни. Я ускоряюсь, но Сумасшедшее чувство все еще побеждает. Оно переполняет. Пот струится по моему раскрасневшемуся лицу, заливает глаза. У Альбица с головы до ног белая, как мел, кожа и коричневая засохшая кровь. Кожа Кермита была синей, после того как они, наконец, нашли его и положили в коробку. Осталась ли у Джеффа хоть какая-нибудь кожа, чтобы показать ее матери?


Я бегаю каждый день по дороге и вдоль реки, простирающейся слева от меня, иногда скрытой низкими деревьями, качающимися на солнце, и легким бризом с воды. Мое левое колено начало болеть пять миль назад. У меня в голове гниют зубы. Горло сжимается. Мой левый глаз подергивается. Взрыв осыпает мою голову кусками бетона, раскалывает уши, разбирает нашего робота и заливает бронированный грузовик расплавленной сталью. Я тянусь за своей винтовкой.


Я бегу по дороге за пределами моего дома, под гул дизельных двигателей Хамви и в пурпурных лучах рассвета над плоской пустыней. Безумие в моей груди переполнено, но протест моих перегруженных легких и сердца подавляет его. Безумное чувство никогда не покидает, но бег заставляет все остальное тело кричать громче, один грохот перекрывает другой.


Нога лежит в коробке. Потому что почему бы и нет? Куда еще вы бы ее положили? Нога лежала в коробке.


Я бегу и не хочу останавливаться. Адреналин накапливался весь день, и наконец-то он дает выход. Кипение переливается через край. Беспокойные ноги и трясущиеся руки качаются. Когда я останавливаюсь, сумасшедшее чувство наполняет мое распухшее сердце, легкие, ребра. Мой глаз дергается. Я снова ускоряюсь.


У меня кружится голова. Вертолеты и пыль исчезают. Я откладываю винтовку, сбрасываю жилет. Руки Альбица покрыты потом, и голова Рикки, и Джефф, и Кермит, и... и? Мое колено ноет громче, чем женщины. Мое прерывистое дыхание сотрясает грудь. Я бегу, и бегу, и бегу, и пытаюсь выбросить из головы то, что когда-то было.


C-130 приземлился в Киркуке незадолго до наступления темноты. Пара пикапов Toyota Hilux, управляемых нашими усталыми предшественниками, были там, чтобы встретить нас в конце долгого и изнурительного дня. Правда в том, что они с радостью встретились бы с нами в любое время, даже посреди ночи, потому что наше прибытие означало, что они могли уйти. Уходим, чтобы вернуться домой, к женам и детям, сексу и алкоголю, к тому, чтобы спать и не подставляться под пули. Место, из которого мы только что пришли.


Вы можете ездить на маленьких "люксах" с ручным переключением передач на брелоке — нашей обнесенной стеной передовой операционной базе, — потому что там никто не пытается вас убить. Это иностранное напоминание о доме, обычное дело, которое нужно делать каждый день. Садись в обычный грузовик и езжай по правой стороне дороги на нормальной скорости, и никто не попытается в тебя выстрелить. Простое удовольствие.


Высоко уложив сумки со снаряжением в кузовах грузовиков, мы подъехали к переоборудованному убежищу для самолетов на западной стороне взлетно-посадочной полосы, нашей домашней базе на оставшуюся часть нашего тура. Противопожарные двери HAS французского производства были взломаны, а закругленная бетонная крыша толщиной в два фута выгнулась дугой на три этажа выше. Внутри были алюминиевые двухъярусные трейлеры, фанерные офисы и операционный стол, одна или две палатки, в которых хранилось пыльное оборудование. Вся наша операция проходила под защитным бетонным навесом.


В ту ночь, когда я лежал в постели в своей новой камере — кровать, стол, сундук, полка — я уставился в потолок. Я закрыл глаза и оказался в своей старой комнате в Баладе. Я открыл их в Киркуке. Закрыто, и я почувствовал запах дизельного топлива от гудящего генератора, мертвых мышей, попавших в наши ловушки, гниющие полоски палатки в моей отделенной тканью комнате в Баладе. Открываю их, и это просто потолок из листового металла в моей коробке в Киркуке.


Я вернулся. Я все еще здесь. Я никогда не уходил.


Прошло меньше года, и я вернулся в Ирак. Прошло меньше минуты, и я снова был в Ираке.


Мне нужно было вернуться. На этот раз у меня получилось бы лучше.


Я лежу в постели, надутый, как воздушный шар, моя грудь раздута и полна. Безумное чувство наполнило меня до краев в темноте моей спальни, один рядом со спящей женой. Моя левая рука снова онемела, левый глаз подергивается, когда я пытаюсь закрыть его. Бульканье в спине усиливается, сначала внизу, затем в верхней части левого бока. Мое сердце бьется громко, сильно, нерегулярно. Я пропускаю удар. Ускоряюсь, догоняю. Пропускаю два. Снова догоняю. Чем больше я скучаю, тем сильнее нарастает безумное чувство. Высокое, полное, кипящее море.


Я сажусь, свешиваю ноги с кровати и просто пытаюсь дышать. Мои губы покалывает, а голова кружится. Моя жена и раньше находила меня на полу, лицом к сосне, с ссадиной на лбу, там, где я ударился об угол комода, падая. Я ложусь обратно, чтобы избежать повторения.


Мое сердце колотится, подпрыгивает и булькает. У меня болит челюсть, и я снова проверяю, не шатаются ли зубы. Мой глаз подергивается. И снова. Сумасшедшее чувство нарастает и нарастает. Это никогда не прекращается, это никогда не заканчивается, нет облегчения.


Моя гелиевая грудь легкая, как перышко. Вес потолка - гранитный блок, вдавливающий мою грудь в кровать.


Что, черт возьми, со мной происходит?


Улицы становились все уже по мере того, как мы въезжали в город Хавиджа. Широкое шоссе сменилось двухполосными магистралями, затем более узкими соседними дорогами, затем однополосными воронками между высокими стенами внутреннего двора. Через бордюр и одну крошечную щель, и наши зеркала заднего вида с обеих сторон отломаны начисто, наши дверные ручки соскребают камень и бетон в критических местах. Наши бронированные грузовики были вычищены с флангов, теперь они соответствовали машинам безопасности спереди и сзади.


Никто не проезжает через сердце Хавиджи, если его не заставить; так много ненависти втиснуто в такое маленькое пространство. Но поскольку кольцевые дороги были перекрыты группами по расчистке маршрутов и кордонами безопасности, мы устремились в центр так быстро, как только позволяли "хаммеры".


Огибая старые воронки от взрывов, мертвых собак и горы мусора, мы пробрались через укрепленные кварталы, прежде чем попасть на рыночную площадь в центре города. На оживленном рынке внезапно увеличилось число гражданских лиц, и наша колонна начала увязать, петляя, но загнанная в тупик пешеходным и автомобильным движением. Вскоре человеческая масса начала напирать, и мы еще больше замедлились.


“Почему мы сбавляем скорость?” Я крикнул Аккерету, который был за рулем.


“На пути стоят люди, и они, черт возьми, не сдвинутся с места!” - последовал ответ.


Замедление - это нормально. Остановка - нет.


Я повернулся на своем сиденье лицом наружу. Я проверил магазин к винтовке, пистолет, натянул бронежилет и поправил его. Правая рука потянулась к винтовке, левая - к ручке двери грузовика. Мы еще больше замедлились.


Я оглядел толпу. Вдоль тротуаров выстроились киоски, торгующие фруктами и электроникой. Толпы подходили и проталкивались все ближе и ближе, чем медленнее ехали наши хаммеры. Дети показывали на нас сквозь наши окна из бронированного стекла, кричали, а затем убегали обратно по переулкам, которые возникали через каждые полквартала. Я осмотрелся в поисках угроз, но тенты на киосках магазинов, туго натянутые для защиты от палящего летнего солнца, закрывали мне вид на крыши. Выстрелы с возвышенности? Противотанковую гранату RKG-3, брошенную из толпы, открывавшей мероприятие? Иракской армии и местной полиции нигде не было видно. Я снова перенастроил винтовку и открыл пылезащитные чехлы на оптическом прицеле.


Но мы не остановились. Пока нет.


Мужчины с плоскими лицами, на которых читалась непроницаемая суровость, шедшие рядом, начали заглядывать в окна "Хамви". Дети подошли, постучали в дверь, а затем убежали, исчезнув в кроличьих норах. Если произойдет нападение, оно будет быстрым. Толпа, подобно косяку рыб, внезапно поворачивается и расходится. Море расступается, нападающий врывается внутрь, граната уже в воздухе. Взрыв, удар копьем в непрочную броню, вспышка в руке, ноге, груди, а затем стая снова смыкается, атакующий поглощен и рассеивается.


Мы остановились. Аккерет в отчаянии несколько раз ударил по рулю.


Я выглянул наружу, и разъяренный зверь теперь был прижат к борту хаммера, стуча и вопя.


“Нам нужно двигаться!” Но мы этого не сделали. Мы остановились в центре рынка.


Я крепче сжал дверную ручку. Если бы нас начали обгонять, нам нужно было разогнать толпу. Между моей дверью и краем толпы был небольшой зазор, менее восемнадцати дюймов. Я поставил ногу на нижнюю часть двери и приготовился толкнуть. Без главного стрелка в нашем хаммере нам пришлось бы выходить и стрелять, чтобы заставить бунтующую толпу отступить. Одним движением я бы со всей силы распахнул дверь весом в двести фунтов в толпу и выбежал наружу. Моя винтовка поднималась вверх и вперед, ствол упирался тараном прямо в грудь ближайшего ко мне человека, вытаскивая спусковой крючок, когда я снова прижал винтовку к плечу. Человек в красно-белой рубашке умрет первым, пуля войдет в грудь без зазора между стволом и кожей. Следующие трое - подросток в футболке Nike, мужчина постарше в коричневом мужском костюме и еще один с велосипедом - погибли бы от моих выстрелов в двух футах от меня, вероятно, когда они отступали в ответ на поражение красно-белых. Когда толпа будет отброшена назад силой открывающейся двери и шоком от первых четырех погибших, у меня будет время снова сесть в седло. А если нет, если бы на меня напали и выхватили мою винтовку , пистолет в кобуре с перекрестной застежкой у меня на груди был бы в пределах легкой досягаемости одной руки. Это может выйти наружу, и мне не нужно далеко ходить, чтобы выстрелить и заработать секунду или две.


Толпа должна была разойтись. Конвой должен был двигаться. Я бы вернулся к брелку. Я бы вернулся домой.


Я выбирал, кто и в каком порядке умрет. Красно-белая футболка Nike, мужская одежда, затем велосипед. Я посмотрел им в глаза, перевел предохранитель своей винтовки в положение "Один" и стал ждать.


Я ждал выстрела. Этого не произошло.


Я ждал, когда бросят гранату. Этого не было.


Я ждал, что толпа взбунтуется. Они этого не сделали.


Ползком мы снова тронулись в путь и уехали.


Сумасшествие началось не сразу. Оно преследовало меня годами.


Ваш первый признак того, что что-то не так, появляется быстро, в тот момент, когда вы выходите из самолета в аэропорту Балтимора. После нескольких месяцев лишений американский избыток ошеломляет. Толпы самонадеянных суетливых бизнесменов. Пронзительная и нетерпеливая реклама, которая насыщает ваши глаза и уши. Пять ресторанов на выбор, с сотней позиций меню в каждом, всего в полминуты ходьбы в любое время. В стране, которую вы только что покинули, обеды равномерно подрумяниваются и подаются на подносах, если их вообще подают. Я был сбит с толку выбором, освещением, бесконечным разнообразием мармеладных конфет, которые заполняли всю стену круглосуточного магазина, аппетитным буфетом, повторяющимся через каждые четыре выхода. Простое удовольствие от чашки кофе после хорошего ночного сна, сна, которого у вас не было с тех пор, как вы получили приказ о развертывании, кажется чрезмерно простым, когда вы воссоединяетесь с таким огромным количеством разнообразных вариантов.


Но шок проходит, быстрее для некоторых, но в конечном итоге для большинства. Фастфуд и алкоголь соблазнительны, и я не слишком усердствовал. К вашей старой рутине легко вернуться, возвращаются предпочтения и вкусы. Нетрудно быть суетливым, раздутым американцем. Через пару месяцев дом больше не кажется чужим, и вы вольны вернуться к своей прежней жизни.


Я думал, что да. То есть вернуться к своей старой жизни. Я был неправ.


Заминированный автомобиль взорвался недалеко от нашего магазина FOB, в центре Киркука, на шоссе, которое ведет на север к Эрбилю и мирным курдским землям, не тронутым войной. Мы почувствовали это по звуку HAS, сотрясающему грохоту, подобному раскату грома в ясный жаркий день. Мы надели снаряжение и ждали нашего сопровождения из службы безопасности еще до того, как поступил вызов на расследование.


К тому времени, как мы приехали, машина перестала гореть. Искореженный черный корпус, рама и блок двигателя тлели, горячие на ощупь. Иракская полиция оцепила место происшествия, крича пешеходам, чтобы они отошли назад. Обратная дихотомия всегда поражала меня. Место взрыва, где за несколько минут до этого произошло столько насилия, теперь было пустым и тихим. Окружающие окрестности, мирные до нападения, теперь превратились в бурлящий котел разочарования и гнева.


Мы с Каслманом начали расследование у воронки от взрыва. Асфальт пробит, мокрый от смеси жидкостей, отчасти механических, отчасти человеческих. Каркас автомобиля находился в нескольких футах от кратера, отброшенный силой взрыва. Это не дало никаких зацепок; любые провода, выключатели, батарейки или отпечатки пальцев сгорели в огне. Мы могли бы найти следы взрывчатки, если бы у нас было время. У нас не было времени.


Я оторвал взгляд от громадины и осмотрелся дальше. Куски стальных осколков были засыпаны в ближайшую бетонную стену. Полностью неповрежденный артиллерийский снаряд, вероятно, калибра 130 или 155, судя по размеру и форме, не сдетонировал и вместо этого был выброшен взрывной волной, застряв в заборе в ста футах от нас. Мы бы схватили это и взорвали перед уходом.


“Это пахнет дерьмом!” Сказал я. И это так и было.


“Сэр, в этой стране всегда дерьмово пахнет”, - ответил Каслмен.


Он был прав. Но это был не обычный запах дерьма: дизельные выхлопы, горящий мусор, пот и грязь, запах тела немытого города. Мы вдыхали эту смесь каждый день. Нет, это пахло настоящим дерьмом. Человеческое дерьмо.


“Посмотри на это”, - призвал Каслмен.


Он нашел цель для заминированного автомобиля. Окровавленные рубашки и ботинки иракских полицейских. Пара брюк, спущенных или оторванных, с месячной зарплатой в потрепанных и обгоревших 250-динаровых банкнотах, торчащих из переднего кармана. Руки и ноги. Несколько луж засыхающей крови. Запах дерьма был удушающим и становился все сильнее.


Быстрый подсчет правых рук показал, что, по крайней мере, пара погибших. Кто знает, сколько раненых, которых вытащили их коллеги-полицейские, сейчас мертвы или умирают в переполненном госпитале. Иракские копы уже подобрали самые крупные части, так что любой подсчет, который мы делали, был неверным. В любом случае, не стоило беспокоиться о том, чтобы получить точное количество. Я продолжил.


В послеполуденную жару запах дерьма был невыносимым. Я посмотрел вниз.


“Эй, я нашел это!” - Крикнул я Каслмену, который фотографировал место происшествия для доказательства.


Там, у моих ног, была идеально сформированная и совершенно неповрежденная нижняя часть кишечника. Тонкая кишка сверху и задний проход снизу были оторваны и разбросаны, но сама толстая кишка была нетронутой и лежала там, как будто я только что извлек ее из мешка для органов в кишечнике индейки, приготовленной на День благодарения. Это было прекрасно, начиненное переваренными остатками неизвестного последнего блюда.


Каслмен подошел и посмотрел туда, куда я указывал. Кишки пахли так, словно их готовили на сковороде.


Он пожал плечами. Я пожал плечами в ответ.


Мы ушли и оставили эту наполненную дерьмом толстую кишку запекаться на черном асфальте под жарким иракским летним солнцем.


Сигара, должно быть, была кубинской. Если нет, то она все равно была чертовски вкусной.


Кубинцы были легко доступны в Ираке, и полковник, старый летчик-истребитель, казалось, разбирался в своих сигарах. Я не знал, где он их достал, и не спрашивал. Я просто был благодарен за то, что мне предложили ее, когда мы сидели и разговаривали темной жаркой ночью в пустыне.


Бум! Ба-бум!


155-миллиметровые гаубицы не умолкали в течение последнего часа. Я видел только начальные вспышки, когда орудия стреляли, и результат, в котором они приземлялись; темная пыльная дымка скрывала сами артиллерийские орудия.


Мы с полковником сидели снаружи нашей палатки, нашего временного ночлега, и смотрели шоу. Факелы Тики и миниатюрные лампочки на веревочке, лампочки, заключенные в ярко раскрашенные головки острова Пасхи, окружали нашу импровизированную дымовую яму. Я скучал по бокалу виски, но сигара, теплый вечер, расслабляющее кресло и беседа вернули меня ко многим домашним барам во внутреннем дворике.


Бум! Тук-тук-тук-тук!


Орудия не умолкали, вертолет за вертолетом всю ночь прокладывали один и тот же маршрут. Раненые и мертвые возвращались домой, свежие морские пехотинцы уходили. Посадочные огни "птичек" включились, как только они достигли границы авиабазы Аль-Такаддум, пустынной дыры вверх по Евфрату в западном Ираке, где мы с полковником застряли на ночь. Липкие и мокрые вертолеты вернулись, остановились на площадке, выгрузили свой мокрый груз, а затем поднялись и развернулись, чтобы перезарядить пехотинцев на другом конце базы. Круг за кругом они продолжали свой ужасный путь.


Бум! Бум-бум-бум!


За взрывчаткой последовали три осветительных снаряда в город Хаббания, неблагополучный район в пойме реки под нами. Снаряды illum висели в воздухе, удерживаемые в воздухе парашютами, а их свечи заливали город жутким, слишком белым светом - временные прожекторы для морских пехотинцев, переезжающих из дома в дом. Хлопали выстрелы из стрелкового оружия, а автоматические пулеметы с ленточным питанием продолжали свой разговор на расстоянии, под нашим высоким плато.


Мы сидели и разговаривали, потому что это была не наша битва. Мы просто застряли там, ожидая рейса на Багдад.


Полковник, изучавший историю, всю ночь рассказывал мне разные истории. Истории о старой базе британских королевских ВВС в Хаббании, бетонной полосе в том самом городе, которую сейчас обстреливают на наших глазах. Как иракская армия, сочувствующая странам Оси, окружила базу в 1941 году, направив артиллерию на утес, где мы сейчас сидели. Как королевские ВВС решили нанести удар первыми, используя старые бипланы времен Первой мировой войны, потому что у них было мало наземных войск для защиты аэродрома. Британцы запустили самолет и немедленно сделали вираж, прямо в зубы удивленным иракцам, сбросив бомбы всего в сотнях футов от линии ограждения базы. Затем они вернулись и приземлились, перевооружились и заправились, когда иракская артиллерия обрушилась на их головы, и снова стартовали, обстреляв армию у их порога. Каждый боевой вылет от начала до конца постоянно находился в зоне действия иракских зенитных орудий. Британцы все равно летали.


Осада длилась четыре дня. К тому времени пилотам пришлось объезжать воронки на взлетно-посадочной полосе, чтобы взлететь и приземлиться. Но они справились, и британцы победили. Тридцать три устаревших самолета отбросили бригаду.


Это история британской отваги и изобретательности. Это история бравады на пике. Это колыбельная, которую старые пилоты-истребители рассказывают своим молодым.


Бум! Тук-тук-тук! Бум!


Мы затягивались сигарами, выпускали кольца дыма, рассказывали истории о войне и смотрели, как пишутся новые, при свете факелов тики и цветных лампочек, до поздней ночи.


На что похоже это безумие? Каково это на самом деле? Ты помнишь последнюю неделю занятий в школе перед летними каникулами? Каково это было в детстве - почти закончить год, но не совсем?


Вы сидите за маленьким столом, залитым солнечным светом, у окна во всю стену, одно из которых открыто, чтобы впустить слабеющий прохладный ветерок. Ваши подмышки начинают увлажняться в неподвижном воздухе классной комнаты, а на лбу выступает капелька пота, когда в школе становится жарко. Вдалеке жужжат газонокосилки, и вы ощущаете первый запах лета: скошенная трава в теплый день. Это пахнет футбольными матчами, ловлей раков в ручье и мечтами о том, как ты украдкой целуешь свою школьную пассию за большим дубом в соседнем парке. Пахнет так, словно ты целый день играешь в уличный хоккей со своим лучшим другом, пока его мама не позовет тебя домой остаться на ужин. Пахнет девушками в коротких шортах и бикини. Пахнет так, словно ты ждал девять долгих месяцев, чтобы почувствовать этот запах. Пахнет идеально.


Единственное, что стоит между вами и саммер, - это этот экзамен, и в классе вас осталось всего трое. Все остальные закончили и ушли, сдав свои тесты на лето, но вы остаетесь, когда время заканчивается. Экзамен по американской истории плывет у вас перед глазами. Мексиканский и Тонкинский заливы сливаются воедино. Как вы можете сдавать этот экзамен, когда каждый атом вашего тела кричит о том, чтобы вырваться наружу, на солнечный свет? Тебе хочется побегать и поиграть, хотя ты не играл годами. Ты сдаешь экзамен как можно быстрее; целью становится просто закончить, а оценка становится второстепенной. Твое сердце тоскует по свежему воздуху, а грудь наполняется так, что готова разорваться. Ты должен закончить ... этот ... экзамен ... сейчас.


Мое сумасшествие именно такое. За исключением того, что, когда ты наконец заканчиваешь тест, сдаешь его, выбегаешь из экзаменационной комнаты, хватаешь сумку с учебниками и выбегаешь на улицу ... облегчения нет. Расслабления нет. Ты не чувствуешь разницы. Ты просто сходишь с ума от этого проклятого солнечного света. Каждый день. Все время.


Оцепление было установлено. Самодельное взрывное устройство обезврежено. Охрана все еще была на месте. Робот ехал обратно к нам, наш грузовик был укрыт бронированными машинами сопровождения нашей пехотной огневой группы, пока мы упаковывали оставшееся снаряжение и готовились к переезду. Все, что оставалось, это собрать драгоценные осколки.


Над кольцевой развязкой возвышались однотипные бетонные жилые дома, закрытые нашей охраной, чтобы мы могли обезвредить бомбу на ее дальнем краю. Пустая чаша — со случайными зрителями вокруг, наблюдающими за каждым нашим движением.


Использованная нами бутылка с водой, начиненная взрывчаткой, разрушила внешнюю оболочку бомбы, но нам все еще нужно было разобраться с обнаруженным внутренним устройством. Детонирующий шнур и электрические провода соединяли различные куски пенопластовой оболочки в беспорядочную массу. Из одной бесформенной глыбы выглядывал сотовый телефон; PROPHET хотел бы, чтобы мы зацепили его, чтобы они могли вырвать SIM-карту. В каждом втором тяжелом куске пенопласта находился EFP, взрывоопасный снаряд — смесь стали, меди и взрывчатых веществ, которая пробивает броню и разбрызгивает расплавленный металл вокруг внутри наших грузовиков. Мы их ненавидим. Этот был установлен напротив иракского полицейского участка. Нацелился на них? Размещен ими? Мы никогда этого не узнаем.


EFP действительно плохие. Они отрывают ноги и головы, проделывают дыры в броне и блоках двигателей, и нашим боссам в Багдаде и Вашингтоне нужны все, что мы найдем. Так что мы не собираемся взрывать их на транспортном кольце. Мы собираемся вернуть все фрагменты, каждый EFP, уложить их в деревянную коробку и погрузить на первый вертолет, отправляющийся на юг, чтобы их можно было проанализировать. К сожалению, несмотря на все свои усилия, наш робот-оператор Менгерсхаузен не смог дальше дробить куски пенопласта, или разорвать провода, или разорвать детонирующий шнур в пластиковой оболочке. Итак, нам придется подъехать на машине, а затем вручную разрезать, разобрать и самим забрать кусочки. На кольцевой развязке. Под бдительным присмотром собравшейся толпы. Среди которых, вероятно, есть подрывники, которые в первую очередь установили там это устройство.


Каслмен, Кинер и я составили план. Мы собираемся объехать кордон с другой стороны, отвести нашу охрану назад, чтобы защитить наш тыл, а затем заехать и забрать остатки пены. Как руководитель группы, Каслман достанет свой нож с тяжелым лезвием, перережет весь оставшийся детонирующий шнур, соединяющий каждый EFP в виде гирлянды, и бросит их в металлический боеприпас, который мы можем хранить в нашем Humvee именно для такой цели. Я собираюсь спешиться, встать над ним и прикрывать его своей винтовкой; если он смотрит вниз на бомбу, он не может смотреть вверх на возможные угрозы. Кинер останется за рулем, по радио и либо вызовет помощь, либо вывезет нас, если дела пойдут плохо.


Это не был подробный план. Возможно, это был даже не очень хороший план. Но у нас было мало других вариантов, поскольку EFP находились в сотне ярдов от нас, а мы находились на границе безопасности. И это было лучше, чем Каслмен, отправляющийся в Долгую прогулку в одиночку, беззащитный под открытым небом в восьмидесятифунтовом бомбовом костюме. Так, по крайней мере, я мог прикрыть его.


Мы ехали по тротуарам и мимо витрин магазинов и прибыли к нашей отправной точке на краю транспортной развязки. Толпа не заскучала и не поредела; они продолжали наблюдать, показывать пальцами и проявлять любопытство. Наша служба безопасности проявляла нетерпение, и ей не нравилось так долго торчать на одном месте. Мы тоже; чем дольше вы оставались на одном месте, тем больше времени у Хаджи было, чтобы найти своих друзей и сбросить минометы на вашу голову.


Каслмен вытащил свой нож. Я увеличил яркость красной точки в моем электронном прицеле для винтовки, чтобы быть уверенным, что увижу ее при ярком солнечном свете. Непринужденная улыбка Каслмена, его щедрая усмешка среднезападника, сменилась маской воли. Постоянная гримаса Кинера усилилась; его мало что радовало, и этот план меньше всего. На последнем вздохе Каслмен дал добро, и мы въехали.


"Хаммер" выехал на обочину и помчался к нашей добыче. Кинер поискал другие бомбы, спрятанные подальше, предназначенные для защиты EFP или для того, чтобы убить нас, если мы подойдем слишком близко. Каслмен не думал ни о чем, кроме как как можно быстрее разрезать остатки самодельного взрывного устройства. Я осмотрел крыши в поисках боевиков или наблюдательных пунктов. Если бы снайпер поджидал в темном окне верхнего этажа ближайшего жилого дома, я бы никогда его не увидел, даже после того, как Каслман был застрелен. Но я мог заметить другие, более заметные угрозы среди собравшейся толпы.


Кинер со скрежетом остановил бронированный грузовик в двух футах от комков пены. Каслман спрыгнул с переднего сиденья, подбежал к тяжелым кускам, ожидавшим своего часа, и яростно начал резать. Я спешился, встал над ним, поднял винтовку и предложил толпе стрелять. Девяносто секунд. Этого времени нам должно было хватить.


Большинство пешеходов, собравшихся у подножия ближайшего жилого дома, даже не пошевелились, когда я навел на них винтовку. Затем медленно, как ручеек, несколько семей развернулись и ушли, желая избежать перестрелки, которая, как они теперь видели, надвигалась. Восемьдесят секунд.


Я снова оглядел толпу. Мы были совершенно беззащитны на дне бетонного каньона.


Шестьдесят секунд.


Я снова поднял глаза, осмотрел вершины многоквартирных домов и увидел суматоху на крыше прямо передо мной. Несколько человек появились и ушли.


Пятьдесят секунд.


Теперь появился новый человек в солнцезащитных очках, коротко посмотрел на меня, затем повернулся и снова ушел. Они были немногим больше, чем силуэты на фоне резкого яркого летнего неба. Я потерял представление обо всем движении на улице и сосредоточился на этом здании, ввиду EFPS, ввиду транспортной развязки, самого высокого жилого дома в нескольких кварталах. Я ждал.


Сорок секунд.


“Как у тебя там дела?” Спросил я. Каслмен срезал пенопласт, чтобы обнажить внутреннюю сердцевину, прежде чем бросить каждый EFP в металлическую банку. У него было до четырех.


Тридцать секунд.


На крыше появились еще три фигуры. Дети, маленькие мальчики, едва старше моего старшего сына. У них был сотовый телефон. Они показывали и разговаривали. Указывая на меня.


Двадцать секунд.


Я поднял винтовку, снял предохранитель с предохранителя и поставил красную точку на грудь мальчика с мобильным телефоном.


Пятнадцать секунд.


Шесть EFP в банке с патронами и подсчет. Я посмотрел на мальчика. Он посмотрел на меня. Я положил палец на спусковой крючок.


Десять секунд.


Десять секунд, чтобы получить последний EFP. Десять секунд, чтобы не застрелить этого мальчика.


Я сосчитал до одиннадцати и выдохнул.


II | Мягкий песок


Я сделала свою первую татуировку с Джеффом Чейни за день до рождения моего второго сына. Эта татуировка помогла моему сыну войти в этот мир, его мать так разозлилась, что у нее начались роды.


Моя первая татуировка на день старше, чем у моего сына, потому что Джефф Чейни убедил меня, что мне нужны чернила и что мы собираемся сделать это вместе. Стремление Джеффа к развлечениям не имело границ и ограничивалось лишь случайными ограничениями, как личными, так и реальными. Он дважды пробовал что-нибудь сам ... а затем делал что угодно с вами в третий раз. Преданность Джеффа наслаждению жизнью была заразительной и притягательной. Он был щедр со своим временем, своей дружбой и своим алкоголем. Он совершал возмутительные поступки со многими людьми. Мне повезло, что я был рядом и стал частью этого.


Джефф выбрал тату-салон на шоссе 98, прибрежной полосе в Дестине, штат Флорида. Джефф служил на флоте и был на несколько лет старше меня, за плечами у него была уже половина карьеры, он водил лодки и пароходы по всему миру. Это была не первая его татуировка, и он знал, на что обратить внимание хорошему художнику.


Мы потратили недели на планирование наших проектов в перерывах между учебными занятиями и испытаниями боеприпасов. Я хотел перевернутый меч с двумя противогазами, свисающими с рукояти, один - MCU-2 / P ВВС США, другой - британскую маску с круглыми глазами, которую часто карикатурно изображают в апокалиптических комиксах. Я приобрел пару масок после моего первого назначения в ВВС, и мы с Джеффом сделали бесчисленное количество снимков, на которых они висели на ручках метлы на его заднем крыльце, убедившись, что мы подобрали правильные ракурсы, чтобы дать татуировщику идеальный ракурс для копирования. Они напомнили мне о моем времени до школы обезвреживания взрывоопасных предметов, до моей новой жизни. Это был мой обряд посвящения при уходе из моего старого мира, но я еще не полностью освоился в своем новом. Я закрывал за собой дверь, но та, что впереди, еще не открылась, чтобы впустить меня.


Джеффу на икру насадили огромного кальмара, и его не беспокоило, что дверь перед ним тоже была закрыта. Внутри щупалец морского существа он оставил место для значка EOD, Краба, который будет размещен после того, как он закончит школу. На самом деле окончание школы не волновало Джеффа. Конечно, на самом деле он не стал бы сразу делать татуировку в виде части краба. Это сглазило бы его; суеверие распространено среди тех, кто регулярно работает со взрывчатыми веществами. Он также не проявил бы неуважения к операторам EOD, которые были до него, сделав татуировку с изображением краба до того, как он ее заработал. Но заработать это было вопросом "когда", а не "если". Джефф никогда ни в чем в своей жизни не терпел неудачи, во что вкладывал свой беззаботный ум, и его легкая позитивность вызывала восхищение и привлекала к нему других. Джефф всегда получал девушку, получал лодку, получал работу, и он получал своего Краба. И мы получали.


Я был сопливым лейтенантом с детским личиком, которого направили на авиабазу Принц Султан в Саудовской Аравии на быструю девяностодневную ротацию, когда самолеты налетели на торговый центр Word. Мы смотрели по телевизору, как и все остальные. Но как только упала вторая башня, мы выключили телевизор и приступили к работе, которую я на самом деле никогда не ожидал делать.


Военно-воздушные силы были сбиты с толку тем, кем они хотели, чтобы я стал, когда вырасту. Я подал заявку на стипендию ROTC после окончания средней школы, потому что хотел быть астронавтом. Никто из моих учителей никогда не сообщал мне новости о том, что я не могу полететь в космос, поэтому мечта третьего класса осталась. В тот день, когда в мою среднюю школу пришел вербовщик ВВС, я подошел к его столу и объявил о своем намерении. Он посмотрел мне прямо в глаза сквозь мои толстые очки, солгал мне и сказал, что я неудачник. Итак, я получил стипендию, чтобы стать инженером-электриком, и только когда было слишком поздно, я узнал, что из-за моего плохого зрения полеты в космос не предвидятся в моем будущем.


Но Военно-воздушные силы, в конце концов, не хотели, чтобы я увлекался автодромом. Как только я закончил колледж, получил диплом инженера и получил офицерский чин, они назначили меня инженером-строителем, заливать взлетно-посадочные полосы и ремонтировать здания. Но я так и не научился этому, потому что по прибытии на мое первое задание меня направили в службу готовности к стихийным бедствиям, пасынка гражданской инженерии Военно-воздушных сил. Я учил людей, как надевать противогаз и выжить в ядерной войне.


Итак, когда я прибыл в Саудовскую Аравию в августе 2001 года, поскольку там не было никакой химической, биологической или ядерной войны, все, к чему я был готов, - это скучать, пока не придет время возвращаться домой. Очевидно, что этот план провалился. Мы открыли ящики с детекторами химических веществ, которые пылились в течение десятилетия. Мы запаслись отбеливателем, чтобы ликвидировать нападение "Аль-Каиды" с применением нервно-паралитического вещества на родину Усамы бен Ладена. Мы включили детекторы биологических агентов и проверяли их двадцать четыре часа в сутки. Мы не спали всю ночь, и наблюдали, и ждали, и перепугались до смерти, потому что больше ничего не оставалось делать. Я был ошеломлен.


Но мы были не единственными, кто волновался. Однажды, через несколько месяцев после 11 сентября, меня пригласили на собрание, повестка дня которого держалась в секрете. Обычно меня, молодого лейтенанта, не приглашали на подобные встречи. Я сидел в переполненном импровизированном классе с несколькими моими коллегами-специалистами по химическому оружию, большей частью пожарной команды, парой офицеров полиции безопасности и несколькими сотрудниками скорой помощи из больницы. В передней части класса, оглядывая группу с мрачными лицами и закрытыми ртами, стояли два парня не в военной форме. На них были походные ботинки, коричневые брюки-карго, свободные рубашки с короткими рукавами и бороды. В то время бороды были общепризнанным символом “У меня особенная работа”. В первом углу сидели еще несколько парней из ВВС, которых я узнал, но на самом деле не знал. Они держались особняком и носили оружие, чего остальные из нас никогда не делали. И у них было много оружия, и снаряжения, и жилетов, чтобы надеть снаряжение. Они тихо поговорили с двумя бородатыми мужчинами, прежде чем сесть, когда начался брифинг.


“Причина, по которой вы все здесь, ” сказали бородатые парни всей группе, - заключается в том, что Соединенные Штаты располагают разведданными о том, что Усама бен Ладен приобрел два из пропавших советских ядерных чемоданчика и намерен их использовать. Если такое устройство будет обнаружено, задействовано и начнется обратный отсчет по таймеру, у вас не будет времени позвать на помощь. Вы все - люди, оказывающие первую помощь, и поэтому, скорее всего, устройство обнаружат. Если вы найдете это, вам придется отключить это самостоятельно ”.


Бородатые парни были там, чтобы научить нас, как это делать.


Они вытащили сверток размером с хозяйственную сумку, завернутый в одеяло. Внутри упаковки находился тускло-зеленый металлический цилиндр, толстый и гладкий, за исключением одного плоского конца, на котором было несколько циферблатов и переключателей.


“Это модель старого советского ядерного чемоданчика”, - сказали они. “И вот как его отключить”.


Я сидел в безмолвном восторге и запоминал каждое слово. Никто в зале не произнес ни слова, за исключением небольшой группы парней из ВВС, стоявших впереди со снаряжением и оружием. Они задавали много вопросов, и это звучало так, как будто они уже знали, о чем говорили. Это устройство не было для них новым. Концепция была почти ... обычной.


“Это ребята из EOD, верно?” - Прошептал я сидящему рядом со мной коллеге-инструктору в противогазах, который выглядел потерянным в деталях сложной последовательности отключения.


“Это верно”, - последовал ответ.


EOD. Обезвреживание взрывоопасных предметов. Отряд саперов.


“И они делают это все время?” Спросил я, в основном для себя.


Теперь я знал, кем я хотел стать, когда вырасту, и я добился бы, чтобы Военно-воздушные силы позволили мне это сделать.


Мне потребовался целый год, чтобы упрашивать моего командира, умолять штаб и изводить бюрократическую систему, чтобы поступить в школу EOD на военно-воздушной базе Эглин в Форт-Уолтон-Бич, Флорида. Но в конце концов я исполнил свое желание, и одним холодным январским утром, перевезя свою беспокойную жену и растущую семью на побережье Мексиканского залива, я сидел в простом белом классе с двадцатью девятью другими претендентами на мой первый учебный день. Только трое из нас закончили бы школу вместе девять месяцев спустя.


В первые три дня занятий учащиеся сдают три теста. Проходной балл по каждому тесту в школе EOD составляет 85 процентов. Многие вопросы оцениваются в шестнадцать баллов. У вас есть ровно один день, чтобы изучить новый материал, с которым вы никогда раньше не сталкивались в своей повседневной жизни — например, как работают внутренние механизмы и запоры минометного взрывателя с откатным затвором, механическим хронометражем и дистанционным управлением, - а затем на следующее утро взять и пройти тест. Если вы провалите этот тест, вам может быть предоставлен второй шанс. Если вы провалите свой второй шанс, вы начнете этот раздел заново со следующим классом ниже вас в очереди. Но после этого, твоего третьего удара, ты выбываешь.


Школа EOD - это сборочный конвейер. Если вы не пройдете проверку качества, вы можете вернуться к штамповочной машине. Снова произойдет сбой, и вас вышвырнут вместе с другими сломанными деталями.


Школа EOD фокусирует ум так, как никогда не фокусировали средняя школа или колледж. Я никогда так усердно не работал и так сильно чего-то не хотел. Это доминирует над вашим временем, вашими мыслями, вашими разговорами и каждым аспектом вашей жизни. Вы приходите на учебу до рассвета, а уходите поздно вечером, намного позже ужина. Единственным настоящим выходным днем была суббота, поскольку по воскресеньям были “необязательные” учебные залы; по правде говоря, все что угодно, но только не это. Единственный способ усвоить столько материала - не думать ни о чем другом. Единственный способ получить высшее образование - ничего другого не хотеть.


К тому времени, как я закончил, единственное, что я мог себе представить, занимаясь всю оставшуюся жизнь, какой бы долгой она ни была, разбирал бомбы.


В моем первом классе из тридцати человек в первый день учебы в школе EOD я был единственным офицером, получившим офицерский чин. Я довольно быстро к этому привык и часто был единственным офицером, куда бы я ни пошел, до конца своей службы в армии. Военно-морской флот управляет школой EOD на базе ВВС, в которой работают инструкторы всех четырех родов войск, и учащиеся каждого отделения собираются вместе. У нас было семь армейских солдат, пять парней из военно-морского флота, пятнадцать других ребят из ВВС (все, кроме одного, прямо из учебного лагеря) и два морских пехотинца. Четверо не продержались первую неделю. Первые два месяца хватило едва ли половины.


Помощник боцмана первого класса Джефф Чейни был самым высокопоставленным рядовым в классе. Это означало, что он был моим вторым номером, моим партнером, решателем моих проблем и моим доверенным лицом. Он также был главным организатором вечеринок, поставщиком пива, блюстителем морали и гуру физической подготовки. Он руководил утренними пробежками и покупал бочонки на выходные на пляже. Он следил за тем, чтобы все учились, чтобы новенькие не попадали в неприятности, чтобы “палубу” “почистили”. Он быстро стал моим лучшим другом.


Школа EOD с каждым днем усложняется и набирает обороты. Мы начали с физики и основ устройства боеприпасов: бомб, реактивных снарядов, метательных снарядов, гранат, наземных мин и многого другого. Затем основы подрыва. Дистанционные инструменты. Биологические и химические агенты. Наземные боеприпасы. Воздушные боеприпасы. Самодельные взрывные устройства. И, наконец, кульминация - ядерное оружие.


Теория взрывчатых веществ становится практическим применением, становится физическим испытанием для освоения. Во-первых, наука: как взрываются материалы. Мельчайшие детали цепочки взрывчатых веществ, начиная с маленькой крупинки чувствительного соединения и заканчивая мощным всплеском тепла и света, превращающим потенциал в хаос. Как детонации - это просто сверхзвуковые химические цепные реакции. Как скорость волны, проходящей через блок С4, напрямую связана со скоростью осколков, которые затем выбрасывает взрыв — куски стали, шарикоподшипники, гайки, болты, гвозди или куски мертвой собаки, которые теперь движутся со скоростью, которую мы называли Махом, О Боже мой.


Далее, как использовать эту взрывную силу в своих целях. Для подачи стальных пуль, клиньев, вилок, картечи и воды в тонкие механизмы, которые приводят в действие боеприпасы. Срезать боек до того, как он нанесет удар. Отвинтить взрыватель на дозаторе для бомб. Расплавить нажимную накладку на фугасе.


И самое главное, стрелять струями воды в импровизированные устройства, чтобы разорвать их на части до того, как они заработают. Когда вода концентрируется, фокусируется и направляется взрывчаткой, она создает неподатливое лезвие, которое разрывает и толкает, не вызывая сочувственной детонации скрытого боезапаса самодельного взрывного устройства. Вода не сжимается. Деревянные ящики, трубы из ПВХ, мешковины и контейнеры из листового металла the renegade bomber - все поддается воздействию этого универсального растворителя.


Наконец, книга "Обучение завершено", отправляйтесь на полигон и делайте это сами под немигающим присмотром вашего всегда бдительного инструктора.


Использовать то, что вы узнали в день 1, для решения задачи на день 4 достаточно сложно, учитывая три теста, над которыми вы потели в промежутках. Применять то, чему вы научились в "разрушениях в месяце 1", для расчленения советской управляемой ракеты пять месяцев спустя еще более неприятно. Студенты перегружены горой материала, широтой охвата, неустанным темпом и стрессом. Всегда больше стресса. Допустишь ошибку - провалишь тест. Провалишь два теста - начнешь сначала. Потерпи три неудачи, и мечте конец. Вся твоя энергия, твои желания, твоя сосредоточенность были направлены на прохождение следующего испытания.


У каждого были ритуалы. У меня был счастливый комплект красных боксеров, потрепанных, с дырками, и счастливый карандаш, все еще припрятанный в глубине ящика комода в моей спальне наверху на случай чрезвычайной ситуации. Некоторые парни всегда занимались сексом перед тестом, а некоторые бедолаги этого никогда не делали. Одному парню удалось убедить свою девушку, что ему каждый раз нужен удачный минет. Мы с женой начали с "счастливого секса", но вскоре были вынуждены отказаться от этого с рождением нашего второго сына, пост-тату. Тем не менее, каждую ночь перед тестом я садился на нашу кровать, закрывал глаза и визуализировал каждый шаг следующего дня. Быть вызванным инструктором, идти в практическую зону, проводить дальнюю разведку китайской ракеты со стабилизированным вращением, выбирать технику для отключения системы запуска, устанавливать взрывчатку. Каждый шаг. Капсюль-детонатор на временном взрывателе, щипцы, поворачивай голову, сжимай. Каждый шаг. Пройти и дожить до следующего дня. В течение девяти месяцев.


В день окончания школы ты совсем другой человек, чем в тот день, когда ты начал. The crucible устраняет неуверенность в себе и вселяет абсолютную уверенность. Сочетание интеллектуальных и физических требований, академической строгости, эмоционального стресса и конечных последствий не имеет аналогов. Это как быть хирургом, за исключением того, что если ты облажаешься, умрешь ты, а не пациент.


Я поступил в школу EOD тощим тупым ребенком, который надеялся, что сможет взломать ее. Я ушел сосредоточенным, преданным, одержимым, непобедимым человеком, единственной целью которого было отправиться в Ирак и взорвать все по-настоящему.


Я снова бегу, всегда бегу, вдоль реки, по дороге от моего дома, левый глаз подергивается, шаги по тротуару сжигают Безумие в моей груди и разуме.


Я бегу один. Рикки не бегает со мной, пока нет. Вернувшись в Неллис, во время моего последнего задания в Штатах, Рикки, Гриш, Люк, я и все подразделение почти каждый день вместе пробегали четыре мили по пустыне на окраине базы, глядя вдоль линии вылета на Лас-Вегас-Стрип, мерцающий в лучах раннего утреннего солнца. Теперь мои ноги ступают по пустому тротуару, шаркающий топот отдается эхом, в ушах звучит только мое дыхание, дорога впереди и позади пуста.


Я преодолеваю гору Безумия в своей груди и ускоряю шаг.


Надвигаются тучи, и начинается дождевание, пара капель, которые становятся тяжелее с каждым шагом. Через квартал идет непрерывный дождь, по обочинам дороги растут лужи. Через два квартала в моих ботинках простыни и стоячая вода, рубашка прилипла к спине и груди. Я ворчу. Сумасшедшие пузыри.


Тропический шторм "Билл" надвигался на Флориду, темный и густой, когда я нес свои инструменты на тренировочный двор школы EOD. Мой последний тест по бомбам; самый сложный на сегодняшний день. Взрыватель, который мне пришлось извлечь из задней части бомбы весом в две тысячи фунтов, был длинным и тяжелым. Откручивание одного из них может привести к его детонации, поэтому вы определенно не захотите делать работу вручную и быть при этом поблизости. Вместо этого мне нужно было бы сконструировать сложную серию проводов и шкивов с помощью гаечного ключа, который приводился бы в действие дистанционно, потянув за веревку. Когда начался дождь, я нес под одной рукой арматурные колья для системы шкивов, а в другой - кувалду.


“Мы собираемся провести этот гребаный тест очень быстро, вы понимаете? Хули?” - спросил мой инструктор ВМС, которого мы называли шеф Бонго, поскольку его настоящее имя уроженца тихоокеанских островов было совершенно непроизносимым.


Билл становился все мрачнее, кружась над головой, а дождь становился все сильнее.


“Привет, шеф”, - ответил я, промокший до нитки еще до того, как добрался до бомбы.


Взрыватель должен был выдвигаться назад абсолютно прямо; слегка наклоните его в начале, и он заклинит и застрянет внутри. Итак, после прикрепления механического ключа с пружинным приводом, приводимого в действие тросом, вам нужно проложить серию банджи-шнуров, чтобы обеспечить тяговое усилие для извлечения взрывателя. Затем шкивы, прикрепленные к кольям, отводят веревку на расстояние нескольких сотен футов в безопасное место, откуда вы собственно и тянете. Как только вся система установлена — бандажи, шкивы, колья и веревка, — вы натягиваете трос, который после запуска и переключения через несколько шкивов активирует ключ, который поворачивает взрыватель. Как только вы полностью отвинтите взрыватель и преодолеете последнюю резьбу, шнуры банджи выдергивают взрыватель, и испытание заканчивается.


Я изо всех сил старался собрать эту машину Руба Голдберга во время тренировок. Теперь, в середине моего теста, Билл начал злиться.


К тому времени, как я закончил прикреплять ударный ключ, бомба была почти под водой. Я поднял кувалду, чтобы вбить первый кол, и тут прогремел гром, но не над головой, а справа от нас.


“Как у тебя дела, лейтенант! Поехали! Ура?” - взревел шеф Бонго.


“Привет, шеф”. Я размахнулся санями и ударил в первый непреднамеренный громоотвод.


Дождь шел косо и волнами. Билл затмил небо ранней ночью, и молнии перескакивали с облака на облако, ударяя в сосны и раскалывая их с оглушительными тресками в окружающем лесу. Я вбивал кол за колом и прикреплял шкив и леску, в глаза мне заливала вода, кувалда скользкая, ботинки промокли, рубашка и брюки тяжелые и промокли насквозь.


Билл вовсю ревел, когда я пропустил веревку через последний блок и вытащил оставшуюся часть в отдаленное безопасное место. Времени на отдых не было, я просто схватился за веревку и потянул. Звяк гаечного ключа, едва слышный из-за ярости ветра в деревьях. Рванула веревка. Звяк ударного ключа. Взмах и дзынь . Взмах и дзынь . Взмах и тишина.


Я не мог разглядеть бомбу, низко сидящую в воде, сквозь раздуваемую ветром пелену дождя. Я запыхался, моя спина и плечи болели от напряжения тянуть за веревку после того, как я вбил столько кольев. Ничего не оставалось, как потянуть. Дернул, но взрыватель застрял. Дернул еще раз. Дождь попал мне в нос и рот, когда я опустил голову и тяжело дышал, положив руки на колени.


“Лейтенант, заканчивайте прямо сейчас, блядь! Понял? Ура, мать твою!”


Молния осветила кричащего вдалеке вождя, дождь хлестал по его силуэту. Я прекрасно слышал его, несмотря на вой Билла.


Я обмотал веревку вокруг талии и наклонился, чтобы потянуть. Рывок, и ветер, и вода, и гром, но взрывателя не было. Он остался застрявшим в задней части бомбы.


