# Юный Михаил Строгов

Константин Ткаченко

Повесть о десятилетнем Михаиле Строгове, обретении им Злат-Завета и о пришельцах в Сибири в 1850 г.

## Глава 1. Неудачная охота


По свежей пороше, в чащу углубились трое: остяк Парамон Юрков, охотник Пётр Строгов и тюменский чиновник Глеб Дмитриевич Развалов.

Точнее, охотником на медведей из них был один Строгов, что из казаков. Парамон служил окладником, он-то и выследил залегшего в берлогу медведя, а приехавший из Петербурга коллежский секретарь охотился ранее разве что на чухонских зайцев и вальдшнепов. Третий год сибирской выслуги он решил отметить медвежьей шкурой, каковая, пока ещё в виде живого медведя, была презентована ему знакомым уездным судьей.

Тем не менее, три ружья сочли достаточными для добычи зверя.

На вьючной тропе с лошадьми остались старик-остяк Василий (фамилию он свою не помнил, потому что слонялся бродягой меж инородческих юртов), и сын Строгова - десятилетний Михаил. Впрочем, мальчик охотнее отзывался на Мишаню, как было принято в Сибири, а о том, что носил был крещён Михаилом, в помятование Михаила Архангела, припоминал с трудом.

Василий присел на ближайшую корягу и укутался клубами дыма из трубки с длинным чубуком. Изгнать его с импровизированного трона и из стоической невозмутимости мог только конец света. Мишаня потоптался по узкой тропе, прошёл шагов полста дальше, вернулся обратно, похлопал рукавицами друг о друга, но больше занятия себе не сыскал. Это было бы затруднительно для любого человека, а не только для непоседливого мальчика,

Здесь, в глубине западносибирского урмана, всегда царили серые сумерки и вязкая тишина, взор неизменно утыкался в сплошную стену сосновых стволов, а движения скрадывали толстые слои хвои. Очень скоро чужак начинал испытывать дежа вю от однообразности картины, которая могла тянуться часами и днями пути. Белый всполох крыльев и трескотня от пролетающей сороки были событием, которое служило развлечением в течение целого дня. Тем днём сороки деятельно выслеживали ватагу от самого берега реки, где стоял остяцкий зимний юрт - пугут, а теперь принялись преследовать охотников. Они подняли такой гвалт, что могли бы поднять медведя из берлоги; оставалось надеяться только на крепкий сон хозяина сибирской тайги.

Все попытки Мишани найти предмет игры в окружающем пространстве не увенчались успехом. Единственным утешением служил ему настоящий охотничий нож, по туземному обычаю утопленный по самый тыльник в берестяные ножны. Нож ему вручил прошлым вечером отец, в ознаменовании первого выхода на настоящую охоту, хотя бы в роли коновода. Нож испытал много что на своём веку, о чём свидетельствовали зарубки на o6уxe и утонченное от переточек лезвие - но это было всамделишное оружие. Единственное, что смущало Мишаню, так это отсутствие охотничьего пояса с медными бляшками, в которых щеголяли остяки, и ему пришлось отправиться на охоту с ножом на веревке.

Мальчик выхватывал нож на скорость, вонзал его в воображаемого противника, метал в стволы, просто держал в ладони и придумывал истории - о прошлых похождениях ножа и о приключениях с ним в будущем.

Следовало бы написать в романическом стиле -так текли часы, если бы у кого-то здесь сыскался такой механизм. Мишаня и Василий отметили только, что блеклое солнце в прорехе сплошных игольчатых крон успело взобраться на высоту, и что полдень уже миновал. Парамон вроде бы вчера уверял, что медведь залёг неподалёку от тропы, но, чтобы не спугнуть зверя, следовало подбираться с другой стороны, сделав изрядный крюк.

По рассказам отца Мишаня представлял ход охоты "нa 6ерлоге".

Окладник, который продал господам месторасположение берлоги за пять рублей серебром, должен был уже подвести охотников в берлоге. Собак они с собой не взяли - остяки ранее ушли на охоту и увели всех стоящих собак. Поэтому Парамону надо было заготовить "ежа",  то есть срубить деревце с ветками, и запустить его в чело берлоги - расшевелить зверя. Двое охотников поджидают разъярённого зверя в нескольких шагах от отверстия, чтобы уложить его выстрелами в упор.

Для Петра Строгова охота была рутинным делом, он подряжался валить зверя с того времени, как закончилась его строевая служба, и он начал вести хозяйство извозом и охотой - а медвежатником он был знатным, завалил не один десяток косолапых 'c подходу', 'c приваду', 'c собаками' и 'нa 6ерлоге'. Особую статью дохода составляло сопровождение в качестве второго номера вот таких важных господ. Поэтому Мишаня совершенно не беспокоился и только досадовал, что его по малолетству не взяли к берлоге.

Раздались отдалённые выстрелы: два подряд, третий наособицу. Звук сорвал с места сорочью стаю, по лесу прокатился птичий гвалт, Василий обратил на это внимания не больше, чем на пролетевшую снежинку. Ему и Мишане следовало ждать Парамона, а потом то ли вести лошадей к берлоге, то ли тащить к тропе освежёванную тушу.

Потом послышался треск, да такой, что Мишаня подумал-де, что это ломится медведь, если бы не знал, что зверь к шуму не склонен. На тропу выскочил Развалов, простоволосый, в разодранной бекеше, подскочил к лошадям, взметнулся на свою и помчался по тропе прочь.

- Однако, задрал медведь-то наших, - невозмутимо произнёс Василий, - пошли в пугут, утром возвернёмся с ружьями. А то хозяин шибка сердится, плохо нам будет.

Мишаня растерянно посмотрел на него:

- Как же так? Они, может, только ранены!

- Выстрел большого русского - в вылезающего зверя. Мимо или вскользь. Второй, твоего батьки - попал, но ранил мишку. Третий, Парамона, тоже только ранил. Иначе бы большой русский не бежал. И больше никто не стрелял. Хозяин жив и злится на глупых русских. А ружей у нас нет.

Мишане тоже следовало сделать такой вывод, только он боялся признаться себе в этом.

- Я пойду посмотрю! - решительно заявил он.

Василий решил больше не тратить слов, взвалил на плечи свой берестяной короб и побрёл по тропе, по пути набивая трубку.

Мишаня бежал только потому, что понимал, что стоило ему остановиться - у него не хватит духу сделать хотя бы шаг дальше. Единственное на что он мог надеяться, так это на то, что раненный медведь не будет таиться и поджидать кого-то, его рёв будет слышно, или же он уберётся подальше, удовлетворившись мщением.

Разбирать путь не было надобности: господин из Тобольска оставил ясные следы, иногда он падал и полз, обламывал ветки, не разбирая дорогу, проламывал трухлявые стволы на земле. С малым был нож, и этого было достаточно, чтобы считать себя большим и сильным.

На берлогу он выбежал внезапно - медведь немало постарался, чтобы сделать своё убежище незаметным. Место трагедии обозначали тёмные пятна крови и взрыхленный до чёрной земли снег.

- Taтко! Парамон!