“Прямо сейчас, черт возьми, лейтенант! Ты меня слышишь? Ура? Прямо сейчас, черт возьми!”


“Ура, шеф”. Еще один рывок, еще один наклон, еще одно напряжение. Звяк . Предохранитель выскользнул.


Школа EOD не просто обучает техническим аспектам обезвреживания бомб. Что более важно, она прививает культуру профессии.


Нет другого выбора, кроме как усердно работать. Но усердной работы недостаточно. Вы не выживете в школе EOD, если не умеете работать в команде и не можете расслабиться, когда работа выполнена.


К счастью, мой класс естественным образом объединился, а пляжи и бары северо-западной Флориды предоставили прекрасную возможность выпустить пар. “Сотрудничай, чтобы получить высшее образование” - обычная мантра, когда студенты проверяют друг друга и работают вместе, чтобы преодолеть каждое препятствие. Каждый пятничный вечер в школе EOD было сплошное месиво из баров, клубов, пива и небольшого количества одежды. Многие парни из EOD предпочитают пить без штанов. Или в шляпе на голове. Я не могу объяснить почему.


Невозможно переоценить, насколько важно пиво для профессии EOD. Пиво в конце долгой недели учебы, чтобы снять стресс от тестов и пересдач. Пиво, чтобы утолить жажду после целого дня расчистки полигона под безжалостным солнцем пустыни. Пиво, чтобы притупить боль о потерянном брате на поле боя, близком или далеком, известном или неизвестном. Пиво, чтобы сблизиться, и праздновать, и скорбеть, и помнить, и забыть.


Как организатор выходных и заместитель старшего брата для каждого члена нашего класса, Джефф организовывал тщательно продуманные марафоны веселья. Каждый вечер заканчивался провалами в вашей памяти, требующими тщательного восстановления с классом на следующий день. Лишь несколько ночей заканчивались дракой с местными жителями или тем, что их выбрасывали из бара, разрушая его по пути к выходу. Большинство вечеров заканчивались завтраком, безвкусной тарелкой овсянки и вафель и тяжелым похмельем, которое приходится терпеть в свой единственный выходной. Джефф был неутомим, безжалостно оптимистичен и не раз на следующий день затаскивал мое измученное тело к себе на лодку, чтобы искупаться с дельфинами от головной боли в заливе, залитом солнцем. Короткий сон на его диване, и я была готова снова веселиться, на этот раз танцуя в клубе до поздней ночи.


Джеффу везло с женщинами так же, как и на протяжении всей его жизни. Мне не только пришлось выслушивать фантастические рассказы о его прошлых подвигах, нам всем пришлось наблюдать за ним и его женой вместе, танцующими и веселящимися в баре, в клубе, на сцене, предназначенной для самых привлекательных женщин и охраняемой гранитными глыбами мужчин. Жена Джеффа была настоящим видением: знойная, игривая, сладкая, как дыня летним днем, и горячее фейерверка. Отсутствие у Джеффа запретов включало публичные танцы, а его жена обладала способностью привлекать внимание всего клуба к своим покачивающимся фигурам, особенно когда ее приглашали на сцену.


“Ты смотришь на мою жену?” Джефф кричал в клубе, ни к кому конкретно не обращаясь.


Ухмылка Джеффа была от уха до уха, а его жена одарила его дьявольской улыбкой сверху.


“Тебе лучше не смотреть на нее”, - продолжил Джефф. “Сегодня вечером она идет со мной домой!”


Я многому научился у Джеффа во время учебы в школе EOD. Я узнал, как лучше всего зарыть бочонок в пляжный песок, чтобы он оставался прохладным весь день, несмотря на палящее солнце. Я научилась наносить на новую татуировку увлажняющий крем для кожи, но не с алоэ, потому что оно может вступить в реакцию с чернилами. Я узнал, что после двенадцати часов выпивки можно заснуть сидя, на унитазе, все еще поедая гамбургер из фаст-фуда. Я узнал, как дисциплинировать молодого парня, призванного на военную службу, не ломая его дух и не вызывая негодования. Я узнал, что определенная бухта у острова Окалуза - отличное место, чтобы припарковать свою лодку и понаблюдать, как пьяные девушки топлесс резвятся в теплой воде по пояс. Я научился усердно учиться после упорных вечеринок. Я научился никогда не сдаваться.


Джефф проводил занятия по физической подготовке в нашем классе пару раз в неделю по утрам до начала занятий. Я одобрял тренировки и нуждался в них; чтобы мой мозг работал лучше, я выпивал галлоны кофе и ел продукты с высоким содержанием сахара в течение всего дня. Калории поддерживали работу моего измученного мозга, но они также увеличивали объем моего живота. Тренировки Джеффа с флаттер-киками, отжиманиями и подтягиваниями позволили избежать худшего из моего рациона.


Ребята из военно-морского флота должны были посещать школу подводного плавания перед обучением EOD, чтобы убедиться, что они смогут выдержать суровость работы под водой. Трудно обезвредить подводную мину или торпеду, если вы не умеете плавать в маске, ластах и респираторе. Но школа дайвинга - это не столько обучение использованию нового оборудования, сколько получение старомодного пинка под зад. Военно-морской флот не отправит вас в школу EOD, если не будет уверен, что у вас хватит выдержки, воли и сообразительности выдержать определенное количество физических наказаний. Когда я в старших классах школы играл в футбол , если тренер злился на нашу игру, мы часами бегали и ни разу не видели мяча. В школе дайвинга вы плаваете до тех пор, пока не перестанете двигаться, и дрейфуете ко дну тренировочного бассейна.


Итак, несмотря на некоторую слабость от многолетнего пьянства, Джефф мог загнать в угол большинство своих товарищей-студентов, не являющихся студентами военно-морского флота. Его задачей, руководя физподготовкой, было вводить остальных в курс дела.


Любимой утренней тренировкой Джеффа, после мучительной серии скручиваний и флаттерных пинков, был бег по холму горя. За восточными воротами военно-воздушной базы Эглин проходят линии электропередач, которые ведут вверх по холму, в лес и обратно через район, прилегающий к базе. Трехмильный подъем по этому склону был бы плохим, но не эпичным; ни один простой склон не заслуживает названия Холм горя. Но это была Флорида — бег был пыткой, потому что холм был сделан из песка. Полторы мили по мягкому песку в гору.


Мы шли вверх, выстроившись в шеренгу, в такт шагам, распевая песни, чтобы отвлечься от горящих икр и бедер. Мы уже сделали один круг, но когда половина из нас повернула домой, как лошади, заметившие сарай, Джефф загнал нас обратно, и мы снова повернули на холм для второго круга. Третья петля для верности была на подходе, но, к счастью, я еще не знал об этом.


Вверх по горе, гуськом по мягкому песку. Каждый шаг вперед приводил к отступлению на полшага назад, когда песок проседал под тяжестью наших ботинок. Шедший впереди Шипстед споткнулся, оперся рукой о землю, чтобы удержаться на ногах, а затем снова поднялся, поскользнувшись на вязком иле. У меня болели колени, ноги горели огнем, я посмотрела на траву на краю нашей беговой дорожки. Мы бежали по мягкой песчаной дорожке, но всю дорогу, идущую параллельно нам, вне зоны основного движения, почва была более твердой из-за корней растений и комков грязи, стабилизирующих склон. Кто-нибудь заметил бы? Если бы я отбежал в сторону, совсем немного?


Я сошел с мягкой тропинки, и мои ноги обрели твердую опору. Боль в спине ослабла, я выпрямился и рванул вверх по склону.


“Что ты там делаешь, лейтенант?” - крикнул Чейни.


“Я иду, лодки”, - был мой робкий ответ.


“Давай, лейтенант. Не бойся мягкого песка”, - позвал Джефф. Он был дружелюбен, но тверд.


Не бойтесь мягкого песка.


Мой следующий шаг был снова на тропинке, но я сразу же соскользнул на полфута вниз по склону. Мои бедра почувствовали перемену с острой болью, и мои бедра снова загорелись.


Не бойтесь мягкого песка.


Вверх и вниз, вперед и назад, я взбирался на холм по мягкому песку на этом круге и на следующем.


К концу школы вы изучаете обычаи Братства. Когда вам на грудь надевают Краба, у вас появляются тысячи новых братьев и несколько сестер. Они неизвестны, но любимы. Вы вместе будете путешествовать по всему миру, работать вместе, пить вместе, смеяться и плакать, истекать кровью и сражаться вместе. У вас новая семья. Они - все, что поддержит вас.


Джефф умер за пределами Тикрита летом после того, как я вернулся из Киркука.


Его команде позвонили и сообщили, что служба безопасности обнаружила самодельное взрывное устройство на одном из главных маршрутов в город. Охрана отступила и выставила оцепление на безопасном расстоянии. Как только появилась его колонна бронетехники, как только он прибыл на место происшествия, под его машиной произошла мощная детонация. Это сработало из-за провода, спрятанного в земле, поэтому его электронный глушитель радиопомех не смог его остановить. Подразделение, которому он должен был прийти на помощь, никогда не видело провода или взрывчатки. Джефф был за рулем новейшего взрывостойкого автомобиля с днищем кузова, специально разработанного для отражения мощных взрывов. Но эта бомба состояла почти из двух тысяч фунтов взрывчатки и была зарыта на дороге. Ничто не может противостоять этому. Его двадцатишеститонный штурмовой грузовик был уничтожен. Террорист дождался, пока команда EOD прибыла на место происшествия, подождал, пока другое подразделение безопасности, неосознанно, находилось на грани собственной смерти, и привел в действие свое устройство только после того, как грузовик EOD подъехал к точному месту. У Джеффа никогда не было шанса. Я не знаю, сколько там осталось похоронить.


Теперь у меня новая работа. Уволившись из ВВС, из армии, я уже две недели живу своей новой гражданской жизнью и на новой работе, сижу в безликом конференц-зале безликого отеля в размытом городишке. Я еще не знаю этого, но в моем будущем будет череда одинаковых гостиничных номеров, эскадрилья душных авиалиний и горы бесплатных континентальных завтраков, я буду путешествовать по стране, проводя последние тренировки с ребятами из EOD перед их развертыванием. Парад лиц, двухнедельная порция взрывчатки и роботов, а также учения до тех пор, пока они не выработают правильную тактику. Затем встали и ушли, любите их и оставьте их на следующие полмесяца стоять другим подразделением, другим клубком надежд и страхов. Лица сливаются воедино, пока память о каждом брате и сестре не становится просто пятном, затяжной дымкой, неотвязным впечатлением. Все лица возвращаются. Большинство живых. Некоторые мертвые. Список техников EOD, погибших в бою, теперь в основном состоит из моих бывших студентов.


Но это моя первая работа, и я сижу в этом конференц-зале, свежий и позеленевший, готовый преподавать свой первый курс, а это будущее все еще неизвестно. Я впервые встречаюсь со своими коллегами-инструкторами: Джоном, Джей Би, Джимбо, Виком. Крис и Мэтт скоро присоединятся к команде. Все бывшие ребята из EOD, из всех четырех служб, покончили с армией, но не с Братством; нам невыносима эта мысль, поэтому мы увековечиваем. У каждого есть общий знакомый. Начинаются военные истории, шутки и возмутительные поступки. Я знаю Джимбо по моему последнему туру в Ираке; это не совпадение, это закон средних чисел. Так мало братьев, существует несколько степеней разделения.


А затем в конференц-зал поступают новости. Прежде чем я потеряю одного ученика, я потеряю бывшего одноклассника. Джефф умер, как и его товарищ по команде Пэт. В грузовике, на участке пустынного шоссе к югу от Тикрита. Телеграмма командования. Две тысячи фунтов. Похоронен на дороге.


Сумасшедший ворочается во сне. Я проверяю свою винтовку. Нога лежит в коробке.


Я знаю Джеффа. Джимбо знает Джеффа и Пэт. Джей Би и Вик знают Пэт. Так что теперь я тоже знаю Пэта, а Джей Би и Вик знают Джеффа, пока льется пиво, а Вик, Джимбо и Джей Би и я вспоминаем до глубокой ночи.


Моя жена сказала, что никогда не могла представить Джеффа старым. Теперь ей не придется.


III | Неудача


ЧТО ВЫ делаете, когда зачитывают ваши права? Ваши законные права вслух, вам прямо в лицо, а не по телевизору в какой-нибудь криминальной драме. Вы храните молчание? Вы просите адвоката? Вы кричите? Сжимаетесь? Убегаете?


Я не сделал ничего из этого. У меня не хватило слов, и плечи поникли. От потрясения мое сердце забилось быстрее, голова закружилась, а руки затряслись до локтей. Я ожидал, что мне надерут задницу, неловко поправят, предупредят никогда больше не совершать эту ошибку. Я не ожидал, что меня обвинят в преступлении.


Когда я прибыл в офис моего босса, коробку из мрамора и фанеры в захваченном административном здании иракских ВВС, мне сказали закрыть дверь. Первый сержант и Шеф —свидетели — стояли рядом со столом полковника, сзади и сбоку, опустив глаза. Этого не происходило во время типичного жевания задницы. Меня попросили сдать мое оружие. Я вынул свой 9-миллиметровый пистолет из кобуры, пристегнутой к моей правой ноге, вынул магазин, вынул патрон из патронника и положил его на стол моего полковника перед ним. Обычно этого тоже не случалось. Затем полковник опустил глаза, поднял лист бумаги и, прочитав слово в слово ровным голосом, сообщил мне, что я отстранен от командования, у меня есть право хранить молчание и любое заявление, которое я произнесу с тех пор, может быть использовано против меня в ходе разбирательства в военном суде.


Сначала я был поражен, но сутулость в моем теле длилась недолго. Гордость обрела мой позвоночник, уверенность - плечи. Пока он продолжал читать, я выпрямился по стойке смирно и слушал, как меня обвиняли в неподчинении прямому приказу генерала во время войны. Преступление, если мой переполненный адреналином мозг мог правильно вспомнить, которое могло отправить меня в Ливенворт.


Когда он закончил, я проигнорировал свое первое правое.


“Сэр, я в полном замешательстве. Что здесь происходит?”


Полковник посмотрел на меня грустными глазами. Он вздохнул.


“Вам нужно позвонить адвокату защиты в Германию”, - ответил он.


Когда я прибыл на военно-воздушную базу Кэннон сразу после окончания школы EOD, я не думал ни о чем, кроме службы. Афганистан заканчивался, и ребята из EOD скучали там, ища работу. Но Ирак по-прежнему был захватывающим — первоначальный натиск на Багдад прошел хорошо, и было ощутимое ощущение, что нам нужно как можно скорее развернуться, пока не прошло все веселье. Я видел фотографии, присланные по электронной почте парнями из Багдадского аэропорта, на которых изображены управляемые ракеты, суббоеприпасы времен Первой войны в Персидском заливе и ежедневно уничтожаемые груды артиллерийских снарядов. Все вещи, которые я видел только в школе, были там, разбросанные по стране, как мусор на гигантской свалке. Мне нужно было уйти, пока все это не было уничтожено. Потребовался всего год, чтобы хорошие времена в Афганистане закончились, и мы боялись, что пропустим их дважды.


Всего за неделю до того, как я начал звонить в штаб-квартиру, спрашивая, когда я смогу приступить к работе в следующий раз, я командовал подразделением примерно из двадцати техников EOD в плоской, продуваемой всеми ветрами прерии восточного Нью-Мексико. Седовласый Вождь, который терпел мое попрошайничество, воспринял мой энтузиазм с одобрением; менее чем через год я был на конвейере для тренировок, на конвейерной ленте, на выгоне для скота, который ведет к погрузке C-130 в бокс.


Я только начинал узнавать о EOD и лидерстве, когда пришел мой номер, и мне нужно было многое наверстать. Несмотря на все мое самоуверенное эго и самоуверенность, школа EOD на самом деле только добавила инструменты в мой метафорический набор инструментов, но не научила меня ими пользоваться. Кроме того, специфические боеприпасы и устройства, с которыми я сталкивался в школе, быстро устаревали в ходе развивающейся войны. Придорожная бомба не существовала в полной мере как оружие в воображении иракского повстанца, когда я заканчивал отделение по обезвреживанию самодельных взрывных устройств в школе по обезвреживанию взрывоопасных предметов. Будучи студентом, я изучал самодельные бомбы, Unabomber и конструкции террористов из Восточной Европы 1980-х годов. Мы исследовали поддельные учебные устройства, используя рентгеновские лучи и разрушитель из тяжелого металла, разработанный во время Второй мировой войны. Роботы были старыми и хранились в стороне, где студенты не могли их сломать, и мы не видели ни одной другой новой технологии, которая была доступна только несколько месяцев спустя в самом Ираке. Я учился командовать, я учился стрелять, я осваивал новое снаряжение и я учился новому способу ведения войны со всеми остальными.


У EOD была обновленная миссия. Очистить дороги, города, здания от самодельных взрывных устройств для пехотинцев и конвоев. Найти и взорвать тайники с оружием, разбросанные по всей стране. Собирайте улики с мест взрывов, чтобы выследить и убить изготовителей бомб. Делайте все это, пробиваясь с боями через страну, находящуюся на грани анархии. Приготовьтесь к худшему. Если ваша охрана нарушена, и каждый солдат, призванный охранять вас, вместо этого лежит разорванный на куски, мокрым месивом разбросанный вокруг их дымящихся бронированных хаммеров, будьте готовы вызволить свою команду EOD , пробив себе дорогу домой. Несмотря ни на что, твои братья возвращаются домой живыми.


За три месяца до моего первого настоящего боевого похода мы начали серьезные тренировки по развертыванию, уезжая из дома, чтобы провести тренировки, которые мы не могли провести на нашей маленькой базе. Неделя травматологии — капельницы, интубации и жгуты. Мы ведем наши "Хаммеры" в колонне на высокой скорости через мнимые деревни и засады. Передовая электроника для анализа цепей, спаянных вместе в пещерах с земляным полом за тысячи миль отсюда. Обезвреживание и обезвреживание самодельных взрывных устройств с помощью новейшего оборудования — электронных глушилок, британских зарядов для подрыва воды и взрывоопасной смеси и изящных роботов, вдвое меньших по размеру и весу, чем драндулеты, которые у нас были дома, - большинство из которых мы никогда раньше не видели. Курс боевой стрельбы, организованный гражданскими подрядчиками, где мы перемещали и стреляли из нашего оружия способами, которые никогда бы не были разрешены пропитанными безопасностью и не склонными к риску крупными военно-воздушными силами.


Грязное и ветхое стрельбище больше походило на заброшенный уголок старого фермерского владения, чем на место проведения передовых тактических тренировок по стрельбе. Два стола для пикника, временное укрытие, ряды железнодорожных шпал, обозначавших стрелковые дорожки, куча грязи с одной стороны длинной галереи, чтобы уловить наше преимущество. Расположенный в конце извилистой трассы, не обозначенной на наших картах, полигон подрядчика был изолирован в низких густых лесах центрального Техаса, мокрых от ноябрьского дождя.


Но первый взгляд может быть обманчив. На этих столах для пикника в отдельных картонных коробках без опознавательных знаков лежали сто тысяч патронов калибра 5,56 и 9 миллиметров. Винтовки, пистолеты, магазины, оптические прицелы, оптические прицелы, инфракрасные лазеры, подвесные кобуры, бронежилеты cross-draw и multimag, бронежилеты, шлемы, стропы, бронированные перчатки и солнцезащитные очки для крутых парней разбросаны по окружающей траве, выпали из кузовов пикапов и стояли готовые к использованию. А в одном конце, на земляном валу, стояли ряды тяжелых стальных мишеней, некоторые из которых были покрыты бумагой с изображением мужчин ближневосточной внешности, некоторые - пустые и обнаженные.


Мой большой палец правой руки был ободран от того, что я заряжал магазины к обеду в первый день. На огневой рубеж, для разминочных выстрелов из винтовки, а затем из пистолета. Возвращаемся к столам для пикника для восстановления мотивации и перезарядки магазина. Снова на огневой рубеж, для упражнений по переходу от винтовки к пистолету. Снова лекции и загрузка магазина. Снова на линию. Три выстрела из винтовки в грудь, смена магазинов, затем еще три. Профессионалы хорошо справляются с простыми вещами: точный и продолжительный огонь, подсчет патронов, чтобы вы никогда не просыхали, перезарядка под огнем, немедленные действия по починке сломанного оружия, переходы с винтовки на пистолет и обратно, приготовление тела к угрозе, чтобы бронежилет поглотил шок от удара, если в вас выстрелят, передвижение, общение и работа в команде под давлением. Звон свинца о сталь был успокаивающей песней успеха.


Все это время наш инструктор по контракту, бывший стрелок-разведчик морской пехоты, лаял, уговаривал, издевался, высмеивал и мотивировал. Команда построиться, приготовиться к стрельбе. Призыв перенести огонь, поскольку возникла новая угроза. Отвлекающий шепот на ухо, пока вы медленно нажимаете на спусковой крючок. Ворчание, вопли и переклички, призванные перекричать грохот двенадцати говорящих штурмовых винтовок.


Худший из всех грехов: не попасть в цель. “Что бы вы ни делали, капитан, не промахивайтесь!” - раздалось обычное предостережение у меня за спиной.


На третий день просто убить стила стало недостаточно. Мы перешли к боевым упражнениям — выздоравливанию и уходу за павшим товарищем, демонтажу машины под огнем, проникновению в здание и зачистке от него, перемещению и уклонению от вражеского огня путем организованного насильственного отступления. Пилинги слева, пилинги справа, австралийские пилинги в ряд, похлопывания плечом и надавливание ногой для перемещения по комнате. Время перезарядки обеспечивает постоянный град пуль на голову врага.


Усовершенствованный режим стрельбы перемежался словами боевой мудрости от нашего инструктора, афористичными перлами из хадисов от мастера, благословениями для ученика. Мы сидели у его ног, ряд за рядом наполняли магазины патронами и впитывали просветление. Простые концепции, которые вселяли уверенность в нас самих и в нашу способность вернуться живыми.


Вы должны быть готовы совершить больше насилия, чем ваш враг. Перестрелка - это испытание воли к убийству.


Вы должны мысленно подготовиться к тому, что вас подстрелят. Чтобы смягчить удар, подставьте под него грудь, а затем продолжайте открывать ответный огонь.


Живи за своим оружием. Укройся за своим оружием. Если ты стреляешь в своего врага, он опустит голову и не будет стрелять в ответ. Если он стреляет не в тебя, ты не можешь попасть под пулю.


Ваша винтовка, ваш пистолет, ваш жилет, ваша голова и ваше сердце - команда из пяти человек на вашей стороне. Они спасут вас. Оставайтесь в живых, несмотря ни на что. Вы не сдаетесь, пока не умрете.


Всегда будьте бдительны, присутствуйте, будьте готовы убивать. Когда придет момент, ваши тренировки и мышечная память спасут вас.


Последний день тренировок, выпускной экзамен, последняя серия стрельб представляли собой комбинацию всех предыдущих упражнений. Мы двигались по травянистому полю в патрулировании, мокрые кустарники перед моим мысленным взором превратились в пыльные осыпающиеся стены иракской деревни. Внезапно наш инструктор вызывает contact front! Двенадцать из нас вышли на линию фронта, и в первую минуту прозвучала тысяча выстрелов, ошеломляющее насилие было совершено над нашим воображаемым врагом.


Мне нужно было сменить магазины, и я крикнул: “Перезаряжаю!”, перекрывая рев справа и слева от меня. Мой напарник, сидевший рядом со мной, крикнул “Прикрываю” и убил мои цели и его во время моей пятисекундной переодевания. Одним механическим движением указательным пальцем правой руки я отбросил старый магазин, левой рукой потянулся за новым и, не сводя глаз с цели и не опуская взгляда, вставил новый магазин и передернул затвор вперед и до упора. “Вверх”, - крикнул я, и огонь продолжился.


Команда инструктора. Справа от меня ди-джей потребовал пилинга. Один за другим стрелок на правом конце шеренги звонил, отступал, поворачивался и снова начинал стрелять, по врагу и мимо шеренги перед ним. Ярд за ярдом мы отступали по мощеной иракской улице.


Затем слева от меня упал Браун. Ранен. Ранен призрачной пулей, прикосновением плеча от нашего безжалостного инструктора. Его пришлось вылечить и доставить в безопасное место.


“Человек ранен!” Крикнул я и отступил, перешагнув через распростертое тело Брауна.


“Прикрываю”, - последовал немедленный ответ, когда Олгуин и ди-джей заняли мое место и поместили свои квадратные тела между Брауном и призрачным приближающимся огнем.


Я перевел винтовку в безопасное положение и двинулся, чтобы схватить Брауна сзади, обхватив его грудь массивными медвежьими объятиями. Горячие гильзы, выброшенные из-под безжалостного защитного огня над нами, дождем падали на открытые шеи и запястья, в щели в броне и вниз под мою рубашку. Я усадил Брауна, потянулся, сцепил руки, сжал и поднял. Пятьсот фунтов человека, брони, шлема, тактического жилета, винтовки и боеприпасов откинулись назад одним рывком. Мы упали кучкой в нескольких дюймах от того места, откуда начали.


Не бойтесь мягкого песка.


Я крикнул ди-джею, чтобы тот помог, и Олгуин переключил огонь, прикрывая свои цели. Ди-джей и я схватили каждый по одному из погон Брауна и, быстро сосчитав до трех, рванулись вперед. Моя левая рука чуть не вывихнулась, когда мы снова упали.


Наш инструктор морской пехоты навис надо мной и лаял мне в ухо, преследовал и издевался, выкрикивал непристойности, ставил под сомнение мою любовь к моему раненому брату у моих ног. Оставил бы я его умирать на поле боя? Один? Олгуин приказал перезарядить оружие, и коллективный огонь нашей команды ослаб. Мы потратили пять минут и четыре тысячи выстрелов, отступая на сто метров по этой открытой иракской улице. Браун был ранен. Я был измотан. Боеприпасы были на исходе.


Ди-джей обрел второе дыхание и с криком и мощным рывком заставил Брауна дедвейтом снова переместиться к нам в тыл. Я вцепился, зарылся ботинками в грязь и потянул, когда моя винтовка уперлась мне в грудь. Наш огневой рубеж снова отступил, назад к месту сбора, в безопасность.


Я снова упал рядом с Брауном, когда он осматривал свое покрытое синяками тело, измученное перетаскиванием. Я тяжело дышал от изнеможения, и Ди-джей подошел, чтобы погладить меня по голове.


“Не волнуйтесь, сэр”, - сказал он. “Мы все возвращаемся домой вместе”.


Именно в это время, вдали от семьи, вдали от отвлекающих факторов, вдали от кого бы то ни было, кроме тех, с кем вам предстоит развернуться, происходит обволакивание ума. Школа EOD научила меня не желать ничего, кроме жизни специалиста по взрывотехнике. Уединенные боевые учения научили меня не думать ни о чем, кроме как остаться в живых. Меня унесло в это возвышенное течение психологического развертывания, глубокое фаталистическое прозрение, которое еще больше привязывает вас к вашим братьям и сестрам по EOD. Коллектив, уступающий удаче, везению, Провидению, смиряющийся с вечным континуумом ушедших в прошлое солдат.


Я встретил Джесси Спенсер на последнем курсе колледжа на танцполе переполненного бара. На ней были узкие джинсы, она пила дешевую текилу, и ее улыбка осветила мою душу. Это было горячее ухаживание, быстрая помолвка, брак всего через год. Джесси была нужна мне всем сердцем. И все же. Соблазнение моей новой любовницы было настолько опьяняющим — я был пьян коктейлем из двух частей адреналина, трех частей филии и одной части благородной цели, — что только годы спустя понял, что выбрал новую любовницу. Запах каштановых волос моей жены, тоска в ее серо-голубых глазах, сердцебиение моего маленького сына, прижатого к моей груди, - все это стерлось из памяти. Ежедневный барабанный бой подготовки к войне, планирования войны, празднования, мечтаний и изобретений для войны был несравненно прекрасен. Это поглотило все мысли и творчество. Это поглотило все мое существо. Я бы не оставил ее до тех пор, пока носил форму, дома или в отъезде.


Мой мир стал узким и тесным — тридцать пять других техников EOD, с которыми мне предстояло работать, база в Ираке, самодельные взрывные устройства, враг. Кто и что вы оставляете позади, исчезает почти незаметно. Ваш временной горизонт начинается, когда вы ступаете на иракскую землю, и заканчивается, когда вы уезжаете. Нет никаких соображений, кроме горстки братьев в одной комнате с вами и следующих девяти месяцев. Вы не задумываетесь о последствиях ваших решений за пределами этой сокращенной временной шкалы, не представляете, что может последовать за вами домой. Дом находится на расстоянии целой жизни. Ваше непосредственное настоящее, весь ваш мир - это война. Вот куда вы направляетесь, как и бесчисленное множество других людей до вас на протяжении веков, череда молодых людей из маленьких американских городков и европейских крестьянских ферм, из великих римских городов и японских пагод на террасных склонах гор. Наденьте доспехи, сядьте на коня и присоединяйтесь к своим братьям в битве.


Но перед отъездом, на корабле, на реактивном самолете, маршируя колонной из своей деревни по грязным средневековым дорогам, подобно предыдущим безликим ордам, вы празднуете жизнь, даже когда смерть крадется за вами тенью. Каждый вечер стрип-клуб заполнялся до отказа, долгий день тренировок на полигоне сменялся сверхурочными вечеринками. Ранее некурящие покупали пачки сигарет. Пиво и ликер лились рекой. Даже самые застегнутые на все пуговицы тратили деньги, которых у них не было, на одну стриптизершу за другой до самого закрытия. А почему бы и нет? Они собирались на войну.


“Ты солдат, шуга?” - ворковала почти обнаженная девушка у меня на коленях.


“Достаточно близко”, - ответил я. У нее были темные волосы, и она полагалась на тяжелую работу, а не на дарованную Богом привлекательную внешность для постоянного бизнеса. Мне это понравилось.


“Вы все вместе? Вас, конечно, много”, - снова спросила она, поддерживая светскую беседу в перерывах между песнями. Я выбросил еще пару двадцаток, так что она знала, что побудет со мной какое-то время.


“Мы. Мы все взрывотехники, и через пару дней мы отправляемся в Ирак”.


“Ну, это место определенно было скучным, пока ты не попал сюда”, - солгала она шепотом, ее губы коснулись моего уха, мягкое дыхание вызвало дрожь у меня по спине. Она провела пальцами по моему затылку и шее, по плечам и торсу и, положив обе руки мне на бедра, приподнялась, оседлав меня.


Она наклонилась ко мне, и я почувствовал тепло ее грудей через рубашку.


“Вы, ребята, заслуживаете того, чтобы немного повеселиться перед уходом”, - выдохнула она.


Птица приземлилась в Баладе сразу после Нового года. Меня уволили меньше чем через месяц.


Моим первым полетом на C-130 был перелет из Катара в Ирак. Развертывание все еще оставалось в моем сознании смутным сном, пока в задней части грузового самолета не погасло основное освещение. Суровая реальность внезапно проявилась в виде тусклого красного свечения, которое едва освещало тридцать из нас, сидящих на матерчатых сиденьях. Мы пересекли воздушное пространство Ирака. Безопасность и комфорт, а также пиво три раза в день в "Аль-Удейде" остались позади. Я наполовину ожидал, что ракеты класса "земля-воздух" будут непрерывно обстреливать нас весь оставшийся путь.


Комплекс EOD в Баладе, обширной авиабазе в часе езды к северу от Багдада, был всем, на что надеялся мой романтизированный мозг. Вплотную к взлетно-посадочной полосе и рулежной дорожке стояли ряды бронированных грузовиков и грязных палаток, гниющих от жары в пустыне. В центре нашего лагеря находился трапециевидный бункер, служивший укрытием во время приближающихся ракетных обстрелов и хранилищем для сбора захваченного стрелкового оружия и боеприпасов. Покрытые фанерой полы в палатках скрывали логова постоянно болтающих мышей, пищащих весь день и ночь. Липкий ловушки, разбросанные по каждому закоулку, были единственным, что остановило полное заражение, хотя крики пойманных мышей, разрывающих себя на части, чтобы вырваться из ловушки, не давали мне спать большую часть ночи. Моя спальная зона была достаточно большой для односпальной койки, едва отгороженной несколькими простынями, чтобы обеспечить хоть какое-то уединение; комната для шлепанья, чтобы подрочить, и не более того. В мое первое утро в сельской местности я проснулся от вибрации минометного взрыва на взлетно-посадочной полосе в половине футбольного поля от нас - дневной обстрел с холмов на северо-западе. Это было так близко, что меня разбудил скорее глухой звук детонации, вызванный ударной волной сжатого воздуха, чем сам звук взрыва.


Еда была плохой. Местность была пустынной. Угроза была реальной — суннитские повстанцы за воротами действительно пытались нас убить.


Все, что связано с Ираком, было отстойным. Мне это понравилось.


Обстановка оправдала ожидания, но командование - нет. Мое тщательно продуманное видение жизни в качестве развернутого оператора EOD почти сразу же столкнулось с практическими ограничениями бюрократии ВВС. Целых два года я с детской простотой мечтал о бомбах и взрывчатке. И вот я наконец здесь, в коробке, живу в крысином гнезде, минометы опускаются, я готов выполнить свою работу. Но вместо того, чтобы работать, мы ждали.


Мы ждали разрешения на хранение нашей взрывчатки. Мы ждали разрешения на утилизацию боеприпасов вблизи самого загруженного аэродрома в Ираке. Мы ждали, пока генерал лично одобрит каждую миссию за пределами базы, выполнить которую нам было поручено армией. Если бы самодельное взрывное устройство находилось на обочине дороги, и нас вызвали бы расчистить ее, мы не могли бы пойти, если бы сначала не спросили генерала. Первые две недели боевых действий я провел, разговаривая по телефону и составляя письма с просьбами административному помощнику генерала.


Мне не потребовалось много времени, чтобы перестать ждать ответов или обращать на них внимание. Мы были техниками EOD. У нас была работа, которую нужно было выполнять, и я знал лучше.


Конец наступил, когда два наших робота сломались. У нас было большое убежище, заполненное роботами всех марок и моделей, некоторые экспериментальные, некоторые остались от прошлых войн. Но очень немногие из роботов были функциональны или должным образом помещались на специально подготовленных пандусах, установленных в задней части наших бронированных грузовиков. Роботы вручную разбирали самодельные взрывные устройства, так что нам не пришлось этого делать; они сохранили нам жизнь. Они также постоянно нуждались в ремонте, но мастерская по техническому обслуживанию хаба находилась в Багдаде. Чтобы добраться туда, требовался транспорт за пределами базы — для этого нам нужно было спросить разрешения.


За неделю до запланированного отправления конвоя я составил одобрительное письмо и отправил его помощнику генерала. Ответа нет.


За шесть дней до запланированного отправления конвоя я позвонил в офис генерала, чтобы проверить письмо. Мне сказали повторно отправить форму.


За пять дней до запланированного отправления конвоя я снова отправил запрос по электронной почте. Ответа нет.


За четыре дня до запланированного прибытия конвоя я снова позвонил в офис генерала.


“Пожалуйста, предоставьте обоснование отказа от использования C-130 air transit для перемещения роботов”, - сказал исполнительный офицер генерала.


“Эти птицы летают только раз в день, и в половине случаев их отменяют”, - ответил я. “Если мы проедем вниз, то сможем развернуться сразу после того, как заберем новых роботов. Мои ребята вернутся в тот же день. Мне нужны роботы и команды обратно — я не могу позволить, чтобы они застряли в Багдаде на три дня в ожидании рейса ”.


“Пожалуйста, предоставьте письменное обоснование отказа от использования средств C-130”, - снова попросил исполнительный директор генерала.


За три дня до запланированного отправления конвоя я повторно отправил форму с необходимым обоснованием.


За два дня до запланированного отправления конвоя сломался третий робот.


За день до запланированного отправления конвоя я позвонил в офис генерала, добиваясь устного одобрения.


“В настоящее время мы рассматриваем ваш запрос”, - ответил помощник по административным вопросам.


“Конвой прибудет завтра. Нам нужно знать!” Мне не хватило терпения.


“Пожалуйста, проверьте свою электронную почту на предмет одобрения”, - напомнили мне.


Настал день запланированного конвоя. Электронной почты нет. Одобрения нет. Три сломанных робота.


“Мы бежим в Багдад или нет?” Спросил Халленбек. Халленбек был одним из руководителей моей группы, которому не хватало робота; его разбитый на части автомобиль находился в надвигающемся конвое.


“Они уходят через двадцать минут”, - напомнил мне Халленбек.


Я снова проверил свою электронную почту и посмотрел на телефон. Я не хотел знать, каким будет ответ от генерала. Нам нужны были роботы.


“Да, иди, садись в конвой. Поторопись, чтобы не пропустить это”.


Электронное письмо из офиса генерала с неодобрением миссии пришло через час после отбытия конвоя. Тридцать минут спустя я поехал в офис моего босса, чтобы услышать, как мне зачитывают мои права. Когда позже в тот же день конвой вернулся с тремя новыми роботами, меня не было на территории комплекса, чтобы поприветствовать их.


Ясным днем середины зимы, когда утренний морозец уступил место согревающему солнцу пустыни, очередь горожан, ожидающих возможности проголосовать на своих первых выборах, растянулась вдоль грязной дороги, разделяющей крошечную деревню пополам. Несмотря на угрозы и нападения, они часами ждали, плотно закутавшись в мантии и покрывала от холода, чтобы пройти через разрушающиеся школы и разрушающиеся залы, выйдя победителями с единственным пальцем, обведенным синей краской. В тот день подразделение Balad EOD двадцать часов подряд принимало звонки: бомбы, обнаруженные рано утром на избирательных участках, расследования нападений смертников в очередях ожидающих кандидатов. В тот день, кульминационный момент тура, команды EOD работали до изнеможения. В тот день я сидел в офисе и читал книгу, ожидая своего наказания.


Мы готовились к выборам с того момента, как я приехал в Балад. Изначально избирательные участки были объектом угроз и мистификаций, чтобы напугать местное население и заставить его остаться дома. Когда планы по проведению выборов все еще продвигались вперед, начали появляться настоящие бомбы. Гирляндные взрывчатые вещества снаружи правительственных зданий вдоль дорожки, где избиратели должны были ждать своей очереди. Стрельба из проезжих частей и мешки с песком, наполненные минометными снарядами с радиоуправлением, бросаемые из окон автомобилей в толпу, стоящую в очереди. Заминированные автомобили были взорваны ночью и рассчитаны для работников избирательных участков на следующее утро. Все это и многое другое команда Balad EOD разоружила, обезвредила, расследовала и предотвратила. Без меня.


В день выборов я не повел своих людей в бой.


Вместо того, чтобы сражаться на своей войне, я просто сидел один, изолированный от своих братьев, ожидая своей судьбы, бессильный, безмолвный, сломленный неудачник.


Я сижу дома на диване, темная ночь заполняет панорамное окно позади меня, в груди безумно хлюпает. Я смотрю на бутылки передо мной. Twitch. Сегодня у меня плохо с левым глазом. Мое облегчение распространяется по столешнице.


Я начинаю пить так рано, как только могу сейчас, так рано, как только могу оправдать это. Не каждый день, но все больше и больше. В те дни, когда левый глаз дергается сильнее всего, это поглощает все мысли, кроме кипящего безумия. И сегодня самое худшее. Трепетание и подергивания, учащенный пульс под бровью и подергивание нижнего века. Я животное, обезумевшее от безжалостного отвлечения внимания, но не от жужжащих насекомых, а от того, что мое собственное тело предает меня. Неконтролируемое. Невыносимое. Точно так же, как это Безумное чувство.


Пара после обеда. Две бутылки пива перед ужином. Переворачиваю спагетти.


Еще двое во время мытья посуды. Я начинаю помогать с купанием детей, затем бросаю, так как мой взгляд отвлекает меня от различия между мылом и шампунем. Twitch. Еще одна бутылка перед хоккейным матчем. Twitch. На диван и еще пива. Twitch. Twitch.


Я не замечаю, что моя жена уже легла спать. Сейчас я сижу один и открываю другую. Количество пустых пивных бутылок на кофейном столике растет.


Twitch.


Twitch.


Пожалуйста, пусть это прекратится.


Twitch.


Я быстро заканчиваю и слегка спотыкаюсь, когда ставлю стакан. Вращающаяся комната замедляет зрение и колотящееся сердце одновременно.


Twitch. Сумасшедший. Twitch.


Последнее пиво в упаковке. Каким жалким я выглядел бы сейчас перед своими братьями? Как бы я это объяснил? Пью, чтобы глаз не выскакивал из орбит. Один в темноте. И напуган.


Twitch.


Тишина. Падение.


А потом ничего.


Сцена была не более ужасающей, чем обычная. Большинство заправочных станций в Киркуке представляли собой мужчину на обочине дороги с кувшином желтой, как моча, жидкости и ручным насосом. Однако на этой заправочной станции для полиции и правительственных чиновников были настоящие наземные резервуары для хранения, залитые бетоном островки, на которые можно было подъехать на машине, и американские механические насосы 1950-х годов с поворотным диском. Заманчивая цель для террориста-смертника. Или две.


На этот раз они прошли через ограждения и охрану, используя поддельную форму иракской полиции и удостоверения личности. Или это были настоящие иракские полицейские, с настоящей формой и значками. Всегда было трудно сказать.


Один террорист приблизился к стареющим насосам, работающим на холостом ходу автомобилям и квазиважным политикам и привел в действие свой пояс смертника со шнуровкой на шарикоподшипниках в самой густой части послеполуденной толпы. К счастью для собравшихся, он также находился рядом с бетонным фонарным столбом и насосом, которые поглотили большую часть энергии взрыва. Первый взрыв вызвал замешательство, истерию и поток полиции и находящихся поблизости граждан, привлеченных к месту происшествия.


В этот момент появился второй террорист, взорвав свой пояс посреди толпы Добрых самаритян. Он не допустил ошибок и не столкнулся с препятствиями, которые могли бы смягчить его эффект.


Бомбардировщики, вероятно, надеялись, что в результате их атаки взорвется сама заправочная станция. Но Голливудская ложь, и даже ароматные, плохо обслуживаемые иракские бензоколонки не выпустят огромный огненный шар из пары небольших поясов. Вместо этого бомбардировщики просто посеяли панику, боль и безумие.


Я видел только один огненный шар в голливудском стиле. В Баладе, за год до этого, во время одной из немногих миссий, которые я выполнил за время моего короткого, прерванного тура.


Организационно комплекс Балад ЭОД был виртуальным узлом для пяти спиц, пяти боевых аванпостов, которые опирались на главную базу для материально-технического обеспечения. Я посетил их только один раз, чтобы сделать обход — оставить почту и забрать снаряжение, напомнить ребятам побриться и принять душ, и поменять их местами, предоставив им не всегда желанный перерыв в главном центре на некоторое время. Доставка почты в Ираке - непростая задача. Пять грузовиков с оружием, наш EOD Humvee и часы планирования и подготовки потребовались только для того, чтобы выехать за ворота. Наша охрана проинформировала конвой о порядке следования, действиях при остановках, маршруте, по которому мы должны были следовать — через деревню Аль-Динерия, где, по словам старшего сержанта, было либо кроваво, либо грязно, — и о том, как мы остановимся и будем сражаться, если попадем в засаду.


Кровавый или грязный. Аль Динерия оказался последним. И как. Выбоины на полумощеных улицах деревушки были размером с лунные кратеры, и мы чуть не потеряли переднюю часть нашего хаммера в безобидной на вид луже посреди дороги. Боевые аванпосты, где мы остановились, напоминали пограничные форты, построенные для ведения индейских войн на американском Западе. В ФОБ О'Райан боевые бронированные машины Bradley были выстроены вдоль внешней стены через каждые двадцать ярдов, 30-миллиметровые цепные орудия были направлены на безликую пойму, готовые ответить на ракетный и минометный обстрел. В FOB Paliwoda бетонные плиты толщиной в фут укладывались друг на друга, как кубики LEGO, создавая стены, крыши и укрытия для каждой консервной банки, в которых размещались кровати или операционные центры. А затем к нашей последней остановке, через Тигр, по понтонному мосту, который всего на несколько дюймов шире нашего бронированного грузовика.


На этой последней остановке мы забрали посылку. Это был подарок от духов. В их брелке не хватило места, чтобы взорвать его. Не могли бы мы отвезти это обратно в Балад и избавиться от него там?


“Что это?” Я спросил.


Бородатый мужчина в штатском вручил мне неправильной формы черный сверток. Он был размером и формой с футбольный мяч, полностью обмотан изолентой и невероятно тяжелый. С одного конца торчала небольшая нитка зеленого детонирующего шнура.


“Не беспокойся о том, что это такое”, - сказал ведьмак.


“Извини, чувак. Я не могу просто взорвать что-то, если понятия не имею, что это такое”.


Молчание ведьмака.


“По крайней мере, скажи мне, какой силы будет взрыв”.


“Просто выдуй это само по себе — можешь заткнуть вот здесь”, - сказал он, указывая на маленькую полоску детонационного шнура.


Любопытство взяло верх надо мной, и час спустя мы с моим товарищем по команде Финчем вернулись в Балад и проводили съемку на заброшенном приусадебном участке между двумя главными взлетно-посадочными полосами, который мы обозначили как зону сноса, поскольку это было единственное пустое место в переполненном американском комплексе.


“Как ты думаешь, черт возьми, что это такое?” Я спросил Финча, который проработал здесь намного дольше меня.


“Чувак, я понятия не имею, но мы возвращаемся”, - ответил Финч. Он прикрепил капсюль-детонатор к указанному шнуру, когда я настраивал радиоприемник, который электронным способом инициировал взрыв.


“Как далеко назад нам нужно вернуться?”


“Весь обратный путь”, - сказал Финч, запрыгивая в грузовик, и мы уехали.


Я достал тяжелый зеленый радиопередатчик, как только мы добрались до нашей безопасной зоны, защитного укрытия на достаточном расстоянии от свежевырытой ямы, в которой лежал черный футбольный мяч.


“Огонь в яме”, - сказал я гораздо тише, чем обычно, заглядывая за стальную стену и нажимая последнюю кнопку.


Гром, адское пламя и столб черного дыма высотой в десять этажей. Треск ударной волны захлестнул нашу металлическую коробку и сотряс мои легкие. Диспетчерская вышка на дальней стороне аэродрома содрогнулась. В хлипких административных зданиях иракского производства, разбросанных по комплексу, разбились окна. Когда мы вернулись на базу EOD, зазвонил телефон, сообщив о возможном нападении на авиабазу.


Этот взрыв оправдал ожидания Голливуда.


Мой тур по Баладу длился ненамного дольше, хотя и закончился из-за оформления транспортных документов, а не детонации неопознанной взрывчатки, найденной у незнакомцев. За мелкие правонарушения в системе военной юстиции генерал играет прокурора, судью и присяжных. По неизвестным мне по сей день причинам мое обвинение в конечном счете было смягчено, а наказание сократилось до выговора, который будет занесен в мое официальное досье. Настоящим наказанием, однако, стало мое увольнение из подразделения. Я был уволен, опозорен и менее чем через неделю отправился домой на самолете. Поездка на C-130 из коробки — обратно к пиву три раза в день, солнцу, безопасности и маленьким девушкам из ВВС в бикини у бассейна базы в Катаре — была самым долгим и наименее желанным полетом, который я когда-либо совершал. Я приземлился один, мне повезло, что меня просто лишили командования и не отправили в тюрьму. Но я обнаружил, что мои благословения трудно сосчитать.


Когда я прибыл в Катар, где находится Центральный штаб военно-воздушных сил, у самолета меня встретил главный инженер штаба. Он сказал, что планы изменились. Он уничтожил мои документы и сказал, что я проведу остаток своего тура, работая на него. Мой рабочий пакет включал в себя чистилище, состоящее из перетасовки виртуальных бумаг в дешевом офисном трейлере, в задней части со снаряжением, ответов на телефонные звонки, походов на собрания и “рабочих вопросов”, а также “предоставления руководству точной картинки” для их метафорического экрана радара. Каждый день я читал отчеты об инцидентах с подробным описанием миссий, которые выполнили мои братья в Баладе. Каждый день я мечтал о возвращении на север, которое, как я знал, было невозможно.


Теперь я почувствовал ее вкус. Винтовки, бронированные грузовики, любовь, братство, взрывы, самодельные взрывные устройства, дух товарищества, роботы, бородатые спецназовцы и приближающийся минометный огонь - все это действительно было там. Я знал, что жизнь, о которой я мечтал, была возможна в этом взрывающемся мусорном ведре.


Я должен был вернуться. Мне нужно было вернуться. Но как?


Я покорно отбывал епитимью, пока однажды, спустя четыре месяца и почти закончив свою служебную экскурсию, зазвонил телефон. Это был коллега-офицер ОВД, командир крупнейшего на тот момент подразделения ОВД в ВВС, на военно-воздушной базе Неллис под Лас-Вегасом.


“Когда ты вернешься в Штаты, ты переедешь сюда, чтобы заменить меня”, - сказал он тоном, не допускающим споров.


“Разве вы не слышали, сэр? Меня уволили. С меня хватит”, - ответил я.


“Да, мы слышали, что произошло. Скажи своей жене, что ты покидаешь Кэннон и приезжаешь в Неллис, как только вернешься. Мы отправим вас снова в Ирак в это же время в следующем году ”, - сказал он и повесил трубку.


Все произошло так, как он сказал, и теперь я был здесь. В Киркуке. По колено в крови, обугленные машины, орущие иракские полицейские и спорадические выстрелы. Самый удачливый сукин сын, которого я знал.


Я проверил дату на своих часах. Я приземлился обратно в коробку месяц назад.


Один месяц. Я прожил целый месяц в качестве командира, и меня не уволили. И меня бы не уволили.


“Эй, угадай, что?” Я позвонил Юбанку, который просматривал следы взрывчатки в смеси бензина и неопознанных частей тела у основания белой бензоколонки.


Юбанк поднял глаза. Его лицо было в равной степени красным и черным.


“Я продержался тридцать дней, и меня не уволили”.


“Очень круто, сэр!” - последовал бодрый ответ Юбэнка. Он оставил свои солнцезащитные очки от Элвиса в лагере, но холодное отношение было неизменным.


Мы оба рассмеялись, признали свою удачу и продолжили рыться в сгоревших автомобильных деталях, моче, тормозной жидкости, нечетных пальцах, шарикоподшипниках и изорванной одежде, ища предзнаменования во внутренностях.


Я выхожу из дома, светит солнце, воздух свежий и холодный, Безумно медленно закипает, кастрюля, оставленная на плите на весь день, булькает и варится. Еще одна пробежка, чтобы приручить рагу из воздушных шаров, сжечь худшее из волны, захлестнувшей мою жизнь.


Рикки ждет меня в конце подъездной дорожки. Мы не всегда бегаем вместе, но он присоединяется ко мне все чаще и чаще. Редко выпадает день, когда я бегаю одна, а Рикки - хороший компаньон. Нам не нужно составлять регулярные планы; ему не нужно конкретное приглашение, и он редко бывает нежеланным. Бежать, чтобы спастись от безумия, может быть одиноко, а Рики любит бегать. Я встречаю его на дороге, и мы поворачиваем к реке, широкой и серой в этот поздний ноябрьский день.


Рикки - метла с коленями и локтями. Выше меня и с гораздо более длинными ногами, его естественная походка - уверенный прыжок, за которым я с трудом поспеваю. Мы входим в ритм дыхания и шагов, быстрее, чем я бы бежал естественным путем. Но Рикки знает, что чем усерднее я работаю, тем больше во мне безумия, и он поддерживает темп. Пройдя две мили, несмотря на ровный тротуар и все еще пригревающее солнце, я изо всех сил стараюсь не отставать. Рикки оборачивается и смотрит через плечо, щурясь от яркого света, с легкой насмешливой улыбкой на губах.


“Что случилось, капитан? Не бойся мягкого песка”, - смеется Рики.


Я копаю глубже и наверстываю упущенное, и вскоре мы снова бок о бок.


Дорога петляет между водой и величественными домами, развевающимися морскими флагами на выброшенных на берег лодках и аккуратными колониальными домами с черными ставнями, выходящими на реку Ниагара. Две мили превращаются в три. Три в пять. Безумие начало ослаблять хватку на четвертой миле. Последняя половина - сравнительное блаженство.


Мы с Рикки поворачиваем домой, в конце участвуем в небольшом спринте. Рикки побеждает. Он всегда побеждает.


“Увидимся завтра, сэр”. Рикки машет рукой и убегает трусцой, исчезая на улице. Я тяжело дышу, с трудом поднимаюсь по подъездной дорожке, открываю дверь своего дома, и непоколебимое Безумие вновь охватывает меня.


IV | The Daily Grind


ОТРЕПЕТИРОВАННЫЙ БАЛЕТ начался, когда поступил звонок. Саперы не разъезжают весь день по городу в поисках самодельных взрывных устройств, так же как пожарные не патрулируют городские улицы в поисках столбиков дыма на горизонте. Вместо этого весь комплекс ждал в постоянном ожидании, одно ухо было настроено на телефон, мускулы и бетон напряглись в подготовке, как свернутая пружина. Бронированные грузовики стояли в засаде во дворе, носами к воротам, роботы были загружены, взрывчатка уложена, двери открыты и украшены бронежилетами и шлемами наготове. Команды сортировали снаряжение, паковали и перепаковывали, проверяли и перепроверяли. Каждый день проводилась инвентаризация и обновление взрывчатых веществ. Каждый день батареи робота заменялись через зарядное устройство trickle charger. Каждый день включался и включался глушитель помех, подтверждалась установка нагрузки. Каждый день из каждого грузовика доставали бомбовый костюм, чтобы осмотреть брюки, подтяжки и защиту позвоночника, молнию и завязки, подгузник, которым пеленают пах, тяжелое пальто и переднюю кевларовую пластину, быстросъемные застежки, шлем и дыхательную трубку, электрические соединения микрофона и вентилятора питания, линию свежих батареек и протирать козырек толщиной в два дюйма.


У каждого был свой ритуал. Никто не начинал дело, от которого не мог быстро отказаться. Некоторые чистили свои винтовки снова и снова. Другие переживали из-за последнего электронного письма от своей жены или подруги. Менгерсхаузен спал с открытым одним глазом в черной защитной кепке даже в летнюю жару. Юбанк надел широкие черные солнцезащитные очки и шелковый халат Хью Хефнера, "подходящую одежду для отдыха", как он это называл, и сел ждать с чашкой специально приготовленного вкусного кофе и "Магнум", P.I . повторы. Кинер изучал запасы продовольствия и жаловался, что никто не оформил документы правильно. Митчелл и Крисп, черно-белые партнеры по преступлению, курили и шутили несколько минут напролет перед зданием HAS. Я бесконечно читал отчеты, писал отчеты, переписывал отчеты и оправдывал то, что мне не нужно писать отчеты. Это заполнило время между телефонными звонками и превзошло медленную смерть, которую приносит ожидание. Оперативный отдел с постоянным персоналом существовал просто для того, чтобы ответить на этот телефонный звонок. Для звонка.


Иногда раздавался сигнал тревоги — в ясный день вдали раздавался гром, над городом нависла черная туча. Обычно нам не так везло. Монотонность, череда заданий, долгое ожидание, а затем, пронзая тишину, звонок. Звонок. Время отправляться на вызов.


Если я сейчас закрою глаза и позволю своим мыслям плыть по течению, я смогу увидеть каждое ритуализованное движение, каждый пройденный дюйм бетона, каждый шаг между моим столом и ожидающим бронированным грузовиком. Бумаги, прикрепленные кнопками к фанерной стене рядом с телефоном, компьютер, который печатал карты местоположения каждого звонка, пыль на сером полу, расположение моего пистолета на стойке для оружия, металлический крючок на противопожарных дверцах, где висел мой бронежилет, содержимое каждого кармана.


Мой мозг был разорван взрывами, воспоминания о моих детях были украдены или поблекли, их разрывало на части при каждом взрыве. Так как же я помню каждый дюйм, каждую секунду перехода на вызов? Я окружен напоминаниями. Они приходят непрошеные, всплывая в памяти. Каждая пара ботинок, которые у меня есть, покрыты песком. Моя винтовка всегда ждет меня. Первые шаги моих детей - это моя прогулка к грузовику.


Когда зазвонил телефон, и мы поняли, что это звонок, я начал ритуал. Из кабинета, который я делил с телефоном, операционным столом и большой картой Киркука на стене. Крик команде в режиме ожидания: время просыпаться, время идти, время выполнять работу. К стойке с оружием, где я расстегнул брюки и заправил длинную камуфляжную блузу пустынного покроя, чтобы она не мешала. Сначала девятимиллиметровый пистолет, засунутый сзади в брюки. Затем винтовка со стеллажа в моей руке, затем из ветхого рабочего помещения в широко открытое крытое убежище для самолетов, которое мы использовали в качестве нашей базы. По грязному полу, мимо стеллажей с запасными роботами, радиоприемниками и снайперскими винтовками 50-го калибра. К своему снаряжению, винтовку опустить, пистолет достать. Сначала надет бронежилет, натянутый поперек, плечевая броня пристегнута ремнями. Сверху тактический жилет, покрытый подсумками и карманами, в которых шесть магазинов к винтовке, дополнительный магазин к пистолету, фонарик, щипцы, инструмент Leatherman, нож, записка от моей жены, умоляющая меня вернуться домой, четки от моей покойной тети Мэри и наплечник, так что, когда я умру, я не попаду в Ад, что бы я ни сделал по вызову. Пистолет в кобуре с перекрестной застежкой спереди слева. На голове шлем. Перчатки, затычки для ушей, солнцезащитные очки. Магазин винтовки вставлен, затвор направлен вперед, патрон в патроннике.


Я мог бы сделать это сегодня. Я делаю это каждый день.


Затем вернемся к оперативному отделу — где было самодельное взрывное устройство, заминированный автомобиль, воронка на дороге, оставшаяся от взрыва, который только что поразил одну из наших автоколонн? Держа в руках карту, мы разговаривали. Эй, мы были там только вчера. Вы помните второе устройство с нажимной пластиной, спрятанное там, где мы планировали работать? Именно там пострадал Ewbank. Это наша третья заминированная машина в этом районе на этой неделе. Мрачные булавки, воткнутые в карту Киркука размером со стену, напоминали нам о каждом звонке.


Звонки раздаются весь день и ночь. Ракеты утром за завтраком. Бомбы в автомобилях весь день. В перерывах между молитвами, которые поют с минаретов. После ужина, когда наступает темнота. После комендантского часа, когда все обычные граждане должны быть дома, уютно устроившись в своих постелях, и только неприятности поджидают патрульных.


Трей сказал, что сегодня будет не сегодня, пока ты не уснешь. Иногда, когда звонков становится все больше, ты можешь перенестись из вчерашнего дня в завтрашний и никогда не попасть в сегодняшний.


Рассвет и пробуждение, тепловатая овсяная каша, пробежка, чтобы очистить автомат раздачи, и пара 130-кексов, оставшихся с прошлой ночи, затвердевшие гамбургеры на сухих черствых булочках, обычный дневной взрыв автомобиля смертника в центре города у школы или полицейского участка, еженедельная порция свинины адобо, сумерки, подозрительно выглядящий белый мешок для мусора, вызванный нерешительным патрулем, который оказывается ничем, полуночный ужин из резиновых стейков и блинов, бесконечная поездка туда и обратно за двадцать миль в час на сотовый телефон и двухтональный многочастотный декодер-настройка платы обнаружен дальнемагистральным конвоем в темной и далекой пустыне, рассвет, завтрак из острых котлет с колбасой и холодного омлета, тайник с оружием в центре Хавиджи, еще несколько прожаренных гамбургеров и, наконец, измученный и бредящий, засыпает.


Этого никогда не было сегодня. Это было только вчера и завтра.


Самые страшные звонки - сразу после полуночи и в самом раннем предрассветном периоде. Иногда вы просто знаете, что звонок раздается. Вы можете почувствовать это в воздухе; ваше паучье чутье покалывает. Может быть, это был тихий день. Может быть, была хорошая погода; Хаджи не любит холод или дождь, поэтому долгий жаркий тихий день означает долгую жаркую напряженную ночь. Когда ты знаешь, что тебе позвонят, ты допоздна не ложишься спать, ожидая этого. Нет смысла ложиться спать, если тебя просто разбудят. Но тогда звонок не приходит. 2200. 2230.


“Привет, Прайс. Как ты думаешь, нам кто-нибудь позвонит сегодня вечером?” спрашиваешь ты.


“Нет, почему бы тебе не встать на дыбы”, - отвечает Прайс, парящая наседка в теле полузащитника, массивные черные руки размером с твои бедра скрещены на широкой груди во время чтения отчетов разведки. Прайс каждую ночь дежурит у телефона и страдает от бессонницы еще большей, чем вы.


“Я еще немного посижу и посмотрю”. Итак, вы переходите в соседнюю комнату и немного играете в Halo. Каждый инопланетянин - плохой парень, и ему нужно умереть. Это так освежающе просто. Сейчас 23.00. 2330. Звонка по-прежнему нет. Но ты больше не можешь ждать; твои глаза закрываются сами по себе.


“Прайс, я выбит из колеи. Я сдаюсь на ночь”.


“Звучит заманчиво, сэр”.


Полчаса спустя Прайс звонит в вашу дверь. Цепочка контактов нажимного выключателя в стиле рождественской елки и два 122-миллиметровых прожектора Route Cherry. Итак, вы скатываетесь со своей койки и приступаете к ритуалу: надеваете снаряжение, берете энергетический напиток с сахаром и кофеином, запрыгиваете в хаммер, проглатываете тошнотворную смесь одним глотком, в животе урчит, открываете дверь, блеваете на ожидающую грязь, и вы готовы бежать всю ночь напролет, поспав полчаса.


И ты выходишь, из своего лагеря, без брелка, за проволоку, мимо охраны, прожекторов, взрывоопасных заграждений и ворот, в неизвестность.


О чем вы думаете, когда выходите за ворота? Когда вы покидаете защищенный корпус и ложную безопасность вашей окруженной базы? Я подумал о дяде, проделывавшем пулевые отверстия в C-130 над крошечными взлетно-посадочными полосами в джунглях в Лаосе, Камбодже и Вьетнаме. О дедушке, который построил двойную взлетно-посадочную полосу на Гуаме в 1944 году. Еще один дедушка, который высадился на юге Франции и прошел маршем до Берлина. Прапрадедушка, лесоруб и свиновод из Норт-Пайн-Гроув, Пенсильвания, только что с корабля и из армии кайзера, который в возрасте сорока одного года, имея семерых (из его возможных девяти) детей дома, оставил свой плуг в поле, чтобы отправиться на юг с 63-м пенсильванским добровольческим полком, в кампанию на полуострове и Вторую битву при Булл-Ране. Он вернулся десять месяцев спустя с пулевым отверстием и Пурпурным сердцем. Как бы я вернулся?


Мысли уносятся дальше, пока пыль, пальмовые рощи и пустынный пейзаж проплывают за толстыми стеклами бронированного грузовика. Тянется ли тонкая грань дальше назад? Как далеко? Какая кровь течет в моих венах? Принадлежу ли я к Древнему роду? Что может подняться во мне, непрошеное и неизвестное, для решения этого старейшего из вызовов? Сколько полей сражений пролила моя кровь, в созданных и исчезнувших империях, на голых зеленых островах и холодных, поросших лесом горах из мифов, в землях, названия которых менялись бесчисленное количество раз? От скольких стрел я увернулся? Сколько винтовок висело у меня на плече? Сколько бинтов я намотал? Сколько шлемов я надел? В рядах моего народа, с самого начала.


Что скрыто во мне, ожидая своего раскрытия, когда цикл продолжится и возобновится?


Ночью, в темноте моей спальни, когда я пытаюсь заснуть, у меня отрывается макушка. Грудь наполняется и плывет, потолок обрушивается, и голова раскалывается. По четкой линии, от виска к виску, вокруг задней части моего черепа она свободно приподнимается. Я чувствую, как она освобождается и раскрывается. Паук сползает с моего затылка и бежит к потолку. Я чувствую, как каждая нога отделяется, когда из задней черепной выпуклости формируется тело, и массивный серый волосатый паук пробегает по пространству и стенам и по ступне, лежащей в коробке в углу.


Жить с этим безумным чувством невыносимо. Просыпаясь утром, я открываю глаза и стараюсь не двигаться. Это единственный раз за весь день, когда Безумное чувство не является подавляющим и всемогущим. У этого не было времени созидаться в течение дня, и на короткую секунду все замирает. Я бы хотел, чтобы весь мой день состоял из этой первой доли секунды.


Вместо этого моя первая мысль всегда одна и та же. Сойду ли я сегодня с ума?


И ответ всегда “да”, прежде чем мои ноги коснутся пола, дети закричат, жена бросится одеваться на работу, мой день превратится в мучительный марафон подергиваний глаз, боли в ребрах, сердцебиения и переполнения груди, пока я не смогу снова погрузиться в забытье, в этой кровати, восемнадцать часов спустя.


Когда я готовлю завтрак для детей, я чувствую себя сумасшедшей.


Когда я вожу их в школу, я чувствую себя сумасшедшим.


Когда я сижу перед компьютером, исправляя слайды PowerPoint, я чувствую себя сумасшедшим.


Когда я жду окончания приготовления ужина, я чувствую себя сумасшедшей.


Когда я сажусь в самолет, я чувствую себя сумасшедшим.


Когда нога оказывается в коробке, я чувствую себя сумасшедшим.


Когда я читаю своим детям книгу перед сном, я чувствую себя сумасшедшей.


Когда я ночью лежу рядом со своей женой, я чувствую себя сумасшедшим.


А потом я засыпаю и повторяю все сначала. Почему?


Безумное чувство отвлекает от каждого действия, отравляет каждое мгновение дня. Оно требует полного внимания. Оно пузырится, и кипит, и гремит, и наполняет мою грудь ошеломляющей неизвестной опухолью. Мои страдания усугубляются.


Я просыпаюсь каждое утро, надеясь не сойти с ума. Каждое утро я такой и есть. Я стараюсь изо всех сил. Месяц следует за месяцем.


Это моя новая жизнь. И это невыносимо.


Я не могу этого сделать.


Я ненавидел выходить на улицу по ночам. Наша охрана тоже ненавидела выходить на улицу по ночам. Да, у нас были все навороченные видеорегистраторы, очки ночного видения и другое снаряжение, чтобы мы могли “править ночью”, как любили говорить пехотинцы. Но мы ими не воспользовались, потому что нам приходилось ехать в пробке в центре города, и мы сбили бы все гражданские машины между нами и самодельным взрывным устройством, если бы не включили фары. Так что вместо этого, при наихудшем из возможных стечений обстоятельств, плохим парням пришлось прятаться в темных домах, а нам пришлось ехать с двумя ярко-белыми мишенями спереди нашего Humvee и двумя красными сзади.


Из Кугуара 13, обычного пехотного патруля, поступил звонок о бомбе на большом мосту, перекинутом через реку Хаса, всего лишь крошечный ручеек в это время года, протекающий через центр Киркука с севера на юг. Большой мост, светящаяся мишень, видимая на многие мили вокруг, над темной пропастью рэббит-уорренс и вади.


По крайней мере, это был респектабельный час, вскоре после полной темноты. Этой ночью патрули вышли раньше и быстрее обнаружили самодельные взрывные устройства, так что я и мои команды все еще бодрствовали. Это означало, что город и Хаджи все еще бодрствовали. Город с миллионом арабов, курдов и турок, родина предков для каждого, в зависимости от того, к какому столетию вы обращались. Курды были лучше всех организованы, контролировали рычаги официальной политической, правоохранительной и военной власти, и у них был план восстановления Курдистана: аутбред своих соседей. Арабы, переселившиеся в Киркук во время правления Саддама, не очень благосклонно отнеслись к издевательствам при выселении и сочувствовали террористическим сетям, которые нанесли ответный удар. Кровавое настоящее города сговорилось испортить обнадеживающее будущее города, настолько обильная кровь впиталась в землю, что загрязнила запасы нефти, скрытые под каменистой пустыней.


Четыре бронированных "хаммера" въехали на стоянку в нашем комплексе, прямо перед зданием HAS. Надев наши шлемы из песочного кевлара, скрывающего песочно-светлые волосы Каслмена, мы подошли и встретились с руководителем службы безопасности, Байонетом 23. Обычно Байонет нас не выводил. Обычно это был Психо, минометный взвод. Но Психо выполнял задание по обеспечению личной безопасности с командиром бригады, и Байонет остался с нами. Или мы с ними.


Мы пожали друг другу руки, пошутили и посмотрели на карту, чтобы понять, куда направляемся. Обезвредить самодельное взрывное устройство по прибытии было нашей задачей, а Bayonet's доставить нас туда и сохранить нам жизнь, пока мы работали. Мы делали это много раз раньше, но на этот раз была одна загвоздка — у нас был пассажир. Полковник, мой босс, нервничал из-за нашей общей миссии. Он не мог понять, что мы сделали. Он не понимал, почему парни из ВВС разъезжают по земле вместе с армейцами, где они могут пострадать. Он не понимал, что техники EOD из всех четырех служб были почти взаимозаменяемы, с первого дня учебы проходил практически одинаковую подготовку. Он не понимал, что нашивки с надписью “ВВС США” по трафарету на нашей форме мало что значили для нас. Он не понимал, что теперь нам было более комфортно в армии, у нас было больше общего с рядовыми, которые каждый день выходили за кордон, чем с токарями и компьютерными наркоманами, которые оставались на своей безопасной авиабазе. Он хотел прийти и увидеть все своими глазами, и я не мог отказать ему, поэтому он ждал весь день, чтобы позвонить самому. Это был его шанс. Он внимательно наблюдал за нашей демонстрацией и не задавал никаких вопросов. Когда мы остановились и сели в седло, я посадил его на заднее правое сиденье, где у него было меньше шансов погибнуть.


Наша колонна из пяти бронированных грузовиков выехала из комплекса к воротам ФОБ, включила глушилки, заперла и зарядила наше оружие и с грохотом проехала по серпантину, миновала проволоку и сразу же свернула направо, присоединившись к непрерывному транспортному потоку Киркука посередине. На юг по шоссе Черри, затем налево у автосалона, где мы расследовали заминированный автомобиль пару дней назад. Мы ехали по середине дороги так быстро, как только могли ехать "хамви", местные машины съезжали на обочину, чтобы их не обогнали. Остановка опасна, и поэтому ее следует избегать, но во избежание столкновений все гражданские транспортные средства должны сворачивайте в сторону, когда вам нужно изменить курс. У переднего стрелка был ослепительный зеленый лазер, и он светил им в глаза встречным автомобилистам, когда нам приходилось поворачивать налево против движения. Все останавливают движение, когда не могут видеть. Так наша бронированная колонна направилась к западному основанию моста, разделяя море застрявшего человечества. Полковник просто сидел, его высокая фигура неудобно втиснулась между бронированным окном и нашим роботизированным пультом управления, непривычно сжимая свою слишком чистую винтовку, и смотрел на проплывающий мимо город. Он никогда раньше не сходил с ума.


Кугар 13 и несколько их хаммеров уже ждали нас на пустой стоянке у основания моста, когда мы прибыли. Мы подогнали наш бронированный грузовик к внутренней командной машине, припарковались, и Каслмен спешился, чтобы расспросить сержанта, отвечающего за оцепление.


Нет, это был не их обычный сектор, они просто возвращались с патрулирования. Да, они перекрыли все движение, как по эту сторону моста, так и по другую. Нет, они не отметили самодельное взрывное устройство. Да, это определенно было на мосту, хотя было темно, когда они нашли это, и они не были уверены, где именно. На что это было похоже? Куча мусора. Хорошо, это должно помочь. Не так уж много мусора было на обочинах каждой дороги в каждом городке этой забытой богом страны. Трахни меня.


Я вышел и посмотрел вниз по дороге, на мост, который уходил в темноту. Вдалеке раздавались выстрелы, которые время от времени задевали грузовик или близлежащие заброшенные здания, которые были скорее обломками, чем целыми. Резкие фары "хамви" светили нам в лицо, так что оставшаяся за ними глубокая черная ночь полностью поглотила мост. Я вытянул руку, заслонился от худшего из прямых лучей и упивался мерцанием города на другой стороне вади. Белые и желтые уличные фонари, время от времени красновато-белые вспышки выстрелов из стрелкового оружия, за которыми следует один или два щелчка поблизости. Пламя вырвалось из курносого автоматического пулемета надо мной и слева от меня, когда наводчик башни "Кугуар" проследил за вспышками приближающегося снаряда, и вскоре оно снова прекратилось.


Каслман хотел высадить робота здесь и отправить его в чернильную темноту моста на поиски самодельного взрывного устройства с его маленькими камерами и прожекторами. Я не стал возражать. Руководить миссией было работой руководителя моей группы. Руководить всем остальным было моей работой.


Повернувшись, чтобы вернуться к хамви и изготовить заряд взрывчатки для робота, я вместо этого столкнулся с полковником.


“Что происходит?” он спросил.


“Пожалуйста, возвращайтесь в грузовик, сэр”.


“Почему?”


“Потому что в нас стреляют”.


Полковник выглядел потрясенным и смущенным, но подчинился, развернулся и заполз обратно. Сунув в рот обязательную сигарету, я порылся в кузове нашего грузовика, нашел старую пластиковую бутылку Gatorade, наполненную водой и взрывчаткой, настроил ее на детонацию и передал роботу.


Мы использовали множество роботов, каждый из которых соответствовал конкретной задаче. Вьючные боты были небольшими, но маневренными, достаточно легкими, чтобы их мог переносить на короткие расстояния один человек, с четырехсуставной рукой и несколькими системами камер. "Коготь" был прочным, больше и тяжелее, но в то же время и сильнее. Нашим самым большим роботом был F6A, почти четыреста фунтов, но при этом практически неразрушимый, достаточно сильный, чтобы поднять стофунтовый танк, с отличными фонарями и камерами. У каждого были свои любимые. В темноте, с помощью неизвестного самодельного устройства, Каслмен выбрал F6A.


Роботизированный захват из нержавеющей стали плотно прилегал к заряду взрывчатки, который я ему предложил, и наш робот-водитель Менгерсхаузен ловко перехватил его через пульт управления в Humvee. Каждый робот был сопряжен с собственным откидывающимся блоком управления, ЖК-экраном телевизора и приборной панелью с джойстиками, циферблатами, тумблерами и системами дистанционного управления, которые позволяли водителю-человеку, защищенному в бронированном Humvee, направлять движения робота и видеть то, что видит робот, с помощью различных камер. Это был дезориентирующий опыт, никакого восприятия глубины вообще, а пространственное восприятие на высоте, если вы не практиковались регулярно и не оттачивали свои навыки. Таким образом, в каждой команде был один преданный робот-водитель, который ни о чем другом не думал. Оператором этой команды был тихий, с мягким голосом Менгерсхаузен в часовой фуражке.


Я помахал в камеру робота на высокой мачте, показывая, что он может перевести механизм на пониженный режим. F6A с грохотом проехал по дороге и через мост в поисках нашей таинственной кучи мусора.


Секунды превратились в минуты. Минуты накапливались. Много мусора, но ни в одном не спрятана бомба. Робот копался в восьмой куче безобидной грязи, когда Каслман начал расстраиваться и вызвал по радио "Кугуар 13".


“Где это гребаное самодельное взрывное устройство?” вежливо спросил он.


“Ты хочешь сказать, что не можешь найти это?”


“Нет, мы не можем это найти”.


“Что ж....” В передаче "Кугуар 13" по радио наступила пауза.


“Может быть, это ближе к другому концу моста”, - наконец ответил Кугуар 13.


Мост через Хасу был длиной в полмили. Радиус действия нашего робота был намного меньше. Мы не могли добраться до бомбы с того места, где находились. Наша безопасность привела нас не на ту сторону моста.


Душная темнота пустынной ночи начинала давить, когда пот стекал по моему лицу, к кончику носа, а затем на мою винтовку, висевшую посередине груди. В воздухе чувствовалось беспокойство, город вибрировал от возбуждения. Стрельба усиливалась с другой стороны вади. Сигналы клаксонов в заграждении, созданном нашей блокадой безопасности, становились все более тревожными. Крики и выстрелы время от времени раздавались сзади или сбоку, а затем внезапно прекращались. На краю кордона безопасности начала собираться толпа, зеваки, которые разговаривали по мобильным телефонам, кричали вслед своим детям, едва вздрагивая при звуках стрельбы. Временами Киркук может быть мирным городом, расположенным высоко и сухо на северо-иракском нагорье. Но ночью город иногда преображался, превращался, становился чем-то живым. Напряжение в воздухе нарастало, покалывало кожу головы. Вы могли чувствовать, как оно становится злым, жестоким, неконтролируемым, граничащим с бунтом. Это волнующе и ужасно - быть в центре щупальцевой ненависти целого города. Весь этот город был готов сойти с ума, и мы оказались не на той стороне моста.


“Что ты хочешь делать сейчас?” Я спросил Каслмена.


“Нам нужно перебраться на другую сторону моста, а объезжать его займет слишком много времени”, - ответил он.


Он был прав — объезд на другой берег реки составлял несколько миль и почти час езды в почти неподвижном потоке машин.


“Так ты хочешь проехать по мосту?” Я действительно спрашивал об этом?


“Это верно”.


“Мимо самодельного взрывного устройства, которое мы не можем найти, и сквозь огонь из стрелкового оружия?”


“Есть идея получше?” Тон Каслмена был окончательным.


На самом деле, я этого не делал.


Несколько минут спустя мы снова сели в седла, чтобы проехать по мосту, наш робот снова уложен, а взрывчатка брошена в кузов Humvee. Остальная часть Cougar 13 element уже ждала нас, проведя последний час, задерживая движение на восточном конце пролета. Полковник, который терпеливо ждал в грузовике вместе с Менгерсхаузеном, посмотрел на меня и бросил взгляд “Мы действительно проезжаем через это?”. Я кивнул. Быстро погасив фары, мы погрузились в глубокий сюрреализм.


Мы крались вперед, настил моста неуклонно поднимался перед нами, чуть более светло-серый на фоне непроницаемого ночного неба. Стрельба на противоположном берегу продолжалась, но больше не была направлена на нас, поскольку мы проделали долгий путь в одиночестве и без света. Случайный рикошет отлетел от крыши грузовика, как назойливое жужжащее насекомое, до которого невозможно дотянуться. Кинер вел машину, глядя вперед. Каслман и Менгерсхаузен осмотрели дорогу в поисках нашей подозрительной кучи грязи и мусора. Я уставился на глушилку.


Все самодельные взрывные устройства делятся на одну из трех основных категорий: управляемые жертвой, рассчитанные по времени и командные. Этот, вероятно, не был настроен на срабатывание, когда кто-то наступал на него или проезжал мимо, иначе он сработал бы, когда Кугуар 13 нашел его. Также, вероятно, это было сделано не вовремя - тактика, обычно применяемая для атак на крупную инфраструктуру. Такое маленькое устройство не могло разрушить мост, и как бомбардировщик узнал, когда мы будем проезжать мимо? Это оставляло команду, означавшую, что бомба ждала сигнала для взрыва. Сброс напряжения по длинному медному проводу. Или звонок с сотового телефона. Или код, переданный по рации. Даже иракская служба безопасности заметила бы парня, натягивающего полумильный шнур от лампы вдоль перил моста, так что командный провод, вероятно, отсутствовал. Таким образом, наиболее вероятным сценарием оставалась радиопередача. У нас была одна защита от этой угрозы, и сейчас я ее отслеживал.


Зеленый светодиодный дисплей непрерывно мигал в течение всего цикла, пока мы медленно поднимались на мостик, устройство постановки помех сканировало, контролировало и передавало свой заглушающий сигнал тысячи раз в секунду. Крошечный индикатор, дурацкая шутка инженеров-проектировщиков, предоставлял очень мало информации. Просто цепочка цифр, над которой нужно было разбираться и волноваться.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11


12 13 14 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 2 12 13 14 1 2 3 4 5 6


Каждый номер - это канал, каждый канал включается последовательно, каждая цифра - это другая частота угроз, которая на мгновение стирается. Цифры проносились так быстро, что я едва мог их различить.


7 8 9 10 2 11 12 13 14 1 2 3 4 5 6 2 7 8 9 10 2 11 12 13


2 14 1 2 3 4 5 2 6 7 8 2 9 10 11 2 12 13 2 14 1 2 3 4 5 2


“Я думаю, мы становимся ближе”, - крикнул я Каслмену.


6 7 8 9 2 10 11 2 12 13 2 14 1 2 3 4 2 5 6 2 7 8 2 9 2 10


2 11 2 12 2 13 2 14 2 1 2 3 2 4 2 5 2 6 2 7 2 8 2 9 2 10 2


“Мы почти на вершине”.


Две маленькие металлические коробки в нашем грузовике, две безобидные антенны, установленные на внешней закаленной обшивке, совпадающие по остроумию с кем-то скрытым, пытающимся убить нас, пока мы ехали. Мог ли он слышать наш грузовик? Мог ли он видеть нас? Отблеск наших отражающих фар дает смертельную подсказку?


Вскоре мы наткнулись на несколько брошенных автомобилей, оставленных на проезжей части, и чуть не врезались в них. Когда Кугар 13 эвакуировался из этого района, не все забрали с собой свои ветхие Воксхоллы. Мы медленно объезжали эти машины и мусор, продевая нитку в иглу потенциальных заминированных автомобилей, приближаясь к верхней части пролета в поисках бомбы, которая, должно быть, где-то рядом, когда наш водитель резко остановился.


“Чувак, почему ты остановился?” Я крикнул Кинеру:


“Там парень целится в меня из пистолета!”


“Что?!” Мы с Каслманом спешились в хаосе. Толпа иракских полицейских слонялась по верху моста, их американских партнеров нигде не было видно. Светло-голубые рубашки полицейской формы были расстегнуты, в руках у них были грязные АК-47, ИП выглядели потерянными и смущенными. Я не говорю по-арабски, и наш терп благополучно вернулся с отрядом охраны "Байонет 23" у основания моста. Каслман откинул свою белокурую голову назад в грузовик и взял рацию, недоверчиво крича, что патруль ИП застрял на мосту рядом с самодельным взрывным устройством и внутри предположительно закрытого кордона. Полиция, очевидно, самостоятельно обнаружила бомбу и охраняла ее, ожидая нашего ответа. Теперь они заблудились в разгар перестрелки без радиосвязи, застряв на мосту между двумя американскими командами безопасности, которые застрелили бы их, если бы они приблизились. Я бы рассмеялся, если бы не застрял с ними на мосту.


Я махнул IP, чтобы они следовали за мной, и укрылся за брошенной машиной, поставив потрепанный седан между собой и угрозой: неустановленным самодельным взрывным устройством передо мной и стрельбой на дальнем правом берегу. Несколько ИП нерешительно приблизились, больше нервничая из-за меня, чем из-за возможности получить пулю на открытом месте, на вершине моста. Иншааллах .


“Вам нужно убраться с моста”, - прокричал я, перекрикивая гул дизельного двигателя нашего хаммера.


В ответ я получил непонимающие взгляды. Я попробовал еще раз, используя смесь языка жестов и базового английского.


“Большой бум!” Сказал я и указал дальше вперед. Они начали спорить между собой, указывая на оба конца моста. Это не сработало.


Затем я заметил одного полицейского, более тихого и стоявшего в стороне, который выглядел неуместно. На голове у него была бандана, а лицо слишком чисто выбрито. Темно-синяя рубашка, слишком темная. Без усов и с более бледным лицом. Не араб. Не курд. Турок? Американский шпион?


Я послушался своего чутья.


“Тебе нужно убрать этих парней с гребаного моста прямо сейчас. Туда”. Я указал за спину.


“Миста, Миста!” - ответил он в ответ, качая головой и поднимая руки в знак непонимания. Но “миста” тоже прозвучало неправильно. Я посмотрел на него, и он ответил мне тем же. Мгновение. А затем он убежал, крикнув IP, чтобы они следовали за нами по мосту позади нас. Ведьмак исчез.


“Что, черт возьми, это было?” Спросил Кинер.


“Они потеряны”. Мы тоже. “Поехали”.


Мы снова сели в седла и продолжили медленно ползти вперед, вглядываясь в размытые серые и черные тона темной дороги, зеленое мерцание глушилки освещало внутренности грузовика. Каслман связывался по рации с Кугуаром 13 на другой стороне моста, координируя и проясняя наше приближение, когда Кинер внезапно свернул вправо, съехав с центральной полосы дороги, по которой мы ехали, и вдавил педаль газа, рванувшись навстречу ярким фарам ожидающих солдат. Я думаю, мы нашли это.


Я быстро выглянул из окна и посмотрел вниз. Вот оно. Куча мусора, немного отличающаяся от любой другой кучи мусора. Из мусорного ведра торчала проволока. Закругленный металлический изгиб в хаотичном беспорядке. Куча мусора, как и все остальные на каждой улице этого города ... за исключением того, что в этой было достаточно взрывчатки, чтобы убить меня на месте. В нескольких дюймах от моей двери, от моих ступней и сердца. В других кучах мусора в этом городе могло быть самодельное взрывное устройство. В этой действительно было. Несомненная близость нервировала, независимо от того, сколько раз я это терпел. Бомба лежала справа там, рядом со мной, за моим окном, ждет.


Кинер развернулся в конце моста и похоронил нас под гостеприимным одеялом безопасности на дальней стороне. Я передислоцировал робота, схватил еще одну взрывоопасную бутылку с водой, и вскоре он уже прокладывал себе путь к куче мусора, которую мы заметили. Эта сторона моста была свободнее от огня из стрелкового оружия, но такая же шумная: толпа сигналила клаксонами и фарами, а над нами нависали пустые разбомбленные квартиры. Справа от нас находился темный дом на одну семью с открытым ртом. Я заглянул в открытую дверь, увидел движение, моргнул глазами и покачал головой, и все исчезло. Нам нужно было обезвредить это самодельное взрывное устройство и покончить с этим.


Каслман крикнул, что роботизированная камера обнаружила наш приз. Я повернулся обратно к хаммеру и наблюдал через экран управления, как роботизированная клешня сомкнулась на маленькой двусторонней рации и начала тянуть. Motorola 5320? 8530? Я должен был проверить позже, когда мы напишем отчет. Обычной установкой для радиобомбиста, работавшего в этом районе, был грубый механический таймер для обеспечения безопасности, девятивольтовая батарея и один электрический капсюль-детонатор. Рука робота поднялась и вытянулась, показывая только это: радио, подключенное к батарее, подключенной к колпачку, подключенному к тяжелому серому 120-миллиметровому минометному снаряду. Полковник наклонился вперед, завороженный, уставившись на плоский экран, его жуткий свет переливался в глубокой ночи. Теперь нужно разместить нашу взрывчатку, взорвать все на части и убираться отсюда. Не слишком скоро.


Я подошел к задней части грузовика, чтобы подготовить наш заряд к подрыву, и вместо этого увидел, как наши грузовики службы безопасности, которые блокировали движение, начинают выстраиваться в колонну. Чтобы уехать. Они не могут уйти — мы еще не закончили.


“Почему наша охрана уезжает?” Я обратился к передней части грузовика, крича, чтобы меня услышали сквозь постоянный шум дизеля.


Каслмен схватил рацию и слишком коротко переговорил.


“Кугуар 13" говорит, что они были привлечены к расследованию взрыва автомобиля на курдском рынке в северной части города”, - крикнул в ответ Каслман.


“Почему они уходят без нас? Мы те, кто проводит расследование!”


Каслмен рассмеялся.


“Скажи им, чтобы прекратили. Мы здесь еще не закончили!”


Последовала еще одна короткая пауза, а затем Каслмен начал ругаться и в отчаянии бить рацией по борту "Хаммера". Моя очередь посмотреть, возымели ли больше эффекта разумные слова офицера.


“Кугуар 13 ...” Мне нужен был позывной. Какой номер берут армейские командиры? “Кугуар 13, это EOD 6. Куда ты направляешься?”


“EOD 6, Cougar 13. FOB Warrior TOC перевел нас на Майка Эхо 4473 2681. VBIED detonation, прием”.


“Вы - наша внешняя безопасность. Вы не уходите”.


“EOD 6, Cougar 13. Штык-23 позаботится о вашей безопасности”.


VBIEDs — самодельные взрывные устройства, устанавливаемые на транспортных средствах, произносятся как Vee-Beds — всегда приводили командный пункт в волнение, что приводило к срочному изменению планов. И точка зрения Кугуара 13 имела смысл; в конце концов, Штык 23 пришел с нами. Их обмен мог бы даже сработать при обычных обстоятельствах. Однако сегодня вечером между нами и "Байонет 23" был мост, стрельба и все еще действующее самодельное взрывное устройство. Если бы Кугуар 13 ушел, некому было бы сдерживать толпу, напирающую на линию безопасности на восточном конце моста. Мы не могли бы обезвреживать бомбы и одновременно быть спецназовцами.


“Кугуар 13", EOD 6. Отрицательный результат. Вы остаетесь на месте, пока мы не закончим с этим. Затем вы можете отвести нас к месту взрыва VBIED ”.


Радио на мгновение замолчало. Следовать указаниям ТОС? Или не подчиниться их оперативному центру, чтобы выполнить мой приказ с места? Напряжение заполнило линию.


“Я сам позвоню боевому капитану FOB Warrior по мобильному телефону и дам ему знать, что происходит”, - добавил я.


Это, очевидно, заставило Cougar 13 почувствовать себя лучше.


“Вас понял, EOD 6”, - последовал запоздалый ответ.


Быть капитаном иногда имело преимущества, и Каслмен не зря потратил время, которое я ему купил. Пока я спасал нас от того, чтобы нас не бросили, наш робот поместил взрывчато-водяную смесь рядом с проводами, соединяющими аккумулятор с капсюлем-детонатором, и был перезаряжен обратно в наш грузовик.


“Пожар в яме!” Бум! Устройство развалилось на части и разлетелось по мосту, предупредив половину Киркука о нашем присутствии.


Перестрелки из стрелкового оружия участились между штыком 23 и боевиками на ближайшем берегу, когда мы в одиночестве возвращались по мосту, чтобы исследовать расчлененное устройство. В наш грузовик быстро погрузили детали: возможный отпечаток пальца здесь, контрольный узел из проволоки там. Я схватил минометный снаряд, массивную ножку индейки, пять фунтов взрывчатки, упакованной в тридцатипятифунтовую сталь, и бесцеремонно свалил все это в кузов грузовика для дальнейшей утилизации. Каслман вызвал по радио 23-й штык, который теперь мог наконец перейти мост, поскольку мы быстро построились и оставили разъяренную толпу позади. Полковник уставился в окно.


Мы поехали, наша маленькая колонна из пяти грузовиков, через содрогающийся город, к тлеющей машине, горящему рынку, куче тел, кричащим детям и долгой,долгой ночи.


Я прочитал в газете моего родного города, что в местной художественной галерее, большой при колледже, открылась новая выставка. Это антивоенная работа, сочетание средств массовой информации, демонстрирующее, насколько ужасен конфликт. В газете говорится, что она серьезная, мощная и содержит правду. Я решаю пойти.


Комната маленькая. На дальней стене воспроизводится видео, непрерывно прокручивается список имен. Имена наших погибших. Черные пакеты свисают на веревочках с потолка, как гигантские ожерелья из попкорна, заполняя половину комнаты. Предполагается, что в каждом пакете должно быть имя солдата. Еще имена наших погибших. Там много сумок.


У художника на стене вывешен рассказ с объяснением произведения. В нем говорится о моральном выборе быть солдатом на войне. В ней говорится, что солдаты, столкнувшись с ужасами войны, должны сделать выбор: сражаться или нет. Участвовать или нет. Самоубийство, говорится в ней, является единственным моральным выбором.


Сумасшедшее чувство взрывается в моей груди и кружит голову. Меня начинает трясти.


Может быть, это правильно. Может быть, я все время делал неправильный выбор. Я знаю, что я сделал. Я знаю, что я хотел сделать.


И теперь это настигло меня. Я не могу так жить.


Не вся моя жизнь. Не вся моя жизнь, как эта. С сумасшедшими.


Что-то должно измениться.


Это должно закончиться.


V | День шести вед


Я не ПОМНЮ, когда мы поняли, что их было шесть. Возможно, нам следовало ожидать этого, после нападения на фабрику EFP, которого не было накануне. Но я устал, так устал, что пил кофе из своей огромной дорожной кружки, замаскированной под пустыню, просто чтобы не заснуть, и когда поступил первый звонок, я отправил команду, как будто это было любое другое событие, любая другая сумка или подозрительная куча мусора вдоль любого шоссе в Ираке.


Но этого не произошло. Пять минут спустя раздался еще один звонок. А затем еще один. Мы вышли за пределы HAS и увидели три столба черного дыма, поднимающиеся из центра города. Четвертая колонна появилась до того, как мы снова вбежали внутрь, чтобы ответить на телефонные звонки. В течение пятнадцати минут их было шесть. Шесть заминированных автомобилей, атаковавших объекты по всему городу. Позже мы назвали это Днем шести взрывов.


Каслман отвел первую команду в местное отделение Патриотического союза Курдистана, на место первого нападения, в то время как я ушел со второй командой пять минут спустя. Вместе мы перепрыгивали с места взрыва на место взрыва, от облака дыма к облаку дыма. Подсчитайте тела, соберите улики, очистите место происшествия, уничтожьте оставшиеся опасности. В основном мы пересчитываем тела.


Эвбанк, Митчелл, Крисп и я отправились на второй вызов, в курдский детский сад для детей-калек. Звучит фальшиво, верно? Как будто я это только что выдумал? Как будто я выбрал стереотип о самой ужасной возможной цели для заминированного автомобиля смертника? Если бы только. Незадолго до девяти часов утра на игровой площадке под открытым небом взорвался фиолетовый "Опель", протаранивший глинобитную стену внутреннего двора. Мы прибыли, чтобы разобраться с последствиями.


В детском саду было мало на что смотреть. Дымящийся и обугленный черный остов автомобиля, блок двигателя, выброшенный через разрушающийся дом. Кричащие толпы, которые сопровождали нас остаток дня, быстро редели, уже унося большую часть жертв. Две облезлые дикие собаки пожевали то немногое, что осталось. Осталось добраться до еще четырех заминированных автомобилей. Мы быстро двинулись дальше.


Мы с Джимбо бежим по уединенной тропинке вдоль ручья, мимо куч зимнего мусора, стволов деревьев и скалистых изгибов, серым промозглым зимним днем в восточном Вашингтоне. Джимбо и я вместе работаем гражданскими инструкторами, всегда в разъездах, от подразделения EOD к подразделению EOD, сплошные путешествия и преподавание. Я схожу с ума, и Джимбо обязывает меня как партнера по бегу. Но сегодня мое колено ноет, а легкие неровные, и я не могу поддерживать темп, который сдерживает Безумие. Итак, Джимбо бежит впереди, но Рикки тоже в поездке, и он отстает и заставляет меня двигаться, даже если это более медленная походка.


“Как далеко ты хочешь забежать сегодня?” Спрашивает Рикки.


“Я хочу пройти свои полные шесть миль. Пробежать 10 км. Ты сможешь это сделать?” Я отвечаю, пыхтя и морщась. Мое колено не перестает протестовать, но, по крайней мере, боль полностью занимает мой разум.


“Я бы хотел закончить все это. Надеюсь, у нас есть время”, - отвечает Рикки.


Мы с Рикки идем дальше, огибая коричневые холмы и проходя под старыми заброшенными железными дорогами, следуя вдоль реки, вздувшейся от весенней оттепели. Но у меня развилась хромота, из-за которой я сбиваюсь с шага, как бы я ни игнорировал боль в связках с внешней стороны колена. Вскоре мой темп снова замедляется, и Рикки смотрит на часы.


“Если мы хотим вернуться вовремя, пока не стемнело, нам нужно развернуться”, - говорит Рики.


Я протестую, но он прав, и мы неохотно поворачиваем обратно к отелю. Джимбо догоняет нас на обратном пути, и мы все вместе заканчиваем последний этап, когда закат становится темно-фиолетовым, а уличные фонари загораются гроздьями. Джимбо пробежал все 10 км, которые мы наметили ранее, и рассказывает нам о водопаде, который он увидел за поворотом, до которого мы так и не добрались, проехав еще милю, где нам пришлось развернуться. Звучит заманчиво, но мы с Рикки никогда не проходим весь путь, чтобы увидеть это самим.


Они начали кричать еще до нашего приезда. Это продолжалось все время, пока мы работали. Вероятно, это продолжалось и после того, как мы ушли.


Больше, чем крик. Пронзительный визг, и рыдания, и рвота, и снова крик.


Мужчины обычно составляли основную массу толп, которые спонтанно собирались при взрывах и атаках, одетые в парадную одежду и кожаные мокасины, с лицами, полными беспокойства и подозрительности. Эта толпа отличалась от той, что была в тот момент, когда мы прибыли. Через узкую улицу от воронки, образовавшейся от второй заминированной машины, находилась небольшая группа женщин; своими криками они создавали шум, который соперничал с любыми криками и скандированием любой мужской толпы, которые я когда-либо слышал. И поскольку там были женщины, они привели своих детей, плачущих эхом стенаний своих матерей. Маленькие дети, босиком стоящие в нечистотах и крови. И один мальчик, едва достигший подросткового возраста, который смотрел на наш бронированный грузовик, когда мы подъехали, с откровенным презрением и ненавистью. Толпы мужчин никогда не смотрели тебе в глаза, даже если ты заговаривал с ними. Но прямой взгляд этого мальчика прожигал сквозь бронированное стекло между нами. Его глаза не отрывались от меня, никогда не колебались, никогда не переставали сверлить кевлар, сталь и плоть, чтобы увидеть, что скрывается под ними, если вообще что-нибудь скрывается.


Даже скудные деревья почернели от мощного взрыва, повалившего половину городского квартала. Каким-то образом цели, полковнику полиции и курдскому командиру городской группы спецназа, удалось выжить. Он все еще находился в своем доме, когда террорист-смертник въехал на начиненной взрывчаткой машине на подъездную дорожку к его дому. Его телохранители, которые приехали тем утром, чтобы забрать его и отвезти на работу, стояли на подъездной дорожке рядом с официальной полицейской машиной. Я так и не нашел многого из этого. Мы нашли внутренности телохранителей на крыше дома в четверти мили отсюда.


Нога не лежала в коробке. Пока нет.


Иракская полиция, прибывшая до нас, не делала вид, что сдерживает толпы, разросшиеся и обезумевшие, наводнившие место происшествия, собирающие останки близких и уже оплакивающие погибших. Какие доказательства мы могли бы найти в этом хаосе? Мое разочарование росло по мере того, как остов машины террориста-смертника погрузили на эвакуатор, прежде чем у нас появилась возможность осмотреть его. Иракские полицейские принесли нам оружие, они истерично жестикулировали и разговаривали, но без терпа мы мало что поняли. Сам полковник уже отправился в главное полицейское управление, чтобы спланировать расправу над арабской группировкой, которая подготовила террористов-смертников. И на протяжении всего этого женщины не переставали кричать, не переставали скандировать, не прекращали свой пронзительный крик.