Никто не ответил.

Мишаня огляделся, разбирая произошедшее. Зияло чело берлоги, откуда вывалился разъярённый медведь, явно - невредимый поначалу, судя по царящей кругом разрухе. Мишаня окликал и бросался из стороны в сторону, пока не увидел тёмную лохматую груду: медведя. Рядом, весь чёрный от запекшейся крови, лежал Парамон, он опознавался только по расшитым меховым сапогам - кисам.

- Taтко!

Строгов сумел отползти шагов на двадцать, прежде чем впал в беспамятство. Мишаня подскочил к нему, принялся тормошить.

- Мишаня... ТЫ? К чему ты здесь? Где зверь?

- Вон лежит...  на пару с Парамоном .

- Значит - попал...  да не наповал.

Строгов попытался приподняться, чтобы понять, что с медведем, но без сил опрокинулся навзничь Он тоже был в крови, непонятно только - чьей.

- Tаткo, сможешь идти?

- Сыщи костыль...

Строгов больше не тратил силы на разговоры.  Он приподнялся, высвобождаясь от заплечной сумки-крошни за плечами, пояса с зарядами, запихал за пазуху какие-то тряпки, чтобы остановить кровотечение.  Со стоном он подтянулся по Мишане, кое-как встал, опёрся на костыль и на плечо малого. Так они и побрели к тропе.

Cтрогов  часто останавливался у деревьев, обхватывал их и пережидал, пока из ног уходила дрожь. Каждый шаг рождал стон из плотно сцепленных челюстей, но он наваливался на Мишаню и делал очередной рывок. Шаг за шагом, от ствола к стволу, от прогалины к прогалине, они приближались к лошадям.

Темнело: сумерки расползались из теней под еловыми лапами, только отблеск от свежего снега позволял определять путь.

Строгова уже не держали ноги, и он начал припадать, виснуть на Мишане, а у того не хватало сил удержать вес дородного взрослого человека. Тогда охотник отлеживался, ничком или на боку, а потом делал знак сыну, чтобы тот снова подставил себя в качестве опоры. Оба измазались в крови, и чуть ли не ползли дальше. Наконец, стал явен перестук копыт по мёрзлой земле, встревоженное всхрапывание: привязанные лошади волновались, видя наступившую ночь и прислушиваясь к шорохам из урмана.

Последние силы Мишани ушли на то, чтобы перевалить в сани Строгова; он долго приходил в себя, дыша как загнанная собака, пришёл в себя, привязал вторую лошадь к саням, и отправился в обратный путь.

Навстречу остякам с факелами и с волокушами.


## Глава 2. Злат-Завет


Дальнейшее Мишаня почти не помнил: и как их отвозили в селение, и как держал лучину, пока лекарь штопал раны и размазывал по телу отца какое-то дурно пахнувшее снадобье.

Строгов-старший затих под дохой; он тяжело хрипел, и всё же - стонать перестал. Мишаня пристроился у полатей на шкуре, его тоже сморил тяжёлый беспокойный сон. Угли в чувале прогорели, световое пятно от устья печи смерклось, слилось с темнотой. Пётр Афанасьевич очнулся под утро, выпростал потную руку, начал шарить подле себя, наткнулся на вихры Мишани.

Тот подскочил:

- Что, татко?

- Дай... попить... отпустило вроде...

Мишаня отыскал кресало, жировик, затеплил огонёк, зачерпнул воды берестяным ковшом. Строгов-старший напился, мало-помалу сознание к нему возвращалось.

- Мишаня, я помню, как ты тащил меня... потом дорогу... и будто медведь пришёл ко мне вдругорядь, снова навалился, стал душить и задирать... и остяк прогнал его, обернулся собакой, стал зализывать раны... чудно всё это...

- Больно, татко?

- Ноет и дёргает... лишь бы от антонова огня Господь избавил.

- Раны мы промывали! - пояснил Мишаня.

- Ты у меня большой, в ум вошёл, сынок, оттащил от могилы. Хотя бы на день... а дня и хватит на главное;

- Не думал, что так рано придётся это делать, Мишаня, что в отрочестве придётся взваливать на твои плечи эту ношу. Ну, да Бог рассудил по-своему, не нам ему перечить;

- Тебе придётся принять на себя наше заветничество. Ты помнишь заговор, который должен повторять следом за 'Отче наш' пред образами?

- Твержу утром и вечером, татко: 'Ko вышнему Богу и к нашему Роду, пред сводом и подом, пред чистой землею да ясной водою, Сибирью и Русью - клянусь!' - уверенно затараторил Мишаня начало Завета

- Всё-всё, верю, не забыл... дальше можешь не читать...

- ... Без малого триста лет назад Сибирское и Московское царства в Tapском граде поставили меж собой СоГласие о переходе Сибири под высокую руку Белого Царя в Москве. Батюшка наш русский царь поклялся блюсти до конца веков прежние вольности и достоинства всех сибирских родов: что татарских, что инородческих, что русских, что басурман, что идолян, что христиан. А Сибирское царство пред всеми богами клялась идти в один след с Московским царством, считать Русь старшей сестрою;

- А чтоб то не забылось воеводами, поставлены были свидетели того завета между царствами, которым присудили помнить устный Завет - СоГласие и свидетельствовать о нём, ежели будет не исполняться письменный договор. Где тот Злат-Завет, об исконных сибирских вольностях, никто уже не знает. Баяли, что сберегался он в Тар-граде, в церкви, пред образом Тихвинской богоматери, в кованном ларце, под семью замками. Да сгинула та грамота, когда царь Пётр Алексеевич повелел разорить Тару: тарские лучшие люди напомнили царю о Завете, как агнцы - волку о милосердии. Кому тогда голову отрубили с руками-ногами, кого - на кол вздели, кого - спалили в домах. Так никто тот письменный договор, Злат-Завет тот, не видел с той поры. А за упоминание о Завете - язык выдергивали, да уши кипящим маслом заливали. Вот Сибирское царство и сгинуло, прахом развеялось, пришлыми людьми засеялось, которые о СоГласии памяти не хранят;

- А мы об этом помним, мы - заветники. Наш пращур, казак Тишка Строг, был при СоГласии, Злат-Завет видел, его затвердил и по нему всех судил: на злодеев - кучумовичей ходил, да московских воевод бранил, батогами бит, да не добит, храним Богом и народом: богатств не нажил, да совесть сохранил. От него завет передался сыну Фролу, от Фрола - Миките и Анисье, от Анисьиного извода и наш род тянется, младший среди Строговых. Меня дед учил, Гаврила Харлампич, батька-то мой рано сгинул от хвори, а я - тебя;

- Вот только сейчас мало заветников, чай, кого - извели, кто - затаился, кто - променял Завет на мошну и чин. Лепёхины в Ямышевской вроде жили, шейхи Айтыкины-Айткуловские, Веденины из Вон-кара, отставной майор Лукьянов в Семипалатинске...  вроде помнишь всех, а перебираешь имена - а сердце молчит, не отзывается: то ли умерли, то ли отошли от заветничества;

- Были ещё чудовые, те, кто в Сибирском царстве власть имел, но не как нынешние чиновники, притеснением и ограблением, а кротостью и помощью. Они Злат-Завет подписали, и заклятье наложили на свои печати, потому как сильно ведовство ведали; оттого грамота неуничтожима и явит себя в урочный час, вновь сделает Сибирь вольной и обильной. Чудовые есть, но вот никто их сыскать не может. Они сами приходят, когда в них подлинная нужда. Я видел одного, он уверил, что их род таится, да помнит о Завете; они незримо подле тех, кто помнит о Сибирском царстве: а кто хочет строить жизнь по той блаженной старине - того направят знамениями и знаниями;

- Я, каюсь пред Богом, неисправно Завет соблюдал: как начётник твердил, как память - хранил, да вот людей по нему не судил. Мало кто о Завете помнит, боятся люди словом народного Завета перебивать обух царского закона. Когда случалось - шёл ходатаем, терпел обиду за общество от власти, но Бог хранил меня и Завет. Долго ли, коротко ли, мы превозмогали московский закон сибирской правдой. В начальство не вышел, до хорунжего дослужился благодаря ранам, да слыву охотником на медведей, людям от злых тварей избавление. Ну, тут Бог решил мне путь преградить, я сам грехами дорогу себе перекрыл.

Старший Строгов говорил быстро,  словно торопясь выговориться пока его вновь не скрутит лихорадка Наконец смолк, облизывая запёкшиеся сухие губы Мишаня пытался заставить себя слушать, вот только от волнения, усталости и дурного воздуха его мутипо, и он понимал через слово, а то и через два.

- Не хотел я этого, видит Бог, - сквозь тяжёлое дыхание проговорил Пётр,  - да и подумывал не раз: а зачем тебе этот Завет?  Ни хвалы, ни злата он нам не принёс, а коль вспомнить все батоги и зуботычины, что по Строговым за триста лет прошлись, начальственной грозой пали, так на целую станицу с лихвой хватит. Людей жалко, да что нам с них? Думаешь, пропадай всё пропадом... а как начнешь вспоминать, сколько праотцов на Завете стояло и чрез то пострадало, так думаешь: не нам перевешивать то, что Господь отмерил, не нам не кривить то, что судьбой направлено. Так уж живи с этим, сынок, а коли Бог детишками одарит, так им передай Завет тот;

- И ещё, - Строгов-старший что-то нашарил на потной груди, - возьми. Теперь это твоё.  Носи вместе с тельником, рядом с распятьем, данным при крещении от Бога. А оберег от ведунов сохранит тебя...  как хранил меня доселе.

Мишаня взял горячую на ощупь иконку - привеску жёлтого металла, на которой расплывалось полу-стёртое изображение человека в нимбе, с мечом в одной руке и чем-то ещё в другой.

- Это Микола Можайский, тот, кто вёл челдонов и ермаков в Сибирь, с мечом и с городом, с войной и с миром. От самого Тишки Строга... так мне дед Гаврила баял. Микола-тот наш заступник от железа и хвори, да от гнева воевод. На обороте резы, не нашими буквами. так то заклятье от чудового, бывшего с Тишкой при СоГласии: приятелями они стали, вот он и укрепил заветника в служении.

Виной ли тому был неверный свет жировика, то ли стершиеся царапины, но Мишаня смог разобрать только три ряда угловатых букв:

- Что там, татко?

- На языке чудовых: "Еже в Живе - Еже в Море - Еже в Бое".  А по-нашему что-то навроде:  "Есть те, кто живы - есть те, кто умерли - а есть те, кто сражаются". Они, которые  чудовые,  верили,  что пока человек сражается за правду, он не умирает, даже если убит. Он с нами, рядом, в одном строю.

- И верно, чудовые, - вздохнул Мишаня, и через ворот опустил привеску к себе на грудь.


## Глава 3. Пути медвежьи


Пётр Афанасьевич снова забылся.

Мишаня не смог заснуть, провалялся без сна, и выбрался на воздух.

Их хибара стояла на отшибе стойбища-пугута, дальше всех от реки,  в глубине леса.

На мелком снегу отпечатались несколько цепочек следов: тех, кто заносили Строгова- старшего, знахаря, и самого Мишани - намётанный взгляд мальчика легко их разобрал по принадлежности.

За деревьями гомонили люди, взлаивали собаки, доносился стук и треск, что быпо не в обычае у остяков, обычно не шумливых и предпочитающих заниматься своими делами под дружеские разговоры вполголоса.

Малой отправился искать местного знахаря, хотя, признаться, помнил его смутно из-за темноты и утомления.  По пути он навестил строговскую Гнедушку, задал ей овса в торбу и принес воды. Для порядка он осмотрел розвальни, на которых Строгов-старший вёз Развалова и припасы для охоты, хотя мог не утруждать себя: местные отличались честностью.

Старики сидели на перевёрнутых нартах и многозначительно молчали в клубах табачного дыма.

Мишаня поклонился им в первый раз в пожелании здравия, второй раз - в благодарность за спасение отца.

Старики важно кивнули и переглянулись, один из них спросил:

- Пётр очнулся?

- Под утро входил в полную память, сейчас спит.

Старики снова разом кивнули и снова переглянулись:

- То хорошо, то к здравию. Лекарь вернул с полпути к смерти душу твоего отца и закрепил в теле, замазал выход мазью,

- Мне бы снова лекаря... - жалобно протянул Мишаня.

- Пётр охотник. Ты охотник. Медведь охотник. Это ваши дела, охотничьи, кто кого задирает и лишает жизни. Лекарь сделал своё дело и ушёл. Теперь проси медведя, чтобы он простил твоего отца и не увлёк за собой в смерть.

- Медведь-то убит. И он зверь. Как его просить?

- Медведь убит вами, русскими. Мы, остяки, не трогаем своего деда. А сейчас медведя привезли к нам как гостя и сняли его шубу, чтобы ему было удобнее. Медведь пришёл к нам на праздник, ведь это не мы его лишили этой жизни. Потом он родится в берлоге от медведицы и снова будет ждать возвращения к нам, его родичам и внукам.

У не выспавшегося Мишани стали путаться мысли:

- Как же его просить?

Старики кликнули бойкую девчонку, и та отвела Мишаню к самому большому лабазу, по пути фыркая и прыская в кулак. В станице малой дернул бы анчутку за косу, а тут поостерегся. Издали девка позвала кого-то внутри и унеслась прочь, оставив Мишаню переминаться у входа.

Вышел старик в праздничной чистой шубе и в маске с клювом, оглядел Мишаню:

- Это ты маленький русский, сын большого русского, которого задрал медведь?

- Да, я. Пусти Христа ради, дедушка, мне сказали, что можно упросить медведя не забирать с собою в смерть моего отца.

Внутри лабаза на помосте лежала шкура медведя с оставленными когтями и головой, казавшаяся непомерно большой для помещения. Глазницы прикрывали берестяные кружки, в мехе ушей поблескивало что-то, на когтях были нанизаны кольца. Мишаня мстительно порадовался, что шкура не досталась трусу Развалову, а осела у остяков.