Зачем мы вообще здесь, подумал я, если сотни людей уже прошли через это, подметали, восстанавливали, похищали или уносили с собой любые крошечные обрывки улик, которые могли быть доступны? Почему меня волнует, кем был террорист? Почему меня волнует, какую взрывчатку он использовал? Какой триггер? Из какой машины и где она была украдена? Если им все равно, почему я должен?


Мальчик продолжал пялиться, а женщины продолжали визжать, и мой гнев рос вместе с громкостью их горя. Неужели они думали, что мне нравится пробираться по колено среди их бывших кузенов, сыновей, братьев, детей? Неужели они не видели, что я пытался помочь? Но каждое движение толпы отбрасывало меня еще на полшага назад, вызывая тысячу благодарностей. Удаление частички остатка взрывчатки здесь, изъятие номерного знака террориста там. Толпа кишела, как муравьи, везде, где нам приходилось работать. Почему они должны были выполнять ужасную, почти невозможную работу?


И никто не заставит этих женщин замолчать! Крики никогда не стихали, они проникали сквозь затычки для ушей и клеймили мой мозг.


Я снова обратил внимание на свою винтовку, тяжелую в моей руке. Я могу заткнуть рот этим женщинам. Если никто другой этого не сделает, если иракская полиция не отправит их дальше, не вернет их домой, тогда я смогу прекратить крики.


Я ставлю большой палец правой руки на предохранитель, а палец - на спусковой крючок.


Я мог бы это сделать. Их всего, сколько, пять или шесть? Я мог бы убить пять или шесть женщин, чтобы прекратить вопли. Это стоило бы того, чтобы остановить эту мигрень, разрывающую мой череп на части, прекратить бессмысленные вопли и скрежет.


Я фантазировал об этом. Мой палец задергался в предвкушении, когда начал поступать адреналин. Сейчас я не мог оторвать глаз от них, головы были скромно прикрыты вуалью, руки прикрывали их морщинистые лица, залитые слезами. Крики все еще не прекращались.


Мальчик-подросток смотрел сквозь меня и ничего не видел внутри. Я посмотрел в ответ на женщин и взмахнул своей винтовкой, предохраняясь. Я мог бы это сделать. Я способен на это. Я могу прекратить этот наглый вопль сейчас.


“Давай, капитан, поехали”, - сказал Юбэнк. “Здесь ни хрена не найдешь. И в любом случае, мы получили еще один звонок. Они нашли заминированную машину, которая не взорвалась. Let’s di di mau.”


Теперь меня двое. Логичный наблюдает за Сумасшедшим.


Сумасшедший живет своей жизнью. Сумасшедший просыпается и задается вопросом, буду ли я сегодня сумасшедшим. И ответ всегда "да".


Сумасшедший одевает детей, упаковывает обеды, отвозит их в школу. Сумасшедший принимает душ, ест, убирает. Сумасшедший летит на работу, тренирует солдат, летит домой. Сумасшедший спит рядом с моей женой, ходит на хоккейную тренировку, проверяет домашнее задание по математике. Сумасшедший бежит, и бежит, и бежит. Сумасшедший всегда сумасшедший.


Но логичный человек может отступить назад и наблюдать. Логичный человек наблюдает, ждет, комментирует. Логичный человек знает, что есть другой путь. Знает, что эта жизнь - не жизнь. Знает, что раньше мне все нравилось, даже некоторые вещи, которые я делаю сейчас. Знает, что должно быть лекарство от сумасшествия. Знает, что Безумие не должно быть всегда, просто потому, что это происходит прямо сейчас, в этот момент. Было время до Безумия. Логичный человек знает, что должно быть время после.


Но логичный человек бессилен, он в ловушке, тень, выглядывающая из-за плеча Безумца, который отчаянно кружится. Я могу только наблюдать, как наполняется моя грудь, и мой желудок кипит, и моя голова отрывается, и я просто терплю от минуты к минуте.


Курдам потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что происходит. Но как только они поняли, они начали сопротивляться так же безжалостно, как и на протяжении тысячелетий. Курды и арабы ненавидят друг друга сильнее, чем большинство может себе представить, и ответные действия начались еще до того, как закончился взрыв заминированного автомобиля. В День шести терактов взорвалось пять заминированных автомобилей. Один этого не сделал. Шестому водителю курды выстрелили в висок, когда он приближался к конечной цели. Этот несостоявшийся террорист сидел сейчас в серой японской машине в сотне ярдов передо мной, ссутулившись, но держась прямо, по внутреннему окну водителя были разбрызганы капли крови, а под хэтчбеком находилось неповрежденное устройство, готовое взорваться. Бомба, которую нам предстоит обезвредить, здание и семья, которые не будут уничтожены сегодня. Это был единственный VBIED за весь тур, который мы смогли обезвредить до того, как он взорвался.


Митчелл подвез робота к заминированному автомобилю и подтвердил то, что рассказали нам курды. Мертвый террорист на переднем сиденье, аварийный выключатель, обернутый вокруг рычага автоматической коробки передач рядом с ручным тормозом, электрические провода, идущие к аккумулятору автомобиля, груда баллонов с пропаном, наполненных самодельным взрывчатым веществом, начиненных комками липкой пластиковой взрывчатки и скрепленных черной изолентой в заднем грузовом отсеке.


Мы с Криспом отправились в заднюю часть хаммера за взрывным устройством, которое робот мог бы стащить вниз и подложить под машину. Я закурил еще одну сигарету; курение было наименее опасным занятием, которое я делал весь день.


“Как ты думаешь, какую из них хочет Ewbank?” - спросил Крисп.


“Я гарантирую, что это будет взрыватель ботинок”, - ответил я.


Сидни Элфорд, эксцентричный британский изобретатель и подрывник, в середине 1980-х разработал сапожную дробилку для разборки заминированных автомобилей ИРА в Северной Ирландии. Взрывчатка и вода размером с квадратный портфель, сапожники извлекают все из багажника автомобиля, обычно выворачивая его наизнанку. Для непосвященных безобидная на вид черная пластиковая коробка, похожая на игрушечный чемодан-переросток, Boot Banger, в которую для большего эффекта были вложены слои воды и взрывчатки. Мы тщательно подготовили инструмент еще на складе, аккуратно нарезав листы взрывчатки толщиной в четверть дюйма по размеру. Все, что нам нужно было сделать, это добавить воды и закрыть крышкой.


Толпа вокруг нас, как и следовало ожидать, начала расти, но на этот раз вместо напирающей толпы или плачущих женщин нашей компанией были вооруженные АК-47 курдские пешмерга, племенное ополчение, преисполненное решимости обезопасить свои дома и отомстить. По радио затрещало сообщение о нескольких черных фургонах вооруженных людей в масках, вооруженных гранатометами, направляющихся к нашему местоположению. Наш терпеливо переговорил с командиром пеш, указывая на запад и север. Вскоре вооруженные люди начали кричать и вместе убегать в сторону центра города. Вдалеке раздалась стрельба, и я так и не увидел черного фургона.


Робот сорвал самоубийственный переключатель с рычага переключения передач, а затем засунул загрузочный молоток плашмя под люк, на землю между тротуаром и ходовой частью. Eubank нажал на инициатор, инструмент взорвался, и баллоны с пропаном и детонирующий шнур взлетели в воздух, вырванные на свободу выталкивающей силой водяной струи. Через несколько минут стало достаточно безопасно спуститься к машине, вручную разобрать оставшуюся часть бомбы и осмотреть работу курдов.


Я наклонился с пассажирской стороны, собирая улики, и осмотрел тело, сидящее за рулем, все еще совершенно неповрежденное, настолько отчетливо виден эффект удара ботинком. Голова сорванного террориста-смертника склонилась набок, покрытая тонким слоем пыли, поднятой нашим взрывным устройством. Его ресницы были грязными; так я понял, что он мертв. Если бы он был жив, этот слой пыли щекотал бы, и он бы смахнул его с век и носа. Но пыль осела и не раздражала. Ничто не заставило бы этот мешок с мясом снова двигаться, даже прилетевших мух.


Я уставился на дыру в его черепе. Она была темной, пустой. Его мозг был вдавлен внутрь, вытекал через выходное отверстие с другой стороны, и я не мог видеть его под этим углом. Черная дыра в его черепе, чуть выше виска, диаметром с мой указательный палец.


Я хотел погрузить в нее свой палец.


Я один в своей полной постели. Наедине с Сумасшедшим, в кровати, где пауки выползают из моей головы, а потолок давит, чтобы раздавить меня. Всегда бурлящая, всегда кипящая, всегда невыносимая, это сумасшедшее чувство наполняет меня до того, что я снова готов взорваться. Я выхожу из кожи вон. Прошло уже три с половиной месяца. Безумие еще не утихло.


Моя жена переворачивается на другой бок и притворяется спящей. Мы легли спать, не говоря ни слова. Снова. На ней желтая футболка вместо ночной рубашки, спереди жирными черными буквами выведена надпись “Киркук, Ирак”. Теперь вы получаете футболку ко всему. Участвовать в гонках. Открыть банковский счет. Сдавать кровь. Толкать локтем своего соседа, чтобы попасть в него из пневматического пистолета на бейсбольном матче низшей лиги. У меня даже есть футболка для тушения лесного пожара в Батл-Крик в Южной Дакоте. Футболка для лесного пожара. Почему бы не футболка для ведения войны?


Моя жена тоже одна в нашей застеленной кровати. Ее муж, отец ее детей, так и не вернулся из Ирака. Когда я впервые был направлен на службу, она спросила совета у своей бабушки. Ее дедушка служил в Африке и Европе во время Второй мировой войны. Ее бабушка знала бы, что делать.


“Как мне жить, когда его нет? Как мне помочь ему, когда он вернется домой?” - спросила моя жена.


“Он не вернется домой”, - ответила ее бабушка. “Война убьет его так или иначе. Я надеюсь за тебя, что он умрет, пока он там. В противном случае война убьет его дома. С тобой”.


Дедушка моей жены умер от сердечного приступа на полу в гостиной задолго до ее рождения. Потребовалось десятилетие или два, чтобы Вторая мировая война убила его. Когда моя война убьет меня?


Моя жена не была готова сидеть и ждать, когда я упаду в обморок. Она сочла даром, милостью свыше то, что меня уволили и отправили домой пораньше из Балада. Я ни за что не мог дважды искушать судьбу и выйти невредимым. Лучше считать меня мертвым в тот день, когда я сел в самолет на Киркук. Ее психологическая подготовка была подтверждена; насколько она могла судить, я пришел домой сумасшедшим. Она говорит мне, что я не смеялся, ни разу, целый год после возвращения. Сумасшествие было для нее равносильно смерти.


Я знаю, что она достаточно сильна, чтобы справиться с этим. Девушка, с которой я познакомился в выпускном классе, круглая отличница, будущая медсестра отделения неотложной помощи в команде колледжа по плаванию, была достаточно сильной. Достаточно сильная, чтобы справиться с командировками и отлучкой. Достаточно сильная, чтобы ждать стука в дверь, наблюдая за резней в вечерних новостях. Достаточно сильная, чтобы справиться с сумасшедшим мужем. Достаточно сильная, чтобы самой растить наших сыновей. Достаточно сильный, если потребуется, чтобы открыть письмо, которое я написал перед отъездом, чтобы прочитать нашим мальчикам, если я вернусь домой в сумке, объясняя, почему их отец ушел умирать в какой-то город, который они не могут найти на карте. По сей день это письмо лежит в маленьком сейфе, в нескольких дюймах от того места, где я сейчас сижу и печатаю. Она лежит в том сейфе нераспечатанной, потому что я не помню, что я написал, и мне невыносимо смотреть сейчас, чтобы узнать. Но моя жена могла бы это сделать. Она достаточно сильная. Она не боится мягкого песка.


Так что, если ей нужно поплакать, чтобы заснуть рядом со мной в постели, тогда ей просто нужно поплакать. Если ей нужно не говорить, тогда она будет молчать. Если ей нужно перепланировать свою жизнь, чтобы прокормить четырех сыновей и прикованного к дивану Сумасшедшего мужа, тогда она сделает то, что ей нужно. Она может взломать это. Ей просто придется. Что я могу с этим поделать сейчас, лежа здесь в постели в одиночестве? Я сумасшедший.


Наш консультант по вопросам брака, толстый и потный, со переплетенными пальцами, покоящимися на выпуклости его огромного живота, диагностировал ситуацию.


“Почему война все еще в твоем доме?” он фыркнул. “Убери ее со своей кровати”.


Слишком поздно. Мы в постели, полной винтовок и вертолетов, и подергивающихся глаз, и синей кожи Кермита, и ноги в коробке. Моя жена каждую ночь спит рядом с тенью мертвеца.


Я сплю один, с Сумасшедшим. И его серые паучьи пальцы отрывают мне макушку, чтобы выесть мой мозг и сердце изнутри каждую ночь, когда я смотрю в потолок в своей одинокой кровати.


“Мы должны установить личность этого ублюдка. Где ребята из оружейной разведки?” - спросил Юбэнк.


Мы убрали последние вещественные доказательства из заминированного автомобиля и готовили самодельные баллоны с пропаном, наполненные взрывчаткой, к сносу. Приближающиеся пули со свистом отскакивали от наших грузовиков, перекусили крошащимися бетонными домами. Мертвый террорист с дырой в голове все еще сидел на переднем сиденье.


“Сейчас они работают над еще одной заминированной машиной вместе с командой Каслмена”, - ответил я. “Должен ли я позвонить им, чтобы они приехали сюда?”


“Нет, у нас нет времени. У нас в грузовике есть набор для снятия отпечатков пальцев?” - спросил Юбанк.


“Я так не думаю. У оружейной разведки есть все это”.


“Мы хотя бы проверили его бумажник?”


“У меня ее не было. Держу пари, курды схватили ее до того, как мы добрались сюда”.


“Что ж, нам нужно что-нибудь для этого засранца”, - сказал Юбэнк и на минуту задумался, приложив палец к губам.


“Вы, ребята, могли бы отрезать ему пальцы и забрать их с собой”, - предложил голос сверху. Это был турельный стрелок из ближайшего "Хаммера" службы безопасности, очевидно, подслушивавший наш разговор. Ствол его короткого пулемета с ленточным питанием был заметно теплым от ответного огня, который преследовал нас весь день, из канала ствола вырывалась слабая струйка дыма. Парень улыбнулся и выглядел гордым собой за то, что ему пришла в голову такая хорошая идея. Нестандартное мышление.


Я задумался.


“Вероятно, это не очень хорошая идея. У нас нет хорошего способа уберечь их от гниения по дороге в центральную переработку в Багдаде”.


“Да, хорошая мысль. Что ж, еще один неопознанный террорист-смертник в этом мире не причинит большого вреда. Давайте собираться и уходить”, - сказал Юбэнк.


Мы взорвали баллоны с пропаном на соседнем поле, где они никому и ничему не причинили бы вреда. Должно быть, курды утащили тело. Я не знаю. Мы оставили его и машину там, где они лежали.


Два месяца спустя у нас был День из пяти вбиваний. Но к тому времени я был онемевшим, в голове у меня помутилось, и я совсем ничего об этом не помню.


Терроризм и современная война возможны в их нынешней форме только благодаря научному применению мощных взрывчатых веществ. Бедные бледнолицые родственники этих темных всадников появлялись и раньше, но истинный потенциал человеческой жестокости был раскрыт в широких масштабах только тогда, когда человек смог убить десятки, сотни или тысячи за одно действие, а не отнимать жизни отдельных людей копьем или дубинкой.


Поскольку взрывчатые вещества являются ключевым компонентом конфликта, казалось бы логичным, что те, кто нейтрализует указанные взрывчатые вещества, будут играть ключевую роль. Такая логика, однако, неверна. Большинство используемых государством видов оружия рассчитаны на немедленную детонацию у цели, и присутствие на поле боя неразорвавшихся боеприпасов является лишь непреднамеренным следствием. Пушечные ядра времен Гражданской войны, артиллерийские снаряды и минометы времен Великой отечественной войны, реактивные снаряды и зенитные средства Второй мировой войны, зенитные ракеты вьетнамской войны и ручные гранаты - все это предназначалось для немедленного уничтожения. Только когда терроризм и современная война смешиваются, когда одна сторона решает включить страх в свой стратегический план, нейтрализатор выходит на первый план. Потому что тогда взрывотехник - это не столько утилизатор отходов, сколько носитель спокойствия, препятствующий основному методу, с помощью которого ваш враг хочет вести войну.


Дважды в современной войне взрывотехник оказывался исторической точкой опоры. Наш первый шанс мы выиграли. Второй мы провалили до того, как начали.


Нацистская Германия захлестнула поляков, бельгийцев, голландцев и французов приливной волной, которая разбилась о высокие белые скалы Британских островов. Чтобы сделать еще одну зарубку на поясе Гитлера, люфтваффе нужно было победить двух врагов: надоедливых насекомых, жужжащих в ушах их обширных бомбардировочных соединений, и отважные сердца британского народа. Первую они атаковали "мессершмиттами". Вторую они атаковали зажигательными бомбами и V-образными ракетами во время блицкрига.


Германия знала, что заводы Великобритании, Канады и Соединенных Штатов могли бы постоянно обеспечивать достаточное количество самолетов и пилотов. Таким образом, первый враг падет только в том случае, если второй выйдет из строя первым. Настоящая битва заключалась в воле британского народа выстоять, во многом зависящей от усилий бригад по борьбе с неразорвавшимися бомбами (UXB).


Не каждая сброшенная бомба взорвется. Некоторые выйдут из строя, независимо от точности инженерных или механических характеристик. Поэтому, когда немецкие бомбы упали на лондонские кварталы, но не взорвались, кто-то должен был их разминировать. Отряды UXB прочесывали воронки и разрушенные здания.


К сожалению, немецкая изобретательность предвидела такое развитие событий и подметила благоприятную возможность. Если бы бомбу можно было сбросить с таймером, чтобы она упала на землю и не взорвалась, и, судя по всему, оказалась неразорвавшейся, тогда кто-нибудь пришел бы, чтобы избавиться от нее. Но если таймер взрывателя бомбы был установлен правильно, она могла взорваться позже, в окружении людей, которые расчищали ее вручную. Немцы разработали такие таймеры в 1930-х годах и продали их в Испанию времен Франко, где они работали с большим эффектом и удовольствием. Впервые эта стратегия сработала в Британии. И, вероятно, вторая. Но вскоре британцы осознали опасность, и на свет появился специалист по взрывотехнике.


Таким образом, началась игра в кошки-мышки, каждая сторона теперь полностью вовлечена в предстоящее им смертельное состязание. Британские подразделения UXB изучили внутреннее устройство немецких систем синхронизации и обезвредили их перед взрывом. Затем немецкие производители взрывателей внедрили в них противооткатные элементы - ловушки для предотвращения изъятия, чтобы испортить новые методы предохранителя. Британцы разрабатывали свою тактику на лету, на поле боя, посылая одного техника к бомбе с ручными инструментами — молотками, отвертками и ручными дрелями, — в то время как остальные члены команды оставались в стороне и делали тщательные заметки. Они выполняли один шаг за раз, ослабляли один винтик за другим и подробно описывали каждый успех и неудачу. Если вчера взрыватель взорвался из-за сверления слева от взрывателя, то сегодня они сверлили справа, написав книгу процедур, чтобы помешать каждому немецкому перепроектированию.


Команды UXB обезвредили бомбы. Пожарные команды остановили ад. Британский народ не сдался. Специалист по взрывотехнике выложился по полной программе и в конечном итоге изменил стратегическое направление войны.


Однако в Ираке, представившемся нам во второй раз, мы увидели стоящий перед нами вызов и отказались его принять.


Когда американские и британские дивизии пересекли кувейтскую границу, войдя в Басру, Кут и Наджаф по пути в Багдад и далее, солдаты обнаружили неохраняемые и открытые бункеры с боеприпасами, огромные комплексы осколочно-фугасных артиллерийских снарядов, авиационные бомбы, мины и управляемые ракеты. Вместо того, чтобы охранять и уничтожать эти склады, мы оставили их такими, какими нашли, перейдя к более богатым целям и быстрой смене режима. В некоторых местах мы проводили испытания на наличие биологического и химического оружия, не обнаружив ничего, кроме старых ржавеющих корпусов, треснувших бомб и пустотелых ракетных боеголовок. В других мы изъяли несколько произведений, представляющих ценность для технической разведки, и отправили их обратно в Соединенные Штаты. Большинство из нас оставили гнить под открытым небом, незащищенными, уязвимыми, не забытыми, а просто отвергнутыми как несущественные.


К концу года эти бункеры с боеприпасами были пусты, начисто разграблены иракскими боевиками и переданы нам для утилизации по одному, спрятанные на обочине дороги.


“Позвольте мне вам кое-что сказать”, - обратился старый вождь к молодым офицерам.


“Вы готовы, ” спросил Шеф, “ потому что я собираюсь взорвать ваши гребаные мозги”.


Шеф был в ОВР дольше, чем я был жив. Я был готов к любому пониманию, к любым крупицам мудрости, когда сидел в ночной темноте у искусственного озера за пределами штаба Оперативной группы. Мы с парой моих коллег-командиров ОВР встретились на обширной базе к западу от Багдада, чтобы немного перенаправить разговор с вышестоящих. Неофициальной частью встречи был шеф.


Мы ждали. Шеф полиции рассматривал свою темную сигару, которую бережно держал в смуглой руке.


“Самодельные взрывные устройства - это дурь”, - сказал шеф. “Они ничто иное, как гребаная дурь. Ты думаешь, что спасаешь положение, убирая это самодельное взрывное устройство? Вы просто похищаете пользователя. Вы думаете, что продвигаетесь вперед, уничтожая тайники с оружием? Это всего лишь продавцы. Мы могли бы наказывать парней за курение и продажу наркотиков в течение следующих тридцати лет, и наркоты всегда было бы больше. Мы могли бы поймать их на том, что они перевозят наркотики через границу, и наркоты всегда будет больше. По всей этой стране так много наркоты, что мы никогда не найдем ее всю. И даже если мы это сделаем, если они все еще этого хотят, они вырастят это сами. В этом особенность наркотиков. Всегда есть что-то еще ”.


Некоторое время мы сидели в подавленном молчании. Шеф сделал еще одну затяжку своей сигарой, вишнево-красный кончик которой ярко выделялся в ночной пустыне.


“Ну, тогда, что нам делать?” Я спросил для группы.


“Вы можете сделать только две вещи”, - сказал Шеф. “Первое - попытаться заставить их больше не хотеть наркотики. Проблема в том, что пока мы здесь, все хотят наркоты, и они всегда будут ”.


“Так что же тогда делать во-вторых, если первое не сработает?” Я спросил.


“Доставьте все задницы домой в целости и сохранности”, - ответил Шеф со смертельной серьезностью. “Вы должны позаботиться обо всех и доставить их домой к маме. Чтобы пережить Ирак, нужно пять вещей. Удача, обучение, везение, снаряжение и еще раз везение. Читай свои молитвы каждый вечер перед сном, целуй эти гребаные четки, которые у тебя есть, и, может быть, мы все вернемся домой, чтобы выпить пива в гребаном стрип-клубе, прежде чем все это дерьмо закончится ”.


Когда я впервые встретил Альбица, он был весь в крови. Не его собственной, но я еще этого не знал.


Альбиец, Мидоуз и Рой застряли в Бернштейне, уединенном форпосте к югу от Киркука. Спартанец Бернштейн существовал для того, чтобы присматривать за городом Туз, сонным поселком, который колебался между приступами внутреннего напряжения и крайнего насилия. Поскольку команда EOD там боролась со скукой и недосыпанием в неопределенных количествах, я заставлял их время от времени возвращаться на главную базу, чтобы вкусно поесть, принять горячий душ и пополнить запасы взрывчатки.


Нападение произошло во время одной из таких поездок. Хорошо вооруженная колонна "хаммеров" нечасто сворачивает на север по пустынному шоссе из Туза. Существует только один широкий основной маршрут через раскинувшийся город Киркук, если приближаться к нему с юга. Нет никакого способа помешать наблюдателю-одиночке из Туз позвонить своему двоюродному брату в ячейку по изготовлению самодельных взрывных устройств, действующую в городе. Слишком просто предсказать, когда и где конвой пройдет определенный угол улицы, выбранный для скрытого проникновения и путей отхода. Слишком легко пробиться сквозь нашу броню с помощью множества EFP.


Детонация попала в хаммер прямо перед Альбиецом, Роем и Медоузом. Передняя вогнутая пластина каждого EFP расплавилась, превратившись в горячую комету из расплавленной меди, тяжелую среднюю массу, за которой тянутся горящие шарики, измененные силой приведшего ее в движение плотно упакованного взрывчатого вещества. Одна грязная пуля попала в заднюю пассажирскую дверь, пробила три ножки, а затем брызнула и срикошетила в отсеке бронированного грузовика.


Команда EOD отреагировала первой, будучи первой, кто увидел нападение и быстрее всех прибыл на место. Рой поискал вспомогательные устройства, которые могли быть подстерегаемы, чтобы убить солдат, оказывающих первую помощь. Альбиец пробрался в красный мокрый ад и начал накладывать жгуты на бедра, выше того места, где раньше были колени. Солдат, стоявший ближе всех к двери, потерял две ноги, стрелок - одну. Бедренная артерия, проходящая по внутренней части каждой мясистой ноги, может перекачивать кровь из пожарного шланга, когда в дело вовлечено здоровое сердце энергичного двадцатилетнего парня. Альбиец купался в этом во время работы.


Я ничего этого не знал, когда Мидоуз, Рой и Альбиец прибыли в ХАС, наше поселение на ФОБ. Альбиец вошел первым; молчаливый, бледный, с лысой головой, покрытой коричневыми пятнами. Я был в оперативном центре, писал еще один отчет, просматривал еще один отчет, выпивал еще одну чашку кофе, чтобы компенсировать опоздание на задание накануне вечером. Я небрежно поприветствовал присутствие, которое почувствовал, - коричнево-серую замаскированную дымку в моем периферийном зрении, не поднимая глаз.


Альбиец ничего не сказал. Он немного споткнулся перед столом.


Гриффин первым заметил неладное. Он выскочил из оперативного центра, где работал, ожидая звонка, и схватил Альбица, когда тот начал раскачиваться. Я наконец поднял глаза и увидел, что Альбиец держится за стену, чтобы не упасть, все еще облаченный в бронежилет, опираясь на винтовку. Он не был замаскирован коричневым и серым. Он был закамуфлирован в серое, но пропитан засохшей коричневой кровью, забрызгавшей его жилет, руки, лицо. Уцелели только глубокие белые пятна вокруг глаз, там, где брызги попали на солнцезащитные очки.


Я отправился с другой командой проверить подбитый "Хамви". Его отбуксировали в автопарк FOB и ожидали нашего осмотра. Кровь все еще скапливалась в углублении для ног на заднем сиденье; она еще не успела испариться в пустынной жаре. Характерная медь пули EFP покрывала входное отверстие хаммера и была разбросана по внутренней части кабины, врезавшись в заднюю стенку, вокруг ремня безопасности стрелка и иллюминатора. Команда морга еще не добралась до "Хаммера"; в углу все еще валялся ботинок с соответствующим придатком. Я закрыл дверь и ушел всего через минуту или две. Здесь больше нечему было учиться, и я не мог вынести запаха.


Я не знал Альбица до того дня, до того, как впервые встретил его, покрытого чужой кровью. Я обнял его и повел в душ, не в силах больше ничего сделать.


Наивное возбуждение от боя длилось немногим больше месяца. Каждый день я пытался оценить осуществление своей мечты, и каждый день у меня ничего не получалось. Наступила усталость, и я шел через войну как в тумане.


Проснулся слишком рано утром, после беспокойной ночи лихорадочных снов, телефонных звонков и ракет, обрушивающихся на базу. Холодные хлопья за моим фанерным столом, перед моим компьютером, изучаю отчеты разведки, поступившие за ночь. А затем ожидание звонка: задание, нападение, взрыв заминированной машины в городе, известие о том, что кто-то погиб. Приходит задание, ты уходишь и возвращаешься, а затем ожидание возобновляется.


Обеды переросли в ужины, которые все были одинаковыми на вкус. Дни превратились в недели, а недели - в месяцы. Они превратились в размытое пятно из сигарет и взрывов, крайних сроков составления отчетов о ситуации и окровавленных останков детей, смертельной усталости и черного, черного кофе.


И с облегчением, неловко включенный в перерывах, раз в неделю звоню домой жене, чтобы поболтать о проваленном сыном тесте по математике, беспокойстве ребенка в детском саду. Ее голос был отрывистым и коротким. Потому что ей надоело быть одинокой, надоело, что меня нет? Или потому, что она наконец сдалась и нашла кого-то другого, кто согревал бы ее постель?


Не бойтесь мягкого песка! Это то, где я хочу быть. Это то, где мне нужно быть. Я выбрал это. Люблю это! Ценю это! Ты будешь скучать по ней, когда она закончится.


Как вы оцениваете детей, которых разобрали?


Война не остановилась для ответа.


“Можете ли вы поверить, что они платят нам за то, чтобы мы разъезжали по этой стране и взрывали все подряд? Как будто все это место - один гигантский полигон для сноса зданий!” - восхищался Ходж, недавно прибывший и только что сошедший с самолета, однажды днем в chow hall за обедом из пепла и мороженого. Его возбуждение еще не прошло.


“Да, я могу”, - ответил Кинер. Он потерял самообладание, когда впервые наступил на что-то человеческое, и не мог сказать, что это было.


“Давайте пойдем, пока не начались послеполуденные обеды”, - пробормотал я. Мы взяли наши подносы, уронили их вместе с посудомоечными машинами и, выйдя на улицу, наблюдали, как вдалеке над центром города поднимается дым. Звонок поступал до того, как мы возвращались в наш лагерь.


Я сижу в крошечном кабинете моей бывшей консультантки в больнице штата Вирджиния в Буффало. Она выглядит грустной. И обеспокоенной. Она всегда выглядит обеспокоенной.


Я только что рассказал, как усиливается безумное чувство, когда я стою в очереди в McDonald's. И в аэропортах. В аэропортах я определенно один. В незнакомой толпе возникает потребность отойти.…


Безумное чувство не проходит с того дня, когда я сошел с ума. Прошло уже четыре месяца. Оно никогда не становится лучше; оно никогда не проходит. Но становится хуже.


Моя старая консультантка что-то строчит в своем блокноте, пока я рассказываю историю о попытке перекусить, находясь в дороге по работе в Техасе. “Триггеры”, - пишет она в бледно-зеленом блокноте на спирали в верхней обложке. Что означает “триггеры”? Я сомневаюсь, что она говорит о той, что изображена на винтовке, которую я пристегнул ремнем к груди, плотно прижав к правому плечу.


“Раньше я не была уверена, - говорит она, - но теперь уверена”.


“В чем ты уверен?” Спрашиваю я. Я ерзаю в своих шлепанцах. У меня плохое предчувствие, что я знаю ответ.


“У тебя ПТСР”, - говорит она.


Черт. Я сумасшедший.


VI | Кермит


КЕРМИТ УМЕР В декабре, в декабре после моего возвращения из Киркука, в декабре, когда я не смеялся, за несколько декабря до того, как я сошел с ума. Оглядываясь сейчас назад, на то, как наши пути пересекались, а затем снова расходились, каждый шел по следу другого в трагическом зеркале, я вижу, что было слишком много совпадений, чтобы Судьба позволила нашим отношениям сложиться хорошо.


Капитан Кермит О. Эванс был родом из маленького городка Холландейл в западной части Миссисипи. Я так и не добрался до этого города на поминальную службу, хотя теперь жалею, что не добрался. Я уже собирался на четыре похороны и поминальную службу по Кермиту, поэтому пропустил пятую. Я не хотел терпеть пятую. Я был слишком уставшим, чтобы идти. Как глупо это звучит сейчас.


Я познакомился с Кермитом, когда он готовился стать техником EOD во Флориде, а я месяц гнил на бесполезных курсах повышения квалификации для офицеров - школе ножей и вилок в Монтгомери, штат Алабама. Мы поужинали в ресторане плохой сети, посидели в баре и все время за едой обсуждали его новый мир в качестве специалиста по взрывотехнике. Я, старый опытный ветеран, передающий мудрость новичку.


Мы с Кермитом встретились, потому что он принимал командование моим подразделением EOD в Нью-Мексико. Несмотря на мое недавнее увольнение в Баладе, меня перевели в Неллис, более крупное подразделение на более крупной базе в Лас-Вегасе. Кермит направлялся в Кэннон после окончания обучения в EOD, но до этого работал инженером в Nellis. Мы менялись базами. Офицер, который разглядел мою неоднозначную биографию и воспользовался ниточками, чтобы получить для меня работу в Nellis, также замолвил словечко за Кермита, чтобы получить место в школе EOD. Случай и пара телефонных звонков привели нас в один и тот же город в одно и то же время. Он рассказал мне, где можно купить дом в Вегасе. Я сказал ему, когда его новое подразделение отправится обратно в Ирак. Кермит был очень серьезен и взволнован. Он всегда был серьезен и взволнован, часто к радости окружающих. Мне нелегко прийти в восторг; я увидел наивного чернокожего парня, который занял мою работу и который понятия не имел, во что ввязывается.


Мы поели, я выпил пива, мы пожелали друг другу всего наилучшего, и наши пути, недолго побыв вместе, снова разошлись. Но судьба еще не свершилась. Судьба снова свела нас вместе и связала узами, но не по эту сторону Рая; тот ужин был первым и единственным разом, когда я увидел Кермита живым.


Мне звонит мой босс, командир моей эскадрильи. Это с моего домашнего телефона. Странно, поскольку мой командир обычно звонит по смартфону, предоставленному мне именно для этой цели. И это поздно в воскресенье, после ужина. Тоже странно.


“Вы знаете некоего Кермита Эванса?” - спрашивает мой босс.


“Конечно. Он сменил меня в Кэнноне. Я думаю, сейчас он в Ираке, занимается разведкой вооружений ”.


“Он пропал без вести”, - говорит мой босс.


“Как пропал без вести?” Я спрашиваю.


“Пропал без вести, поскольку его вертолет упал над плотиной Хадита, и они не могут найти его тело. Вы знаете Перниту, его жену?”


“Нет, мы никогда не встречались”.


“Пернита вернулась домой в Лас-Вегас, а Кермит отправился в Ирак”, - говорит мой босс. “Они живут в паре кварталов от тебя. Теперь ты офицер по связям с семьей — надень свою синюю форму и встреться со мной утром. Мы собираемся рассказать ей ”.


Мой босс вешает трубку. Я продолжаю держать телефон.


Подходит моя жена и спрашивает, что случилось. “Кермит мертв, а я ФЛО”, - отвечаю я. Я никогда раньше этого не делал. Я понятия не имею, чего ожидать.


“Возможно, это самое важное, что я когда-либо делал в армии”, - говорю я ей, и я говорю это серьезно. Я иду в спальню и глажу свою форму. Ботинки начищены, брюки накрахмалены. История моих последних восьми лет, рассказанная маленькими лоскутками цветного шелка, бесконечно расправляемыми до совершенства. Я сияю, сияю и сияю своим Крабом.


На следующее утро я встречаюсь со своим боссом, который тоже в синем, и мы идем за капелланом. Происходит много дискуссий о том, когда идти в дом Перниты. В какое время лучше всего сообщить жене, что ее муж пропал? Это не должно быть слишком ранним утром, иначе можно грубо разбудить жену или застать ее до того, как она соберется с силами на следующий день. В то же время не может быть слишком поздно днем. Если вы подождете до полудня, жена спросит, почему вы так долго, особенно если станет ясно, что ее муж уже некоторое время отсутствует. Мы отправляемся в путь в середине утра. Мы не знаем, что еще делать. Это чувство пронизывает.


Мой босс говорит, что он пойдет один, а нам с Капелланом следует подождать. Он не хочет перегружать Перниту. Это его работа, уведомление — позже у нас будут другие задания. Мы паркуемся в одном из вездесущих тупиков Лас-Вегаса. Мой босс подходит к двери и совершает немыслимое. Мы с капелланом ждем в машине. Капеллан ведет светскую беседу. Он все время изображает смерть. Я новичок в этой версии.


Позже дверь открывается, и мы заходим. Пернита сидит на диване, спокойная, собранная, делает телефонные звонки, информирует семью. Кермит-младший бегает по дому в подгузнике, ему едва исполнился год, и он в восторге от посетителей и развлечений. Пернита задает вопросы. Почему они до сих пор не нашли его? Как вы думаете, он мертв? Какова вероятность, что он не мертв? Можете ли вы плавать в бронежилете? Когда мы узнаем больше? У нас нет хороших ответов.


Начинает прибывать семья. Сестра Перниты тоже живет в Лас-Вегасе и в мгновение ока оказывается в доме. Вскоре приезжают тети и женщины из церкви. Я никогда не выясняю всех отношений, но дом быстро наполняется. Когда нечего делать, кроме как ждать новостей, наступает рутина. Женщины готовят: зелень, курицу, печенье. Кермит-младший бегает по гостиной, пока все смотрят. Пернита гоняется за ним и храбро улыбается. Я сажусь на диван. Нога лежит в коробке в углу.


Позже мы узнаем, что случилось с Кермитом. Он жил в Багдаде, но путешествовал по Ираку, навещая мужчин и женщин, которые на него работали. На западе, в Анбаре, Кермит загрузился в CH-46, чтобы лететь к своему следующему месту жительства. Он был последним в очереди из трех парней, пытавшихся полететь в космос А — это означает, что он будет собираться в конце, чтобы заполнить любую свободную комнату. На этой птице было свободно только одно место, и два морских пехотинца перед ним хотели полететь вместе. Кермит отметил свою удачу и пропустил вперед, чтобы занять последнее место.


После того, как все запланированные пассажиры были на борту, бортинженер помахал Кермиту рукой. Когда вы загружаетесь в заднюю часть вертолета, вы слушаетесь инженера без вопросов. Птица прилетает быстро и громко, и вы делаете быструю передачу горячего. Две шеренги избитых мужчин и женщин выходят из задней части, и им пренебрежительно отмахиваются в сторону. Вы стоите в очереди, нагруженные бронежилетами, рюкзаком и оружием, и ждете сигнала от инженера сзади, чтобы двигаться дальше. Кермит загрузился так же, как я делал это сотни раз: сзади, сбоку, подсаживаясь на откидное сиденье, птица за считанные секунды взлетает и затем мчится в космосе над равномерно загорелой пустыней.


За исключением этого раза, у птицы Кермита была проблема.


При полетах всегда возникают проблемы, хотя это безопаснее, чем вождение. Мы набили наши бронированные хаммеры под завязку всем снаряжением и символами веры, которые смогли найти. C4 и TNT, а также захваченные у врага Semtex и PE4. Капсюли-детонаторы, электрические и нет, а также временной взрыватель, шоковая трубка и радиосистемы для их воспламенения. Мотки детонационного шнура и всевозможные инструменты для воды: разливалки, макси-свечи, заряды ДЛЯ ВЫХОДА, отбойные молотки для ботинок и модифицированные бутылки Gatorade - все это скопом вынесено из столовой и хирургически переделано с помощью ножа и изоленты, чтобы вместить самодельный взрывной элемент. Бомбовый костюм, взрывные устройства, один или два робота, их контроллеры и запасные батарейки для обоих. Снайперская винтовка Barrett.50 кал., дополнительные патроны, дополнительные пистолеты, осколочные гранаты, дымовые шашки и клейморы, когда мы могли их достать. Еда и вода на несколько дней. Всегда больше воды, чтобы пить и на работу, и пустых бутылок, чтобы помочиться. Между водителем и начальником команды мы устанавливаем радио, GPS и глушитель, посылающий поток заверений.


Суеверные ритуалы школы EOD сочетались со смирением перед Провидением: никогда не меняй свое счастливое нижнее белье, никогда не меняй свой счастливый карандаш, никогда даже не прикасайся к глушилке, которая каждый день приводила твою задницу домой. Однажды мне чуть не пришлось разнимать драку, когда бедный подрядчик зашел в магазин, чтобы поменять наш старый глушитель на более новую модель. Я убедился, что подрядчик ушел с миром, его глаз не пострадал, но только в том случае, если он заберет с собой новый глушитель и пообещает никогда не возвращаться.


Снаружи наших хаммеров мы повесили больше талисманов, чтобы отгонять наши страхи. Антенны и турельные крепления, а также контейнеры для хранения потенциально опасных компонентов самодельных взрывных устройств и комплекты передних бамперов с выступами, чтобы прокладывать себе путь через гражданское движение. Пехота пошла на шаг дальше и установила массивные комплекты брони для каждой двери. Бронированная дверь уже весила более двухсот фунтов. Теперь каждая весила бы триста или больше. Я также отказался от дополнительных комплектов. В нашу первую неделю в Киркуке Прайс съехал колесом с края узкой дороги через канал. Берег обвалился, и хаммер съехал вбок, наполняясь водой на дне заполненного нечистотами канала. Вся наша команда из четырех человек оказалась в ловушке; зажатая в этой крошечной коробке, ни у кого не было ни сил, ни рычагов, чтобы толкнуть двухсотфунтовую дверь наверх. Команда безопасности запрыгнула на крышу тонущего "Хамви" и с помощью трех человек, поднимавших каждую дверь, вытащила моих братьев. Если бы у них были комплекты для крепления болтов, никакой дополнительной помощи было бы недостаточно, и в тот день мы потеряли бы четверых.


Стальные звери, загруженные снаряжением и спешивающиеся, бронированные хаммеры лучше работают в стае. Доверие между службой безопасности и командой EOD было священным: за проволокой они защищали нас от выстрелов и гранат и не давали нам заблудиться; мы защищали их от самодельных взрывных устройств и скрытой опасности и не давали им взорваться. Только однажды я ехал один, без нашей охраны. В двух километрах от нашей базы в Баладе, где на горизонте виднелся купол света, наша безопасность позволила нам самостоятельно вернуться с прерванной миссии. Что могло случиться так близко от дома? Двигаясь по центру дороги так быстро, как только мог, Уэстон ни разу не заметил череду низких дорожных ограждений на двойной желтой полосе. Как раз перевалило за сумерки, было слишком светло для очков ночного видения и слишком темно, чтобы не включать фары, и мы на полной скорости въехали на нашем бронированном грузовике в ожидающий бетонный таран. Двенадцать тысяч фунтов человека и машины остановились в одно мгновение. Находясь позади водителя, я полетел вперед на его сиденье и окружающую раму. Мои бифокальные видеорегистраторы, установленные на моем шлеме, раскололись пополам при ударе. Уэстон был спасен, когда пластина в его жилете поглотила ударившее его в грудь рулевое колесо. Хаммер врезался носом, и передние шины изогнулись, остановившись на верхней части капота. Мы были одни, без охраны, наш скакун мертвой кучей лежал на обочине дороги, поверженный из-за нашей беспечности. Мы связались по рации с брелоком с просьбой о помощи, а затем ждали в темноте помощи, охраняя этот бронированный грузовик и находящееся в нем секретное оборудование стоимостью в миллионы долларов. В тот момент, вздрагивая при каждом щелчке и звуках отдаленной стрельбы, окруженный хобгоблинами и тенями боевиков, я поклялся, что больше никогда ни по какой причине не покину наш конвой сопровождения.


Летать безопаснее, чем вести машину, но когда ты всего лишь беспомощный багаж, это действует на нервы. Людей и груз загружают вместе и на время запихивают в душные тренировочные боксы. У каждой птицы свои причуды. "Черные ястребы" крошечные — от десяти до двенадцати посадочных мест — и обеспечивают уникальную близость с бортовыми стрелками и внешним миром. “Ураганное сиденье” по правому борту сзади наполнит ваше лицо пылью и копотью, поскольку нисходящий поток воздуха от верхнего винта создает рябь и колышет ваши щеки. Я всегда просил место в "харрикейне", потому что у меня было слишком много ярких воспоминаний о том, как я пекся в сортирах, у шерпов и херков, отчаянно нуждаясь в глотке свежего воздуха, не пропитанного горючей смесью.


Грузовые самолеты C-130 Hercules совершали молочный рейс, посещая фобов в Ираке, и были неплохой поездкой, если вы могли их достать. Я научился избегать австралийцев; в то время как пилоты ВВС США уклоняются от ракет класса "земля-воздух", забираясь как можно выше и со всей возможной скоростью, австралийцы-самоубийцы цепляются за ландшафт, чтобы ограничить время, необходимое врагу для прицеливания и выстрела. Обратная сторона: 150-градусный воздух на заднем сиденье никогда не остывает, когда вы остаетесь в ста футах от земли, скользя над багдадскими пальмами и линиями электропередач в течение тридцати минут, ожидая, пока не достигнете окраины города и подъем станет безопасным.


Морские пехотинцы ничем не лучше, летают ночью и в худших районах. Однажды ночью при заходе на посадку на почтовой марке аэродрома мы начали принимать на себя встречный огонь. Это менее очевидно, чем можно было бы подумать. Без иллюминаторов или плана полета грузовой отсек превращается в вечную вибрирующую бочку. Единственным признаком посадки является странное гравитационное ощущение, когда пилот опускает нос, кренится влево, направляет кончик крыла в сторону аэродрома внизу и начинает штопорное снижение. Тряска тревожно усиливается, когда ваша спина вдавливается в сиденье и ваше сердце подступает к горлу. Инженеры в хвосте берут свои очки ночного видения и занимают свои места в подвесных креслах у двух похожих на иллюминаторы задних окон, держась руками за спусковые крючки для выброса ракет, высматривая вспышки двигателей приближающихся ракет с тепловой самонаведением. Ослепительно-белые вспышки - единственная защита барахтающегося C-130 от умных и маневренных ракет класса "земля-воздух". Стрельба из стрелкового оружия, трассирующие пули, прочерчивающие дугу в небе, красивы и игнорируются. Они безрезультатно отскакивают от днища самолета. Ракеты, выпущенные с плеча, сбивают птиц, подобных Герку, и это то, что искали в ту ночь мои бортинженеры морской пехоты.


Я понял, что мы подверглись ракетному обстрелу, только потому, что инженеры начали яростно нажимать на кнопки, и внезапно дневной свет засиял в их окнах, осветив всю заднюю часть самолета. Через несколько секунд мы врезались в взлетно-посадочную полосу, нас тряхнуло вверх и вперед, двигатели взревели в обратном направлении, и "пташка" почти мгновенно остановилась. Трап опустился прямо посреди взлетно-посадочной полосы, где мы остановились, и инженеры закричали, чтобы все выходили. Пилот вызвал чрезвычайную ситуацию, слышимую только в наушниках летного экипажа, и всем нужно было покинуть самолет. Верно. Ебля. Итак.


Я схватил свой рюкзак и винтовку и сбежал с самолета в ожидающую меня горячую ночную духовку. Вниз по трапу и на взлетно-посадочную полосу, где инженеры уже были впереди нас, не дожидаясь, смогут ли дезориентированные пассажиры найти дорогу. Аэродром был полностью затемнен, чтобы не представлять собой заманчивую цель для ракетных обстрелов, но, как ни странно, по всей взлетно-посадочной полосе горел свет: сигнальные ракеты и баллончики, выброшенные инженерами из самолета, когда мы находились всего в нескольких футах от земли, срикошетили, сердито скакнув по асфальту, сгорев по всему приусадебному участку. Я пробежал по бетону и обернулся, чтобы посмотреть на самолет, ожидая увидеть горящие двигатели.


Вместо этого пилот в этот момент включил аварийную остановку двигателя. Аварийное отключение немедленно прекращает работу двигателя, и все легковоспламеняющееся выбрасывается за борт. Например, авиационное топливо. Реактивное топливо, израсходованное четырьмя турбовинтовыми двигателями Allison AE2100D3, брызнуло обратно, обдав меня жидкой сажей. Я чувствовал характерный тошнотворный запах JP-8 на своих губах, в глазах, в ушах. Он пропитал мою форму и потек по винтовке, как шоколадный сироп. Я стоял на этой взлетно-посадочной полосе в облике человеческой рубероидной бумаги, среди все еще горящих сигнальных ракет, в ночи пустыни.


Я сижу с Джимбо в другом безликом аэропорту, перед рассветом, пью еще одну чашку черного кофе, ожидая другого рейса в я-не-могу-вспомнить. Техас? Северная Каролина? Все это сливается воедино. Если бы город не был указан на посадочном талоне, я бы не знал, куда направляюсь. Моя жизнь - это неудачное сочетание трансфера на арендованных автомобилях, PowerPoints, идентичных сетевых ресторанов, смены часовых поясов, поощрительных программ отелей и авиакомпаний, рубашек поло и взрывчатых веществ. Детская радость от того, что все взрывается, идет на убыль и больше не компенсирует остальные головные боли.


Джимбо, Джон, Билл, я и остальные ребята поехали в аэропорт так, как мы делаем всегда: колонной, вереницей внедорожников и пикапов без опознавательных знаков, скорость на пятнадцать миль в час превышала предельную. Мы используем портативные радиостанции для координации действий во время движения, двигаясь непрерывной колонной, бессознательно оттесняя других водителей, бампер к бамперу, чтобы гражданские машины не врезались между ними. Ведущий грузовик блокирует движение, когда мы меняем полосу движения на шоссе, внезапно обгоняя и замедляя ход, чтобы пропустить остальных. Грузовик номер два становится точкой, бывший ведущий грузовик пристраивается сзади. Последний человек всегда проезжает на красный свет, чтобы остаться вместе.


Мы никогда не теряем транспортное средство. Мы не говорим об этом. Нам не нужно.


Я делаю еще один глоток кофе, смотрю в окно на ожидающий самолет, а затем снова перевожу взгляд на Джима.


“Эй— Джим, знаешь, когда ты спускаешься по трапу, чтобы сесть в самолет, и до тебя доносится тот первый удушливый запах авиатоплива? Ты каждый раз думаешь об Ираке?”


“Конечно, напарник”, - отвечает Джим. “Черт возьми, я думаю об Ираке каждый раз, когда что-то делаю”.


Но любой транспорт, Black Hawk или C-130, - это благословение по сравнению со страшным Chinook, который любой, кто когда-либо летал на заднем сиденье такого самолета, называет Shithook — более медленный, толстый, уродливый, неудобный и менее терпимый; армейский родственник трагически обреченной морской птицы Кермита. Даже обычные полеты - это жалкое занятие с неизбежными, но все еще мучительными задержками и трудностями. В среднем за полет вы испытываете одно состояние, близкое к смерти, и только какая-то необыкновенная удача сохраняет вам жизнь. Это чертовски трудный способ планировать миссию. В хорошую ночь вы делаете что-то вроде попадания в на склоне горы, как мы однажды делали между Киркуком и Тикритом. Эта невысокая гряда холмов пролегала между этими двумя городами тысячи лет. Почему в ту темную ночь наш пилот пролетел слишком низко, врезавшись передней частью "берд" в холм и подбросив нас в воздух, я никогда не узнаю. Непроницаемая чернота туманной ночи за задней рампой внезапно наполнилась утесами. Я повернулся к грязному подрядчику, сидящему рядом со мной, показал пальцем и спросил: “Мы действительно попали в точку?” смотрите. Он кивнул и пожал плечами в ответ. Что еще вы можете сделать?


Но случайное столкновение с чем-либо - это, по крайней мере, стимул и долгожданное облегчение после худших поездок. В мою худшую ночь Shithook поехал тем же маршрутом, но останавливался у каждого брелка и крошечной взлетно-посадочной полосы между ними. Двухчасовое путешествие растянулось до двенадцати. "Птица" была загружена до отказа: сорок с лишним невезучих Джо на откидных сиденьях снаружи и три поддона с грузом, втиснутые посередине. Если вы сядете впереди, то сможете почувствовать дуновение свежего ветерка через люк за позицией стрелка M60. Если вы сядете на самое заднее сиденье, вы сможете втянуть выхлопные газы основного двигателя, которые, по крайней мере, перемещают воздух. Если вы, как и я, оказались в центре событий, у вас есть преимущество - вы чувствуете запах выхлопных газов, но находитесь в совершенно неподвижном болоте горячего несвежего супа. Ты, твой рюкзак на коленях, а винтовка между ног - все это занимает четыре кубических фута пространства. Парни с обеих сторон прижимаются к каждому бедру и плечу. Грузовой поддон подходит вплотную к вашему сиденью, так что вам приходится поднимать ботинки, когда он проскальзывает внутрь, опасаясь потерять ногу. Там он остается, в восьми дюймах от вашего носа, в течение двенадцати часов. Сейчас четыре часа утра, ты не спал целый день прошло полтора часа, а температура воздуха все еще значительно выше 110 градусов. Хотя вы напрягаетесь, чтобы повернуть шею, мало что можно разглядеть, кроме неясных форм и туманных силуэтов в почти полной темноте. Вы настолько обезвожены, что пот перестал стекать по вашему лицу несколько часов назад, единственный воздух, которым можно дышать, - это токсичные выхлопные газы, и вы вибрируете в трубе боли. Если жара и воздух не вызывают у вас тошноты, то раскачивание и тряска вызовут. Не волнуйтесь; единственное место, где можно блевать, - это на себя, поскольку вы все равно не можете двигаться. Это настолько близко к аду, насколько я могу представить на этой земле.


В таком полете о многом думаешь. Ты не можешь ничего делать, кроме как думать. Я подумал о своей винтовке. Я пересчитал все патроны в каждом магазине, который у меня был. Двести сорок. Я сосчитал, сколько ублюдков заманили меня в эту адскую канистру. Я произвел подсчеты. Скольких мне пришлось убить, чтобы выбраться? Двенадцать человек преграждали мне путь с обратной стороны трапа. Кто из вас попытался бы остановить меня, и сколько из них попытались бы присоединиться ко мне? Если бы пилот услышал стрельбу, он начал бы заходить на посадку, так что прыжок через заднее сиденье можно было бы пережить. Мой палец опустился к переключателю предохранителя на моей винтовке. Я мог это сделать. Это было не то же самое, что оказаться запертым на пандусе в О'Хара, беспомощным гражданским лицом. У меня был пистолет. Я мог все это остановить. Рвота, вибрация, месиво. Я перевел переключатель винтовки на одиночный режим, затем на автоматический, затем обратно. Безопасно, одиночный, автоматический, Одиночный, безопасный, одиночный, автоматический. Я мог бы слезть с этой гребаной птицы. Один. В безопасности. Один. Авто. Я бы сделал все, чтобы остановить этот полет. Один. В безопасности. Один. Что угодно. Авто. Мой большой палец начал подергиваться. Один. Я прислонил голову в шлеме к багажнику передо мной и сделал ядовитый вдох. Безопасно. Трахни меня.


Вертолет Кермита взлетел, развернулся, чтобы лететь над озером Кадисия за дамбой Хадита, и сразу же столкнулся с неприятностями. Какие конкретно неприятности, сказать трудно. Как и следовало ожидать, отчеты, которые мы получили сразу после инцидента, не полностью совпадали с более поздними несекретными опубликованными отчетами. Кроме того, любой официальный отчет Корпуса морской пехоты по безопасности полетов о катастрофе либо засекречен, либо недоступен. Таким образом, реконструкция последних мгновений Кермита включает в себя смесь туманных воспоминаний из разрушенных взрывом умов, обоснованных догадок и связанного с ними опыта.


Однако ясно то, что главный двигатель на CH-46 отказал почти сразу после взлета. Один очевидец говорит, что заднее шасси задело верхушку дамбы по пути с FOB, вертолет резко швырнуло вниз вдоль бетонной стены в сторону воды. Было ли это причиной или симптомом последующих неприятностей, неясно. В любом случае, вместо того, чтобы лететь над озером, вертолет теперь направлялся к нему. Когда мотор на CH-46 начинает глохнуть, нет никаких сомнений в том, что происходит. Он дергается и скулит, когда гидравлические насосы внезапно включаются, а затем резко снижают высоту. Пассажир слышит этот звук каждый раз, когда они приземляются, и пилот выключает двигатель. Другого подобного звука нет. Услышав его в воздухе, над водоемом, к которому вы несетесь, должно быть, испытываешь разрывающий сердце ужас. Все на этой птице, должно быть, знали, что вертолет садился над озером.


Бортинженер, который обычно управляет пулеметом на кормовой рампе, по которой вы входите и выходите, начал эвакуировать всех из задней части самолета. Кермит, последний пассажир, поднявшийся на борт, был первым, кого высадили, он прыгнул в озеро, когда вертолет начал барахлить. Птица частично восстановилась, распластавшись над водой, и те, кто застрял в середине вертолета, начали вытекать из боковых люков и иллюминатора стрелка. В конце концов пилот и второй пилот, последние на борту, каким-то образом дотащили поврежденную птицу до дальнего берега и совершили жесткую посадку. Эти двое в вертолете и десять задних пассажиров и членов экипажа выжили с помощью спасателей, которые нырнули в воду, чтобы вытащить обезумевших жертв. Одним из тех пловцов-спасателей был Мерф, техник EOD, брат Кермита. Он тщетно искал в воде человека, с которым только что попрощался у трапа вертолета несколько минут назад. Все, что он когда-либо находил, были шлем и солнцезащитные очки Кермита.


Четверо пассажиров, прыгнувших в озеро — два морских пехотинца, солдат армейского спецназа и Кермит, — были затянуты на дно весом своего снаряжения и утонули.


Я представлял этот момент в своей голове бесчисленное количество раз. Я не могу поверить, что Кермит выпрыгнул бы из вертолета в одиночку. В качестве поддельного груза вы никогда не садитесь в вертолет и не выходите из него без указания инженера. Почему они не задержали свой выход, чтобы у них было время снять громоздкую броню и оружие? Или бросить вертолет на мелководье, ближе к берегу? О чем думал Кермит, когда прыгал, все еще пристегнутый рюкзаком, винтовкой и бронежилетом? Думал ли он, что сможет выкрутиться из этого? Или он просто отчаянно пытался выбраться из вертолета, когда я был над равнинами северного Ирака, и пытался спастись? Думал ли он вообще? Взяла ли верх мышечная память? Знал ли он, что у него не было шансов? Знал ли он, что умрет?


Ритуал всегда был одним и тем же. Сначала я надевал бронежилет - жилет с креплениями и дополнениями, включая боковые пластины и плохо сидящие наплечники с дополнительными ремнями. Затем винтовку с трехточечной перевязью. Ремень безопасности оборачивается вокруг левой стороны вашей шеи, правого плеча и под правой подмышкой, прежде чем снова пристегнуться к винтовке. В обычных обстоятельствах его нелегко снять; в этом суть. Затем сверху рюкзак, плечевые ремни поверх винтовочной перевязи, винтовочная перевязь поверх застежек бронежилета. В идеальных условиях одевание занимает шестьдесят секунд, а взлет - тридцать секунд. В воде, после того как вы только что выпрыгнули из разбившегося вертолета, на это уходят минуты, которых у вас нет.


Меня бы потянуло на дно под тяжестью спасительной брони. Я бы погиб вместе с Кермитом. Когда водолазы нашли его на глубине семнадцати футов в воде, его бронежилет был надет, но расстегнут спереди, ремень винтовки безнадежно запутался вокруг него.


Потребовалось много времени, чтобы найти его, но в конце концов мы получаем новости в доме Перниты. За этим следует бесконечная череда поминальных служб, организации поездок и административных задач. Где тело? Когда она прибудет в Делавэр в морг ВВС? Кто его сопровождает? Успеет ли Кермит вовремя на свои похороны? Он распух от пребывания в воде, или у нас может быть открытый гроб, чтобы все могли попрощаться? Когда мемориал в Лас-Вегасе? Мемориал в Миссисипи? Мемориал в Нью-Мексико? Поминки перед похоронами в Арлингтоне?


Я чувствую себя неловко и беспомощно каждый день. Ты входишь в дом, отчаянно желая уйти, стремясь к задаче, которая снова выводит тебя на улицу. Чем ты занимаешься долгие часы между новостями, между планами, между службами? Твои мысли блуждают. Приближается Рождество; нужно пойти в торговый центр, чтобы купить детям рождественские подарки. Чувство вины. Кто купит рождественские подарки Кермиту-младшему? Грандиозность события ошеломляет, и разум стремится к мирской и знакомой рутине. Вы встречаете семью в разгар трагедии, на пике их горя, приносящую худшие из возможных новостей. Скорбишь ли ты вместе с ними? Невежливо ли с твоей стороны не делать этого? Невежливо ли пытаться? Ты не разделяешь историю семьи. Ты не разделяешь их культуру. Ты не разделяешь их любви к Кермиту. Кермит был коллегой-техником EOD, он брат, но он не мой муж, мой отец, мой сын. Вы проводите семью через болезненные этапы их горя, а затем покидаете их жизнь, когда самое худшее уже позади. У вас есть работа, к которой нужно вернуться. У них есть жизнь, которую нужно наладить. Вы обещаете поддерживать связь, но это условно. Все, чем я являюсь для семьи, - это напоминание о смерти Кермита. Все, что они для меня - это семья, которую я не смог утешить.


Ночью я прихожу домой и прижимаю к себе своих детей, сбитая с толку и пораженная, что это не я лежу в морге в Делавэре.


Первый мемориал установлен в Лас-Вегасе в память о друзьях, которые были у Кермита во время его пребывания там, в память о церкви, которую посещали Кермит и Пернита, и семье, которая прилетела, чтобы быть с ней сейчас. Это первая из пяти подобных служб. В немецком католическом Буффало, где я вырос, у вас есть поминки, похороны и кофе у Тима Хортонса после. Никто не разговаривает, все в порядке, и жизнь продолжается. Пернита и ее семья намерены скорбеть, глубоко, регулярно. Еще больше неловкости.


Для мемориала в Лас-Вегасе несколько братьев совершают поездку из Нью-Мексико. Кермит был их командиром. Билл Хейлер, Гарет Ваннес. Братья, с которыми я служил два года во время моего пребывания в Кэнноне. Сцена проходит полный круг. Я люблю их, и они любят Кермита, и они расстроены, но это кажется странным, выбивающим из колеи. В лучшие времена странно возвращаться в старое подразделение, которым ты когда-то командовал; “твои ребята” больше не твои. Теперь мои ребята оплакивают человека, которого я на самом деле не знаю. Стали бы они оплакивать меня? Я проверяю свою винтовку. Нога лежит в коробке. Я не знаю, почему это не я выпал из вертолета за дамбы Хадита.


В первой службе мне предстоит сыграть только одну роль, и моя роль невелика: последняя перекличка и последний выстрел. После чтений, проповеди пастора и песен, ближе к концу, вы проводите заключительную перекличку. Я самый высокопоставленный техник EOD, по рангу превосходящий Кермита, так что это мой долг. Вы называете имена членов подразделения, как поступили бы в любом военном формировании. Они отвечают тем, что присутствуют. Это процесс, который происходил каждый день в каждой военной части по всему миру на протяжении тысячелетий, но окончательное значение это приобретает на такой службе, как эта. За перекличкой следует последний выстрел, последний взрыв в честь погибшего. Это заключительная глава его жизни в качестве техника EOD. Взрывы отмечают все значимые события в жизни взрывотехника. Ваш первый выстрел. Ваш первый день на полигоне. Твой последний звонок в театре. Шанс на пенсию. Шанс на твоих похоронах. Как еще Братство могло бы скорбеть или отмечать уход времени? Это позволяет Кермиту отдохнуть.


Я выхожу перед часовней базы в выглаженном синем платье, начищенных черных ботинках. За мной следует поименное построение. Остальная часть мемориала была оживленной, даже праздничной. Жизнь была отпразднована. Теперь в часовне царит сдержанность, неуверенность. Строй стоит в шеренге перед алтарем, лицом к собравшимся, по стойке смирно. Я становлюсь по стойке смирно, левое лицо. Неф заполняет абсолютная тишина. Я никогда в жизни не пытался стоять прямее.


“Старший летчик Кори!”


Мой голос заполняет зал. Я слышу, как он звенит. Отклик немедленный, полный гордости.


“Сюда, сэр!”


“Старший летчик Олгуин!”


“Сюда, сэр!”


“Старший сержант Ливертон!”


“Сюда, сэр!”


“Технический сержант Ваннес!”


“Сюда, сэр!”


“Мастер-сержант Хейлер!”


“Сюда, сэр!”


“Капитан Эванс!”


Тишина.


“Капитан Кермит Эванс!”


Сдавленный всхлип с передней скамьи.


“Капитан Кермит О. Эванс!”


Момент повисает. Затем раздается звонок из задней части церкви.


Пожар в яме!


Последний выстрел детонирует в опасной близости. Взрывная волна обрушивается на часовню, и витражные окна святилища взрываются и разлетаются вдребезги. Взрыв прокатывается по церкви, солнечный свет льется у меня над головой, а осколки стекла звенят позади меня, как алмазные капли дождя. Ни один из братьев не шевелит ни единым мускулом.


Декабрьское утро похорон на Арлингтонском национальном кладбище яркое, ясное и холодное. Мои обязанности по связям с семьей начали сворачиваться — семья была в Вашингтоне и отправилась туда без меня, Кермита вот-вот похоронят, и осталось совсем немного для планирования. Я сам веду машину, провожаю до могилы, как и все остальные. В Арлингтоне действует эффективная система нескольких похорон в день. Вам говорят, где припарковаться, где собраться и когда двигаться дальше. Собравшихся на Кермита во много раз больше, чем я ожидал — в Пентагоне не осталось офицеров инженерных войск ВВС, поскольку прошли десятилетия с тех пор, как один из них погиб в бою. За армейским кессоном с гробом, запряженным упряжкой лошадей, следует синяя процессия к месту захоронения, коричнево-зеленому травянистому холму с правильными земляными насыпями, выглядящему по-новому и полному свежих надгробий. Это не тенистое, спокойное кладбище давнего конфликта. Это голое, грязное, действующее кладбище страны, находящейся в эпицентре войны.


Похоронная служба проходит эффективно и с уважением. Флаги родителям Перниты и Кермита вручает офицер-инженер ВВС, имеющий две звезды высшего ранга. Они играют в чечетку и салютуют из двадцати одного пистолета. Выстрелы отдаются эхом в твоем теле, заставляя тебя проснуться и осознать, что Кермита вот-вот опустят в землю. После части похорон, организованной Арлингтоном, масоны выходят и начинают все сначала. Кермит был масоном, и теперь требуются особые обряды. Продолжительность службы удваивается, и персонал Арлингтона начинает нервничать. Этого не было в расписании.


Затем сестра Перниты встает, чтобы спеть, когда все проходят мимо гроба. Я не помню ни слов, ни того, какую песню она пела. Я не удивлюсь, если она тоже ничего не помнит. Я помню только эмоции, горе и чистую боль, душевную боль, потерю. Обида семьи не вписывалась в расписание Арлингтона в тот день. Потребовалось много-много стихов, чтобы просто начать прощаться.


Мы с женой прогуливаемся по аэропорту в Колорадо-Спрингс. Я работаю в Форт-Карсоне, готовлю к развертыванию другое подразделение EOD. Это наша пятая работа в Форт-Карсоне за три года: больше людей для мясорубки.


Моя жена навещала меня, отдыхала от детей, пыталась восстановить связь со своим сумасшедшим мужем. Наш консультант по вопросам брака говорит, что мы должны вместе заниматься тем, что нам нравится, начинать медленно, просто развлекаясь. Моя жена не виновата, что мы с этим боремся; я ни в чем не нахожу радости.


Тем не менее, когда мы держимся за руки и идем вместе, становится ясно, что она не горит желанием садиться в самолет без меня. Я смотрю в пространство, Безумное чувство на исходе, отвлеченный, погруженный в свои мысли. Моя винтовка висит у меня на плече.


“О чем ты думаешь?” - спрашивает она.


“Кермит”, - отвечаю я.


На ее лице отражается шок. Это явно не тот ответ, которого она ожидала. Мы не говорили о Кермите год или два.


“Почему Кермит?” - спрашивает она.


Как мне ответить на то, что я думаю о Кермите каждый день?


VII | GUU-5/P


ДЕЛО в том, что когда ты думаешь, что ты сумасшедший, ты не всегда знаешь, что проблема в сумасшествии. Или что сумасшествие - это то, как тебе следует это называть. По крайней мере, не поначалу. Некоторые парни просто все время злятся. Некоторые пугаются и нервничают. Я думал, у меня был сердечный приступ.


О чем еще вы думаете, когда испытываете боль в левом плече, стеснение в груди и чувствуете, что ваше сердце вот-вот разорвется? В первый раз, когда все начинается с боли в левом боку, вы задаетесь вопросом, может быть, вы неправильно спали или подняли слишком большой вес в спортзале. Затем вы понимаете, что от одной мысли о том, сердечный ли это приступ, становится только хуже, ваше сердце бьется все быстрее и быстрее, чем больше вы анализируете. Итак, ты говоришь себе, что с тобой все в порядке, не будь ипохондриком, и двигаешься дальше по жизни.


Но потом это продолжается, боль в передней части левого бока и спине, и ваша жена начинает нервничать и говорит вам ехать в отделение неотложной помощи больницы штата Вирджиния. Итак, вы делаете, и вас подключают к аппаратам и берут кровь, а через пару часов приходит врач и говорит, что вам нужно просто расслабиться, как будто это так же просто, как сидеть в кресле, не обращая внимания на детей, не обращая внимания на ногу в коробке, и читать книгу, и все ваши проблемы с сердцем пройдут.


Может быть, боль на некоторое время проходит. Может быть, другие странные ощущения приходят и уходят. Стеснение в шее. Боль в челюсти. Подергивание глаза. Всегда подергивание глаза. Небольшие симптомы, появляющиеся и исчезающие. Как вы описываете бульканье, которое просто кажется неправильным? Ничего особенного — вы говорите, что старение сопряжено с болью, хотя вам едва перевалило за двадцать.


Проходят месяцы, но затем наступает этот день. У каждого бывает свой день. Мой день был во время прогулки с моей тетей по району Перл в западной части Портленда, штат Орегон. Я сошел с тротуара как обычно. Когда моя правая нога коснулась тротуара, я сошел с ума.


Это странное сочетание приступов, неспецифических болей, случайных симптомов, которые годами направляли вас к врачу, внезапно слилось в один ошеломляющий взрыв. Мою грудь наполнил эмоциональный гелий. Она наполнилась гнетущим, всепоглощающим отвлечением, которое вытеснило все рациональные мысли из моей головы. Рука к руке, плечо к плечу, живот к шее, я надулся, как воздушный шарик. Не с болью, а с невыразимым дискомфортом, чувством — каким чувством? — которое требовало внимания. Я пытался игнорировать это. Это высасывало из моего мозга мысли. Я продолжал жить тем днем, но он постоянно вторгался. Я заснул, проснулся, и это было там. Это продолжалось день, три дня, неделю. Это чувство невыносимо. Настойчивость невыносима.


Полет домой, и в самолете я раскачивался и ерзал, когда адреналин бурлил и бурлил. Чем больше я думал об этом чувстве, Сумасшедшем чувстве, хотя я еще не знал, как это назвать, тем больше оно проникало в каждую мою мысль. Мое сердце учащенно билось, замирало, подпрыгивало и колотилось. Я дергался и раздувался всю дорогу через всю страну. К тому вечеру я вернулся в отделение неотложной помощи штата Вирджиния с сердечным приступом, вызывая тройные преждевременные желудочковые комплексы на пищащем компьютерном кардиомониторе несколько раз в минуту.


Но сердечного приступа не произошло. И чем дольше я лежал в отделении неотложной помощи, тем моложе и здоровее я казался врачам и медсестрам, в остальном окруженный в то раннее воскресное утро больными пьяницами и одинокими наркоманами.


“Иди домой и немного отдохни”, - сказали они.


“Но что со мной не так? Что-то не так”. На мониторе мое сердце на мгновение остановилось, чтобы подчеркнуть мою мысль.


Итак, начались обследования и назначения, растянувшиеся на следующий месяц. ЭКГ, которая доказала, что каждый сосуд в моем сердце открывался и закрывался так, как должен. Стресс-тест и домашний монитор, которые доказали, что мое сердце в такой же форме, как у подростка. Анализ крови и мазок кала, которые показали, что мне нужно больше бывать на солнце, но не более того. Каждое обследование исключало худшие физические возможности. У меня закончились визиты к врачу, и все еще это чувство сохранялось три месяца спустя. Что оставляло мне один вариант.


Это все в твоей голове.


Но все это было у меня в груди.


Что означало, что я был сумасшедшим.


Каслман был резервистом, техником EOD на полставки, а дома, в Миннесоте, он был штатным гражданским пожарным. Он сказал, что когда пожар достигает высоты пояса, вы не собираетесь тушить его вручную. Ему просто нужно выгореть самому или быть обрызганным водой профессионалами из пожарной машины.


У нас не было пожарной машины. Но у нас был пожар высотой в плечо, когда мы взорвали склад старых зенитных снарядов.


Двенадцать лет американских воздушных бомбардировок научили Саддама любить зенитные орудия, какими бы неэффективными они ни были. Он приказал широко распространить их по всей стране, на нефтяных месторождениях, в городах и на открытых пространствах. Они украшали сельскую местность, как утерянные и забытые украшения для газонов, в различных состояниях гниения от сухости, случайные стволы, прорастающие с неожиданных участков и пастбищ.


Эти зенитные снаряды были маленькими, ржавыми, выброшенными. Остались после того, как само 57-миллиметровое орудие давно разобрали и продали на металлолом. Они были покрыты грязью в неглубокой яме посреди фермерского поля. Фермер знал, что они там; он пахал вокруг них, вероятно, годами. Но теперь мы нашли их и, к сожалению, не могли игнорировать. Их было слишком опасно перемещать и слишком опасно оставлять. Было маловероятно, что они будут использованы в каком-либо самодельном взрывном устройстве, но вы должны были быть уверены. Мы уже видели самодельные гранаты, сделанные из 57—го калибра, раньше - вам просто нужно было вставить простой взрыватель в переднюю часть.


Мы знали, что будет пожар, еще до того, как мы их взорвали. С этим мало что можно было поделать. Ветер сразу же подхватил пламя и взбесил пшеничное поле, дуя в сторону первобытной деревни с глинобитными стенами, расположенной в паре акров от нас. Между ними проходила ирригационная канава, так что, вероятно, она не распространилась. Вероятно. Мы ничего не могли поделать, поэтому мы ушли.


Я никогда не слышал, распространился ли наш огонь. У Трея это определенно произошло. Две недели спустя, когда он взорвал комбинацию беспроводного телефона и миномета на обочине другой дороги далеко к западу от Киркука, искра загорелась на близлежащем пшеничном поле, почти созревшем под озимый урожай. Его огонь не сжег дотла деревню, но уничтожил весь урожай.


Мы не часто бывали в той деревне до пожара, но регулярно возвращались после. В городе вспыхнули беспорядки, и, поскольку американцев, способных утолить свою жажду возмездия, не было, толпа напала на единственный доступный символ правительственного контроля, ворвавшись в местное отделение иракской полиции и убив всех, кто был в форме, находившихся внутри. Они подвесили тела на самодельных виселицах на крыше и сформировали собственное ополчение для защиты деревни от нападения, которое, как они знали, надвигалось.


Бригада выполнила воздушно-десантную операцию с использованием Shithooks и Black Hawks, колючих дикобразов с винтовками, пулеметами и ракетными установками, чтобы вернуть деревню. Мы не разрушили деревню, чтобы спасти ее, но мы были близки к этому. Мы ликвидировали ополчение и вернули новую иракскую полицию обратно. Но на дорогах, ведущих в город, были установлены самодельные взрывные устройства с дополнительными дополнительными скрытыми минами-ловушками, чтобы убить техников-взрывотехников до конца нашего тура.


“Может быть, нам следует попытаться не сжигать дотла больше полей”, - сказал я однажды вечером за ужином после операции по повторному захвату города.


“Может быть, им вообще не следовало устанавливать самодельные взрывные устройства”, - последовал единодушный ответ.


Когда мы вторглись в Афганистан и Ирак, армия и корпус морской пехоты все еще использовали M16A2, газовую винтовку с воздушным охлаждением, магазинной подачей, с плечевым прицелом, в качестве основного оружия многих спешившихся (пеших солдат). Пистолет А2 был вариацией на тему Colt M16, который, как известно, впервые был представлен во Вьетнаме. Хотя внутренние механизмы были обновлены, установлены новые стволы, совместимые с НАТО, и открытые прицельные приспособления из нержавеющей стали, перенастроенные с помощью циферблатов и компенсаторов, для непосвященных это оружие осталось в основном тем же самым.


Война, истинная мать изобретений, значительно изменила винтовку. М4, долгое время разрабатывавшаяся и короткая в использовании, была широко представлена вскоре после первоначального вторжения. Она была короче и легче, но все равно стреляла одиночными или трехзарядными очередями. к большому удовольствию солдат, любящих снаряжение, M4 также имел множество внешних направляющих для крепления дополнительного оборудования, такого как оптические прицелы, лазерные целеуказатели и фонарики. М16 была длинной винтовкой, предназначенной для поражения целей на расстоянии нескольких сотен метров. M4 был разработан для городских боев, где размер и вес имеют первостепенное значение, а враг находится гораздо ближе.


Когда я был военнослужащим ВВС, термин, который не имел бы смысла для тех, кто отвечает за управление самолетами, я носил GUU-5 / P, оружейный франкенштейн. Верхняя ствольная коробка, верхняя половина оружия, на которой установлен затвор и находится патронник, заимствована от первого серийного M16 начала 1960-х годов, гладкая, без опоры вперед и с полностью встроенной прочной рукояткой для переноски сверху. Нижняя ствольная коробка была позаимствована у M16A1 в комплекте с полностью автоматическим спусковым механизмом. Складной приклад был изготовлен из GAL-5, который использовался экипажами вертолетов во Вьетнаме, и мог затягиваться совсем немного. Ствол был новейшей деталью, недавно установленной в соответствии с правилами НАТО. Мы заменили рукоятки на стволе и прикрутили к ним рельсовые системы, выпущенные на вторичном рынке, чтобы можно было устанавливать лазерные прицелы, передние пистолетные рукоятки и самострелы. Даже после модификаций он по-прежнему был короче M4, но таким же разболтанным, как старый драндулет, и нуждался в таком же техническом обслуживании, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии. Даже самый непритязательный Фоббит — армейский солдат, у которого никогда не было причин расставаться с брелоком, — каждый день носил блестящий, никогда не использованный M4 в столовую, пока мы бесконечно чистили и переставляли наш антиквариат, вдвое старше большинства моих братьев.


За колючей проволокой, в HAS, было безопасно, поэтому мы держали наши винтовки на стойке для оружия прямо за дверью в оперативный центр. Хватать винтовку означало, что пришло время браться за работу. Это продолжалось сразу после надевания бронежилета и оставалось на нем, крепко удерживаемое на месте с помощью ремней и зажимов, рукоятка пистолета высоко поднята. Находясь за пределами кордона, занимаясь делами, ваша правая рука оставалась почти приклеенной к рукоятке, готовой к использованию, все время, пока, со вздохом облегчения, вы не бросали винтовку у входной двери по возвращении.


Моя винтовка означает, что пришло время выполнять работу. Пришло время сосредоточиться, наблюдать, выслеживать, готовиться, реагировать, быть готовым к этой постоянной песне: приближающемуся огню. Если бы количество выстрелов за вызов самодельного взрывного устройства было средним показателем, мы бы ежегодно выигрывали титул чемпиона Высшей лиги. Выстрелы во время езды по городу раздаются сбоку от вашего грузовика. Щелкает, когда вы, присев за своим Humvee, создаете заряд взрывчатки с сигаретой, торчащей изо рта, и роботом, готовым снести дальность. Одиночные выстрелы снайпера в центре Хавиджи. Продолжительная перестрелка при разминировании моста. Мягкое дыхание стриптизерши, обдувающее твою шею, краешек уха, покалывание на самой поверхности кожи, затем ответный крик из 50-килограммового пулемета, установленного на охраняемом "Хаммере" рядом с тобой. Стрельба вдалеке. Стрельба из засады. Стрельба, чтобы спеть тебе перед сном.


В первый раз, когда кто-то попытался убить меня, я испытал предсказуемый поток эмоций. Страх. Гнев. Беспокойство за моих братьев. Я не ожидал, что буду сбит с толку. Почему они пытаются убить меня, подумал я. Неужели они не знают, что это я! Что у меня есть жена и дети? Мать, которая любит меня, дом с ипотекой и степень магистра, которую я еще не закончил и планирую когда-нибудь отправиться в поход по Аппалачской тропе со старым другом из Теннесси? Если бы они только знали все это, они бы не пытались убить меня. Они бы знали, что это меня пытались убить, и они бы остановились. Они бы поняли свою ошибку.


Но они не останавливаются. Им все равно, и вскоре вам все равно, поскольку замешательство поглощается гневом, целеустремленностью и ненасытным стремлением завершить миссию. И робот расчищает путь по принуждению, и машина взрывается, и команда сокращается, и город захвачен, и фабрика EFP перевернута, и чем больше в вас стреляют, тем злее и решительнее вы становитесь. Вернуться домой. Все возвращаются домой. К черту это место.


Однако ничто из этого не меняет одной основной истины.


В каждый момент, когда в вас стреляют, вы блаженно, сознательно, чудесно, осязаемо живете самым примитивным интуитивным образом, какой только можно вообразить.


Снимки были зернистыми, снятыми камерой мобильного телефона. Маленькие, искаженные, немного непропорциональные. На нескольких из них также были видны стойка и зеркало бокового обзора коричневого грузовика Suburban.


Я подумал, что эти парни действительно проехали по той улице в Suburban и сфотографировали это место. Черт, они еще безумнее нас.


Фотографии были зернистыми, но их также нельзя было спутать. Ряды гильз EFP. Их были тысячи. Линия напряженных ртов птенцов, голодные пасти тянутся вверх и открываются, ожидая, когда их набьют пластиковым семтексом. Ожидая, когда их оснастят линзами с медными пластинами. Ожидание, когда на нас наденут колпак, заклепают и обвяжут детонационным шнуром. Ожидание, когда нас завернут в пенопласт и спрячут на дороге. Ожидание, когда нас используют.


Или ждут, когда мы придем и схватим их первыми.


Рейд обещал быть масштабным. Численность роты - крупнейшая операция, проведенная нашей пехотной бригадой за несколько месяцев. "Хаммеры" и бронированные грузовики по всему периметру занимали пятнадцать квадратных кварталов в южной промышленной части Киркука. Второе пополнение с помощью Shithooks и Black Hawks для захвата нескольких целей. Жужжащие кайова следят за всеми, кто убегает с места происшествия и пытается скрыться. А затем мы, кинологи К9, призраки и специальные следователи проверили каждое место, как только они были в безопасности.


Мы не предупредили иракскую армию об этом событии и не попросили их о помощи; кроту было слишком легко настучать на местных. На этот раз мы хотели застать врасплох известную ячейку по изготовлению самодельных взрывных устройств, на самом деле поймать кого-нибудь до того, как мы истечем кровью. Когда поступила информация, я выпрыгнул из своей кожи. Бригада была более степенной; они пробыли здесь дольше, видели больше, были более осторожными. Целую неделю я умолял их провести эту операцию. Меня тошнило от обороны. Давайте перейдем к нападению. Бригада в конце концов согласилась. Возможность для решающего успеха была слишком велика, чтобы упустить ее.


“Как ты думаешь, что мы найдем?” Я спросил Каслмена, когда мы загружали снаряжение и хватали винтовки, готовясь к штурму. Я дважды проверяю свой набор перед каждой миссией, но это была серьезная операция, и мы ожидали неприятностей. Поэтому я разрядил все магазины для винтовки, проверил пружину и перезарядил их смесью трассирующих пуль и патронов. Я проделал то же самое со своими пистолетными патронами. Я заменил батарейки в оптическом прицеле, убедился, что четки находятся в кармане на жилете, а затем проверил все сверху донизу в третий раз.


“Нам повезет, если к моменту нашего прибытия гильзы все еще будут на месте. Кажется, они всегда знают, что мы приближаемся”, - ответил Каслман.


“Впрочем, там могут быть и другие материалы”, - возразил я. “Токарные станки. Прессы. Удар. Заклепки. Формы для установки медных пластин в набивные гильзы?”


“Посмотрим”, - сказал Каслмен, ни к кому конкретно не обращаясь.


Мы прибыли в третьей волне на место хаоса, толпы спешившихся молодых людей, полуодетых детей, плещущихся в грязных выбоинах, где больше масла, чем воды, и вертолеты, пролетающие головокружительно близко к земле. Мы свернули с главного шоссе в запутанное гнездо авторемонтных мастерских, механических мастерских и утилизаторов. Солнце безжалостно палило на размытые, крошащиеся бетонные ячейки, которые сошли за витрины коммерческих магазинов. Узкие открытые переулки выходили друг на друга поперек грязных наполовину мощеных улиц в линию, иногда прерываемые переулками, которые вели к ветхим трущобам из листового металла. Другими словами, ваш стандартный рай Третьего мира, украшенный редкими пальмами.


Район наших поисков был огромным, а время было ограничено минометными и ракетными обстрелами, которые вскоре последуют за любой акцией США такого масштаба. Наша команда EOD разделилась, я взял ведьмака в качестве дополнительного стрелка на случай, если попаду в безвыходное положение, и мы направились к первому месту ремонта автомобилей. По пути мы миновали прежних посетителей магазинов, вереницу молодых людей в рубашках поло и свободных брюках, которые теперь сидели в наручниках, забытые, оставленные запекаться на полуденном солнце.


Должно быть, человеку свойственно копить, когда он беден. Лачуги в кишащих крысами трущобах по всему миру скромны снаружи, но вызывают клаустрофобию внутри, они тесные и задыхаются от всевозможного хлама и обломков. На полу валялись гайки, болты, ручные инструменты и банки со смазкой. В одном углу виднелась шаткая рама и система цепей для подвешивания двигателей. А затем, за кучей выброшенных автомобильных деталей, виднеется ряд гильз от цилиндров, аккуратно сложенных и упорядоченных. Но они были ржавыми, заплесневелыми, неправильного диаметра и слишком высокими. Они не соответствовали доказательствам, которые мы собрали в ходе предыдущих расследований после нападения. Они вообще не подходили для EFP, которые мы видели в этом районе. Должен быть другой тайник. Плюс, никакой взрывчатки. Никаких токарных станков и прессов. Никаких верхних пластин. Никаких заклепок. Я двинулся дальше.


Следующий магазин был таким же. И следующий. Бесконечные кучи инструментов и металлолома. Открытые стоки на полу для сбора мочи и отработанного масла. Иногда попадались кучи гильз от цилиндров, но все рваные и изношенные. В одном магазине у меня подскочило давление, когда я наткнулся на плакат с видом Нью-Йорка, прикрепленный к стене. Мультяшную туристическую карту, которую вы найдете в миллионе безделушек на юге Манхэттена, которой было несколько лет, поскольку на ней все еще находился нетронутый Всемирный торговый центр, отмеченный как туристическое направление. Но это была не разведданная, а свидетельство какого-то нового террористического заговора. Это было украшение, чтобы украсить безнадежно сырой подвал.


Я вышел на улицу под ослепительный солнечный свет и на мгновение был ослеплен, настолько ярким было солнце по сравнению с неосвещенными рабочими зонами. Я вышел, чтобы ознакомиться с результатами других.


Терп протащил мужчину в гибких наручниках через переулок из-за одного из моторных отсеков обратно на середину улицы. Его голова поникла, когда терп потянул его за воротник. Я мог видеть, что оба его глаза заплыли и были закрыты, а кровь из носа и рта стекала в открытую канаву на обочине. Из-за магазина звуки дополнительных допросов эхом разносились по кварталу, наглядный урок будущим испытуемым, все еще связанным и выстроенным в ряд на солнце снаружи, на улице. Я подошел к терпу.


“Он сказал, где спрятаны EFP? Или где они их производят?” Я спросил.


“Он говорит, что ничего не знает об EFP”, - сказал курдский терп на английском с сильным акцентом. “Но вы должны понимать, сэр, что он араб и, следовательно, лжец. Вы не можете верить ничему, что он говорит ”.


Я покачал головой, и терп заметил, что я собираюсь уходить. Он потянулся и схватил меня за руку, когда я отворачивался.


“Но не волнуйтесь, сэр”, - сказал курд. “Вы можете ему не верить, но мы все равно продолжим задавать ему вопросы”.


Каслман, Кинер и я перепрыгивали от магазина к магазину, переходили улицу и обратно, спускались по переулкам и взбирались на крыши, подвергаясь прихоти снайпера. В моей голове тикал будильник; мы и так провели на месте происшествия слишком много времени. Я копался в бесконечных кучах выброшенного металлолома и плохо залатанных и неподходящих электроинструментов. В одном магазине мы заметили груду немного отличающихся друг от друга гильз — отлитых чистыми, блестящими, новыми и неправильными. Это были не те гильзы, которые мы видели на предыдущих EFP. Все было не так.


В последнем магазине в квартале мы нашли стопку цилиндрических гильз от пола до потолка, по шесть в глубину и двенадцать в высоту. Это был тайник с зернистой картинки. Материнская жилка. То, что нас послали найти.


И это были те же самые неправильные гильзы от цилиндров, которые мы находили повсюду.


Я вышел на улицу и снова осмотрел сцену, положив руку на винтовку, когда на окраине города раздалась стрельба. Чем больше магазинов мы посещали, тем больше предположительно подозрительные гильзы EFP выглядели как старые ржавые гильзы цилиндров, ожидающие, чтобы их раскрутили и отфрезеровали для замены свежих поршневых узлов, переработанных деталей для восстановленных двигателей. Чем больше гайки и болты походили на гайки и болты. Тем больше инструменты и штампы походили на инструменты и матрицы. Тем больше механические мастерские походили на механические мастерские.


Это была не фабрика EFP.


“Здесь ничего нет”, - крикнул я Каслмену в соседней засаленной кабинке.


“Я согласен”, - ответил он. “Я не видел ни единого обрывка взрывного устройства или детонационного шнура или чего-либо, что я бы назвал спусковым механизмом или инициатором. Просто куча ржавых гильз от цилиндров и куча дерьма ”.


“Я нашел форму для сверлильного станка, которую мы можем взять”. Она лежала на дне кучи ручных инструментов, сверлильного станка не было видно. Но она была плоской сверху, без плесени, и поэтому могла выдержать удар молотка.


“Это единственная вещь, которая вызывает отдаленное подозрение”, - сказал я. “Она почти подходящего размера. Посмотрим, смогут ли они случайно сопоставить ее с чем-нибудь в штаб-квартире в Багдаде”.


“А как насчет всех этих рукавов, за которыми мы пришли?” Спросил Каслмен.


Грохот приближающегося стрелкового оружия отдавался эхом, все еще на расстоянии, но неуклонно приближаясь. Я не хотел задерживаться в ожидании минометов.


“Мы не собираемся взрывать четыре городских квартала, чтобы избавиться от кучи ржавеющих деталей двигателя от полуприцепов, и у нас нет места, чтобы их вывезти. Они остаются. Эта операция была пустой тратой времени”.


К тому времени, как мы снова сели в седло и собрали охрану сопровождения, из "Хаммера" начали вылетать снаряды. Мы ушли, оставив разбитые носы, опухшие глаза, воспаленные запястья, солнечные ожоги и тлеющую обиду, которая просочилась в трещины и закоулки окрестностей, завесой, которая висела, как дурной туман.


Когда мы вернулись на базу, я отправился прямо в оперативный центр бригады, чтобы предоставить отчет о том, чего мы не нашли. В этом не было особой необходимости; очевидно, что информация уже дошла. Боевой капитан встретил меня в коридоре, раскрасневшийся и мертвенно-бледный.


“Я не могу поверить, что ты бросил все!” он практически кричал. “У нас была информация, что из этих гильз делали EFP. Мы послали тебя туда, чтобы захватить их. Какую часть ты не понял?”


“Что бы вы хотели, чтобы я сделал? Вызвать десять самосвалов и загрузить в них все гильзы цилиндров из каждой мастерской в квартале? Они имеют полное право чинить двигатели в мастерской по ремонту двигателей! Это их средства к существованию!”


Боевой капитан был непреклонен.


“На ваших руках кровь солдат”, - сказал он, и разговор был окончен.


Я дома, сижу на лестничной площадке второго этажа, смотрю вниз на узкий, тихий лестничный пролет подо мной. Мой новорожденный сын спит в своей кроватке в голубой комнате позади меня. Ему три дня от роду. Крошечный, розовый и совершенный. И беспомощный. Совершенно беспомощный. Кто-нибудь мог бы скрутить его, как тряпку, и разорвать на части. Кто-то мог слегка прищемить кожу на его толстом животе, скрутить и разорвать, а затем выпотрошить его, как подстреленную утку. Они могли трясти его до тех пор, пока его голова не оторвалась от шеи.


Сумасшедший шевелится и показывает свою паучью голову.


Этого не может случиться. Я не позволю этому случиться. Никто не убьет моего сына.


Итак, я сижу наверху лестницы со своей винтовкой и жду. Я выбрал хорошее место. Узкая лестница превратилась в воронку, где я могу убить любого, кто поднимется на второй этаж.


Мой сын беззащитен, поэтому я буду защищать его. Я сижу, и жду, и держу в руках винтовку, и наблюдаю, всю ночь.


Доктор не помог. Он посмотрел в стеклянную банку на раздавленного скорпиона, трехдюймового и полупрозрачного, и нахмурился.


“Ну, это либо тот вид, от которого у тебя сдирает кожу, либо тот, который тебя убивает”, - сказал он.


Двадцатью минутами ранее, выключив воду в душе, я набросил полотенце на плечи, чтобы обсохнуть. Стреляющая боль в локте. Еще одна - по ребрам. Я подпрыгнул, встряхнулся, и скорпион выпал из складки тускло-коричневой махровой ткани. Я размазал скорпиона по мокрому пластиковому полу душевой ногой в шлепанце, схватил останки для доказательства и побежал обратно в все еще мокрую ванную. В спешке натянули брюки и рубашку, и через несколько мгновений Гриффин отвез меня в медицинскую клинику FOB, раны от укусов начали распухать и краснеть.


“Ну, это звучит плохо”, - сказал я доктору. “Могу я получить какие-нибудь лекарства?”


“О, у нас здесь, в Киркуке, нет противоядия”, - ответил док, махнув рукой. “И если мы сейчас доставим тебя на птице, и это та птица, которая убьет тебя, ты все равно будешь мертв до того, как доберешься до Багдада. Ты знаешь, как тяжело интубировать на спине Черного ястреба? Просто иди в свою комнату и возвращайся, если почувствуешь себя хуже ”.


Я сообщил Гриффину вердикт, когда мы вернулись в HAS. В оцепенении я прошел через входные противопожарные двери под тенистым защитным бетонным навесом.


“Я собираюсь пойти потягаться”, - сказал я Гриффину. “Пожалуйста, приглядывай за мной. Просто заходи время от времени, чтобы посмотреть, дышу ли я еще”.


“Не волнуйся”, - сказал Гриффин. “Если ты умрешь во сне, мы никому не скажем. Мы вызовем тебя по вызову и взорвем. Ты пойдешь правильным путем ”.


Я захожу в кабинет моего старого консультанта на втором этаже больницы Буффало, штат Вирджиния. Но она еще не мой старый консультант.


В последнее время я часто бывал в VA. Боль в груди, взятие крови, стресс-тесты, ЭКГ, подергивания глаз, беготня в отделение неотложной помощи по поводу нерегулярного сердцебиения. Ничего за сумасшествие. Но я еще не знал, что я сумасшедший.


“Привет, я Брайан. Я регистрируюсь”, - говорю я женщине средних лет за прилавком.


“И зачем ты здесь?” - спрашивает она.


“У меня здесь назначена встреча, но я не знаю зачем”, - отвечаю я. “Это было назначено для меня после моего последнего посещения скорой помощи пару недель назад”.


“Понятно. Присаживайтесь”.


И я верю. Но комната кажется неправильной, и Сумасшедшее чувство гложет мое сердце.


Мой старый Советник выходит мне навстречу и манит меня в боковую комнату размером со стенной шкаф, где стоят ножка в коробке, два стула и стол. Мы садимся.


“Ты знаешь, почему ты здесь?” - спрашивает моя старая советница. Но она еще не моя старая советница.


“Наверное, я слишком часто пользовался скорой?” Я шучу, тычу пальцем в винтовку, и безумие подступает к горлу.


“Ну, Брайан, мы просто хотим убедиться, что с тобой все в порядке”, - мягко отвечает мой старый консультант. “Возвращение домой может быть действительно трудным, и у каждого свои проблемы. Я хотел знать, есть ли что-нибудь, о чем вы хотели бы поговорить ”.


Бульканье. Набухание. Twitch.


“Зачем мне о чем-то говорить?”


Я придумал, как прикрепить пистолет к центральной консоли нашего семейного минивэна. Она может лежать у меня на правом колене, модифицированная старая 9-миллиметровая кобура, прикрученная к пластику рядом с радиоприемником и подстаканниками. Незаметный, не мешающий, рукоятка повернута под углом вверх и при необходимости готова для моей правой руки. Один щелчок большим пальцем по ремешку, и он освобождается, тяжелый, удобный и безопасный.


Мне нужно держать пистолет наготове, потому что я часто езжу на микроавтобусе, каждый день возю детей в школу и из школы, в продуктовый магазин, в больницу штата Вирджиния. Практически невозможно стрелять из винтовки одной рукой и одновременно вести машину. Но из пистолета я могу стрелять либо из опущенного водительского окна, либо, в экстренном случае, через переднее ветровое стекло.


Перезаряжать оружие непросто, поскольку я веду машину левой рукой, но я придумал обходной путь. На заднем сиденье моего бронированного "Хамви" я держал подсумок с магазинами — шесть пистолетных патронов и шесть винтовочных, — прикрепленный ремнями к перекладине за водительским сиденьем прямо передо мной. Движение вперед для перезарядки уже укоренилось в моем обучении. Итак, если я найду какую-нибудь прочную липучку, я могу прикрепить полоски меховой части к самому верху приборной панели, справа от дисплея спидометра. Затем я прикреплю скотч "щетинистый партнер" к нижней части каждого пистолетного магазина. Тогда я смогу выложить пару пистолетных магазинов, стоящих прямо передо мной и готовых к стрельбе. Когда мне нужно перезарядить ружье, все еще ведя машину левой рукой, я могу большим пальцем правой руки вытащить израсходованный магазин, позволить ему упасть мне на колени и нажать открытой рукояткой пистолета на ожидающий новый магазин на приборной панели. Еще раз дотягиваюсь большим пальцем до спускового рычага, верхняя планка пистолета выдвигается вперед, магазин защелкивается, патрон в патроннике, курок отводится назад, и я снова готов стрелять.


Я пару раз практиковался в подвале своего дома и теперь могу менять журналы, не глядя. Хитрость заключается в том, чтобы убедиться, что новый магазин полностью вставлен в пистолет и щелкает, поэтому, когда вы поднимаете и вытаскиваете его из тяжелой защелки на липучке, он не выпадает.


“Тебе нужно поговорить, Брайан, потому что всем нужно поговорить”, - говорит мой старый консультант.


Она слабо улыбается мне, ее лицо в морщинах и материнское, седеющие черные волосы успокаивающе спадают на плечи. Безумие кипит у меня в груди, руки трясутся, и я смотрю вниз, чтобы увидеть, как моя нога подпрыгивает на полу.