Малой встал напротив останков медведя, силясь разобраться, что ему делать дальше.

- Медведь не ведает троп смерти, он ходит по земле, ему нет хода ни ввысь, ни в низ. - медленно сказал остяк. - Но ты можешь попросить его отдать часть свой силы русскому, чтобы русский выздоровел, хотя лесной хозяин - не его родич. Гость-медведь не таит зла, он знает, что его пригласили на праздник, и что настал его черед получить пулю.

Рассуждения старика казались Мишане весьма странными, ну да ладно.

- Дяденька медведь, не сердись, - сказал малой, - не стоило подводить тебя на выстрел Развалова, и жаль, что ты до него не дотянулся, до гада этого... Он не наш, он трус. И Парамона жаль... А дальше был честный бой. Удовлетворись одним поверженным врагом, отпусти второго.

Мишаня вытащил из-за пазухи нож и подпихнул под неподвижную лапу, на которой когти были длиннее лезвия.

- Возьми, дядь-медведь, у меня больше ничего нет.

- Что у тебя на груди? - внезапно спросил остяк.

- Крест. И иконка-привеска. Только я их не могу отдать.

- Уже не надо. Гость-медведь принял твой дар. Медведь спрашивает, почему ты просишь, а не повелеваешь? В твоей привеске сильные духи. Сильнее моих, сильнее гостя-медведя.

Мишаня не сразу понял, о чём идёт речь,

- Я не знаю, что в этой иконе, её передал мне отец, а ему она досталась от деда... и вроде бы давно она у нас. И нет там никаких духов. Только заклятие чудовых.

- Да, это другие духи, не наши, лесного народа, и не ваши, которые русские святые.  Духи тех, кто когда-то жил на этой земле, а ceйчac ушёл на своё небо.  Но из их неба, как солнце из туч, пробиваются лучи. Один из лучей в твоей привеске. Этот луч с тобою.  Гость-медведь чует его. Я вижу его.

Тёмные речи остяков изрядно утомили малого, поэтому он грубо спросил:

- А с отцом- то моим что?

- Иди спокойно к нему. Гость-медведь отдал ему свою силу. Он добрый охотник и медвежий народ ждёт его снова на охоте, чтобы померяться силой.

Так ничего не поняв, Мишаня покинул лабаз, на прощание поклонившись гостю-медведю. Остяки затеяли игрища, обрядились в цветастые одежды, стали хором горланить и стучать в бубен у лабаза с медведем. Мишаня всё это время сидел подле отца, сторожа его дыхание. К вечеру Строгов-старший опять стал хрипеть и метаться в жару. Тряпки со свежим снегом не помогали остудить тело.

Мишаня тяжело вздохнул и опять отправился за помощью.

Его обступили люди в разнообразных берестяных личинах, он попросил лекаря.

Личины долго поворачивались друг к другу, ведя безмолвный разговор. Наконец, личина с рогами из веток подвела его к котлу с варевом:

- Набери в туес и не забудь выловить мясо. Это плоть нашего гостя-медведя, наш гость считает и вас, русских, своими друзьями. Это укрепит вас обоих.

- Так он же ваш гость и родич! - снова изумился Мишаня.

- Вы, русские, в церкви едите плоть своего бога, и пьёте его кровь. Почему мы, остяки, не можем есть мясо своего лесного родича?

И на самом деле, Строгов-старший поел медвежатину через силу, и ему потом стало легче.


## Глава 4. На тракте


Пётр Афанасьевич достаточно окреп на седьмой день, чтобы перебраться в сани и покинуть пугут. До тракта Строговых сопроводили нарочные из остяков, дальше уж надо было добираться до Омска самим. Они попрощались у выезда из Ивантеевки, ввиду дороги, по которой тянулся обоз.

Мишаня долго топтался возле упряжки, то поправляя упряжь, то осматривая сани, ему брал страх от того, что вот прямо сейчас ему направлять Гнедушку в дальний путь.

Нравы на Сибирском тракте были суровые, не для десятилеток, когда в урочную зимнюю пору приходили в движение обозы в сотни саней, и двигались непрерывной чередой за тысячи вёрст. Мишане раньше приходилось подменять отца или кого-то из возчиков на короткое время, если сани встраивались в поток и шли одни за другими, и взрослые могли переложить на малого нехитрое дело понукать лошадь. А вот искать себе место между обозами, изворачиваться от встречных, уклоняться от лихих почтовых троек, искать ночлег в переполненных постоялых дворах, покупать втридорога овёс для лошади или пропитание себе самим - к этому он точно не был готов. Он был никем на тракте. В тулупчике не по росту, до самой земли, и в треухе, натянутом до сопливого носа.

- С Богом, Мишаня! - слабым голосом напутствовал его Пётр.

- Пошла! - прикрикнул Мишаня, тронул Гнедушку с места, и запрыгнул на облучок, разбирая по ходу вожжи.

Как раз обозначился хвост обоза, и Строговы пристроились за ним. Сани налегке могли бы обогнать огромные томские возки с тремя лошадьми в упряжке, но у Мищани на это пока не хватало духу оспаривать у них колею.

- Кто такие будете? - окликнул их сторож-лежень, скучавший на последнем возке. - А ну, отыдите прочь, знаю я вас, чаерезов, крюк закинете и стащите вьюк!

Мишане пришлось приотстать, да лежень не унимался и бранился пуще прежнего, даже потрясал каким-то колом,

- Мишаня, как встанут, так прогони сани до головы обоза, там будут сани под резным шестом с иконой и с колокольцами, под ними должен сидеть объездной, он тут главный. Попробую договориться с ним идти артелью, докуда дозволят.

Они дождались пряжки, когда обоз свернул на обочину и по лошадям начали разносить торбы. Старшего можно было найти и без ямщицкой часовенки - он гуще всех оброс бородой и простуженным рыком перекрывал общий гомон.

На приветствие Строгова - старшего он буркнул что-то близкое на пожелание провалиться ко всем чертям. А когда высмотрел в соломе строговское ружье, обернутое овчиной, то по незаметному жесту появились как из-под земли дюжие молодцы - и каждый приспустил из рукава гирьку на цепочке.

Петру Афанасьевичу пришлось подняться и рассказать свою историю, присовокупив просьбу пристроиться следом ради сохранения и помощи малолетнему возчику. Не дослушав, объездной отдал приказ двигаться дальше, который каждый возчик передал по цепочке до крайнего воза. Сам он велел Строговым ехать за его возом, а сам пристроился в их санях, учиняя допрос дальше.

Строгов-старший показал и обмотанный тряпками бок, и пару волчьих шкур - ранишнуюю добычу, и паспорт на его имя от станицы, пока, наконец, объездной не помягчел; а уж когда одна шкура перекочевала в его возок, то стал покрикивать на Мишаню и Гнедушку, уча обоих уму-разуму. Себя он повелел называть Ильшей, прозвищем Тягун.  Попутно он пояснял Петру Афанасьевичу, докуда они смогут доехать вместе.