“У меня такое чувство”, - начинаю я. Я не говорю ей, что это сумасшедшее чувство. Пока нет. “Такое чувство, что моя грудь распухла и сердце вот-вот разорвется. Я не знаю, что это такое. Я не знаю, что это за причины. Но я не могу это остановить. И я не могу это контролировать. Это невыносимо, и это единственное, о чем я могу думать ”.


“Ты нервничаешь? Или испытываешь стресс?” - спрашивает мой старый консультант.


“Нет, это звучит неправильно. Я не волнуюсь, и никакие крайние сроки на работе не сравнятся с боем”.


“Так чего же ты боишься?” - спрашивает она.


Я смеюсь сдавленным, неловким смехом. Мой глаз дергается. Мое сердце булькает.


“Я не трачу много времени на страх”. Не бойся мягкого песка. Я выбрал это. Я должен вернуться. Я получил все, что хотел. Не бойтесь мягкого песка.


“Чего ты боишься?” - настаивает мой старый консультант.


Я бегу вверх по холму, сквозь облако пыли, через промывку винтов вертолета, мимо кричащих женщин, через груды тел, разбомбленных бесчисленными автомобильными бомбами, в бронежилете, с винтовкой в руке, готов, готов. Но я не могу убежать достаточно далеко. Я не могу бежать достаточно быстро, чтобы избежать ее вопроса. И все же я впервые сижу в крошечном кабинете моего старого консультанта, и гелиевый шарик в моей грудной клетке вот-вот взорвется.


“Я боюсь закончить, как Рикки”.


После этого я рассказываю ей о Рикки. Как мы обычно бегаем вместе и как он навещает нас, когда может. Я возвращаюсь на следующей неделе и делаю то же самое снова. И еще неделю после этого. И неделя после этого. Встречи накладываются друг на друга как в тумане. Недели становятся месяцами, зима становится летом, Безумное чувство не проходит, и я все еще плачу в кабинете моего старого психолога, пока мое горе, страх и отрешенность от мира не обретают имя и лицо.


Все позируют со своими винтовками. Зайдите в Интернет и найдите это или откройте любую книгу в твердом переплете о недавнем конфликте в центральном разделе, где хранятся фотографии, и вы увидите. Шеренга молодых людей в жилетах и снаряжении, в шлемах или без них, позирующих перед вертолетом, или статуей погибшего лидера, или взрывоопасной стеной, или горным склоном. Фон разный. Лица почти идентичны; грязные улыбки и короткие волосы, среднего телосложения и дневная щетина. Но одно никогда не меняется. У них всегда при себе винтовки. Руки на рукояти, запястья согнуты, стволы опущены, туго затянуты на перевязи или удерживающем ремне.


Вы видите ту же позу, застывшую на заднем плане фотографий глав государств Третьего мира. Когда пожизненный президент пересаживается с вертолета на бронированный автомобиль или произносит речь перед взорванным зданием, они всегда рядом. Мужчины с винтовками, в солнцезащитных очках, бронежилетах, рубашках с короткими рукавами, брюках-карго цвета хаки, бейсбольных кепках. Это форма американских наемных сил двадцать первого века, группы, в которой я сейчас неожиданно оказался. Я провожу обучение, другие по-прежнему выполняют работу. Неважно. Мы называем себя — как действующими военными, так и бывшими — по-разному: операторами, нажимающими на спусковой крючок, выбивающими дверь, дергающими кулаками. У всех одинаковые винтовки, в одинаковом положении, рука в перчатке на рукоятке, запястье согнуто, ствол опущен. У всех одинаковый вид. Внешний вид мужчин, которые готовы что-то делать, уже сделали что-то и планируют делать что-то, жестокое или экстремальное, о чем большинство и не помышляет. Важна именно готовность, отношение, соображение. Это важная часть.


У других такой же вид. Теперь я тоже вижу их винтовки. Выцветшие черно-белые таблички времен исследования Антарктики. Вереница мужчин: грязные, загорелые и обмороженные лица; длинные бороды и запавшие глаза после месяцев пути; вереница измученных ездовых собак; флаг их страны; море белого позади них. И у каждого на груди висело по винтовке стволом вниз, прикладом к плечу. Фотообои с изображением нашей местной хоккейной команды, крупно написанные на стене арены в центре города, шеренга молодых людей, наполовину одетых в майки, в доспехах и шлемах, у каждого винтовка, руки на рукоятках. На олимпийском пьедестале почета трое участников, три винтовки.


Это в их глазах. Они знают. Они также чувствуют вес винтовки.


Это были три дня, которые сломали меня. Три дня, которые забрали мое яйцо невинности, драгоценное и хрупкое, и раздавили его ногой в ботинке. В понедельник мы совершили налет на фабрику EFP, которой не было. Во вторник мы пережили День шести терактов. В среду Трей убил нашего первого гражданского, и я сказал ему сделать это.


Звонок поступил, как и все остальные. Заминированный грузовик пытался протаранить автоколонну США на гигантской транспортной развязке на южной окраине Киркука, где шоссе ответвляются на Хавиджу на запад и Багдад, в конечном счете, на юг. За день до этого у нас было шесть заминированных автомобилей. Иметь в тот день только одну заминированную машину казалось легким делом. Трей забрал свою команду, а я, измученная, осталась в оперативном центре в HAS, заваленная кофе и отчетами.


Но по мере того, как поступали новости, в конце концов стало ясно, что звонок был далек от рутинного. Огромная оцепленная сцена, сама кольцевая развязка шириной почти в полкилометра и движение на трех магистралях остановлено и кипит. Многочисленные группы безопасности — американская автоколонна, которая попала под обстрел, специальные подразделения, которые сопровождали автоколонну, и охрана Трея — лишь частично могли координировать свои действия или поддерживать связь друг с другом. Стрельба из стрелкового оружия, которая варьировалась от обычной спорадической до периодически интенсивной. И застрявший в середине Трей, его команда EOD и бомба в грузовике, которая с самого начала была неправильной.


Это был белый пикап, безобидная маленькая "Тойота", без груза в открытом кузове, припаркованный на обочине дороги, где он разбился, будучи изрешеченным пулями. Водитель также был застрелен, прижатый к приборной панели, рулевое колесо врезалось ему в живот. Он просто лежал. И истекал кровью. И стонал. Он не был мертв. Возможно, он был в ловушке. И он отказался даже пытаться покинуть грузовик, несмотря на стрельбу. Несмотря на охрану. Несмотря на мольбы и угрозы американских терпов по громкоговорителям и мегафонам. Он отказался говорить, двигаться или умереть.


Трей был уверенным лидером команды, хорошим мальчиком с юга, который хорошо пил, растягивал слова и был дома гончим псом, резервистом, который в гражданской жизни был полицейским, бесстрашным, уверенным в себе и независимым; я редко получал весточки от Трея, когда он был на вызове, и у меня редко были для этого причины. Было мало того, с чем он не мог справиться. Но этот звонок был другим. Он регулярно перезванивался, чтобы предоставлять обновления статуса. Тон его голоса изменился, в нем появилась легкая дрожь, открылась двусмысленность. Он знал, что что-то не так. Вскоре меня заперли в оперативном центре и подключили к рации.


“Этот парень, черт возьми, отсюда не выберется”, - прохрипел Трей по многополосному радио.


“Он может выбраться?” Я спросил.


“Я не знаю, я сейчас отправляю робота, чтобы проверить”, - сказал Трей.


Пауза. Доля секунды на сцене, вечность в оперативном центре, в HAS, за противопожарными стенами, камерами слежения и вооруженной охраной.


“Капитан, я не могу сказать, попал ли он в ловушку, но есть еще одна проблема”, - сказал Трей. “Я не могу найти бомбу”.


“Что вы имеете в виду?”


“Я имею в виду, что кровать пуста”, - ответил Трей, “и я также ничего не вижу через роботизированную камеру в кабине. Нигде нет переключателя "влюбиться" или "самоубийство". Так что, если он не засунул ее в моторный отсек, который смят пополам, никакой бомбы нет ”.


Никакой бомбы. Мы не занимаемся дорожно-транспортными происшествиями, мы делаем бомбы. Тем не менее, вы должны быть уверены.


“Итак, чем ты хочешь заниматься?” Я спросил Трея по радио.


“Единственный способ убедиться, что в кабине нет бомбы, - это открыть ее взрывом. Поэтому ему нужно выбраться из грузовика, а с роботом я не могу сказать, сможет ли он вообще. Мне нужно пойти посмотреть. Я иду вниз”, - сказал Трей.


Индивидуальный подход к самодельному взрывному устройству, тактика последнего средства. Мы называем это Долгой прогулкой.


Прогулка Трея была бы похожа на бег по открытой улице и кольцевому движению, уклоняясь от выстрелов, которые я постоянно слышала на заднем плане. Бежать к грузовику, чтобы вытащить человека, который часом ранее протаранил американскую автоколонну и был застрелен из-за своих неприятностей, чтобы проверить, нет ли бомбы, которой, возможно, не существует.


Трей выключил радио. Я крепко сжала микрофон в руке и ждала.


Я был заперт в фанерной клетке. Я уставился на четыре стены, на одной из которых была прикреплена карта Киркука, заколотая красными и синими кнопками. Три фанерных стола, белая доска, исписанная заметками, кофейные чашки и остатки утреннего завтрака из овсянки быстрого приготовления, бумаги со списками оборудования, позывными и расписаниями. Стойка с радиоприемниками и усилителями, защищенный телефон, три “СЕКРЕТНЫХ” компьютера и два “НЕКЛАССИЧЕСКИХ”. Прайс стоит, скрестив свои огромные руки на груди, с хмурым выражением лица. Мои винтовка и пистолет на полке сразу за дверью.


Ничто из этого не позволило мне увидеть то, что видел Трей. Ничто из этого не спасло Трея от прогулки. Ничто из этого не помогло.


Мы с Прайсом смотрели друг на друга в оперативном центре и ждали, потому что больше ничего не могли сделать.


Я никогда не был так благодарен, как когда динамик радио ожил.


“Эй, капитан, я был неправ. Во-первых, этот ублюдок не в ловушке. Во-вторых, я увидел протез в колодце для ног пассажира, застрявший там до самого верха, где робот не мог его увидеть. У него там что-то есть ”, - сообщил Трей.


“Вы думаете, это устройство?” Спросил я. Ничто достаточно маленькое, чтобы его можно было засунуть за бардачок, не могло по праву называться бомбой в грузовике. Но что-то такое маленькое могло легко убить Трея, если бы водитель привел его в действие, когда он был прямо там. Но водитель этого не сделал. Почему?


“Может быть”, - сказал Трей. “Я не знаю. Я вообще не видел спускового крючка, проводов или батареи. Я просто видел артиллерийский снаряд. Этот парень мог быть просто мулом, перевозящим это куда-то еще. Или он мог быть просто мусорщиком ”.


Очень немногие артиллерийские снаряды в Ираке теперь имели медные вращающиеся ленты; их давно обрезали и сорвали, чтобы продать за продовольственные деньги. В последнее время мы наблюдали рост числа людей, пытающихся продать сами стальные гильзы от патронов, некоторые со взрывчаткой внутри. Мы регулярно забирали детей из нашего района сноса зданий, привлеченных не любопытством, а указаниями их семьи, чтобы забрать имевшийся у нас металлолом до или после того, как мы завершили утилизацию. детонация. Нет ничего хуже, чем наблюдать, как дети бегут к вашей куче снарядов и минометов, покрытые взрывчаткой, приготовленной к взрыву, и с готовящимся взрывателем.


“Он мог бы быть драчуном, но мы не можем так рисковать”, - сказал я.


“Тем не менее, он все еще не выходит из грузовика, и стрельба из стрелкового оружия здесь становится все сильнее”, - сказал Трей. “Что нам делать?”


“Я скажу вам, что мы собираемся сделать. Мы собираемся запустить Bang it”.


Разбирать бомбы - это наше дело. Убивать людей обычно дело службы безопасности, но это должно было стать нашим. Моим. Мне нужно было взять на себя ответственность за принятое решение, переложить его на свои плечи, за то, что произойдет потом.


Я позвонил боевому капитану из батальонного командования, который управлял войной секунда за секундой.


“Эй, ты знаешь, что происходит на кольцевой развязке?” Я спросил.


“Конечно, хочу. Почему вы до сих пор не обезвредили самодельное взрывное устройство?” он спросил.


В армии это всегда казалось таким простым. Мы решали все проблемы, связанные с самодельными взрывными устройствами, это был всего лишь вопрос времени. Обычно у них слишком много времени.


“Да, у нас проблема. Водитель не хочет выходить из грузовика. Если мы приведем в действие наше взрывное устройство под грузовиком, в котором он находится, это убьет его”.


“Так в чем проблема?” - спросил Боевой капитан.


“Проблема в том, что мы разбираем бомбы, мы ими не пользуемся, и наши инструменты предназначены не для убийства людей. Я должен быть уверен, что всем удобно, что на этот раз мы делаем исключение. Чтобы вы знали, что этот парень умрет, когда мы взорвем грузовик ”.


Боевой капитан казался смущенным.


“Мы уже пытались убить его и выстрелили в него по крайней мере один раз”, - сказал Боевой капитан. “Вероятно, он все равно истечет кровью. Если он хочет сидеть на бомбе, когда вы ее обезвредите, это его выбор. Вы просите одобрения? Да, конечно. Неважно. Продолжайте. Делайте все, что вам нужно ”.


Боевой капитан повесил трубку.


Что бы нам ни пришлось сделать. Я представил, на сколько осколков превратится этот водитель после того, как мы засветим этот кадр. Багажники не предназначались для грузовиков, но у этой маленькой Toyota не было ни единого шанса против одного. Что бы ни было внутри, скоро выйдет наружу. В том числе и водитель, скорее всего, разорванный на куски. Если бы заряд находился прямо под ним, он, скорее всего, испарил бы нижнюю половину его тела, а верхнюю часть выбросил бы через крышу из грузовика, точно так же, как компоненты бомбы, которые мы пытались разрушить. Но поскольку артиллерийский снаряд находился под пассажирским сиденьем, Трей, скорее всего, подложил бы заряд еще на несколько футов выше. Тогда водитель, вероятно, остался бы одним большим куском, вывернутым наизнанку, как разделанный олень, которого подвесили за ногу к дереву и освежевали. Но его тело, разбитое о потолок и водительскую дверь, но в основном неповрежденное, было бы легче восстановить. Если бы нам действительно повезло, его легкие просто взорвались бы от чудовищного избыточного давления при взрыве, а на его теле едва ли осталась бы царапина. На таком расстоянии это маловероятно.


Я позвонил Трею по радио.


“Вам горит зеленый свет. Подложите под кабину сапожную лопатку”.


Ожидание снова было мучительным, пока команда Трея сооружала заряд, а робот тащил его к грузовику.


“Капитан, сапожник там, внизу”, - сказал Трей. “Робот сейчас работает над тем, чтобы задвинуть его под пассажирское сиденье”.


“Когда все закончится, не жди”, - сказал я. “Если место для выстрела выбрано удачно и там, где ты хочешь, у тебя есть разрешение выстрелить, независимо от того, в грузовике он или нет”.


“Подождите, капитан, что-то происходит”, - сказал Трей, его голос затих в конце.


Один из членов команды Трея оставил включенным открытый микрофон.


“Подождите, он сейчас выходит! Где терп? Скажите ему, чтобы отошел от грузовика. Хорошо. Теперь скажи ему, чтобы он остановился. Я сказал, скажи ему, чтобы он остановился. Ему нужно, блядь, остановиться. Скажи ему, что ему нужно перестать приближаться к нам. Он не может приблизиться к нам. Я застрелю его, если он приблизится. Скажи ему это. У него что-то под мужской одеждой. Что он делает? Черт!”


Два выстрела. Только два выстрела.


Трей выстрелил в него с расстояния ста метров, один в грудь, другой в голову. Позже мы обнаружили, что у него под мужской одеждой был Коран. Трей закончил только то, что начали несколько из нас. Водитель не собирался доживать до того дня, и он, вероятно, знал это.


Устав быть неподвижной мишенью для постоянного дождя летящих пуль, Трей просто сжег пикап и уехал. Он не взорвался, так что, вероятно, это была не бомба, но мы так и не узнали.


Цель - белый двухэтажный дом в пятидесяти метрах прямо по курсу. Спешивайтесь. За мной, к двери! Становись! Становись! Входная дверь на запоре. Нарушителя к двери! Пожар в дыре через три ... два ... один … Бум! Вперед! Вперед! Вперед! Уходи! Налево! Лестница наверх. Смотри, куда метешь! Прикрываем налево. Очищаем направо! Ты, дверной проем. Ты, лестница. Ты и ЭОД, со мной. Вверх по лестнице. Вперед! Вперед! Вперед!


Ложись нахуй! Опусти гребаный пистолет! Ложись нахуй! Скажи этой суке заткнуться! Кеф! Кеф! Где терп? Тащи терпилу сюда! Скажи этому парню, чтобы он не двигался. Скажи ему, чтобы он остановился прямо сейчас, или я пристрелю его. Скажи ему, и заставь эту сучку заткнуться.


Где взрывчатка? Спроси его, где он хранит самодельные взрывчатые вещества. То, что взрывается. Не лги мне, блядь! Скажи ему, чтобы он не лгал мне. Мы знаем, что они здесь.


Как ты можешь позволять своему ребенку играть с оружием, как с игрушкой? Что, черт возьми, с вами не так, люди? Неужели вы не понимаете, что я чуть не застрелил его? Я чуть не застрелил вашего гребаного ребенка. Черт возьми. Ты сказал ему это? Это гребаное место.


Вы нашли это? На земляном полу, на уровне земли? Хорошо. Мы взрываем этот гребаный дом. Они больше ни хрена не будут прятать. Где терп? Скажи им, чтобы убирались из дома. Что мы взрываем его гребаный дом, и он сядет в тюрьму. Жена и ребенок могут уезжать, мне все равно. Отпусти их, но сначала забери пистолет того парня.


Ты готов идти? Большой взрыв? Прохладный. Давайте приступим.


Огонь в яму! Огонь в яму! Огонь в — Бум —яму!


К черту все, давай выбираться отсюда.


Я просто существую от мгновения к мгновению. В моем прошлом нет смысла. Мое настоящее невыносимо. Я не ожидаю, что мое будущее будет существовать.


Мы с Рикки просто бежим каждый день, чтобы затуманить болью то, что можно было бы сразу увидеть, не отвлекаясь постоянно.


Когда порочность этого мира предстает перед вами в его руинах, и вы обнаруживаете, что погрязли в нем, а не наверху, на что у вас есть надежда? Все, к чему привели мои слабые действия до сих пор, - это страдание для меня, моих детей, моей жены и детей тысяч людей, которых я не знаю.


Я снова в пути, провожу тренировки в другом безликом городе, сижу в пустом гостиничном номере. Моя жена умоляет меня по телефону.


“Пожалуйста”, - умоляет моя жена, всхлипывая между словами. “Пожалуйста, просто изменяй мне, пока тебя нет. Пожалуйста, просто иди и сделай это. Позволь мне оставить тебя с чистой совестью. Освободи меня и детей. Я не могу последовать за тобой в это темное место ”.


Я кладу трубку, не отвечая. Я слишком напуган, чтобы обмануть и уйти, и поэтому мы терпим.


Буддисты говорят, что вы должны отпустить все вещи. Что вы должны избавиться от своей привязанности к мирским благам, к своим профессиональным успехам и даже к своим любимым, прежде чем сможете освободиться от боли и страданий.


Я совершенно оторван от мира. Я ни во что не инвестирован. Я должен быть в нескольких шагах от просветления.


Но я всего лишь сумасшедший.


VIII | Наука и чакры


ВРАЧИ и исследователи впервые заметили это явление в Сербии и Боснии после войны в начале 1990-х годов, первого конфликта, в котором современные западные армии с современной броней и снаряжением встретились с современной западной медициной. Солдаты с обеих сторон пережили взрывы, которые привели бы ко Второй мировой войне, Корее или Вьетнаму. Бронежилеты и шлемы получили осколочные ранения, бронетехника пережила взрывы, а солдаты ушли, казалось бы, невредимыми от того, что два десятилетия назад было бы равносильно смертному приговору.


Но они не были невредимы. Симптомы их травм проявились только позже. Врачи в Сербии заметили странное сочетание жалоб от ветеранов Балканской войны в бывшей Югославии. Головные боли, которые не проходили. Утраченные воспоминания или вызовы, формирующие новые. Изменения личности. Неспособность принимать решения или разрешать проблемы. Нарушения сна, бессонница или ночные кошмары. У некоторых были легкие жалобы, которые просто мешали повседневной жизни. Некоторые вообще едва могли функционировать.


У солдат был новый вид ранения, о котором ранее не было известно, потому что ни одна жертва, которая когда-либо получала его, не прожила достаточно долго, чтобы рассказать об этом. Название этого нового состояния? Вызванная взрывом черепно-мозговая травма.


Ранее о ЧМТ знали стареющие футболисты, боксеры или жертвы автомобильных аварий и падений с высоты. В каждом из этих случаев имело место сотрясение мозга - состояние, знакомое как врачам, так и непрофессионалам. Во время сотрясения мозг врезается внутрь черепа, либо потому, что твердый предмет попал прямо в череп, либо потому, что череп двигался очень быстро, а затем внезапно остановился. Начальные симптомы сотрясений мозга хорошо известны: головные боли, рвота, дезориентация. Долгосрочный эффект, ЧМТ, вызванный сотрясением мозга, менее изучен, но продолжение многочисленных инцидентов с повреждениями увеличивает риск необратимого изнурительного повреждения головного мозга и эффектов, подобных болезни Паркинсона.


Но череп и мозг созданы для того, чтобы выживать при травмах такого типа. Нашим предкам, живущим на деревьях, эволюционно необходимо было все еще находить пищу после случайного падения на землю им на голову. Сотрясения мозга - это естественные события, к которым наш организм подготовлен. Взрывные волны от детонации, с другой стороны, не возникают естественным образом. У нас нет внутренней защиты.


Взрывная волна - это прославленная звуковая волна, подчиняющаяся всем тем же основным законам физики. Она может отражаться. Она быстро рассеивается на расстоянии. И она может проходить сквозь объекты, такие как человеческое тело. Когда взрывная волна вибрирует в веществе — стенах, автомобилях, человеческих тканях, — она движется со скоростью, соответствующей плотности материала, через который она проходит. Воздух не плотный, и поэтому взрывная волна движется относительно медленно, хотя все еще со скоростью несколько тысяч футов в секунду, в зависимости от типа взрывчатого вещества, использованного для первоначального создания взрывной волны. Бетонные стены и заполненные жидкостью органы, однако, плотные, и взрывная волна ускоряется в этих материалах. Повреждение материала, а следовательно, и тела, происходит на барьере между плотными и воздушными веществами.


Представьте, что вы стоите слишком близко к заминированному автомобилю, взрывающемуся на городской улице. Когда взрывная волна попадает в ваш кишечник, она ускоряется, проходя через внешнюю оболочку человеческого тела, заполненные жидкостью мышцы брюшной стенки и попадая в толстую кишку. Но там она попадает на открытый воздух и замедляется, вызывая рези, разрывы и истирание. Та же травма возникает, когда волна возвращается в противоположную стенку толстой кишки и так далее по всему телу. На каждом стыке плотностей силы сдвига и быстрое расширение и сжатие приводят к разрушительным повреждениям. Кровоизлияния в тонком и толстом кишечнике и внутреннее кровотечение. Почки отсоединяются от хрупкой соединительной ткани и отказывают. Тонкие альвеолы разрываются и наполняют легкие кровью, вызывая удушье жертвы. А в мозге даже небольшие взрывные волны могут иметь серьезные последствия.


Ученые и врачи когда-то считали мозг большим, наполненным жидкостью органом, ничем не отличающимся в этом отношении от вашей печени и относительно устойчивым к повреждениям от взрыва. Затем случилась Босния, и у раненых ветеранов появились невиданные ранее симптомы черепно-мозговой травмы. Когда взрывная волна попадает в голову, она ускоряется на каждом пороге, проходя через кожу, череп и мешок с амортизирующей жидкостью, которая окружает две главные доли мозга. Затем волна сталкивается с крошечными нервными окончаниями, неврологическими волокнами и слабыми синапсами. Столкнувшись с парой соединений с миллиардной плотностью, оно режет, напрягается, разрывает и прокладывает себе путь к задней части черепа и выходит с другой стороны.


Солдат, переживший эту травму, часто не подозревает об этом. Если его застигнут вблизи мощного взрыва, то в первую очередь следует опасаться осколочных повреждений остальной части его тела — у него может идти кровь из ампутированных культ или колотых ран на теле. Если он находится в бронированном грузовике, его может швырнуть внутрь стальной коробки, он ударится головой в шлеме о потолок и получит обычное сотрясение мозга в дополнение к любым повреждениям, вызванным взрывом. В обоих случаях долгосрочный кошмар ЧМТ становится очевидным только после того, как непосредственные острые травмы вылечены и они выжили.


Однако самые коварные повреждения происходят во время миссий, когда вы думаете, что с вами все в порядке. Когда вы видите, как асфальт взрывается перед вашим автомобилем, когда вы с криком мчитесь по пустынному иракскому шоссе. Водитель слишком поздно замечает опасность, пытается остановиться и вильнуть, но лобовое стекло внезапно заполняется дымом и обломками, когда взрывная волна захлестывает переднюю часть грузовика. Ваша грудь колотится, в ушах звенит, а голова раскалывается под тяжестью крэка . Куски асфальта врезаются в бронированное стекло, а куски бампера, решетки радиатора и фары разорваны и разбросаны. Ваша передняя шина с глухим стуком въезжает во вновь образовавшуюся воронку и выезжает из нее, когда ваш автомобиль, наконец, со скрежетом останавливается. Вы осматриваете себя; все пальцы рук и ног на месте. Крови или недостающих частей нет. Ремни безопасности приковали вас к сиденью. Оживает радио. С вами все в порядке, спрашивает командир конвоя. Все в порядке?


Ты смотришь на водителя, он смотрит на тебя. Вы оба смеетесь, когда адреналин берет верх, и тебя начинает трясти. Черт возьми, да, вы в порядке. Самые удачливые сукины дети на планете.


Но ты не в порядке. Внутри твоей головы нервные связи, которые раньше существовали, были разорваны. Если взрыв был близок и нанесен больший ущерб, вы, возможно, утратили навыки геометрии в старших классах средней школы, координацию, необходимую для привязывания мушек к рыболовной катушке, или способность принимать решения в супермаркете о том, какое мясо купить. Если вам повезет, вы потеряли только первые шаги вашего сына или ночь, когда вы попросили свою жену выйти за вас замуж.


И если вы специалист по взрывотехнике, один из моих братьев, скорее всего, у вас не только одна удачная царапина, только один взрыв, когда вы были слишком близко. У вас их десятки. Или сотни. Снаряженные из вспененного материала EFP, которые детонируют, когда вы пытаетесь их обезвредить. 130-миллиметровые артиллерийские снаряды в виде ромашек, которые попадают в ваш автомобиль по пути на вызов. Бомбы в грузовиках, которые вы решаете взорвать, но должны находиться в пугающей близости, наблюдая, охраняя и не давая детям подходить слишком близко в густонаселенном центре города. Масштабный снос с целью уничтожения сотен тонн складированного оружия, найденного в тайниках. Взрывы на тренировках, когда вы готовитесь к развертыванию в первую очередь. Каждый день что-то взрывается. Каждый день ваш мозг разрывается еще немного.


Взрывные волны разрушают воспоминания и функции. Они оставляют дыры там, где раньше была ваша личность. Вы теряете части своего прошлого и испытываете трудности с сохранением настоящего или переделкой будущего. Сильный, способный солдат теперь не может спать, не может различать голоса и шумы, легко отвлекается, устает, беспричинно плачет на людях и не знает, что заказать на ужин. Где заканчивается сумасшествие и начинается ЧМТ? Кто знает?


Хорошая новость заключается в том, что ваш мозг может восстанавливать пути, и вы можете вернуть утраченные навыки. Особенно тяжелые жертвы ЧМТ, те, кто потерял способность говорить или ходить, часто в конечном итоге заново осваивают эти навыки после месяцев и лет изнурительной терапии. Но новые пути длиннее, сложнее и требуют больше энергии для использования. Те, у кого ЧМТ, вызванная взрывом, могут испытывать усталость многих разновидностей и интенсивности. Эта усталость не похожа на усталость после долгой тренировки. Эта усталость настолько велика, что ты не можешь встать с постели, принять душ, приготовить завтрак или собраться с силами набрать номер телефона. Некоторым трудно выполнять самые элементарные задачи повседневной жизни. Некоторым просто трудно сосредоточиться, выполняя сложную задачу в течение длительных периодов времени. Ваш мозг буквально болит, потому что он устал. Ему пришлось работать намного усерднее, запускать нейроны на гораздо большее расстояние, чем до травмы. У вас больше нет некоторых эффективных нейронных путей, заложенных в младенчестве, когда вы учились поднимать красный кубик и ставить его на синий. Теперь ваш мозг пробегает марафон, чтобы выполнить ту же задачу. Если вам повезло, как мне, то усталость и боль просто наступают после долгого дня размышлений, решения сложных проблем или освоения новых навыков. Ваш разум и тело истощены процессом. Это причиняет такую боль, что лишает меня способности общаться.


Я не просто сумасшедший. У меня разбитый мозг, измученный саморемонтом.


Мы с моим новым психиатром проводим сеанс управляемой медитации. Я не расслаблялся месяцами, и это должно помочь. Я сажусь в свое кресло с прямой спинкой, закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на ее словах.


“Сначала почувствуй свой большой палец левой руки”, - говорит она. “Согни большой палец левой руки. Сожми его как можно сильнее. Хорошо. Теперь расслабьте его. Теперь ваш левый указательный палец. Теперь медленно. Почувствуйте, как нарастает напряжение в каждом пальце и во всей руке, а затем отпустите его.


“Сбрось напряжение и расслабься”, - говорит она.


Но я не могу расслабиться. Я уже согнул левую руку и большой палец правой руки, и правую кисть, и правую руку, и живот, и ноги, и ступни, прежде чем она сделала это выше моего локтя. И в любом случае, я не могу управлять Безумием, и я не могу выпустить его.


“Хорошо”, - говорит мой новый психиатр, предполагая, что я следовал каждому отдельному шагу, а не забегал вперед до конца.


“Теперь мы дышим”, - говорит она. “Дышите глубоко в основание живота. Дышите всей своей грудной клеткой. Дышите в основание позвоночника. И расслабьтесь ”.


Но я не расслабляюсь. Безумие разрастается в моей груди. Я глубоко дышу, и оно наполняется безумием. Я полностью выдыхаю, но моя грудная клетка все еще полна.


“Раздвинь ключицы. Будь присутствующим. В своем уме”, - говорит она.


Мой разум осознает. Он сидит за моими закрытыми веками, уставившись в ничто. Он направляет напряжение, дыхание. Он видит сквозь тьму.


Но мой разум не центрирован. Он не сбалансирован, не лежит равномерно за моими веками. Он дрейфует, сначала едва отдавая предпочтение левому глазу перед правым, затем соскальзывает еще дальше в сторону, а затем и вовсе забывает о правом. Мой разум находится слева от моих глаз, оглядывается под углом на черную пустоту, бесконечно простирающуюся перед полем зрения моего физического тела. Я сижу рядом с собой и дышу.


Мой новый психиатр говорит мне открыть глаза.


“Как это было?” - спрашивает она. “Ты чувствуешь себя более расслабленным?”


Я описываю, как мой разум уплыл за пределы моих закрытых век. Как я смотрел в глубины, потеряв равновесие.


“Очаровательно!” - восклицает она.


Сегодня день рождения моего четвертого сына. Ему сегодня два года, и семья приехала на вечеринку. Бабушка и дедушка, тетя и двоюродный брат. Даже Рики неожиданно зашел к нам, когда впервые смог приехать. Его маленькой дочери сейчас четыре года, она растет слишком быстро, хотя и не смогла прийти на вечеринку.


Двухлетний ребенок радостно разворачивает подарки, открывает для себя головоломки, игры и машинки. Он открывает красную мягкую игрушку и с визгом ныряет на нее и катается по ковру, а его старшие братья щекочут и хихикают вместе с ним.


Я не помню ни одной из вечеринок по случаю их второго дня рождения.


Я концентрируюсь на прицелах и звуках и проверяю свою винтовку. Я проглатываю это, наблюдая, анализируя, кодируя. Запомни это, Брайан. Запомни это.


Моя жена достает фотоаппарат и извлекает “сыр” из путаницы рук и ног на полу. Дедушка ищет еще один кусок торта. Бабушка наблюдает за происходящим с легкой улыбкой на губах.


Но это уже начинает ускользать. Затихающее эхо. Я концентрируюсь сильнее.


Помни об этом, Брайан!


Я хватаюсь за ускользающий песок обеими руками. На этой вечеринке осталось много пустых мест, которые нужно заполнить, но в дне моего ведра дыра, и к концу дня его почти не осталось.


Я умер в Ираке. Прежний я уехал в Ирак и так и не вернулся домой. Мужчина, за которого вышла замуж моя жена, так и не вернулся домой. Отец троих моих старших детей так и не вернулся домой. Если бы я не умер, я не знаю, как еще это назвать.


Мне нравился прежний я, тот, кто играл на гитаре, смеялся над тупыми фильмами и любил читать целыми днями. Тот я умер от тысячи взрывов. Умер, покрытый детской кровью. Умер, глядя в дуло моей винтовки, беспомощная женщина в перекрестии прицела и мой палец на спусковом крючке. Этого меня больше нет.


Новый я в бешенстве и не могу усидеть на месте. Новый я не смеялся целый год. Новый я плачу, читая сказки на ночь своим детям. Новый я планирует умереть завтра. Новый я бегает почти каждый день, бежит до тех пор, пока не подгибаются колени. Новый я повсюду таскает с собой винтовку. Новый я прокручивается на ускоренной перемотке. Новый я сумасшедший.


У нового меня раздутые мозги, как у швейцарского сыра, и он не помнит всего старого меня. Но он помнит достаточно. Достаточно, чтобы устыдиться. Достаточно, чтобы скучать по старому мне. Достаточно, чтобы возмущаться прежним мной. Возмущаться тем, как все оплакивают его, в то время как я стою прямо перед ними.


Ты помнишь, когда папа был? Этого папы больше нет. Он больше не делает таких вещей. Ты помнишь, когда мы были счастливы? Муж больше не счастлив.


Может быть, моей жене следует достать письмо, которое я оставил своим сыновьям, и прочитать его им. Может быть, это объяснило бы, почему папа не вернулся домой.


Когда ты идешь на войну, умираешь и возвращаешься домой сумасшедшим и с расшатанными мозгами, ты можешь наблюдать, как твоя семья справляется без тебя.


Все тоскуют по старому мне. Никто особенно не хочет быть с новым мной. Особенно я.


Студия йоги находится на втором этаже довольно темного торгового здания 1960-х годов. Этот плоский фасад магазина, однотипный корпус и панорамные окна диссонируют с историческим кварталом из кованого железа и кирпича, широкими площадями и памятниками в центре Саванны, где я провел две недели, пока в дороге преподавал на местном армейском посту. Тонкий потертый ковер покрывает скрипучую лестницу, ведущую в душную студию. На Юге лето, и обогреватель включен. Намеренно.


Мой новый психиатр первым предложил йогу. Она обеспечивает симметрию и освобождение, которых я жажду. Напряжение мышц сводит с ума. Повторение притупляет, а затем освобождает разум. В неудачный день формы требуют от меня всей концентрации: мои ноги дрожат, руки подергиваются вместо глаз, и я сдерживаю Безумие еще на час. В хороший день течение на мгновение обращает вспять Безумие, и мой исцеляющий разум присутствует под движением и отдельно от него. Йога - это дубинка и скальпель. Йога - это истощение и озарение.


Моя йогиня любит горячую йогу, и у нее есть обогреватели, работающие в просторном помещении с деревянным полом. Я раздеваюсь настолько, насколько позволяет общественная скромность, и пот выступает у меня на лбу, даже когда мы сидим, скрестив ноги, ожидая начала нашей практики.


Йогиня выходит в переднюю часть комнаты и садится на свой собственный коврик, скрестив ноги и положив ступни на верхнюю часть бедер. Она моложе и ниже меня ростом, спортивная, уверенная в себе, с высоким спокойным голосом и даром расслаблять всех вокруг. Я бы счел ее присутствие и выбор обтягивающей одежды отвлекающими, если бы не был так смущен тем, что я сумасшедший.


“Мы начинаем нашу практику йоги с произнесения слова ‘Ом’, - начинает моя Йогиня. “Когда вы произносите свое "Ом", извлеките его из самой глубокой части себя. Прижмитесь бедрами и плотью к земле под нами. Ваш Ом исходит оттуда, вверх по вашему телу, через ваши легкие и изо рта ”.


Я сажусь ровно, широко раскрыв рот, и готовлю свой Ом так хорошо, как только умею.


“Мы пошлем наш Ом во вселенную”, - говорит Йогиня. “Наш Ом соединится и гармонизирует со всем, что есть. Затем мы отпустим это”.


Она делает глубокий вдох, и огромное "Ом", удивительно громкое и глубокое, извергается из маленькой фигурки, сидящей передо мной. Остальная часть класса присоединяется, выбирая ее октаву или другую выше или ниже.


Мое дыхание наполняет легкие до самого живота, и я застенчиво выпускаю свой Ом. Мой голос глубокий, но мой Ом не резонирует. Он тонкий и сдержанный.


“Не суди о своем Ом”, - мысленно говорит Йогиня в моем сознании, но Безумие так просто не отпускает.


Когда наше коллективное Ом становится воспоминанием об эхе, и возвращается горячая влажная тишина, Йогиня начинает виньясу, поток, последовательность поз и форм, которые истощают и обновляют разум и тело.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


Гора. Наклон стоя вперед. Планка и ниже. Собака вверх. Собака вниз. Ноги вперед. Гора. Повторите свою виньясу.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


Сначала я должен подумать о формах, следить за расположением своих рук, сосредоточиться на повороте руки, вытягивании ног, вытягивании Уджайи, звучащего дыхания, из глубины моего живота. Первая виньяса неуклюжая; мысли моих мышц полны винтовок и пистолетов и переходов между ними, и мое тело изо всех сил пытается вспомнить формы. На второй виньясе уже выступает пот, удушающий жар превращает блеск кожи в ручеек. Третья выравнивает мое дыхание и движения. Четвертую я не помню.


Теперь я все больше и больше времени провожу в госпитале штата Вирджиния. Высокий, серый, с четырьмя крыльями и куполом в виде тюбетейки наверху, госпиталь ветеранов в Буффало - это монолит скорби и потерь; этот мавзолей мог бы увеличиться вдвое, но все равно был бы недостаточно велик, чтобы вместить все то горе, которое в нем обитает. Я начал как пациент в отделении неотложной помощи из-за проблем с сердцем. Но оказалось, что это было сумасшествие, а не сердечный приступ. Так что теперь я хожу в отделение психического здоровья на десятом этаже, а не внутренней медицины на восьмом.


Более длительная поездка на лифте дает вам мгновенное облегчение, вы чувствуете себя здоровее, сравнивая себя с другими пациентами. Дряхлые ветераны Второй мировой войны, получившие ампутацию в результате боевых действий или диабета, сгорбившиеся в своих инвалидных креслах и одетые в легкие халаты и бейсбольные кепки, обозначающие их последний корабль или подразделение. Ветераны Вьетнама, всегда в утепленных камуфляжных куртках, защищающих от зимнего холода, покрытых нашивками с надписями “Эти цвета не бегут” и “Никогда не забывай” в честь военнопленных и МИА. Ребята помоложе, в темных джинсах и со слишком короткими волосами, проделали со мной путь до Десяти. На одном парне коричневая футболка с изображением солдата в стиле комиксов, полное снаряжение, рука на винтовке, ампутированная правая нога заменена эргономичным гибким беговым протезом. Рядом написано “Ты должен был убить меня, когда у тебя был шанс”.


Ты смотришь в пол. Они делают то же самое. Ты проверяешь свою винтовку. Они делают то же самое. Ты подходишь к той же стойке регистрации. Ты сидишь в том же зале ожидания. Ты ждешь своей очереди, чтобы рассказать о своем безумии. В тишине.


Сегодня я отворачиваюсь от отдела поведенческого здоровья и направляюсь на нейропсихологическое тестирование. Это следующий шаг в моей оценке. Насколько я сумасшедший, так это изуродованный мозг?


Я вхожу в небольшой кабинет и сажусь напротив молодого темноволосого доктора философии. Она записывает мою историю болезни, историю службы, род занятий и факторы стресса, используя длинный, только что заточенный карандаш на хрустящем белом бланке. Мы, наверное, одного возраста, но сегодня, сидя в этом кресле и после поездки на лифте, Безумно следуя за моей тенью, я чувствую себя вдвое старше этой многообещающей девушки со свежим лицом, сидящей за столом напротив меня.


“Чем вы занимались в армии?” - спрашивает доктор философии.


“Я разбирал бомбы”. Теперь это мой стандартный ответ.


“Как часто?”


“Большинство дней. Некоторые дни были хуже других”.


“И ты был в безопасности, пока делал это”, - невинно предполагает она.


Я не уверен, как на это ответить.


“Ну, враг пытается убить тебя. Так что нет, не совсем”. Это лучшее, что я могу сделать. Она выглядит смущенной.


“Так вы не обезвреживали бомбы? Эти бомбы изготовил враг?” - спрашивает она.


Я думаю, она начинает понимать это.


“Правильно. Те придорожные самодельные взрывные устройства, о которых вы слышали в новостях”.


“Значит, каждый день ты думал, что умрешь?”


“Можно сказать и так”.


Яростное набрасывание заметок.


“Так когда у тебя была черепно-мозговая травма?” она спрашивает.


“Все время”.


“Что вы имеете в виду?”


“Я каждый день что-нибудь взрывал. Иногда враг пытался взорвать нас. Иногда мы были достаточно далеко. Иногда это было не так”.


Еще более яростные записи.


“Держу пари, что ОКР полезно в вашей работе”, - отмечает она.


“Да, это может быть”. Сейчас менее полезно.


“У нас здесь нечасто встречаются такие мозги, как у тебя”, - заключает она.


Интересно, хорошо ли это?


Мы встаем, и она ведет меня на испытательную станцию. Пустой стол, белые стены, бледный институциональный блокнот, четыре желтых карандаша с номером два. В течение трех часов я повторяю цифры по порядку, запоминаю непонятные списки животных и овощей, произвожу арифметические действия в уме, рисую геометрические фигуры, а затем снова вспоминаю названия этих животных и овощей. Зебра жираф корова белка лук сельдерей капуста шпинат. Видишь, я могу сделать это сейчас.


Почему я могу запоминать формы и названия овощей, но не события своей жизни в том виде, в каком я их проживаю?


Проблема не в том, что я тупой. Проблема в том, что я сумасшедший. Похоже, это не проверка на прочность.


Теперь мы переходим к ближайшему большому, квадратному настольному компьютеру, где она вызывает устаревшую сине-белую текстовую программу. Я должен оценить свои чувства беспокойства и стресса. Теперь мы к чему-то приближаемся.


У вас дрожат руки? Чувствуете ли вы себя на взводе? Вам трудно усидеть на месте? Вы боитесь, что люди хотят до вас добраться? Вам страшно выходить на улицу? Вы в ужасе от будущего? У вас проблемы со сном? Переживаете ли вы травмирующие события во время бодрствования?


Никаких вопросов о подергивании глаз. Никаких вопросов о бульканье. Никаких вопросов о том, чтобы повсюду носить с собой винтовку.


Конечно, никаких вопросов о сумасшедшем чувстве.


Неудовлетворенный, я заканчиваю компьютерный просмотр и иду в ярко освещенное флуоресцентным светом подвальное кафе на ранний обед из переваренной курицы, ожидая результатов моих тестов и результатов скрининга. Я надеюсь на положительный результат, положительную находку, массовый отказ какой-нибудь сферы или коры головного мозга. Я тоскую по физической причине этих безумных симптомов. Физическое повреждение моей головы наконец-то стало бы объяснением, причиной, козлом отпущения. Я доедаю свою вялую брокколи и возвращаюсь в свободный кабинет врача на десятом этаже.


Мои результаты разложены перед симпатичной докторской диссертацией. Галочки в основном в правой части белой страницы, написанной от руки. Так или иначе, я сдал тест на максимум.


“Каждый мозг устроен по-разному, и каждый мозг поврежден по-разному”, - говорит доктор философии. “Большинство людей были бы в восторге от ваших пространственных и когнитивных способностей. Мы не знаем, как работал ваш мозг раньше, но мы знаем, что сейчас он работает нормально ”.


“Значит, у меня нет ЧМТ?”


Она размышляет.


“Нет, у вас, вероятно, есть какие-то повреждения. Никто не мог бы сделать то, что вы сделали, и не получить повреждений. Это просто не влияет на вашу кратковременную память или рассуждения”, - говорит она.


Жираф Зебра Корова белка Шпинат Сельдерей Лук капуста. Нет, я думаю, что нет.


“А как насчет долговременной памяти?”


“Я не в твоей голове”, - говорит она. “Я не знаю, что там раньше было. Я не знаю, что ты потерял, и нет способа проверить это”.


“Но что-то не так. Что это?”


“Проблема не в твоем мозге”, - говорит она. “Проблема в том, как ты реагируешь на свой мозг”.


Итак, я сумасшедший. Но я это уже знал.


Пот теперь ручьем течет по моему лицу, щиплет глаза, свисает и капает с носа, мой коврик передо мной скользкий.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


Я теряю счет виньясам . Поток ослабляет мои путы, освобождает мой разум из клетки ныне отвлеченного тела. Она движется вместе с моим Уджайи, Сумасшедшим, образующим лужу на полу.


Мой разум следует за моим Ом, состоящим из дыхания и испещренным слюной, выпущенным во вселенную, назад во времени, без времени, континуум текущей реки, без начала и конца. Мой разум течет вверх по течению, погружается в ХАОС Киркука, к поступающему зову, к ритму вечной битвы.


Воин призван, и Воин уходит. Так было всегда. Кто пойдет? Я пойду.


Когда раздается звонок, начинается балет. Сначала доспехи. Сначала мой dō, моя кираса, мой бронежилет. Затем плечи, содэ, пристегнутые ремнями. Текко у меня на руках. Мой кабуто у меня на голове. Тысячи раз до этого. Тысячи раз снова. Миазмы веков, но тот же танец. Катана и вакидзаси, палаш и кинжал, винтовка и пистолет. Так было всегда в нашем человеческом потоке. Мой Ом - это их Ом.


Винтовка в руке, suneate на моих голенях, Чатуранга Дандасана. Моя виньяса вытекает из ХАС, чтобы обрести безопасность, пойти на зов, принять вызов. Опоясанные нагрудниками и кольчугами, под дрожь и лязг металла о металл, мы встаем в круг, окружая капеллана, Падре, освящающего нашу миссию, стоящего на одном колене, с опущенной головой, винтовка приставлена ко лбу. Крест на наших шлемах, благословение перед битвой. In Nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti . Приклад, ствол, магазин, оптика. Течение продолжается.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


Мой дедушка выбегает с десантного катера на холодный, измученный штормом пляж. Его самолет приземляется на заросшем джунглями острове, крошечном пятнышке в широком мирном море. Он атакует кишащее комарами виргинское поле смерти. Он падает в шварцвальде.


Я всего лишь капля в реке. Мое безумие - всего лишь капля в капле в реке. Мое безумие всегда было, если не во мне, то в реке. Течение продолжается.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


Благословленные, в кольчугах, вооруженные и верхом на лошадях, мы отправляемся на зов.


Когда мы добрались до пустынного угла улицы в южном Киркуке, иракская полиция уже была на месте происшествия, стреляя по самодельному взрывному устройству из своих АК-47.


“Сколько раз мы говорили им, что они больше не могут так поступать?” Я излила разочарование, ни к кому конкретно не обращаясь.


“Это их страна, и они будут делать то, что захотят”, - ответил Каслмен. “Но если они не прекратят это сейчас, мы уйдем”.


Иракцам не хватало роботов и подготовки, и поэтому стрельба по самодельному взрывному устройству из винтовки была привлекательным вариантом для отчаявшихся или слегка вменяемых. Однако у более типичного солдата иракской армии или полицейского не было особого желания взывать к Иншааллаху, а просто подойти к самодельному взрывному устройству и разрубить его на части вручную. На самом деле именно это и произошло, когда Менгерсхаузен разгрузил робота, а я начал изготавливать заряд взрывчатки. Каслман все еще обсуждал требования безопасности с нашей местной пожарной командой пехоты, когда к нам подошел полицейский в штатском с пластиковой коробкой в руке.


“Теперь все в порядке”, - сказал он на ломаном английском. “Теперь все в безопасности. Все сделано. Я делаю это. Теперь все в порядке. Ты иди домой ”.


“Что теперь в порядке?” Спросил я, забирая пластиковую коробку у иракского полицейского.


“Я отключил ее от бомбы. Никакого взрыва. Все в порядке”, - ответил он.


“Где бомба, от которой ты ее отрезал?” Я спросил немного более прямо.


“Вот здесь, вы это видите”, - сказал он и указал на большой бетонный блок, стоящий перед кучей мусора менее чем в двадцати ярдах от нас. Слишком близко, слишком близко.


Я подавил желание выбросить потенциально опасный компонент бомбы, как боевую гранату, и вместо этого внимательно рассмотрел его. Черная пластиковая коробка размером с мой кулак, достаточно большая, чтобы спрятать компоненты для запуска. Из отверстий в коробке выходило несколько длинных белых и красных проводов, концы которых недавно были срезаны ножом этого полицейского. Но что-то было не так.