Выходило, что путь вместе пролегал до Тюкалинской слободы, дальше обоз двигался на восток, аж до Иркутска, а вот Строговым надо было уклоняться к югу, в сторону Омска, по Коммерческому тракту. Впрочем, для лёгкого на подъем Строгова, Тюкала уже была почти что домом, всего два дня пути до родной Мельничной станицы, что под самым Омском.

Строгов-старший не был новичком на 'ременной' дороге, как именовали ямщики и возчики наезженные пути Сибирского тракта. Мчался он тут нарочным по приказу, шёл маршем с командой, объездил Сибирь от Туры до Оби в подрядах, разве что не нанимался вот так, возчиком-связочником в большие обозы. Им было о чём поговорить с Ильшей.

- Имя мне твоё знакомо, Строгов, - спустя какое-то время сказал Тягун, - но не могу припомнить, откуда. Чьих будешь?

- Строговы - род от ермаковцев, казаки мы, с самого зачинания русской Сибири. Родня наша в томских и тобольских городовых казаках, а дед мой с братьями причислен был к Сибирскому Казачьему войску при царе-батюшке Александре Палыче. Как начали писаться с фамилией, так стали Строговыми. Вот и я в казаках, а как прошёл срочную, встал в запас, так стал промышлять охотой и извозом, пока не придёт очередь снова служить по наряду.

- Вот то-то прозвание ваше на слуху у меня, - признался объездной, - я сам с-под Тобольска, с Абалакской слободы, потом уж в Тюмень переселился и в мещане вписался: извоз держать. И артельные мои, связочники с лошадьми, тоже абалакские. Так что про Строговых слышал, знатная фамилия, из первоходцев. Баяли еще, Злат-Завет гласили в стародавние времена?

- Завет никуда не делся, - нехотя признался Пётр, - и я под ним хожу, а прочим Строговым он не передавался. Но на одном человеке Злат-Завет не стоит, он на людях укрепиться и возвыситься должен. А где эти люди? Слово одного - пустой звук, а соборное Слово гору свернёт. Только вот в согласии Завет не звучит, оттого и пуст.

- Прозвучит! - уверенно сказал Тягун. - как ни гни Сибирь под Расею, она все одно распрямится и встанет вровень, как по Завету положено. Вот тогда придут на Русь-матушку да в Сибирь-матёру воля и доля!

Строгов-старший только печально хмыкнул и скривился от боли в прободённом боку.

Обоз двигался ходко, преодолевая до шестидесяти вёрст за день, так что Гнедушка, с невесомой ношей из двух человек, едва поспевала за тяжело гружёнными возами под сотню пудов. Объездной знал всех и вся на тракте, уставших и сбившихся лошадей перепрягали в попутных селениях, там же оставляли занедуживших возчиков, получая подмену - с условием произвести обратный размен по возвращению. Строговым повезло, еду и корма они получали вместе с артелью, по ценам, оговорённым загодя, которые держались для своих на тракте.

Пётр  крепился, хотя каждый толчок отдавался глухой болью в боку, по которому пришёлся удар медвежьей лапы. Ильша сыскал по пути добрых травников, которые отсыпали несколько золотников сушёного сабельника, Строгову-старшему это помогало от прошлых ран, он пользовал ими себя и сейчас.

Мишаня мало-помалу приноровился двигаться за обозом: и в густом тумане-мге, когда возы обрастали крупным инеем, и пар от лошадей стлался облаком; и при ясном солнце с жалящим морозом, когда приходилось ехать почти вслепую от слепящих отражённых от снега лучей; и вести Гнедушку через снеговые перемёты на тракте, которые вьюга-заверть мигом заметала после идущего впереди воза...

Строгов-старший всё больше молчал, досадуя на себя за нелепое увечье, и за то, что по его вине сыну выпали такие испытания. Он порывался брать вожжи и понукать Гнедушку, та вроде бы слушалась хозяина и подчинялась легкому движению, но надолго Петра Афанасьевича всё равно не хватало: он с затаённым стоном откидывался навзничь и, стиснув зубы, дожидался, когда боль покидала его. Казак не давал себе роздыху, стремился всеми силами домой, чтобы если его вконец обессилит последствие раны, то Мишаня оказался бы как можно ближе к родному дому, смог бы добраться один. Да и в родных стенах он крепко надеялся на уход родной Марфы, которая не раз и не два выхаживала мужа от ран и болезней.

Мишаня крепился из последних сил. Такие тяготы были не по силам даже мужикам- средовекам, не немногие выдерживали недели и месяцы пути, еду на ходу, дни сидения на облучки и ночи в заботах о лошадях. Даже с помощью отца работа была не по его плечам.

Дни проходили в молчании, а ночи - в беспамятстве от усталости.

Одно радовало: с каждым днём попадалось всё более знакомых примет, названий, знакомцев на привалах, дорога вела к дому, и Пётр Алексеевич стал уверенно отсчитывать дни до окончательного возвращения. Его воли хватило выдержать расставание в Тюкале с обозом Ильши, и провести в бодрости в следующий день. Но дальше он окончательно обессилил, и безучастно смотрел как за плоской равниной стали вырастать кручи по-над Иртышом и поблескивать кресты отдалённых церквей.

Мишаня привёл сани к воротам, сбежавшиеся соседи перенесли Строгова-старшего в дом. В сарае, где он растирал Гнедушку, его внезапно заколотило от пережитого.

Но плакать он уже разучился.


## Глава 5. Наряд на Строговых


Как-то под вечер Лизка захлебнулась в лае, стала метаться на ворота. Мишаня выскочил, сграбастал лайку за ошейник, оттащил извивающегося зверя к будке.

Снаружи благоразумно выждали и повернули запор. Во двор ввалились Ефим Гордеевич, станичный атаман, и незнакомый важный господин в лисьей шубе, по выправке - из военных.

- Здорово, Мишаня! Старшие дома?

Марфа уже вышла на мороз, торопливо прибирая перед чужими платок и ворот:

- С повечерием, Фрол Гордеич! Проходи шибчее, ясные звезды по небосводу - к лютому холоду. И ты, мил человек, не побрезгуй нашим сельником!

Строгов-старший поднялся навстречу нежданным гостям, опершись на самодельный костыль.

Атаман перекрестился на иконы, важно протянул руку для пожатия. Другой гость креститься не стал, ограничился поклоном, расстегнул шубу и снял треух, блеснули аксельбанты.

- Вот, Пётр Афанасьевич, гость до тебя из Омска, по важному делу, оказал честь - сам заехал, зная о твоём увечье.  А это генерал-майор фон Шпринбах, Август Филиппович, корпусной квартирмейстер. Дело своё он сам тебе изложит, оно мне не ведомо.

Марфа ойкнула и рукотёртом обмахнула два 'городских' стула, извлечённых из-за стола. А генерал распушил бакенбарды и зычно поздоровался с хозяевами.

Взрослые чинно сели в красном углу, Мишаня проскользнул в кут за печкой, притулился, незаметен, вместе с котом.

- Откушать изволите? - робко спросила Марфа.

- От горячительного я бы не отказался, - ответил генерал, - как верно хозяйка отметить изволила, на улице студёно.

(с позволения благосклонных читателей, автор не будет коверкать орфографию, изображая акцент герра Шпринбаха. В России он оказался ещё при Александре Павловиче, изрядно обрусел телом и душою, но всё равно манера разговора выдавала в нём немца. Впрочем, это не служило препятствием в общении с офицерами, в командовании солдатами и в разговорах с ушлыми казаками).

Пётр Афанасьевич извлёк из красного угла заветный штоф зеленого стекла с покупным ерофеичем, который приобретался для особых случаев и особых гостей. Как водится, первая стопка промелькнула пулей, вторая - пролетела пташкой, третья - основалась доброй беседой.

Теперь можно было и приступать к делам.

- Губернатор этим летом ревизию податных списков провести велел, - начал Шпринбах, - много неправильного вскрылось. А сугубо Его Высокопревосходительство положение Собирской инородческой управы выделил: отчего русские землепашцы в инородцах числятся, и почему вместо общих налогов ясаком ограничиваются. Готовится комиссия для разбора дел и переводу собиряков на общие основания. Тебя, хорунжий, Его Превосходительство особо к комиссии приставить велел, об уважении к тебе по всей губернии зная.

- Так я со всем своим радением, - почесал голову Строгов-старший, - только какая польза от строевого казака в чернильных ухищрениях? Да ещё и увечного?

- Погодь, Афанасьич, не перебивай, - тут же подал голос станичный, - наряд на полсотни конных из канцелярии на поход уже спущен, на нашу станицу разверстали послать десяток, а с вашего посёлка - двоих. Сам понимаешь, что это значит...

- Строговы никогда от службы не бегали, в походы и наряды ходили исправно, - загорячился Пётр Афанасьевич, - я бы пошёл, вот только, дай-то Бог, к лету оклемаюсь, без костыля в стремя встану.

Генерал предостерегающе поднял палец:

- Его Высокопревосходительство особый наказ к хорунжему Строгову имел, не как к хорунжему, а как к штатному члену комиссии. Памятуя об участии Петра Афанасьевича в жалобах от сибирского люда в губернские инстанции, место имевшие быть, и благополучное разрешение оных, и в этот раз добром дело разрешить.

Строгов насупился.

Он, как заветник, частенько встревал в дела жалобщиков, вставал перед чинами и оборонял просителей от чиновничьего гнева. В губернской канцелярии его знали, и опасались, разделяя народное мнение, что заветники запросто вхожи чуть ли не в горницу к царю. Разумеется, в Петербурге о Строгове и заветниках слыхом не слыхивали, но губернские чины, как один - все приезжие, оттого нетвердо сидящие в своих присутствиях, подспудно опасались каких-то тайных связей сибиряков с высшими инстанциями. Строгов, с его непонятным влиянием на обширный край от Урала до Енисея, в их воображении представлялся на вроде потомственного жандарма, строчащего свои отчёты напрямую царю, отчёго фигура простого казака приобретала зловещий фантасмагоричный вид.

Но вот участвовать в чиновничьих интригах у Строгова желания не было.

- Не могу ничем помочь, Ваше Превосходительство: я заветник, как угодно вашей милости. Вот только собиряне - на особую стать, не сибиряки они, чей Завет я храню. Я их не знаю, они про меня не ведают, моё слово для них пустой звук. Никто из казаков в том краю не был, а они до нас не добирались. А как медведь меня заломал, так передал заветничество сыну. Вот он войдёт в полноту лет, осмотрится, будет править Злат-Завет по своему разумению. Меня уж увольте, стар и увечен.

Шпринбах призадумался:

- А где сын твой?

Кликнули Мишаню, он предстал перед гостями.

- Сын? - спросил генерал.

- Да, Михаилом окрещён, десять лет тому минуло! - отозвался Строгов.

- Значит, ты новый Заветник сейчас? - грозно спросил Шпринбах.

- Так точно, вашскородь, принял Завет и стою на том! - твёрдо отрапортовал Мишаня, хотя у него перехватило дух от генеральского рыка.

- Молодец! - неожиданно расхохотался Шпринбах. - Не стушевалсяl А где научился чисто говорить, по-господски?

- От Акинфия Григорьевича, писаря нашего.

- ...Ссыльный тут, ранее в докторах ходил, Мишаня от него ума набирается... - торопливо пояснил станичный.

- Грамоту разумеешь? Цифры складываешь?

- Письма казакам пишу, - обстоятельно доложил Мишаня, - годним летом с купцом Рычковым в мальчиках на ярмарку в Семипалатинск ездил.

- Молодцом! - похвалил генерал. - Смышлёные люди нам надобны. В строевые казаки хочешь идти или в войсковое управление?

- Как Бог даст... - осторожно сказал Строгов-старший.

Шпринбах призадумался, а потом сказал решительно:

- На Бога надейся, а от помощи не отказывайся. Так решим: вы два заветника, вы нужны оба. Тебя, Пётр Афанасьевич, рано списывать, за службу тебя отблагодарят, не беспокойся. С сыном твоим, ещё недорослем и к службе пока не приставленным, по-другому поступим: за труды в Сибирский кадетский корпус определим, на полный пансион и на весь срок. Директор училища мой добрый приятель, я похлопочу. А если потребуется, привлеку учителей для Михаила, до кандидатских знаний подтянуть.

И веско добавил:

- Помни, хорунжий: я немец, честный немец, слово моё твёрдо. На образах не буду клясться, я лютеран, а перед Господом, нашим Спасителем - как есть скажу: коли ты с сыном с комиссией поедете, то Михаила в корпус определю, причём, не как простого казачьего сына, а в офицерскую роту, кандидатом в офицерский чин.

- Не дури, Афанасьич| - всполошился станичный. - Выйдет Мишаня офицером, а с его светлой головой и полную карьеру одолеет, полковником станет, прославит нашу станицу пред батюшкой-царём!

Строгов-старший задумался, даже искоса бросил взгляд на Марфу в углу: та стояла ни жива, ни мертва.

- Хорошо..  -  выдавил Пётр Афанасьевич. - Мы поедем вместе и, коли за нами дело станет, разочтёмся честь по чести с собирянами, чай, они свои люди, сибиряки. Но сразу скажу - в шельмовстве властей Строговы никогда не марались, и сейчас не собираемся. Мы за простой люд и вместе с народом! Так что, сразу извиняйте, коли что не так

- Губернатор по закону рассудить хочет, потому и комиссию посылает, вместо простого приказа, -  заверил Шпринбах, - а ты, Михаил Строгов, в распоряжение господ изыскателей поступишь, приписанных к комиссии. Начинай к учёбе и службе готовиться, кандидатус Строгов!


## Глава 6. Сбор команды


Сбор казачьей команды назначили в Омске, подле Управления Войска.

Со станиц Второго Войскового отдела января, 12 дня, поодиночке и ватагами отправились казаки, собранные по наряду.

От поселка Захламенского снарядили приказного Охрима Беспалого, прозвищем Щюлюк, да казака Ивана Протеева на конях, а хорунжий Пётр Строгов, ввиду малосильности и причисленности к гражданской комиссии, поехал на санях-розвальнях. С ним волонтёром ехал так же его сын, Михаил Строгов.