“Где была эта коробка?” Я спросил снова.


“На стороне. На бомбе. Прямо здесь. Я ее отрезал. Теперь все в порядке. Теперь тебе очень хорошо”, - настаивал молодой полицейский.


Я узнал этого конкретного полицейского. Он был одним из их номинальных детективов и лидеров, с хрупким телосложением и смущающе тонкими усиками над вспотевшей верхней губой. Я не доверял ни одному иракскому полицейскому, и они не доверяли нам, но этот был курдом, и он никогда специально не втягивал нас в какие-либо неприятности, насколько я знал. Моложе меня, но у него, вероятно, был выводок из восьми детей и жена дома, в какой-нибудь лачуге за рекой. У них у всех был.


Я посмотрел на коробку и на указанное им самодельное взрывное устройство. Зачем смертнику устанавливать легкодоступный спусковой механизм снаружи, в противном случае, замурованного в бетон? Сам тяжелый блок теперь был покрыт вмятинами и трещинами, свидетельствующими о том, что полиция долгое время стреляла по устройству, но не добилась особых успехов в его разборке. Почему бомбардировщик стал бы легкой мишенью для нас?


Я посмотрел на остальных членов моей команды. Теперь Менгерсхаузен поставил робота почти на бетонный блок и тянулся к нему одной тяжелой рукой из нержавеющей стали. Взрывчатка была обработана, Кинер занял свое обычное место за рулем. Каслман был на открытом месте, рассматривал бетонный блок в бинокль, направляя Менгерсхаузена внутрь. К северу, западу и югу от нас нас окружали густые, непроходимые трущобы и безликие многоквартирные дома. К востоку от нас протекала река, а за ней, на дальнем берегу, на крышах лачуг собрались зеваки, наблюдающие за каждым нашим движением. Наблюдаю и жду.


“Эй, Каслмен, посмотри на это”, - крикнул я и бросил ему черную пластиковую коробку.


Каслмен поймал ее, просмотрел один раз, а затем вскрыл кончиком ножа. Пластиковая коробка была пуста. Провода внутри ни к чему не вели; их просто завязали узлом, чтобы они не выпадали.


Это был розыгрыш.


“Эй, Менгерсхаузен, будь осторожен с этим. Это неправильно”, - обратился Каслман к своему роботу-водителю.


Но было слишком поздно. Мой мир взорвался громом, ненавистью и смятением, уши оторвало от моего черепа. Ударная волна швырнула меня на землю и лишила чувств и способности рассуждать. Мимо пронеслось облако удушливой пыли, и вокруг нас посыпались куски бетона, градины, которые отскакивали от моего шлема и крыши хаммера. В нас попали из миномета? Реактивная граната? Случайный взрыв одного из наших взрывных устройств? Я покачал головой и попытался встать, но обнаружил, что не могу стоять. Я понял это, только когда роботизированная шина, подпрыгивая , покатилась к нам, словно ребенок бросил ее в игре, катясь между нашим бронированным грузовиком и следующим.


Позже я узнал, что Менгерсхаузен пытался просунуть свой роботизированный захват под передний выступ бетонного блока, перевернуть его и осмотреть мягкое днище. Было ли это действием подъема? Толкание? Мы так и не узнали.


Когда самодельное взрывное устройство взорвалось в двадцати ярдах от нас, оно разорвало четырехсотфунтового робота на куски, искалечив его до неузнаваемости, оставив после себя только задний обрубок ампутированной руки и единственный набор бугристых гусениц. Взрывом во все стороны разлетелся огонь из расплавленного металла и зазубренные камни, выбило окна и шины у мягких иракских полицейских грузовиков и забрызгало борт нашего бронированного "Хамви". Кинер и Менгерсхаузен были в безопасности от осколков в грузовике. Каслман укрылся за блоком двигателя, когда осознал опасность поддельного спускового механизма. По счастливой случайности или бессознательной привычке я держал большую часть кабины хаммера между мной и самодельным взрывным устройством; были видны только мои голени и макушка головы.


Я спокойно похлопал себя по ногам и ботинкам и был поражен, не обнаружив крови. Я снова попытался встать и обнаружил, что становлюсь лишь немного устойчивее. Все обо мне наша охрана внезапно активизировалась, сержант взвода рявкнул, приказывая своим башенным стрелкам проснуться и осмотреть крыши в поисках боевиков. Иракская полиция в замешательстве жалась к обочине, за исключением детектива с пронырливыми усами, который отключил фальшивый черный ящик. Он размахивал руками в воздухе и вопил, что он глуп и склонен к самоубийству и никогда больше не подойдет к бомбе.


Я поднес винтовку к щеке и посмотрел через оптику на другой берег реки и трущобы. Изображение сайта сильно подпрыгнуло. Я проверил свой захват и положение руки; каждый мускул помнил, куда двигаться. Почему я не могу сделать точный выстрел? Я крепче вцепился в винтовку, но все еще не мог успокоиться. Я сделал глубокий вдох, как меня учили, и попробовал снова. Красная точка танцевала от русла реки до неба.


“Эй, капитан, ты в порядке?” - позвал Каслмен, проверяя и подтверждая безопасность команды.


“Да, я в порядке”, - отозвался я.


“Ты уверен”, - повторил он и указал на мою ногу.


Я посмотрел вниз. Моя левая нога неудержимо дергалась, как у мертвого животного в предсмертных судорогах. Я хотел, чтобы моя нога не двигалась, но ею завладели, и дикие спазмы не ослабевали. Неудивительно, что я не мог стрелять и едва стоял. Когда физические симптомы выброса адреналина взяли верх, мои вены начали закипать. Отстраненность уступила место гневу, шок - жажде крови. Они пытались убить меня на хрен. Пошли они. К черту это место. Мы возвращаемся домой.


Я поднял винтовку и снова осмотрел крыши, но после взрыва не осталось ни одного силуэта. Я искал цель, где можно было бы выразить свое разочарование и бессилие, но таковая не появилась. Оружие нашей службы безопасности тоже молчало, и установилась странная тишина, когда стало ясно, что мина-ловушка не была сигналом к засаде.


“Я иду ко дну”, - объявил Каслмен.


“Да пошел ты на хрен”, - ответил Кинер.


“Я есть. Кто-то должен это прояснить, и у нас нет другого робота. Достань бомбовый костюм. Надень его на меня. Я занимаюсь поиском второстепенных персонажей в одиночку, а затем мы собираемся убраться отсюда к чертовой матери ”.


Долгий путь. Облачен в доспехи, подпоясан нагрудником, шлемом, гетрами и воротником. Восемьдесят фунтов бронированного кевлара. Никто не может надеть бомбовый костюм в одиночку; ваш брат должен одеть вас, подтянув комбинезон, заправив массивную куртку, серьезный в своей тщательной тщательности. Последняя проверка, опустите маску, а затем в одиночку бросайтесь в бой.


Нет более прямого противостояния воли между бомбардировщиком и техником EOD, чем the Long Walk. Надевайте костюм, оставляя винтовку и охрану, чтобы перехитрить своего противника нос к носу. Одинокий поиск скрытой опасности. Чтобы избежать новых опасностей, подстерегающих следующего солдата, проходящего этим путем, следующего брата или сестру EOD, следующего владельца местного магазина или водителя такси, или ребенка, играющего в забитой мусором канализации.


Никто не относится к долгому пути легкомысленно. Только после того, как все остальные варианты будут исчерпаны. Только после того, как роботы выйдут из строя, а ресурсы иссякнут. Последний выбор. Всегда.


Но когда встает выбор, когда острие ножа между глупостью и разумом, наконец, склоняется, обучение придает решимости направлять тебя к высшей цели. Каслмен ушел так, что Кинеру не пришлось этого делать. Так что Менгерсхаузену не пришлось этого делать. Так что мне не пришлось. Ты совершаешь долгий путь ради жены твоего брата, детей твоего брата и их детей, а также нерожденного потомства.


Нет большей любви одного брата к другому, чем совершить Долгий путь.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


И кресло. Я дрожу, от высоко поднятых кончиков пальцев до вытянутой руки, грудь полна звучного дыхания, бедра и дрожащие бедра, вплоть до кончиков пальцев ног. Виньяса развивается, перетекая из Адхо Мукха Сванасаны в Вирабхадрасану . Воин.


Я Воин, мой Ом и мой свободный разум. Мое Безумие растаяло под лучезарной виньясой . Я Воин всех эпох. Но я также Воин без моей винтовки. Она отброшена и забыта. Я - река, и я позволяю ей течь.


“Теперь мы переходим к дереву”, - говорит Йогиня. “Укоренитесь в земле. Широко расставьте пальцы ног. Поднимите ногу. Руки в молитвенное положение”.


Я поднимаю правую ногу и пытаюсь упереться ею во внутреннюю поверхность левого бедра. В первый раз я спотыкаюсь и пытаюсь снова.


“Не суди себя”, - говорит Йогиня. “Если у тебя проблемы с балансированием, заметь это и выброси. Если ты легко балансируешь, заметь и отпусти это”.


Я снова поднимаю ногу и принимаю прежнее положение. Я нажимаю сильнее, и на этот раз она выдерживает. Я смотрю вперед, на неподвижную точку на стене, и складываю руки. Я раскачиваюсь. Я держусь. Мое зрение начинает плыть, когда мои глаза расфокусируются и уходят внутрь. Наружу.


“Приникните к полу, к скале под нашими ногами”, - говорит Йогиня. “Почувствуйте, как ваш Ом тихо выходит из вас и в вас”.


Я - это мой Ом. Мой Ом не мой. Я отпускаю это.


“Откройся зрению”, - говорит Йогиня. “Почувствуй, как открывается чакра Третьего глаза у тебя на лбу. Позволь себе видеть. Отпусти то, что ты видишь”.


Я Дерево. Мои корни глубоки. Мой ствол тонкий. Мои руки над головой. Я раскачиваюсь. Я смотрю в пустоту.


Вращение, водоворот и глубочайшая глубина. Открывается мой Третий глаз. Серый волосатый паук выползает у меня изо лба и никогда не возвращается.


IX | Нога в коробке


ЧТО-ТО БЫЛО в цифре сто. Никому не нравилось доходить до ста миссий. Возможно, вы не сразу начнете считать, но через месяц или два большинство вернется и подсчитает. Семнадцать самодельных взрывных устройств. Двенадцать расследований после взрыва. Семь тайников с оружием, зарытых в земляных полах разрушающихся домов. Тридцать шесть миссий. Затем, месяц спустя, пятьдесят три. Шестьдесят восемь. Восемьдесят семь. По мере того, как счетчик продолжал щелкать, когда вы приближались к сотне, постоянное урчание в животе, которое появлялось при выходе из ворот FOB, теперь становилось интенсивнее. Рубеж в сто лет не имел особого значения, за исключением того, что он указывал на то, что вы работали слишком долго и скоро ваша удача покинет вас.


В культуре EOD роль Хаоса персонифицирована в второстепенном божестве Мерфи из популярного Закона Мерфи: все, что может пойти не так, обязательно пойдет. Даже самый закаленный оператор EOD обращается к Мерфи как к силе случайного отказа, чтобы объяснить любое случайное происшествие, которое замышляется с целью убить его или помешать его миссии. Веревки, которые необъяснимым образом ослабевают или лопаются. Капсюли-детонаторы, которым не удается взорвать пластиковую взрывчатку, в которую они заключены. Батареи роботов преждевременно разряжаются, несмотря на то, что они были заряжены накануне вечером. Ножи выпадают из ножен.Снаряжение на подходе , пропавшее из упакованных и учтенных сумок. Спущенные шины и треснувшие тормозные магистрали. Вентилятор охлаждения бронекостюма ломается только в самую сильную летнюю жару. На тренировках Мерфи вызывал раздражение и фрустрацию. В бою Мерфи убивал.


Техник EOD учится уважать Мерфи в юном возрасте. Подобно викингам, закалывающим козла в честь морских богов перед экспедицией, чтобы заручиться удачей в плавании, учащиеся, собирающиеся сдавать выпускные экзамены в отделе наземного вооружения школы EOD, оставляют жертвоприношения и дары перед тотемом Мерфи - деревянным шестом, воткнутым в землю, на вершине которого водружена маска гориллы. По традиции, подношениями были ящики пива, коробки сигарет и стопки порножурналов. Для объяснения этой формы самопожертвования существуют якобы прагматические рассуждения, поскольку именно инструкторы, собиравшиеся наблюдать за вашим практическим тестом и оценить его, незаметно забрали утренние подарки. Я сомневаюсь, что эта церемония, повторявшаяся каждые две недели, когда каждый класс заканчивал разделение, действительно что-то изменила; мои инструкторы были слишком ожесточенными и циничными, чтобы их можно было легко отвлечь сигаретами и парой свежих сисек. Тем не менее, психологическая выгода для студента была несомненной. Это создавало ложное впечатление контроля над случайностью.


Но в бою нельзя делать таких подношений, и в конце концов удача иссякает. Ибо удача - единственная верная защита от Мерфи. С каждой пройденной миссией ваша удача распространяется все дальше и дальше, позволяя силе Мерфи расти. Шансы говорят о том, что Мерфи в конце концов всегда побеждает. Настоящего умиротворения не бывает. Моя полоса везения рано или поздно оборвется. Вопрос только в том, доберусь ли я домой первым.


Снова ухожу на свою новую гражданскую работу, тренирую другое анонимное подразделение EOD в другом городе, созданном для ведения боевых действий, сею смерть на глазах у солдат. Джимбо, Джей Би, Джон и я - рассказчики, путешествующие барды, передающие историю успеха от подразделения к подразделению по всей стране. Изучите эти шаги, управляйте этими роботами, используйте эти взрывчатые вещества, и вы тоже сможете разобрать самодельное взрывное устройство, поймать плохого парня и вернуться домой героем. Во время наших тренировок, когда мы ведем притворную войну на тренировочном полигоне, подразделение EOD всегда находит доказательства, устанавливает связь с разведданными, выявляет террориста. И, как в плохом телевизионном ситкоме, все проблемы решаются к концу недельного шоу. Не так, как когда Джимбо, Джон и я все были задействованы. Не так, как тогда, когда мы сжигали дотла деревни, обыскивали дом изготовителя бомбы через несколько часов после его ухода, месяцами прочесывали сельскую местность в бесплодных поисках безымянного врага, убивающего наших друзей. Не так. Сейчас мы пишем историю, и в нашей версии ребята из EOD побеждают.


Но не сегодня вечером.


Я нахожусь в подвале разбомбленного жилого комплекса, построенного в тренировочной зоне армейского поста в 1990-х годах, чтобы быть похожим на Боснию. Теперь это адекватная замена Ираку, своего рода бетонный контейнер, разбросанный по всему земному шару для размещения мировой бедноты. Там, в сыром подвале, я устраиваюсь.


Подразделение EOD получило информацию о том, что американский солдат был взят в плен. Они искали его всю неделю. Сегодня вечером они получат дополнительную информацию о том, где его держат, и придут, чтобы попытаться спасти его.


Ты никогда не позволишь захватить себя в плен. Никогда. В Баладе Халленбек протянул шнур с тридцатисекундным взрывателем от переднего сиденья Humvee к основному хранилищу взрывчатки на заднем сиденье. Если бы нас обогнали, он разнес бы весь грузовик, более двухсот фунтов взрывчатки, вместе с нами внутри. В Киркуке Юбанк держал запас гранат у своего сиденья. Первая пара была для них. Последние три были для нас. Тебе отрубают голову в Ираке, когда тебя похищают. Я бы ни за что не позволил своей жене и детям пройти через это.


Для моего сценария обучения у меня есть добровольный заложник, молодой бедный парень, недавно завербованный, который не знает, во что ввязывается. Он последовал за мной в подвал с моими игрушками, горя желанием поиграть в армейскую игру, которая для него пока нереальна; он еще не погрузился в то, что должно произойти.


“Послушай меня”, - говорю я ему, прежде чем мы начнем. “Я собираюсь примотать тебя скотчем к стулу, надеть тебе на голову гребаный мешок и оставить в темноте в подвальной камере пыток. Я не знаю, сколько времени потребуется команде EOD, чтобы найти тебя. Ты уверен, что тебя это устраивает?”


Он спокойно относится к этому. Я понятия не имею, как это возможно, но мы все равно начинаем.


В бетонном подвале темно и по-спартански — стул, стол, крысиные гнезда и разнообразный мусор — и только мой фонарик время от времени освещает глубокую яму. Я начинаю с того, что привязываю заложника к стулу, обматываю клейкой лентой его запястья за спиной. В Ираке они подвешивали мужчин в таком положении на крюках, прикрепленных к потолку, при этом весь вес тела вывихивал плечи во время избиений и издевательств. Затем я привязал его ноги скотчем к основанию стула и установил систему сброса давления у него за спиной, скрытую от посторонних глаз и настроенную на взрыв, если он наклонится вперед. Устройство, срабатывающее от мобильного телефона, под его сиденьем и прикрепленное скотчем к нижней стороне стула. Третья мина-ловушка поперек его груди.


На столе рядом с ним я раскладываю свои инструменты. Отбойный молоток. Плоскогубцы. Ручную кирку и топорик. Кольцевая пила: неровные спиральные зубья, прикрепленные к электрической дрели. Глаза моего юного заложника становятся немного дикими. Я установил видеокамеру в нескольких футах перед ним, старую неуклюжую видеокамеру на штативе, чтобы запечатлеть его последние моменты: мольбы и отверстие, проделанное пилой в виске. Я выплескиваю ведро-другое поддельного кроваво-красного пищевого красителя и кукурузного сиропа, который привлекает мух, — на пол вокруг него и разбрызгиваю ржавеющие инструменты. Контрольная линия пересекает входной дверной проем, и я почти готова.


“Ладно, я почти закончил. Ты готов взять сумку?” Я спрашиваю.


“Это прямо как Хэллоуин!” он отвечает, легкомысленно.


Не совсем. Я заклеиваю ему рот скотчем, натягиваю ему на голову окровавленный и изношенный джутовый мешок и спрашиваю, может ли он дышать. Бормотание подтверждает это.


Я отступаю назад, наблюдаю за происходящим. Связанный солдат с кляпом во рту и капюшоном в капюшоне, весь во взрывчатке, голова опущена и, по-видимому, разбита. Ужасное рабочее место, кошмарные рисунки на стенах и полу и пила, нога в коробке и инструменты исповеди. Я перевез пригородный Багдад в Соединенные Штаты.


Я выключаю фонарик, и инк поглощает мою жертву.


Заложник и команда EOD должны быть мертвы к концу ночи.


Большинство миссий по расследованию событий после взрыва, которые мы проводили в Киркуке, относились к одному из двух лагерей: нападения на автоколонны США или заминированные автомобили, установленные на видных гражданских объектах. Придорожные самодельные взрывные устройства, которые досаждали нашим патрулям и дальним миссиям, часто срабатывали на открытом шоссе между городами или на бульварах и площадях центральных районов городов. Школы, детские сады, правительственные министерства, полицейские участки, рынки, резиденции представителей режима и больницы, на которые пришлась львиная доля взрывов заминированных автомобилей, должны были быть легко доступны на автомобиле и, таким образом, часто представляли собой обширные общественные пространства. Местность была ужасной, но не вызывала клаустрофобии.


Не совсем так выглядит сцена в чайной в кроличьих норах северного Киркука.


Кинер вел наш бронированный "Хамви" до тех пор, пока ему не стало не хватать места в закоулках запутанного лабиринта многоквартирных домов. Наша безопасность в США также была утрачена, так много было изгибов и поворотов, ложных путей и грязных канализационных следов. Нас привели курдские пешмерга, а не обычные иракские полицейские, которым, как арабам-шиитам, не доверяли в этой части города. Иногда узкий пикап pesh Hilux проезжал через отверстие, которое не смогли преодолеть наши хаммеры, и мы были вынуждены изменить курс и отступить к другой, более открытой развилке. Это было не место для перестрелки. Если бы мы попали в засаду и нам нужно было уходить, мы бы уходили не так быстро.


Когда тропа стала слишком узкой даже для курдских пикапов, мы с Каслманом спешились и последовали за нашим гидом в лабиринт крытых рынков и магазинов, наполовину погребенных у основания переполненных бетонных квартир, которые возвышались вокруг нас подобно скалам и душили окрестности. Я посмотрел на Каслмена, а он посмотрел на меня, и мы оба проверили наши винтовки, прежде чем пригнуть головы и спуститься в полутемную пещеру.


Похожий на туннель характер рынка привел к гибели многих. Я перешагивал через сломанные скамейки, рваные товары и липкие людские лужи по щиколотку в течение ста метров, прежде чем мы добрались до самого чайного магазина. В узких закрытых помещениях взрывная волна отдавалась эхом, отскакивала и удваивалась сама по себе и множилась, пока не вызвала грузовой поезд агонии, который окрасил этот путь в красный цвет. Хуже того, в самой чайной были окна с зеркальным стеклом, отделявшие кухню и зону приготовления от общественного пространства, где посетители сидели на скамейках и за столами, потягивая чай. Я увидел на земле немного разбитого стекла; я предположил, что большая его часть сейчас в больнице, среди жертв.


Каслмен заметил небольшое углубление в бетонном полу, где было установлено самодельное взрывное устройство. Такая маленькая вмятина, такое маленькое устройство, такой большой ущерб в таком закрытом месте. Целью была встреча курдских старейшин, стариков с длинными бородами, которые каждое утро сидели здесь за чашкой чая и обсуждали свои проблемы, проблемы своих семей и проблемы своего народа. Устройство было замаскировано, вероятно, в пластиковом ящике, банке из-под помидоров или оливкового масла. Все старейшины погибли, как и работники чайной лавки, покупатели и продавцы в нескольких рыночных киосках, мимо которых я проходил по пути. Я так и не получил полного подсчета погибших. Пятнадцать? Двадцать?


Мы с Каслманом искали улики, осколки бомбы, но это быстро оказалось бесполезным. Пеш эвакуировались с места происшествия и почтительно отступили, но хватать было особо нечего. Даже выброшенные части тел жертв были в основном разжижены — неопознанный орган здесь, половина скальпа там, но в основном красноватое пятно на потолке, стенах и полу бетонной рыночной трубы.


Пронизанная жутковатой тишиной, непривычная для наших ушей. Я заметил стоящий сбоку стол, неуместный среди разрушений, с неповрежденной картонной коробкой на нем. Коробку, должно быть, положили туда после взрыва; она никак не могла пережить взрыв в целости. Я заглянул внутрь и не сразу понял, что увидел. Эта штука когда-то была человеком или, по крайней мере, частью человека. Там была сандалия, но плоть внутри нее не имела никакого сходства с частью тела, которую я знал. В верхней части с твари сняли кожу, раскрыв ее, как мясной цветок, с лепестками мышц и костным центральным рыльцем. У основания был пурпурный нарост, и этот комковатый мешок был затянут в тугие кожаные ремни, по десять фунтов в пятифунтовом мешке.


Это была нога в сандалии? Я присмотрелся внимательнее и впервые почувствовал запах, когда вокруг меня начали жужжать мухи. Я нашел ногти на ногах на комковатом пакете и пару прядей волос и в конце концов насчитал пять выступов. Таким образом, верхняя растопыренная часть превратилась в ногу, или бывшую нижнюю половину ноги. В конце концов я нашел то, что я бы назвал большеберцовой костью и малоберцовой костью, а также обугленную икроножную мышцу в окружающей коже, удерживающую массу вместе в виде полого открытого конуса.


Да, я понял это. В этой картонной коробке определенно лежала нога.


Нога в коробке.


Кто-то положил ногу в коробку. Я рассмеялся. Я ничего не мог с собой поделать. Должно быть, они нашли ногу на месте преступления и положили ее в коробку на хранение. В этом есть смысл, верно? Почему бы не положить ногу в коробку?


Я окликнул Каслмена, чтобы посмотреть, показать ему шутку, но он был отвлечен разговором с нашим терпом и курдским свидетелем. Ну что ж, его потеря.


“Кто-нибудь знает, как эта нога попала в коробку?” Я позвал. Но мало кто из пеш хорошо знал английский, а поскольку наш терп был занят другими делами, я получал в ответ в основном непонимающие взгляды. Неважно.


Я сфотографировал ногу в коробке, чтобы сохранить для репортажа. Ребята из штаб-квартиры в Багдаде получили бы от этого удовольствие.


Прежде чем отойти от стола, я посмотрел на свою ногу. Мои некогда коричневые ботинки были покрыты темными пятнами до середины шнурков - следствие выполнения заданий, подобных этому. В шнурках на правом ботинке у меня был спрятан жетон: мое имя, номер социального страхования, род занятий, группа крови и религиозная принадлежность, чтобы в конце они могли найти мне католического священника. На голенище каждого из моих ботинок я темно-черным перманентным маркером написал NKA и O +: указание работающему со мной медику, что у меня нет аллергии и какую кровь мне сдавать, чтобы не потребовался священник.


Вы наносите эту информацию на ботинки, потому что ноги выдерживают взрывы. Они отрываются и живут, чтобы рассказать историю, хотя остальные из вас перестают существовать. Если бы я был в чайной, я был бы жертвой, но, по крайней мере, я не был бы безымянным, как эта нога в этой коробке. Если бы я был в чайной лавке, они бы знали, что это часть меня, которую они предают земле. Если бы я был в чайной лавке … Я снова посмотрел на коробку.


Как легко моя собственная нога попадает в этот ящик.


Нога лежала в коробке. Моя нога лежала в коробке.


Я перестал смеяться. Нет. Нет, это не так. Это не моя нога в коробке. Моя нога остается там, где она есть. Целая и узнаваемая, розовая, теплая и неповрежденная. Я жив. Меня не пугает мягкий песок. Я живу за своим оружием.


Я проверил свою винтовку. Меня не пугает мягкий песок.


К черту это место. К черту эту ногу в коробке. Я иду домой.


У меня есть фотография мертвого террориста-смертника, сидящего прямо на водительском сиденье маленькой серебристой машины, мозг размазан по стеклу, в голове черная дыра.


У меня есть фотография, но мне не нужна фотография, вы понимаете. Я вижу дыру в его голове прямо сейчас. Я запомнил каждую пылинку, прилипшую к его ресницам. Сегодня я мог бы рассказать каждую деталь.


“Как ты все помнишь?” - спрашивает моя жена, стоя у меня за плечом, пока я печатаю эту книгу. Она отметила отсутствие исследований, журналов, аннотаций, личных вещей и сувениров, сваленных в кучу на письменном столе.


“Вы не можете вспомнить первые слова детей. Вы не можете вспомнить их рождение, семейные каникулы или окончание дошкольного учреждения. Как ты все это помнишь, чтобы иметь возможность вернуться назад и записать все это сейчас? ” - снова спрашивает моя жена с разочарованием и эмоциями в голосе.


Я не пытаюсь вспомнить. Мне это не нужно. Я окружен напоминаниями; образы просто возникают перед моими мыслями. Я не говорю о банальных, поверхностных напоминаниях, вроде фейерверка на четвертое июля. О, снова быть пораженным фейерверком! Это так временно. То же самое касается хлопанья автомобильных дверей или обнаружения сумок и шин на обочине дороги, выглядящих как самодельные взрывные устройства на межштатной автомагистрали 90.


Коварны маленькие, повседневные напоминания. Рокот дизельного двигателя. Запах бензина. Большая консервная банка с помидорами. Движение по кругу. Надевание спасательного жилета. Зашнуровываю пару зимних ботинок. Разворачиваю спальный мешок.


Я бы с таким же успехом забыл все это. Замените пару трупов вечеринкой по случаю дня рождения. Но я не могу, не тогда, когда я каждый день окружен войной.


Одевая моего сына перед хоккейными матчами, я всегда бережно отношусь к экипировке, к каждой штанине, к каждому ремешку и пряжке. Но сегодняшний день особенный, и я особенно готовлюсь к большой игре, чемпионату по мини-хоккею.


Во-первых, хлопчатобумажные носки и нижнее белье. Затем шорты с подкладкой, пластины, закрывающие его худые бедра, и его коньки, очень плотно облегающие заднюю часть лодыжки, завязанные спереди двойным узлом, как ему нравится. Далее - большие, громоздкие вратарские колодки со сложными шнурками вокруг корпуса конькового лезвия. Затем серия нейлоновых скоб и зажимов вдоль задней части ноги. Он выглядит таким худым, терпеливо лежа на полу в раздевалке, пока я придирчиво проверяю каждую точку примерки. Широкие подушечки не только скрывают его стройные ноги, но и грудь и руки прикрыты только обтягивающей рубашкой, подчеркивающей контраст. Далее надевается пухлый протектор для верхней части тела, утепленные рукава и трикотажный верх. Последний шаг - шлем. Я начинаю плакать, когда надеваю это ему на голову, затягиваю чашечку для подбородка и закрываю клетку на его лице.


Слезы теперь наворачиваются постоянно. Сказки на ночь, фильмы, Олимпийские игры, новостные события и длинные радиопостановки NPR - противоречивый и несвязанный конгломерат триггеров. Но эти слезы обычно бывают наедине, в моем доме, моей машине, в постели моего сына, прижавшегося ко мне спиной, чтобы он не мог видеть. С другой стороны, эти слезы, которые в настоящее время затуманивают мое зрение, проливаются в раздевалке на арене и на глазах у других детей, родителей и тренеров, без всякой возможности уединиться. Мое безумие стекает по моему лицу на всеобщее обозрение.


Я разработал несколько стратегий для такого рода моментов. Вы можете потереть нос и вытащить носовой платок, как будто у вас аллергия или простуда. Иногда это срабатывает. Или вы можете сделать вид, что протираете очки, и попытаться незаметно вытереть глаза. Но ни при каких обстоятельствах вы не можете говорить, потому что ваш голос сорвется, и игра будет окончена. Вам придется объяснить, почему вы плачете, надевая вратарскую экипировку вашего сына.


Я только что одел своего семилетнего сына в бомбовый костюм и отправил его на Долгую прогулку.


Каждый справляется с этим по-своему. Многие из моих братьев, вернувшихся домой, злятся. Злятся на себя. Злятся на весь мир.


Я вижу это на лице Билла, когда мы вместе стоим в очереди к кассе продуктового магазина. Магазин переполнен, и объединенная линия подачи дважды сворачивается, прежде чем добраться до нашего места в очереди. Дети плачут и тянут мать за рукав, чтобы она купила им шоколадный батончик. Девочка-подросток громко говорит по мобильному телефону о каком-то предстоящем мероприятии и о том, кто из ее друзей будет присутствовать. В одной из ближайших касс пенсионерка создала затор, попросив девушку-кассира позвонить менеджеру по поводу использования определенного купона. Очередь не двигалась в течение четырех минут.


Челюсть Билла сжата, костяшки пальцев на ручке магазинной тележки побелели. Я вижу ярость в его глазах. Как все могут не понимать, сколько времени мы здесь тратим впустую? Просто скажите своим детям, чтобы они заткнулись! Им не нужен шоколадный батончик. Они должны радоваться, что на столе есть еда. И кого волнуют купоны? Это те проблемы, с которыми вы сталкиваетесь в своей жизни? Шоколадные батончики и купоны, а кто будет на школьных танцах?


Очередь - мишень для террориста-смертника. Очередь отнимает драгоценные минуты у его жизни. Все эти маленькие люди и все их маленькие проблемы. Они не понимают, что такое настоящие проблемы или насколько драгоценны минуты, которые они бездумно тратят впустую.


“Как ты можешь быть таким спокойным?” Спрашивает Билл, когда мы стоим неподвижно.


“Почему я не должен быть таким? Это не заставит линию двигаться быстрее”, - отвечаю я.


“Ты не злишься на то, какие они все толстые и невежественные?” Билл нажимает.


“Я не сержусь. Я ревную”, - говорю я. “Я помню времена, когда я был невежественным. Так было лучше”.


Я восхищаюсь Биллом за то, что он сердит. Когда ты злишься, тебе все еще не все равно. Ты по-прежнему увлечен и находишь смысл в исправлении ошибки. Эта строка напоминает Биллу, что жизнь слишком ценна, чтобы тратить ее на тривиальные вещи.


Не я. Непрекращающаяся болтовня и самомнение в этой строчке напоминают мне о бесценном невежестве, которое я потерял. Это напоминает мне о том, что я раньше считал проблемой. Закончил бы я школу EOD? Получу ли я шанс вернуться в Ирак и искупить свою вину? Эта строчка напоминает мне, что теперь я просто глупый Сумасшедший ветеринар с взорванным мозгом. Я завидую неосведомленным массам, с которыми я стою.


Когда вы сходите с ума, вас беспокоят не фильмы о войне, не фейерверки и не ночные новости, как часто думают незатронутые. Это мысли, которые приходят непрошеными из продуктовых очередей.


Когда мне надоедает стоять в очереди за продуктами, я составляю подробный план убийства тех, кто меня окружает, что позволит мне покинуть магазин.


Когда мне надоедает стоять в очереди за продуктами, я вспоминаю, что жизнь - это бесполезная нудная работа, и тогда она закончится.


Даже сейчас я вижу смеющееся лицо Юбэнка, потемневшее от пыли, прилипшей к его капелькам пота, когда на кольцевой развязке в центре города началась стрельба. Воздух наполнили свистки и пинки, за которыми вскоре последовал ответный "тук-тук" 50-калиберного пулемета нашей службы безопасности. Эвбанк смеялся, несмотря на все это.


“Гражданская жизнь, сэр!” Юбанк прокричал мне сквозь шум. “Здесь не хватает знаков препинания!”


В Первую мировую войну это называли контузией. Во Вьетнаме это называли "взгляд в тысячу ярдов". Во Вторую мировую войну об этом вообще не говорили.


Название, которое лучше всего описывает то, что я чувствую, взято из Гражданской войны: Сердце солдата. В 1871 году Якоб Мендес Да Коста опубликовал свой отчет о трехстах ветеранах, которые жаловались на “раздражительное сердце”. Вскоре родился разговорный термин “Сердце солдата”, который оставался в популярном употреблении до начала двадцатого века. Синдром Да Кошты, официальное новое название болезни, состоял из учащенного сердцебиения, боли в левом боку, отека грудной клетки, одышки, рассеянности ума и снижения физической выносливости и жажды жизни. Dr. Да Коста объяснил расстройство длительным ношением тяжелого снаряжения с ограничениями, слишком тугими ремнями на мешках с черным порохом и рюкзаках с запасной одеждой и едой. Со времен Гражданской войны физическая нагрузка солдата стала только более обременительной, хотя моральные потери неподвластны времени.


Сегодня мы называем это посттравматическим стрессовым расстройством. ПТСР. Вот что такое сумасшедшее чувство. Мой старый консультант только что поставил такой диагноз.


Теперь, когда у меня есть вердикт, документально подтвержденное расстройство, мой старый консультант воодушевлен. Мне нужен психиатр. Мне нужна психиатрическая клиника. Мне нужно месячное уединение в реабилитационном центре за городом. Больше всего мне нужны наркотики.


Колеса VA начинают перегружаться. Мой бывший консультант отвечает на телефонные звонки. У нее экстренный случай посттравматического стрессового расстройства. Можно меня осмотреть прямо сейчас? Да, экстренный осмотр. Теперь она будет сопровождать меня.


Мы выбегаем из ее суетливого кабинета-чулана к лифтам для перевозки пациентов, предназначенным для приоритетного использования персоналом больницы. На десятый этаж мой старый Консультант ведет меня, держа за руку, мимо окна регистрации, мимо зала ожидания, заполненного притихшими печальными лицами, в подсобное помещение, где ждет мой новый психиатр.


“Большое вам спасибо, что сразу увидели его”, - говорит мой старый консультант, запыхавшись от спешного перевода.


“У него ПТСР, и я очень обеспокоен”, - несколько раз повторяет мой старый консультант.


Светловолосая женщина за маленьким столом, украшенным зелеными комнатными растениями, медленно отворачивается от экрана компьютера, который она просматривала. Она улыбается мне безмятежной, обнадеживающей улыбкой.


“Мы взглянем на него, спасибо”, - говорит мой новый психиатр, выводя мою старую консультантку из кабинета и выпуская ее за медленно закрывающуюся дверь.


Тихая тишина воцаряется в голубом, просторном офисе с щелчком дверной защелки. Мой новый психиатр, моложе, спокойнее, жестом приглашает меня сесть за ее стол. Я делаю глубокий вдох, сажусь в кресло и жду своего приговора.


“Брайан, ” начинает мой новый психиатр, - как ты думаешь, почему ты здесь?”


“Потому что я сумасшедший. И потому что мой старый консультант говорит, что мне нужны наркотики”. Я думал, это самоочевидно.


“Как ты думаешь, тебе нужны лекарства?” спрашивает она.


“Я не знаю, нужны ли они мне. Я знаю, что они мне не нужны”.


“Почему бы и нет?”


“Я боюсь. Я боюсь не быть самим собой. Я бы предпочел быть сумасшедшим, чем кем-то другим”.


“Ну, ты не сумасшедший”, - мягко поправляет мой новый психиатр. “Мы здесь не используем это слово. Ты собираешься покончить с собой, Брайан?”


Никто никогда не спрашивал меня об этом раньше. Я должен действительно подумать об этом.


“Нет, я так не думаю. Может быть, раньше, но я не собираюсь этого делать сейчас”.


“Тогда, если ты не собираешься покончить с собой, я тоже не собираюсь ничего прописывать сегодня”, - говорит мой новый психиатр.


“Ты не такой?”


“Нет”, - говорит она. “Пока я буду уважать твое желание. Пока мы не сможем добиться прогресса без них. Пока не останется другого пути”.


Она поворачивается к своему компьютеру, открывает мою карту и бегло просматривает различные сердечные тесты, которые я проходил, мои регулярные визиты в отделение неотложной помощи, месяцы со Старым консультантом, бесконечно пересказывающим Джеффа, и Кермита, и винтовки, и дыру в голове террориста. Она оглядывается на меня с легкой грустью.


“Расскажи мне, Брайан, - начинает она, - о том дне, когда ты потерял всякую надежду, увидел свое урезанное будущее и понял, что жизнь не имеет смысла”.


Металлические терминалы аэропорта, череда торговцев фаст-фудом и поверхностных книжных магазинов, последовательных и взаимозаменяемых. Даллес, О'Хара, Шарлотт. Те же рестораны. Те же газеты, сложенные стопками на деревянных подставках возле тех же круглосуточных магазинов. Те же спешащие бизнесмены, стюардессы и пилоты, молодые семьи и приезжие китайские туристы.


Я регулярно плыву по этому морю, переходя из одного подразделения EOD в другое, обучая очередную команду развертывания, повторяющийся бесконечный цикл по изнурительному графику. Аэропорты слились в одно пятно; пассажиры "подключи и играй", буррито по завышенным ценам. Мои остановки на автопилоте, перенесенные до следующего рейса.


Но время от времени мое подсознание отмечает аномалию.


Покалывание на нервах от того, что что-то изменилось, муха в супе в остальном однородной и занятой толпе.


Я шел от одного терминала к другому, сжигая адреналин, минуя автоматизированные переходы, поднимаясь и спускаясь по лестнице, работая до седьмого пота под пальто и фланелевой рубашкой. Безумное чувство больше не позволяет мне сидеть у ворот, и с долгой остановкой мои странствия завели меня еще дальше. Я расхаживаю в облаке саморефлексий и отвлечений моего сверхактивного разума, пока это нервное покалывание не рассеивает путаную дымку. Я прихожу в себя и обнаруживаю, что нахожусь в международном терминале, у выхода на рейс Ethiopian Airlines, направляющийся в Аддис-Абебу.


Я оглядываю ожидающих путешественников, чтобы найти источник моего непрошеного возбуждения. Кто из них не похож на других? Темнокожие семьи из Восточной Африки с детьми, более светлые сомалийские аспиранты, белые европейские бизнесмены с многонациональными фирмами. Все и вся на своих местах. Все, за исключением трех подтянутых мужчин, сидящих немного в стороне, пятятся к стене, пытаясь слиться с толпой. Для большинства они могут быть безобидными, но для любого, кто выполняет эту работу, с таким же успехом они могли бы иметь стробоскоп над головой.


Руководитель их команды старше меня на пару лет, в коротких каштановых волосах слегка пробивается седина, на нем рубашка-сафари цвета хаки и брюки-карго, высококачественные походные ботинки. На голове у него солнцезащитные очки Oakley, циферблат часов закрывает почти все запястье, а ноутбук на коленях сделан из черного, закаленного, сверхпрочного водонепроницаемого корпуса. Двое его спутников, чернокожий и белый, отличаются атлетическим телосложением, солнцезащитными очками по завышенной цене, выбором обуви. Но оба моложе, слушают iPod, у их ног брошены штурмовые рюкзаки. На всех их лицах появляются бороды — должно быть, приглашение на работу поступило в последнюю минуту. Все выглядят готовыми пробежать пять миль в гору в любой момент. Подрядчики. Наемники. Как и я, но отправляющиеся за границу за большими деньгами, скорее всего, в агентство на три буквы. Эфиопия, вероятно, не их конечный пункт назначения. Сомали? Судан?


Лидер отрывает взгляд от своего ноутбука, отложив на время шараду, и едва заметно кивает в мою сторону. Я киваю в ответ. Их винтовки материализуются у их ног, мираж в пустыне, лежащий среди их рюкзаков и снаряжения, пистолеты спрятаны в кобурах на ногах. Я чувствую в руке знакомую рукоятку моей винтовки. Успокаивающие канавки на рукоятке спуска затвора на большом пальце моей левой руки, тяжелый, удовлетворяющий стук, когда отпускается пружина, затвор движется вперед, и патрон входит в патронник. Глубокий вдох. Интересно, нужен ли им четвертый человек в команде. В чем заключается работа? Личная охрана? Вышибатели дверей? Каждому штабелю нужен специалист по взрывотехнике.


Я думаю о возвращении каждый день. Вернуться к работе. Вернуться к ясности мысли, единству цели, к обыденным деталям мира, который исчезает, и остается только самое важное. Никаких счетов. Никаких списков дел. Никаких детей, требующих внимания. Никаких заполненных слезами семейных консультаций с моей женой. Никакой сломанной газонокосилки, ранней утренней тренировки по футболу и запланированных визитов к стоматологу. Никакого беспорядка.


На мгновение я делаю больше, чем просто подумываю о возвращении. Вставки в вертолете, винтовка на ремне, ноги свисают сбоку, ноги болтаются на ветру. Нападения с оцеплением и обыском, стук в дверь посреди ночи, поджигание долины тысячами фунтов взрывчатки. Сумасшедший одобрительно мурлычет.


Безопасное, знакомое и комфортное место манит. Почему бы не вернуться? Туда, где жизнь имеет смысл, и я хорош в том, что я делаю.


Может быть, когда-нибудь, но не сегодня. Мой рейс скоро вылетает. Мне нужно вернуться к своим воротам. Мужчина в хаки ловит мой взгляд, кивает еще раз, а затем отводит взгляд в конец вестибюля. Я слежу за его оживившимся взглядом, и Паучье чувство покалывает снова.


Сначала пристальный взгляд бизнесмена, стоящего за воротами. Затем настороженный взгляд пары в баре напротив. Я ловлю взгляд. Они отводят глаза. Осознание затопляет меня, поднимается из паха и затапливает мой мозг.


Я в опасности. Я один, изолирован, окружен и задыхаюсь в толпе. Мне нужно уходить, если необходимо, с применением насилия. Избегайте статичной прямой перестрелки. Стреляйте, двигайтесь и общайтесь. Живите за своим оружием. Делайте все, что требуется, чтобы вернуться домой.


Я хватаюсь за свою винтовку, которая ждала меня у плеча. Мне нужно покинуть этот терминал аэропорта прямо сейчас. Мне нужно выбраться.


Ближайший аварийный выход находится через две калитки слева. Я знаю, потому что раньше обследовал местность в рамках своего обычного планирования действий на случай непредвиденных обстоятельств. Я смогу добраться туда меньше чем за минуту. Когда моя правая рука занимает привычное положение на пистолетной рукоятке моего карабина, локоть согнут, запястье полностью повернуто, указательный палец находится выше и снаружи спусковой скобы, я выбираю цели. Основные силы безопасности на транспорте находятся в соседнем вестибюле, и я не вижу бродящего полицейского между мной и дверью. Женщины-сотрудники авиакомпании, обслуживающие выход, пригибаются и убегают. Толпа овец, загораживающих мне выход, беспомощна, за исключением нескольких.


Человек в костюме в тридцати метрах впереди проводит много времени в спортзале. Он выше и сильнее меня. Он представляет собой самую большую угрозу и стоит у меня на пути. Он должен быть первым. Я крепче сжимаю винтовку и ускоряю шаг.


Следующим идет подросток, прямо мимо него, в футболке военно-морской школы. Его худощавый отец рядом с ним съежится, но он этого не сделает. Мне придется убить и его тоже.


Я считаю патроны в магазине своей винтовки. Я представляю, как первые два попадают в грудь мужчине в костюме, испуганную реакцию толпы, следующие два - в футболиста. Я представляю, как перешагиваю через них к выходу. Нога лежит в коробке на стойке у следующего выхода. Мое дыхание учащается, когда я начинаю двигаться. Моя кровь стучит в ушах, мое сердце бьется сильно, быстро и размеренно, типичное бульканье и скачки исправлены и преодолены. Я готовлюсь уничтожить первую цель. Мне нужно выбраться из этого терминала.


Я ускоряю шаг. Десять метров до первой отметки, двадцать пять до запасного выхода.


Я кладу палец на спусковой крючок. Я собираюсь вернуться домой.


Мужчина в костюме замечает, что я смотрю на него. Прямо в глаза.


Черт возьми.


Я останавливаюсь, застенчиво замираю, затем отворачиваюсь. Я знаю выражение своего лица.


Какого хрена я делаю?


Это происходит снова. Я думал, что это уже прошло.


Пристыженный, я неуклюже выхожу из главного вестибюля, бормоча извинения, опустив голову и отводя взгляд. Я прижимаюсь спиной к стене, между Чокнутыми на стойке Кларка и женщиной, пытающейся заставить меня заполнить заявку на кредитную карту. Мое сердце выпрыгивает из груди, а безумие подступает к горлу. В отчаянии я тянусь к мобильному телефону и набираю номер своей жены так быстро, как только могу.


“Я делаю это снова”. я даже не говорю "Привет".


“Что ты делаешь? Разве ты не должен быть на пересадке?” говорит она.


“Я выбираю людей, чтобы убивать”. Непрошеные слезы наворачиваются.


На другом конце провода пауза.


“Знаешь, это твоя годовщина”, - говорит моя жена.


Я забыл, но я знаю, о какой из них она говорит. Сегодня я вернулся домой два года назад.


“В годовщину ты всегда ведешь себя хуже”, - говорит она.


Она права. Хотел бы я знать, почему.


“Мне не нравится быть таким. Нормальные люди так не поступают. Планируют убивать случайных незнакомцев”.


“Просто иди к своему самолету, и с тобой все будет в порядке. Мы поговорим, когда ты вернешься домой. Сейчас с тобой все в порядке?” - спрашивает она.


Нет.


“Конечно”, - говорю я вместо этого. Она вешает трубку.


Дыши, Брайан. Дыши.


Я поднимаю голову и вновь вижу безобидную толпу, анонимную нормальность, ничем не угрожающую занятость.


Ко мне подходит молодая темноволосая женщина из киоска по продаже кредитных карт. “Вы могли бы заработать двадцать пять тысяч миль, подав заявку на новую платиновую карту сегодня”, - воркует она.


Я опускаю винтовку и направляюсь к воротам С23.


Сегодня на пробежке я искал Рикки, но его там не было, чтобы встретить меня. Он не сказал, что придет, но я ожидал его. Теперь мы почти каждый день бегаем вместе. Приятно иметь брата в бегах, который помогает мне преодолевать трудные участки, подбадривает меня, когда мне нужно копнуть глубже.


Но Рикки там не было, поэтому я побежал один. Пасмурное небо, порывистый встречный ветер, борьба от начала до конца. Безумие кипело всю дорогу, едва ослабевая на пике моего напряжения. Я вернулся обеспокоенный, один.


Сейчас вечер, в начале зимы быстро наступает темнота, и я сижу на матрасе в своей спальне дома с закрытыми глазами, моя жена и дети внизу. Я дышу так, как пытался научить меня мой новый психиатр. Внимательный к моему дыханию. Внимательный к моему присутствию. Присутствующий, просто в дыхании.


Мой разум воссоздает формы йоги. Затем они тоже расплываются, мной овладевает покой, и мой разум становится пустым.


В комнате воцаряется тишина, из дома не доносится грохот. С каждым вдохом я чувствую, как Безумие сдувается, уплотняется, сливается, сначала в моем животе, а затем опускается ниже, еще больше сжимаясь, проходя вниз и наружу. Я чувствую невероятную пустоту в своей груди, благословенную малость.


Мое безумие по-прежнему. Впервые за более чем полгода мое Безумие угасло. Не задушено болью или сожжено дотла, но ушло. Это возвращается минуту спустя, бурлящий подъем, но на мгновение ничего не было.


Я могу победить это.


Может быть, за пределами моей головы существует объективная реальность. В мире.


Х | Ricky


В нашей войне НЕ было линии фронта. Линия фронта существует только тогда, когда две постоянные армии смотрят друг на друга через поле боя. Наша армия не особо выстояла, и мы сражались с постоянно меняющимся морем, в котором плавали. Но мы плавали не постоянно. Мы входили в это море и выходили из него; передними воротами ФОБА был берег, и там я включал и выключал выключатель.


В городе, на шоссе, в вертолете опасность подстерегала повсюду. Нельзя было доверять ни улыбающимся местным жителям, ни куче мусора, ни брошенной припаркованной машине. Твой мозг всегда был включен, ты никогда не поворачивался спиной, твоя винтовка всегда наготове, палец на спусковом крючке.


Но как только мы вернулись к FOB, обратно к HAS, бетонный купол толщиной в два фута укрыл вашу праведную голову от этого разбивающегося моря. Бронежилет снят, винтовка положена, дышать стало легче. Ужин на вынос из столовой, сигарета и смех у костра на улице со своими братьями. Вернувшись за ворота, вы снова были в безопасности.


И так каждый день маятник качался. От опасности к безопасности. От безопасности к опасности. По мере того, как заданий накапливалось, возвращение к началу приобрело новую актуальность. Умереть вообще было невезением, но получить травму, когда осталось три недели, две недели, одна неделя, было бы верхом трагедии. В конце концов, был виден конец развертывания, и мы считали дни до того момента, когда больше не будет миссий, поездок за границу, вылазок в опасности. Целью было вернуться домой, потому что если ХАС был в безопасности, то и дом был в безопасности.


Он подвел робота к скрытому устройству, замаскированному мусором, на обочине продуваемого ветрами шоссе в южной части Киркука. Спала самая сильная летняя жара, но это лишь понизило температуру от жаркого до запекания, а солнце все еще палило. Пока Менгерсхаузен смотрел на экран робота, я одним глазом наблюдал за толпой, собравшейся посмотреть, а другим - за нашей безопасностью.


“Эй, следи за своим сектором, а не за нами!” Я крикнул стрелку на крыше ближайшего "Хаммера".


Наша система безопасности была новой, зеленой, только что с самолета. Они не могли управлять конвоями материально-технического обеспечения, не получив пулю, они не могли отправиться в патрулирование, не подорвавшись, и если они случайно натыкались на неразорвавшееся самодельное взрывное устройство по счастливой случайности, они не могли сказать нам, где оно, чтобы мы могли его обезвредить. Потребовался час поисков, чтобы найти это место; в конце концов нам пришлось вызвать вертолеты, чтобы разведать дорогу впереди. Они обнаружили его в сотнях метров от первоначально заявленного места. Часы тикали, когда у них закончилось топливо, вертолеты mini Kiowa в конце концов подлетели прямо к этой штуке и сбросили на нее дымовые шашки. В десяти футах от палубы, накренившись на бок, пилот высунул пурпурную канистру в окно, промывка ротора вспенивала окружающую пустыню, кончик каждой лопасти находился в нескольких дюймах от дороги.


Пехотная бригада, которая была на месте, когда мы прибыли, — которая ввела нас в курс дела, возила нас повсюду и защищала наши команды на каждом задании — завершила свой тур, собрала вещи и отправилась домой. Новая бригада была именно такой, и этот парень, управлявший башенным пулеметом, выглядел так, словно попал в армию только с завтрака. Мы служили дополнением, преемственностью и внезапно стали старыми ветеранами и выразителями мудрости. Не то чтобы это имело большое значение; новая бригада, казалось, была полна решимости заново усвоить каждый урок трудным путем. Потери были намного выше, а мой моральный дух был так же низок. У меня не было ни времени, ни терпения, чтобы научить целую бригаду, как пережить их поход. У меня, конечно же, не хватило веры или доброй воли, чтобы позволить им разобраться в этом, экспериментируя со мной. Пусть водители вертолетов набирают обороты, мы не собирались повторять это. Дом был слишком близко, чтобы сейчас начинать возиться с командами безопасности-новичками.


“Я дам вам знать, прежде чем мы что-нибудь взорвем, не волнуйтесь”, - снова крикнул я. “Вы ищите плохих парней, а мы побеспокоимся о самодельном взрывном устройстве!”


Мне почти стало жаль новую бригаду. Мы тоже уезжали. Они, сами того не ведая, заплатили бы за наши ошибки и ошибки членов бригады, которую они заменили, — за каждое оцепление и обыск не того дома, сожженное поле фермера, невинных в гибких наручниках и изрытую дорогу. Но мы заплатили и за непостижимые действия тех, кто был до нас. EFP и взрывы заминированных автомобилей были забыты как месть за нападения и перестрелки. Мы заплатили по заслугам, но не за то, что мы сделали. Когда я покинул Ирак, американские военные оккупировали его в течение пяти лет. Но коллективно у нас не было пяти лет опыта; у нас был один год опыта пять раз. И на протяжении всего этого иракцы терпели, и помнили, и возмущались, и ненавидели свеженького, молодого прыщавого паренька, сидевшего в Хамви рядом со мной, хотя он учился в средней школе, когда на Багдад упали первые крылатые ракеты.


“Эй, Менгерсхаузен, ты уже ОПРЕДЕЛИЛ основной заряд на том конце командного провода?”


“Да, это еще один импровизированный клеймор”.


“Ржавая гильза цилиндра с гайками и болтами для осколков?”


“Ага. Те же, что мы видели в прошлом месяце”.


“Сколько их сейчас с тех пор, как мы напали на фабрику EFP?”


“Сэр, я даже не могу продолжать пытаться считать”.


“Были ли у нас импровизированные клейморы до того, как мы сделали ту неудачную работу на заводе EFP?”


“Не такой”.


“Мы испытываем свою удачу. Нас слишком мало, чтобы нас снова взорвали. Просто прихлопните этого ублюдка и давайте убираться отсюда”.


Я не помню, какая миссия была моей последней. В конце все становится нечетким. Но однажды прибыла наша замена, и настала наша очередь забрать их в "Хилаксах" и отвезти обратно в их новый дом в ХАС. Их прибытие предвещало уверенность в том, что война продолжится без нас. И точно так же в ваши обязанности больше не входит покидать брелок, пока вы не сядете в самолет, направляющийся домой. Ваша война не заканчивается кульминационным сражением или чередой миссий. Она заканчивается тишиной; однажды телефон просто перестает звонить. Тот звонок, на который ты вчера звонил? Оказывается, это был твой последний выход за пределы сети. Когда телефон зазвонит снова, кто-то другой ответит на звонок. Твоя война окончена.


По пути домой я думал о двух вещах: сексе и алкоголе. Последнее было более очевидным, чем первое; мне пришлось долго терпеть гнев моей жены из-за моего отсутствия, прежде чем мы вернулись домой.


Алкоголь, с другой стороны, лился рекой с того момента, как мы оказались на немусульманской земле. На складе у парней из спецназа всегда было контрабандное пиво, доставляемое через C-130, и они были более чем счастливы поделиться им после миссий. Но мы всегда были осторожны, и оно приберегалось для особых случаев. Мы хотели устроить настоящий праздник, праздник выживания: бочонки, сигары и обнаженные тела в горячей ванне. Это началось, когда самолет приземлился в Германии. Это продолжалось в предрассветные часы во время короткой остановки для дозаправки в Исландии. Вечеринка по случаю возвращения домой в доме Люка состоялась два дня спустя, когда он благополучно вернулся в Неллис в Лас-Вегасе.


Рикки встретил меня в дверях с огромными медвежьими объятиями. У нас были разные графики развертывания, и поэтому мы всегда были рядом, чтобы посадить друг друга в самолет и поприветствовать возвращение. Я купил холодное пиво к его возвращению восемь месяцев назад. Теперь он возвращал услугу.


“Хорошо, что вы вернулись, сэр”, - сказал Рики. Его тощие руки сжали с удивительной силой.


“Приятно вернуться, братан”, - прокричал я сквозь музыку.


Жена Рикки уже присоединилась к стайке хихикающих подружек в горячей ванне, а за кухонным столом шла игра в стрип-дженгу. Кью протянул мне пиво, Гришу сигарету, и мы разговаривали, шутили, курили, пили, лгали, рассказывали истории о войне, наслаждались жизнью и удивлялись тому, что все удовольствия этого существования сохраняются. Твои братья провожали тебя. Твои братья приветствовали твое возвращение. Твои братья обеспечивали твое выживание в промежутке.


Я добрался домой. Как и все остальные, кого я брал с собой в Киркук в ту поездку. Мы сделали то, что должны были сделать, чтобы убедиться в этом. Нашей миссией было вернуться домой целыми и невредимыми. То, что лучшим способом выполнить эту миссию было не идти на вызов, вообще никогда не уезжать, пришло мне в голову гораздо позже.


Мне никогда не приходилось возвращаться в Ирак. И я не возвращался.


Армия настояла на проведении церемонии выпуска, чтобы отпраздновать окончание нашей подготовки перед развертыванием в Форт-Силле, что было последним требованием перед моей поездкой в Киркук. Филлипсу пришлось произносить речь, поскольку он был самым высокопоставленным офицером среди нас. Мы все были капитанами, но он превзошел меня на пару месяцев.


Филлипс не был взволнован выступлением с речью, и я был так же рад, что эта обязанность выпала не на меня. Тем не менее, я думал о том, что бы я сказал, если бы до этого дошло. Что бы я сказал своим людям в этот день, прежде чем мы сели в самолет, летящий в Ирак? Первое путешествие для некоторых, возвращение для большинства, второе путешествие для меня, мой шанс искупить свою вину, исправить свою неудачу в первый раз.


Я написал речь в своей голове, но так и не произнес ее. Позже в тот же день я записал это и сохранил, сохранил острую потребность в развертывании, сохранил драйв, сохранил выбор осуществить свою мечту, сохранил идеализм и эго, сохранил оптимизм и чувство долга, на случай, если это понадобится мне позже.


“Товарищи операторы EOD”, - написал я. “Мы находимся на переднем гребне истории. За шестьдесят лет EOD ВВС мы никогда не были так заняты. Мы творим историю каждый день.


“Лексингтон. Конкорд. Саратога. Триполи. Балтимор и Новый Орлеан. Шайло. Геттисберг. Виксбург. Холм Сан-Хуан. Арденны и Марна. Пляж Омаха. Anzio. Перл-Харбор и Мидуэй. Инчхон и река Ялу. Кхе Сан. Дананг и дельта Меконга. Панама и Кувейт.


“Эти имена написаны кровью на сердце каждого солдата, моряка, летчика и морской пехоты. Эти имена выжжены в наших душах. Через пятьдесят или сто лет, когда историки напишут о нашей нынешней войне, к этому списку добавятся новые имена. Баграм и Кандагар. Багдад и Бакуба. Киркук. Фаллуджа. И тогда мы будем считать, что нам повезло быть среди тех немногих привилегированных, кто может сказать, что они сыграли небольшую роль в сохранении чести и наследия Вооруженных сил Соединенных Штатов. Для меня большая честь быть в числе немногих, кто может рассказать своим детям и внукам о том, что история напишет о нас. Цените эту возможность.


“Связь между братьями и сестрами EOD - наша величайшая сила. Эта связь приведет нас домой”.


Я пришел домой, но что было дальше? Я никогда не задумывался. Но я все равно выбрал это.


Я не видел его со средней школы, возможно, с самого выпускного вечера. Годы не были добрыми; больше в середине, меньше сверху, и теперь его хватка ослабла. Его лицо и речь поникли.


“Спасибо, что пришли”, - говорит он.


“Я бы не пропустил это”, - отвечаю я. “Было приятно увидеть вас снова. Я рад, что присутствовало большое количество людей”. Явка на его благотворительный вечер, оплата его медицинских счетов.


Теперь он единственный в классе, у кого болезнь Лу Герига. Она поражает пятерых из каждых ста тысяч человек. В нашем классе было всего двести человек. Потому что у него она есть, теперь у меня ее не будет. Вот как эти вещи работают. Мы оба это знаем, как и остальные его бывшие одноклассники, которые пришли на мероприятие. Наши пожертвования - это благодарственные жертвы.


Я стою в неловком кругу этих бывших одноклассников, прошло шестнадцать лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Бухгалтер, дантист, юрист. У одного парня дочь с лейкемией. Другой потерял свою жену в автомобильной аварии. Это я сошел с ума. Я чувствую себя лучше, потому что моя жена и дети теперь в безопасности от автомобильных аварий и лейкемии. Если бы они знали, им было бы легче от того, что они не сойдут с ума.


Мы обмениваемся любезностями и наводим скромные справки. Чем вы сейчас занимаетесь? О, вы работаете в банке? Вы женаты? Дети? Все это очень безобидно и вежливо, пока кто-нибудь невинно не спросит меня о моей профессии.


“Я только что вернулся из Ирака. Я обезвреживаю бомбы”.


Это была ошибка. Легкий шок, широко раскрытые глаза у некоторых. Неужели они не ожидают этого лично от меня? Или просто не от кого-то, с кем они могли бы регулярно сталкиваться в своей жизни? Война очень далеко отсюда.


“Это звучит ужасно. Я не уверен, что смог бы это сделать”, - говорит бухгалтер.


“О, на самом деле, это очень весело. Теперь, когда я пережил это. За последние девять лет мы потеряли много специалистов по взрывотехнике. Мне просто очень повезло, что я не умер ”.


Нервный смех дантиста.


“Эй, но не волнуйся. Я больше не взрываю людей”.


Тишина.


Я знаю, к чему это ведет. На свадьбе моей сестры я на час загнал в угол родителей старого друга, был пьян, неуместен и время от времени плакал, рисуя детальное исследование розового тумана, который нависает над сценой после взрыва заминированной машины, кишки и руки, свисающие с деревьев. Как нога оказалась в коробке. Потому что, я имею в виду, на самом деле, куда бы вы ее еще положили, если бы у вас больше не было ноги? В коробке! Разве это не уморительно!


Я проверяю свою винтовку. Теперь я научился справляться. Время снова включить фильтр.


“Но у меня все еще есть все мои пальцы на руках и ногах!” Я шевелю ими для пущего эффекта — кажется, это всегда срабатывает. “Значит, я, должно быть, что-то сделал правильно. Я просто счастлив быть дома со своей женой и детьми. Сколько у вас сейчас детей? Поздравляю. Не правда ли, они быстро взрослеют? О, я люблю этот возраст. Они так многому учатся, так веселятся и почти готовы к школе. Наслаждайся ими, пока можешь. Мой старший почти подросток, и, черт возьми, они могут есть!”


Мои бедра и легкие горят так же нестерпимо, как обожженный тротуар пустыни под моими ногами, техасское лето отнимает у меня дыхание и выносливость. Но каждый болезненный шаг сдерживает Безумие еще на мгновение, благословенная отсрочка неизбежного.


Рикки кажется неутомимым и рвется вперед, всегда на шаг или два впереди, так что я никогда его не догоняю. Я удваиваю свои усилия, напрягаюсь, цепляюсь когтями и гоню его вверх по следующему подъему, наконец настигая его на вершине низкого обрыва. Тропинка снова ведет вниз, и мы входим в более легкий ритм, ускоряя шаг, чтобы воспользоваться преимуществом спуска.


“Я совсем один, Рикки”, - говорю я ему, как только отдышусь.


“Что вы имеете в виду, сэр?” - отвечает он.


“Тяжело быть на свободе. Рядом нет подразделения или парней, как тогда, когда мы служили вместе. Дома, в Буффало, нет парней из EOD. Я чувствую, что нигде не вписываюсь. И я все время путешествую, преподаю, каждый месяц в новом городе. Я никогда не устраиваюсь, ” говорю я.


“А как насчет вашего психолога в VA?” Спрашивает Рики.


“У меня вторая прогулка!” Говорю я. Мы смеемся и ускоряем темп.


“Дай ей шанс”, - говорит Рики. “И в любом случае, у тебя всегда есть я”.


“Это правда”. Я делаю паузу. “Я скучаю по тебе, брат”.


“Я знаю”.


Сначала я чувствовал себя обманутым.


Когда я вернулся домой, я знал, на какие признаки следует обратить внимание, признаки того, что человеку трудно приспособиться к американской жизни. Я даже искал эти признаки, втайне надеясь увидеть хотя бы некоторые из них. Вместо этого основная часть ужасов поначалу поблекла, и я с каплей сожаления наблюдал, как они уходят. Я всегда слышал, что бой - это событие, меняющее жизнь, и моя гордость хотела, чтобы мой опыт соответствовал требованиям. Если отметка была немного нервозной, так тому и быть.


Мне нужно было вернуться назад, и теперь мне нужно было, чтобы это имело значение.


Вместо этого, когда вечеринки по случаю возвращения домой закончились, похмелье прошло, и я перестал курить, жизнь на удивление относительно быстро вернулась в нормальное русло. После пары месяцев, проведенных дома, хлопанье дверцы машины больше не заставляло меня подпрыгивать, и я не искал самодельные взрывные устройства на обочине дороги во время вождения. Я уволился из армии, получил гражданскую работу тренера, обучал техников EOD без флэшбеков или отвлечений. Бдительность ослабла, вернулся комфорт, и в конце концов вырвался непрошеный вздох облегчения.


Возможно, я все-таки не соответствую тем, что были до этого, подумал я. Возможно, это было всего лишь заблуждение или адреналин в тот момент, который заставил меня поверить в это. Ты не такой уж особенный, Брайан. Это не будет определяющим эпизодом, на который вы надеялись.


Время двигаться дальше по жизни. Думаю, я вернулся целым и невредимым.


Но я этого не сделал. У меня были взорванные мозги, нога в гробу и Безумие, притаившееся за углом. Я просто еще не знал этого.


Мое Безумие ждало меня, выслеживало, пряталось в тени и на краю моего зрения. Я вижу это сейчас, оглядываясь назад. Некоторые старые привычки, которые так и не исчезли. Некоторые воспоминания, которые оставались свежими. Пока однажды, казалось бы, ни с того ни с сего, я не был удивлен, когда шел по улице. Я сошел с бордюра нормально. Я приземлился как сумасшедший.


Нет объяснения, почему я сошел с ума, когда я это сделал. Я не знаю, почему это был мой день. Ничего не произошло. Я не служил в армии более двух лет. Я был дома еще дольше. Войны продолжались без меня: братья отправились на фронт, вернулись домой, умерли, выжили. Разве я не должен был сойти с ума, когда умер Кермит? Когда умер Джефф? Но я этого не сделал. Моим днем было 6 февраля в районе Перл в Портленде, штат Орегон. В тот день моя грудь раздулась и так и не освободилась, а мой сверхактивный ум уничтожил все разумные мысли и воздержание. День, когда я сошел с ума.


Сначала меня поразила странность этого чувства, затем дискомфорт, неловкость. Я продолжал идти вверх по улице, среди модных магазинов и баров. К тому времени, как я сел ужинать в ресторане McMenamins, у меня дергался глаз. Три кружки пива и ужин, а сумасшедшее чувство не проходило. Она проводила меня до постели в моем гостиничном номере, не давала мне уснуть за полночь, а затем встретила перед рассветом. Вне себя от беспокойства, вне себя от отвлечения. Я брал ее с собой на работу каждый день до конца недели, чтобы преподавать, упаковал в ручную кладь в самолете и привез домой. Безумие все еще не утихло. Я дергался и булькал всю дорогу до отделения неотложной помощи, когда больше не мог стоять.


Я не заслуживаю того, чтобы быть сумасшедшим. Не то чтобы я слишком хорош для этого, скорее, недостаточно хорош. Недостаточно туров. Недостаточно миссий. Недостаточно тел. Недостаточно самодельных взрывных устройств. Недостаточно промахов с близкого расстояния. Ни один друг не умер у меня на руках. Ни один лишился конечностей. Ни одно лицо не взорвалось в прицеле моей винтовки. Множество других парней сделали больше, вынесли больше и вернулись домой в худшем состоянии. Они заслужили это, не я.


Я все еще боюсь мягкого песка. Я не заработал сумасшедших.


На что, я предполагал, это будет похоже, когда я вернусь домой? Состояние торжественной гордости Златовласки. Вспоминая тех, кто был до этого, рассказывая историю их доблести, удовлетворение от того, что я внес свой вклад, и последующую успешную жизнь. Единственная слеза на параде в честь Дня ветеранов раз в год, а в остальном - достоинство и выправка, и не более.


Мне не удалось достичь такого баланса. Вместо этого я колебался от легкого невнимания к неизбежному приступу безумия. Что бы я отдал за то, чтобы снова проявить первоначальную легкомысленность.


Эмерсон был прав. Жизнь действительно состоит из того, о чем ты думаешь весь свой день. Теперь я думаю о Безумии весь день, либо на переднем плане моего сознания, либо как о тени, которая следует за мной, всегда рядом, если ее искать. Жизнь разума раньше была радостью, но теперь это проклятая нисходящая спираль, Безумие, питающее само себя, растущее и усиливающееся, если я не загоню его в землю или не прогоню медитацией. Я не могу заниматься спортом или йогой весь день, и поэтому Безумие возвращается, сначала одна навязчивая мысль, затем другая, пока оно снова не накаляется до предела.


Если жизнь - это то, о чем я думаю весь день, и я весь день схожу с ума, тогда моя жизнь сейчас сумасшедшая.


“Но я собирался убить этих женщин”, - говорю я своему новому психиатру. “В День шести ВБВ”.


Я слышу их непрошеные крики в своем сознании, нарушающие мой постоянный покой. Жара, пыль и лужи гниющей крови и нечистот глубиной по щиколотку наполняют мой нос. Сейчас это так же злит меня, как и тогда. Они никогда не затыкаются. Они все еще не затыкаются. Их крики и скорбь сопровождали меня домой и в госпиталь VA.


“Я мог бы это сделать”, - сказал я. “Я был способен это сделать”.


Это хвастовство или признание? И я пытаюсь убедить ее или себя?


“Но ты не делал этого”, - успокаивает меня мой новый психиатр. “Вот что важно, что ты в них не стрелял”.


“Дело не в этом”, - отвечаю я. “Единственная причина, по которой я в них не стрелял, - это то, что я был недостаточно силен. Я вырвался. Я испугался. Они кричали, и я хотел их смерти, и у меня была винтовка, и я думал о том, чтобы сделать это. Но я не святой, раз не нажимаю на курок. Я бы сделал это, если бы не был таким слабым. Я ничем не лучше любого из террористов, которых мы преследовали. У них просто хватило смелости пройти через это, а у меня нет. У них была воля. Я хотел бы это сделать, но я этого не делаю ”.


“Это твоя заслуга, что ты пощадил их”, - настаивает мой новый психиатр. “А также тот факт, что это беспокоит тебя сейчас”.


“Там, курды и арабы, они ненавидят друг друга больше, чем любят собственных детей. Но я не лучше. Я не испытываю ненависти к ним или их детям, но я бы убил их всех, если бы это вернуло Джеффа и Рикки ”.


Рикки умер в операционной в Сиэтле, за два месяца до того, как я сошел с ума.


Его мозг взорвался в самолете из Флориды в Вашингтон, когда он летел с женой и дочерью навестить семью. Аневризма, наводнение в лобной доле. Высвобождение произошло из-за перепада давления в самолете? Мы никогда не узнаем. В самолете у него раскалывалась голова, и к моменту приземления его тошнило от боли. Дезориентированный, сбитый с толку, бормочущий и больше не говорящий по-английски в машине по дороге в больницу. Он напал на медицинского техника, делавшего ему компьютерную томографию в отделении неотложной помощи, другого человека с другим характером. К полуночи он был без сознания, а на следующее утро мертв.


Это могло быть случайное невезение. Это могло быть связано с меланомой, с которой он успешно боролся много лет назад. Немного метастазировавшей опухоли высвободилось, она росла в его мозгу, но случайно отделилась во время полета.


Я так не думаю. Я думаю, что это был остаток его собственной черепно-мозговой травмы, бомба замедленного действия, оставленная болтаться на ниточке в ожидании подходящего момента, чтобы сработать. Рикки служил в воздушно-десантной команде, выпрыгивал из самолетов и пережил несколько поездок в Ирак. Он все делал правильно, платил взносы, жил за своим оружием, добрался до дома и получил работу с меньшим стрессом и риском в школе EOD во Флориде. Рикки погиб не в бою, а как учитель. Учитель в отпуске.


Они убили его. Он вернулся с задания и обратно на брелок, а затем вернулся домой и, наконец, был в безопасности. Но он не был в безопасности. Никто из нас не в безопасности. Они все еще могут убить нас в любое время.


После этого я ускорил темп своей гонки.


“Вау”, - сказал мой новый психиатр. “Ты на ускоренной перемотке”.


“Сэр, вы когда-нибудь слышали притчу о банке с шариками?” спрашивает Рикки. “О парне, который подсчитал, исходя из своего возраста и средней продолжительности жизни, сколько времени ему осталось в жизни. Он наполнил банку таким количеством шариков и каждый день доставал по одному. С каждым днем банка с шариками становилась все пустее. Это напоминало ему о том, как драгоценна жизнь. Слишком многое нужно сделать, слишком многим наслаждаться. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на заботы и сумасшествие ”.


“Это чушь собачья, и ты это знаешь”, - отвечаю я. “В тот день, когда мы все вышли из самолета в Ираке, все мы решили взять наши банки с шариками и высыпать их по всему полу. У нас не осталось времени. С этого момента все это заимствовано. Хотите аналогию с мрамором? Это больше похоже на то, что мы выбросили наши и решили добавлять по мраморуку каждый прожитый день. Но кто знает, сколько их можно добавить? Джеффу и Кермиту не удалось добавить ни одного шарика. А тебе осталось добавить всего несколько. Кто знает, сколько я смогу добавить. Сегодня, возможно, последний. Они все еще могут убить меня. Они все еще убили тебя. И каждый день я смотрю на свою банку с шариками и пытаюсь решить, достаточно ли я набрал их, чтобы оправдать мою маленькую кучку. И каждый день ответ - нет.


“Рикки, мы все участвуем в забеге. Раньше я думал, что это марафон, приятный, длинный и с определенной дистанцией. Что я мог хорошо спланировать свою гонку, знал, где находятся ориентиры, знал, где находится финишная черта, и что к концу я мог с гордостью оглядываться назад на то, как я бежал.


“Но я ошибался. Теперь я знаю лучше. Дело не в расстоянии, которое установлено, а во времени. У судьбы есть часы, которые отсчитывают время, и ты не видишь, сколько времени осталось. Я думал, что у меня было время закончить гонку. Но теперь я вижу, что если я не прибавлю скорость, я никогда не доберусь. Я не доберусь так далеко, как хочу. Мне нужно бежать быстрее, чтобы забежать дальше. Забудьте о пистолете стартера. Есть пистолет финишера, и он может выстрелить в любой момент ”.


“Ты так сильно концентрируешься на том, как далеко ты бегаешь, - говорит Рики, - что игнорируешь то, насколько хорошо ты бегаешь. Или наслаждаешься шагами, которые делаешь сегодня. Учись у меня. Я наслаждался каждым своим шагом. Ты наслаждаешься своим?”


“Нет”, - отвечаю я. “Каждая задержка, каждое мгновение, которое я провожу в ожидании в очереди, в аэропорту, в ресторане, сводит меня с ума. И каждое достижение отодвигается на второй план, чтобы сосредоточиться на следующей задаче. Это дополнительное время, чтобы положить шарики в мою банку, - это не подарок. Это проклятие знаний и ответственности. Сделать каждый шарик достойным. И положить все шарики, которые ты не смог ”.


“Ты не можешь участвовать в двух гонках, твоей и моей”, - говорит Рики. “Моя гонка закончена”.


“Так почему же тогда я должен предпринимать еще какие-то шаги, если каждый из них такой жалкий? Зачем начинать в первую очередь? Когда я теперь знаю, на что я способен? У меня есть причина бежать быстрее, Рикки, но не причина бежать вообще ”.


XI | Гора


МЯГКОЕ ПОКАЧИВАНИЕ "Хамви" усыпило Аккерета несколькими часами ранее. Он растянулся на заднем сиденье рядом со мной, откинув голову назад, открыв рот и тихонько похрапывая. Я смогла увидеть его, только когда Трей, сидевший на месте руководителя команды перед нами, включил свой тусклый красный тактический фонарь. В тусклом свете темные усы Аккерета резко выделялись на его бледном лице. Это были ужасные усы: тонкие, пятнистые, похожие на грызунов. Он любил их. Мне нравилось рассказывать ему, как все было плохо.


Несмотря на поздний час, я не мог уснуть. По логике Трея, это был такой день, который никогда не был сегодняшним. Мы так и не дошли до своих мест, когда поступил звонок. Мы покинули FOB после наступления темноты, поехали по пустому шоссе, чтобы ликвидировать артиллерийский обстрел, вызванный аварийным выключателем, в сорока километрах от нас, который блокировал миссию по расчистке маршрута, и теперь направлялись обратно. Двигаясь чуть быстрее, чем ползком, чтобы ведущая машина охраны могла использовать свои мощные стробоскопические огни для поиска опасностей, вся миссия продлилась бы более восьми часов. У Аккерета было достаточно времени, чтобы поспать.


Я снова выглянул в окно, толстое бронированное стекло искажало вид. Ни один огонек не нарушал полной темноты; горизонт и небо сливались в черную стену неопределенной глубины. Из переднего окна красные ходовые огни "Хамви", за которым мы следовали, были едва видны из-за пыли, поднятой с дороги нашим конвоем службы безопасности. Наши слабые фары мало что могли сделать, чтобы разогнать мрак; по мере того как облака грязи и песка увеличивались и рассеивались, наш обзор никогда не простирался далеко. Подобно тому, как снежные вихри возвращаются домой, пыль просто отражала нам тот небольшой свет, который мы излучали. Часто мы не могли видеть ничего дальше переднего бампера нашего бронированного грузовика. Мир был сплошь коричневым и черным, темнота и пыль; слой коричневого ила покрывал наш коричневый грузовик, нашу коричневую форму и доспехи, внутри и снаружи, сначала освещенный маленьким фонариком Трея, а потом и вовсе исчезнувший. Болджер часто водил машину и хорошо знал дорогу. Он просто вел нас прямо и правдиво, не смущаясь тем фактом, что мог видеть грузовик перед нами менее чем в половине случаев.


Мир полностью исчез, и я не мог чувствовать ничего, кроме теплого покачивающегося кокона, который мы делили вчетвером. Гул дизельного двигателя. Блеск винтовки Трея и полки с 5,56-миллиметровыми магазинами, свисающие с водительского сиденья передо мной. Мускусный общий запах четырех мужчин, которые пропустили свой последний душ. Айпод Трея тихо играл через динамики, подключенные к кабине, и они с Болджером шепотом разговаривали на грани моего слуха, пытаясь дать нам с Аккеретом поспать. Храп рядом со мной. Тихий смех Трея. Я улыбнулась.


Сидя на подушках и завернувшись в утешительное ложное защитное одеяло бронированного шасси нашего грузовика и изолирующую непроницаемую темноту, мои мысли блуждали. Она вырвалась из нашей темной капсулы и порхала среди обыденностей, напоминая о ничтожной нормальности дома. Укладывала своих детей спать. Купала их. Ставлю утреннюю чашку кофе на тумбочку рядом с моей спящей женой, жду, когда она проснется.


На мгновение я почувствовал вкус кофе на губах, руку моей жены на своей руке, запах чисто вымытых волос моего только что искупавшегося сына.


Порыв ветра ударил в борт грузовика, и еще одно облако пыли окутало нас, заново закрыв мир. И затем, в этот момент, птица бесшумно слетела вниз и села прямо перед нами, на бампер хаммера, и пристально посмотрела на меня.


Это был голубь, обычный серый и совершенно ничем не примечательный, за исключением того факта, что он просто приземлился на решетку радиатора движущегося бронированного грузовика во время пыльной бури.


“Черт возьми, вы только посмотрите на это”, - вырвалось у Болджера с водительского сиденья.


“Трей, не двигайся”, - прошептала я. Голубь приземлился прямо перед ним.


“Что за черт”, - сказал Трей, тихо смеясь, но он почти не двигался.


Птица посмотрела на нас, перестроилась, один раз взмахнула крыльями, но не сделала попытки улететь. Он остался стоять на щеточном щитке, металлической обшивке, окружающей фару, мягко покачиваясь в такт движению дороги среди клубящейся грязи.


Теперь в мире было нас четверо и голубь.


“Что нам делать?” - спросил Болджер.


“Почему мы должны что-то делать?” Спросил я. “Он ничему не причиняет вреда”.


В грузовике воцарилась уважительная тишина, птица была рада присоединиться к нам, пока мы медленно ехали в темноте. Я смотрел на птицу, прошла вечность, и я нарушил тишину.


“Трей, что ты собираешься делать, когда вернешься домой?” Я спросил.


“Наверное, куплю другое оружие или починю свой грузовик. Я не знаю. Я не думал об этом”, - сказал Трей.


“Ты не думал об этом?”


“Нет, это то, где я должен быть. У меня не все хорошо дома. Когда я там, я мечтаю оказаться здесь. У нас здесь есть работа. Здесь мои братья. Кто еще вернет тупую задницу Аккерета домой? Нет, это то место, где я должен быть, ” сказал Трей, его голос затих.


Он повернулся и с тоской посмотрел в окно, в ночь.


“Я буду возвращаться до тех пор, пока мне позволят”, - тихо сказал он.


Внезапно пыль осела вокруг нас, отступив, когда мы завернули за угол и последовали за автоколонной по полностью заасфальтированной дороге. Небо, вновь открывшееся взору, вспыхнуло пурпурно-красным полотном. Песчаная дымка теперь придала предрассветному небу драматический оттенок, полосы облаков пересекаются над нами и появляется слабый намек на голубеющую корону. Единственный шокирующий луч первого утреннего света вырвался из-за горизонта, и чары рассеялись, птица взмахнула крыльями и исчезла.


Аккерет продолжал храпеть рядом со мной. Его ничто не разбудило.


“Сегодня мы начинаем нашу практику, ” говорит моя йогиня, “ в позе горы. Тадасана . Встаньте полностью прямо. Плечи отведите назад. Руки по швам. Открой свое сердце. Почувствуй, как твои ноги вытягиваются и касаются земли. Посмотри поверх кончика своего носа ”.


Тадасана .


“Встань в позу горы, - говорит моя йогиня, - и дыши”.


Я пускаю корни в землю, наполняю легкие воздухом и открываю глаза.


Гора реальна. Она существует вне моей головы. Она существует вне моего безумия. Это объективное, невинное, мирное существование. Она реальна.


Горы реальны. Леса реальны. Реки, равнины и плывущие облака надо мной реальны. Бесконечная глубина Млечного Пути и единственная травинка реальны. Они не моего создания. Они отделены от моего безумия.


Страны ненастоящие. Правительства ненастоящие. Деньги ненастоящие. АК-47 ненастоящие, но они убьют тебя мертвее дерьма. Мое безумие ненастоящее. Именно я и бесчисленное множество людей до меня купили ее.


Реальна ли любовь? Или это всего лишь настоящая химическая реакция в моем взорванном мозгу?


Реально ли время? Единственный смысл, который я нахожу в гонке, - это уверенность в ее непредсказуемом завершении.


Реально ли Братство? Что, если это похоже на гору, как будто она существует вне меня, отдельно от любого из нас? Если это за пределами меня и братьев, которые ее хранят? Если это продолжается после смерти? Продолжается ли это даже после того, как объект привязанности ушел?


Что, если я хочу, чтобы Братство было реальным?


Что, если мне нужно, чтобы Братство было реальным?


Тадасана . Поза горы. Дышите.


“Психо 7", 6-й выпуск. Остановите конвой”, - крикнул я по радио.


“EOD 6, Psycho 7. Что не так? Почему мы должны остановиться? Конец”.


“Психо 7", ВЫПУСК 6. Я больше не могу этого выносить. Мне нужно купить один из тех арбузов ”.


“EOD 6, о чем ты говоришь?”


“Психо 7 — просто остановись и останови движение ради меня, хорошо? Мы в прекрасном районе. Я всего на минутку”. Я выключаю радио.


Через лобовое стекло нашего хаммера я мог видеть, как грузовик службы безопасности впереди нас замедлил ход и остановился. Кинер заехал за ним, припарковался и обернулся, чтобы посмотреть на меня.


“Я не могу поверить, что ты это делаешь”, - сказал он.


“Мы проходили мимо этих арбузных киосков каждый день в течение нескольких недель. Это сводит меня с ума. Скажи мне, что они выглядят не лучше, чем что-либо в столовой”, - сказал я.


Кинер молчал, пока я проверял свое снаряжение и готовился спешиться. Я поднял свою винтовку, подумал и положил ее обратно. Она бы только мешала.


“Я сейчас вернусь. Просто дай мне минутку”, - сказал я и открыл дверь.


Суматоха в центре Киркука накрыла меня горячим порывом, когда я вышел из бронированного грузовика и ступил на дорогу. Передние и задние грузовики службы безопасности были припаркованы боком в центре дороги, чтобы перекрыть движение, и вереница такси и белых седанов уже давала задний ход по этой главной магистрали с севера на юг, проходящей через сердце города. Машины сигналили, толпы на тротуарах глазели, а один владелец фруктового киоска вытаращил глаза, когда я трусцой пересек четыре полосы теперь уже пустой дороги к его куче свежих арбузов.


В этом курдском районе на севере Киркука главная магистраль привлекала к себе импровизированные рынки, которые возникали случайным образом и менялись ежедневно. Мужчины с пятигаллоновыми канистрами бензина и ручными насосами. Тележки с подержанной электроникой и пиратскими DVD. И, к моей зависти, вагоны со свежими фруктами, выращенными на полях и в садах сразу за городом. Нет ничего лучше толстого, мокрого, истекающего слюной ломтика арбуза в жаркий день, а в Ираке их было полным-полно.


Я поднял правую руку в приветствии, когда подошел к продавцу фруктов. Он был ниже меня ростом, приземистый, лысеющий, с огромными густыми усами, которые закрывали всю его верхнюю губу. Он нервно смотрел на меня, пока я не указал на его стопку арбузов, поднял два пальца вверх и достал свой бумажник.


“Сколько стоит два арбуза?” Я спросил.


Он заглянул в мой бумажник, а затем поднял глаза на меня.


“Два арбуза?” спросил он по-английски с сильным акцентом, но сносно. “Два арбуза?" Десять долларов. Американские доллары.


У меня отвисла челюсть от удивления. Ты издеваешься надо мной, подумал я. Это ограбление на большой дороге. Дома арбузы стоят доллар или два за штуку. Разве здесь они не должны быть дешевле?


“Нет, нет, нет”, - сказал я. “Не больше двух долларов”.


Продавец фруктов улыбнулся мне и засмеялся.


“Восемь долларов”, - сказал он. “Два арбуза - восемь долларов!”


Ко мне начала собираться толпа; подошел сын-подросток продавца, а также восьмилетний мальчик, возможно, племянник, который просто уставился на меня и ухмыльнулся от уха до уха. Позади меня продолжалось гудение, и Каслмен подбежал и похлопал меня по плечу.


“Ты уже готов отправиться? Они не могут вечно задерживать движение”, - сказал он.


“Он хочет поторговаться, просто дай мне секунду”, - сказал я Каслмену и повернулся обратно к повеселевшему продавцу.


Я проверил свой бумажник. У меня было пять и двадцатка, а двадцатку он не получал.


“Пять долларов на двоих”, - сказал я. “Мое последнее предложение”.


“Готово!” - воскликнул он, явно довольный, и схватил своими короткими ручками два самых больших арбуза, которые были у него на прилавке.


Я расплатился и поблагодарил его, взял по арбузу в каждую руку и побежал трусцой с Каслманом обратно к ожидавшему нас конвою. Арбузы были теплыми от пребывания на солнце и ароматными, наполнив мой нос воспоминаниями о том, как летним днем они плескались через разбрызгиватель на заднем дворе. Я подбежал к ближайшему грузовику службы безопасности и бросил большую из двух дынь стрелку, работавшему с 50-калильной пушкой в башне "Хамви". Он покачал головой и рассмеялся, когда уловил это.


“Разделим это между ребятами, когда вернемся к брелку”, - крикнул я, бегом возвращаясь к своему "Хаммеру", где Кинер нетерпеливо ждал.


В тот вечер в нашем частном комплексе, после того как все команды вернулись с заданий, роботы были заряжены, снаряжение почищено и убрано, а солнце село, оставив тускло-оранжевое небо, Юбанк почистил свой огромный боевой нож "КА-БАР" за столом для пикника рядом с домом. Мы собрались на нашем крыльце, немного покурили, все расслаблялись теплой ночью в пустыне, наслаждаясь прохладным воздухом и накопленным за день теплом, исходящим от окружающего бетона.


“Эй, Гриффин”, - позвал я. “Иди и захвати тот Туборг, который парни из Спецназа оставили на прошлой неделе”. Его не нужно было просить дважды, и вскоре хлопнули крышки и зазвенели бутылки, когда Юбанк аккуратно нарезал наш призовой арбуз на толстые, сочные дольки. Мякоть была самого глубокого, темно-красного цвета, который я когда-либо видел, и после одного укуса мы все засуетились, как мальчишки, чтобы получить вторые. Крисп был первым, кто плюнул семенами в невольную жертву, своего товарища по команде Митчелла, который затем гонялся за ним по двору на потеху всем, кроме самого Митчелла. После этого началось всерьез неизбежное соревнование по бросанию семян, участники стояли на бетонных скамейках вдоль стены, защищенной от взрыва, чтобы получить максимальное преимущество в росте. Я забыл, кто победил. Я потягивал пиво, задирал ноги и смеялся, когда арбузный сок стекал у меня по подбородку.


“Меня не волнует, используют ли они человеческое дерьмо в качестве удобрения”, - сказал Юбэнк с другого конца стола для пикника. “Это лучший чертов арбуз, который я когда-либо ел”.


И это было.


Гора реальна. И горе все равно, сумасшедший я или нет.


Гору не интересуют другие горы, которые лежат слева или справа от нее, или долина, которая лежит на другой стороне, или долина, лес и болото за ней. Оно не заботится о будущем из-за уверенности в своем настоящем. Его не волнуют заботы, страхи или жажда крови, которые я приношу на его склоны. Она стоит особняком, великолепный взлет, вне моей головы, вне моего безумия: объективная, мирная и реальная.


“Начни свой поток. Начни свою виньясу”, - говорит Йогиня.


Тадасана. Уттанасана. Чатуранга Дандасана. Урдхва Мукха Сванасана. Адхо Мукха Сванасана. Тадасана .


Гора. Наклон стоя вперед. Планка и ниже. Собака вверх. Собака вниз. Ноги вперед. Гора. Повторите свою виньясу.


Поза горца.


Горе все равно, делаю я это или нет, приближаюсь я или нет, существую я или нет, точно так же, как ей все равно, какое безумие я привношу в нее. Склоны такие же крутые, лед такой же холодный, ветры такие же свирепые, стою я на них или нет, стою ли я там, сумасшедший или умиротворенный.


Горе все равно. Но гора реальна. Гора существует. И тайна ее объективного существования сводит меня с ума.


Зачем участвовать в забеге? Из-за удивления, что вообще можно участвовать в забеге.


“Как бы быстро я ни бегал, этого никогда не будет достаточно быстро”, - говорю я своему новому психиатру.


“Тебе нравится то, что ты делаешь? Как ты живешь своей жизнью?” - спрашивает она.


“Конечно, нет. Безумие отравляет все”, - говорю я.


“Что ж, начни сначала”, - говорит мой новый психиатр. “Забудь все, что, по твоему мнению, тебе нужно сделать. Забудь о том, что ты почти сделал. Что ты хочешь сделать?”


“Я хочу любить свою жену, и я хочу подняться на гору”, - отвечаю я.


“Тогда почему ты этого не делаешь?” - говорит она.


Я выхожу за пределы ХАСА, в самую глубокую темную ночь, и чувствую первую каплю на своей руке. Затем другую. И третью. Я смотрю вверх, но пасмурное небо накрыло меня удушающим покрывалом, и я ничего не вижу. Еще несколько ударов периодически попадают мне в лицо, затем быстрее. Сначала моросит дождь. В воздухе так много пыли, что первые капли больше похожи на грязь, чем на воду. Затем, наконец, начинается ливень. Первый дождь за четыре месяца.


“Мы завершаем нашу практику йоги произнесением слова ‘Ом’, - говорит моя Йогиня. “Когда вы произносите свое "Ом", извлеките его из самой глубокой части себя. Ваш Ом приходит оттуда, вверх по вашему телу, через ваши легкие и изо рта.


“Пошли свой Ом во вселенную”, - говорит Йогиня. “Твой Ом соединится и гармонирует со всем, что есть. Затем отпусти это”.


Ом есть и Ом был.


Я стою под дождем, в реальности, и готовлю свой Ом.


“У тебя нет ПТСР”, - говорит мой новый психиатр.


“О чем ты говоришь?” Я не верю.


Она поворачивается за своим столом и тянется за толстой книгой с ближайшей полки. Мой желудок сжимается, наполняется нервной ямой, которая на короткое время сводит с ума. Мой новый психиатр листает свой клинический справочник в поисках нужной страницы.


“Тебе не снятся кошмары”, - начинает она, прокручивая список вниз.


Нет, я мечтаю днем.


“У вас нет ни одного инцидента, ни одной травмы, которыми вы постоянно зацикливаетесь или прокручиваете в уме”, - говорит она.


Нет, их много.


“Ты не заблокировал воспоминания о какой-либо травме”, - говорит она.


Нет, война яркая. Есть другие вещи, которые я забыл.


“Вы не вздрагиваете от громких звуков, не нервничаете в общественных местах и не избегаете мест, которые напоминают вам о том, что произошло”.


Конечно, нет, это прошло давно, и моя винтовка готова, когда она мне понадобится.


“Этим утром ты встал с постели. Ты не спрятался в раковину и не отключил свое взаимодействие с миром”, - заключает она.


Не бойтесь мягкого песка.


“А как же безнадежность ... и оцепенение?” Спрашиваю я. “А как же аэропорт, и боль в груди, и подергивание глаза?" А как насчет волосатого паука, который выполз из моей головы?”


Как насчет тел и запахов? Как насчет осознания того, что я не переживу сегодняшний день? Как насчет того, что я был готов сделать? Как насчет моей утраченной веры и невинности?


“А как насчет сумасшедшего чувства?” Я спрашиваю. Не может быть, чтобы все это было напрасно.


“То, что ты чувствуешь все эти вещи, не означает, что у тебя ПТСР”, - мягко упрекает она.


“Итак, если я не сумасшедший, тогда что со мной не так?”


Ее смех - серебряный водопад звенящих колокольчиков.


“Ты человек”, - говорит она.


Я посылаю свой Ом во вселенную, из своей груди, из своего Безумия, через рот, нос, глаза и щеки. Вибрация, звук, послание, гонец, путешественник, пункт назначения. Я посылаю свой Ом мимо головы Рикки и озера Кермит. Я отсылаю ее мимо Джесси, моей жены, мимо ее боли, покинутости и забытых испытаний. Я отправляю ее мимо Джеффа на его лодке, мимо ноги в коробке, мимо кричащих женщин, мимо детей и толпы, по мягкому песку. Она смешивается с горящими автомобилями и взрывающимися роботами, запахом гниения и органов для приготовления пищи. Я посылаю ее сквозь грязь и одиночество, сквозь броню. Она смешивается с улыбками моих детей и любовью моих братьев. Она собирает в себе весь страх, изоляцию и замешательство. Мой Ом уходит в небытие. Он впадает в реку. Это прохладный ветерок с альпийского ледника.


Ом есть и Ом Был. Это возвращается из вселенной, со вселенной, с болью, надеждой и кровью, с вертолетами и артиллерийскими снарядами, падающими на Хаббанию. Он возвращается с моей винтовкой, жилетом и Холмом Горя. Он возвращается с вдохновенным прозрением и нежеланными знаниями. Он возвращается с безумием. Он возвращается в мои чакры и снова наполняет меня. Она повергает гору к моим ногам. Рикки сидит справа от меня. Линия моих дедов сидит слева от меня.


Ом - это мое Есть и мое Было. Я - это мой Ом.


На следующий день я надеваю туфли и отправляюсь на пробежку.


Благодарности


Эта книга была написана во время бега, большая ее часть проходила по широким проспектам Гранд-Айленда, Нью-Йорк: Стоуни-Пойнт, Хут, Ист-и Вест-Ривер-Роудс, Уайтхейвен и Рэнсом. Спасибо тем, кто также бежал со мной во время работы на гастролях в Техасе, Вашингтоне и Теннесси: Джимбо, Биллу, Крису и Шматту.


Я также хотел бы поблагодарить нескольких других за их влияние на этом пути. Хайме Хербек, за поддержку, которая помогла делу сдвинуться с мертвой точки. Бен Хоффман, за то, что был моим первым и лучшим читателем. Маттеа Реппарт - за постоянную любовь и безоговорочную поддержку. Ладин Палмар - за то, что смело и честно поделилась своей историей. Райану Бауэрсу, Итану Коксу и Джошу Тайлеру - за усердие и вдумчивый отзыв. Дейву Пинкхэму - за своевременный вклад. Сценаристу Стивену Филлипсу - за большой прорыв. Моим четырем сыновьям, Вирджилу, Мартину, Сэмюэлю и Элайдже, за понимание, пока папа был заперт с компьютером в боковой комнате. Моему агенту Бобу Мекою - за поддержку и дельные советы и (что более важно) за понимание, когда каждый из них был необходим. И моему редактору Джерри Ховарду - за мастерскую помощь в создании лучшей книги.


Позвольте мне закончить, отметив, что на протяжении всего процесса написания и публикации этой книги мои мысли никогда не покидали братьев EOD, которых мы потеряли с начала войны. Когда я начал писать летом 2010 года, это слишком большое число равнялось восьмидесяти. В настоящее время их сто одиннадцать.


Об авторе


Брайан Кастнер, выпускник Университета Маркетт по специальности инженер-электрик, трижды служил на Ближнем Востоке в качестве офицера Военно-воздушных сил США — два из них возглавлял подразделение EOD в Ираке. В 2006 году он получил Бронзовую звезду за свою службу. По возвращении в Соединенные Штаты он консультировал в качестве независимого гражданского подрядчика, обучая военные подразделения EOD процедурам тактического обезвреживания бомб перед их отправкой в Ирак и Афганистан. Он живет недалеко от Буффало, штат Нью-Йорк, со своей женой и детьми.