Команда имела приказ на снаряжение по-походному, с ружьем и с пистолетом, все с изрядным запасом зарядов, на члена команды; Строгову же полагалась пара пистолетов, их выдал станичный.

Марфа сбилась с ног, снаряжая Мишаню, чтобы выглядел он достойно, не по-сиротски в окружении бравых казаков. Из старых мужевых вещей она сладила папаху, башлык, полушубок, ушила на малого чекмень; так что на людях показаться Мишане было не стыдно. А походные чемоданы Строгова-старшего всегда были наготове, вещи просушены-заштопаны, уложены согласно уставу.

На запоздалом зимнем рассвете в трех домах распахнулись ворота, жёны вывели коней с притороченным снаряжением, а Строгов выехал в санях. Было короткое прощание, напутствие, жёны и матери прошли рядом со стременем до росстани.

За выгоном казаки стряхнули грусть и пошли рысью на Омск, Ванька затянул 'От восходу солнце всходит...'. По дороге нагнали станичников с Мельничной, по рукам пошла баклага, так что по улице Капцевича с гиканьем прокатилась развесёлая ватага, перемежая строевые песни с похабными частушками, на деланное возмущение форштадтских молодух.

Утихомирились только под Крепостью, когда за Омью начали вырастать звонница и купол Никольского собора, святыни всего Сибирского казачьего войска. Тут казаки посерьёзнели, оправились, перекрестились на далёкие маковки в изморози; раздалась команда: 'B колонну - по двое!'.

Так чин чином прибыли на соборную площадь перед войсковой канцелярией.

Старшим по команде назначили подъесаула Рогозина с Черлакской станицы, ему и доложились, привязали лошадей у коновязи. Там уже переминались прибывшие из отдалённых станиц, проведшие ночь в Омске, и оттого не совсем твёрдо державшиеся на ногах после потчевания у кумовьёв. Подтягивались и отставшие - наряд спустили на станицы и посёлки на десятки вёрст от Омска.

Из Омска редко направлялись казачьи команды такого рода - чаще всего казаки шли из станиц непосредственно на тревожную линию, в рядовые пикеты и в разведывательные партии. И в Омске рядовым казакам приходилось бывать редко. Омск для них был городом загадочных генерал- губернаторских учреждений, пехотных армейских частей и презираемых мещан. Единственное, что примеряло сибирского казака с Омском, был Казачий форштадт, одна из его исторических окраин, которая по сути была главной для всего Сибирского войска казачьей станицей.

Сбор в Омске означал сугубое внимание самого генерал-губернатора к комиссии и приданной ей полусотне, и придавало ореол значительности каждому из участников.

Так что собравшиеся казаки пытались вести себя солидно и с осознаем собственной значимости. Увы, ненадолго. Знакомцы обнимались, кумовья смачно целовались, незнакомых тут же задевали шуткой, а на ответную прибаутку заливались гоготом.  Казакам положено было подниматься нa дело бодро и весело. Тягот всё равно было не избежать, так что о них тужить загодя?

- Хорунжий Строгов, ко мне! Кандидатус Строгов, ко мне! - зычно приказал Шпринбах.  Пётр Афанасьевич заковылял в сторону генерала, Мишаня оробел от суеты и спрятался за отцовской спиной.

У двух кибиток на почтительном расстоянии от Шпринбаха стояли двое. При виде казаков один шагнул навстречу, а другой отодвинулся.

- Приказом Его Высокопревосходительства членом комиссии назначенный хорунжий Пётр Строгов, и сын его, Михаил Cтрогов, помощник и кандидатус в кадеты!

- Прикомандированный с научными целями Сомов, Андрей Андреевич, из управления земледелия и лесных угодий! - чернявый человек в необъятном тулупе одновременно с жаром пожал руку Строгову-старшему, скорчил рожицу младшему и изобразил полупоклон в сторону генерала.

- Без церемоний, мон ами, зовите меня Андрэ, мсье Пьер! - забавно коверкая слова произнёс мсье Сомье, ибо такова была его настоящая фамилия.

- Коллежский асессор Соколов, Дмитрий Николаевич, секретарь губернского управления государственных имуществ! - человек с тоненькими усиками ограничился неопределённым поклоном.

За происходящим с плохо скрываемым отвращением наблюдал военный в походной утеплённой шинели и с двумя звездочками на галунных погонах.

- Именным Его Высокопревосходительства указом, назначенный главой комиссии, майор от артиллерии Красильников, Мирон Алексеевич!

- Хорунжий Строгов явился в Ваше распоряжение, вашскородь! - вытянулся в стойке 'смирно' Пётр Афанасьевич.

- Вольно, хорунжий! - вяло откозырял майор. - Как я понял, назначен членом комиссии по разбору собирских дел? Грамоте хоть разумеешь?

- Обучен... - помрачнел Строгов-старший.

- И то хлеб... - с издевкой бросил майор и зашагал прочь. На Мишаню он даже не взглянул.

- Команда, стройся! - проревел Рогозин.

От собора скорым шагом шёл батюшка в епитрахили, а за ним семенил нагруженный служка.

- Шашки - на молитву!

Смешки разом прервались и десятки шашек разом легли на плечи казаков.

Перед строем звучала молитва 'Ha доброе дело', даже вечно граящие городские вороны притихли во время молебна.

Батюшка пошёл вдоль строя, размахивая крест-накрест кропилом и щедро расходуя святую воду. Казаки вздрагивали под ударом ледяных капель в лицо и расплывались в довольной улыбке.

- Нам бы лошадушек ещё... - робко пробасил Рогозин.

Все рассмеялись.

- Что с тобой поделаешь, Ляксеич, - ласково улыбнулся батюшка, - и лошадушек покропим, тварей Божьих, что на службе у государя-императора, лишь все возвернулись...

Подъесаул задвинул шашку в ножны, широко перекрестился от своих медвежьих статей, и крикнул:

- Ну, браты, по коням, с Богом и под Николой! В колонну по два - марш!

Полусотня торжественно разобралась в походный строй и тронулась за подъесаулом с горнистом.

Мишаня не мог отвести горящего взора от потока лошадей и лихо заломленных папах, мерного топота и бренчания оружия: его влекло вперед, ему хотелось быть там, быть частью этого строя Его восторг умеряло лишь обстоятельство, что он поедет в кибитке с цивильными людьми, а не с казаками на марше

Скучающий асессор уже занял место в кибитке, Андрэ приплясывал от холода у дверцы, Красильников с каменным лицом выслушивал последние инструкции Шпринбаха. Наконец, откозырял, и тоже направился к возку.

Август Филиппович поманил к себе Андрэ и Мишаню.

- Мой дорогой мсье Сомье, Вам моего протеже рекомендую, Михаила Строгова, отрока весьма бойкого и смышлёного. Не сочтите за труд ему по пути основы натуральной истории преподать, дабы к прохождению курса в военном училище подготовить.

- Сочту за честь исполнить Вашу просьбу со всем тщанием, мсье Шпринбах, - как-то ловко и ладно закрутил руками Андрэ, - тем более, что насаждение науки и просвещения есть первейший долг нас, европейцев, в этой части империи!

- Рад в Вас, мсье Сомье, единомышленника в приобщении Сибири к цивилизации найти!

- Вот только моя специализация в ботанике не позволяет мне в полной мере заниматься изысканиями зимой, когда из всех растений признаки жизни подают только представители семейства сосновых...

- Этого будет достаточно для первых уроков. Я в вашем багаже видел, мсье Сомье, гербарные прессы? Молодого человека ими пользоваться научите, пусть образцы лесной растительности в гербарии возьмёт. Это весьма полезно будет!

- В гребарии? - переспросил Мишаня.

Немец и француз закатились от хохота.

- Сгребарии... - поправился Мишаня.


## Глава 7. Знакомство с Собирью


Первый переход был коротким - в полдня.

Как только начались пригородные выгоны, подъесаул приказал сворачивать на заснеженный выгон и отправился проверять седловку, упряжку и ковку лошадей - на городской площади под взглядом начальства такое было не совсем уместно. Рогозин также не преминул сунуть нос в снаряжение станичников, особенно тех, с кем раньше не встречался и которым пока не доверял.  Осмотр сопровождался шумом, руганью и затрещинами. Хорошо ещё, что помятую о своих статях, Николай Матвеевич вкладывал в подзатыльник не силу, а воспитательный смысл.

- На ночевке каждой лошади в копыто залезуl - пообещал он под конец.

Так что первая ночевка была заполнена хлопотами и суетой, в которую Мишаня оказался полностью погружён: лошади двух кибиток и обозных саней оказались отчасти на его попечении.

Только ближе к полуночи, когда все угомонились, Рогозин доложил Красильникову о том, что полусотня готова идти наутро походным строем.

- Пошли, подымим, - кивнул майор, - ну, и ты, Строгов, давай с нами!

Вышли в сарай, расселись, кто на кадушках, кто на ларях. Красильников первым протянул кисет, казаки церемонно взяли по щепотке табака.

Красильников озабоченно покрутил головой в высоком воротнике мундира:

- Поговорить надо, без лишних ушей, в какую чертовщину мы ввязались...

- И то, вашскородь, - обрадовался подъесаул, - с чего полсотню поднимать в поход на нашу сибирскую волость? Я по осени с десятком казачков гонялся на линии за барантачами, а их там было три десятка с гаком. Там что, целый полк поднял бунт? Отчего армейские заменяют гражданские власти?

- Не знаю...  и никто не знает, - сознался майор - так распорядился сам губернатор, а кто и что наплёл, так то нам докладывать никто не будет. Понятно, что уездные власти покрывают лихоимства в Собири, что нужно поднимать всю канцелярию и производить разбор всех дел, и если что кто-то вознамерится баламутить и бунтовать - так на то полиция есть, исправника хватить разогнать смутьянов ногайкой.

- Есть ещё городовые казаки в Нижнеигайске для подобных оказии - так зачем нас сорвали с насеста, как бойцовых петухов? - добавил подъесаул.

- Строгов, ты чего скажешь, а то мнёшься как девка на своей первой вечёрке? - спросил Красильников.

- Не могу знать, вашскородь! - отрапортовал Пётр Афанасьевич.

- У-у, сердитый какой! - расхохотался майор. - Коль напустился на тебя, хорунжий, без дела, так винюсь: посылают невесть куда, делать непонятно что, снаряжают как на войну, инструктируют вершить дела миром, к полусотне придают канцелярских крыс, кувшинных рыл, да французика того самого, убогого - и ещё хорунжего не как хорунжего, а в составе комиссии! И представляет тебя, заметь, сам Шпринбах, заушник генерал-губернатора! Это ты, хорунжий, вровень со мной, майором? А Мишаня твой вообще кто? Я как таким кагалом командовать буду?

- Да уж, - был вынужден согласиться Строгов, - как в Ноевом ковчеге: каждой твари по паре, да все врозь.

- Вот я с вами, старшими по чину да по разуму советуюсь, - подольстился им майор, - я с казаками к киргизам ходил, ещё кокандцев проверял, знаю ваши обычаи. Давайте сядем да рассудим, вместе в поход идти, надобно мне вас всех в обратку вернуть, ну, и дело содеять, само собой.

- Вас, Мирон Алексеич, казаки по Кара-Кале помнят, - сказал Рогозин, - знатно вы тогда второму полку пособили, с передков картечью от души в супостата сыпанули, только тем и спаслись тогда от скопища коканцев. Молва о Вас добрая, так что служить будем под Вашим началом не только по приказу, а и по совести, тут не сомневайтесь. У вас, в канцелярии - то, что от собирцев взять собрались?

- Ну, что сказать вам, станичники...  Вроде дело сутяжное, мелкое, на уровне уезда вполне решаемое. Вот только решать его начали ещё при Сперанском, в бытность его губернатором Сибири, тому минуло четверть века - и всё каким-то образом собирцы, вроде как русские, православные и вполне себе землепашцы - всё числятся инородцами, ограничиваются лёгким ясаком вместо общих налогов. Через год - два по инстанции в Нижнеигайск спускается распоряжение рассмотреть правомочность прежнего налогообложения, в уезде земский суд отписывается об исполнении, ан снова - ничего не меняется. Не то чтобы от Собири той казне будет изрядный прибыток, народу там душ двести от силы, но генерал-губернатор стал считать такое положение личным оскорблением: так манкировать распоряжениями никому не позволительно, тем более самому глухому краю Сибири. А почему привлекли нас, людей по военному ведомству - так гражданским службам веры нет, опять приказы уйдут как вода в песок, бесследно;

- И ещё, о чём поведал мне Шпринбах устно, и что в инструкцию не вписано: расследовать с тщанием дело о пропаже двух обозов, пяти лет тому назад, и вдругорядь прошлой зимой. Общим счётом человек тридцать сгинуло под Собирью, товару на тыщу рублей, а с тех пор - ни следа, ни вести. Вместе с уездным исправником надлежит на месте обнаружить причастных... а кого уличат в душегубстве, как намекнул добрейший Август Филиппович, до присутствия довозить необязательно. Обязательно только навести порядок в Собири.

- Наведём, вашскородь, - пообещал Рогозин, - Вы только укажите, а мои казачки и не таких заламывали

- Да уж, подъесаул, хищников внутри русской Сибири не менее чем на границе, только на казаков положиться можно. Держу надежду на вас, станичники, что не подведёте. А вы что о Собири поведаете?

- Говори ты, Пётр Афанасьич, - пробасил Рогозин, - я там никогда не был, от знакомцев не слышал, знаю только,  что Собирь есть - и только.  Ты всю Сибирь в голове держишь, пред собой ландкартой расстилаешь.

- Нет той Собири в нашей Сибири, - подумав, ответил Строгов-старший, - Название - есть, земля - есть, люди - есть, а как-то так сложилось, что их нет, как морок какой-то вроде видится, а его нет. Не знаю я ничего о Собири, слухи хороводом кружатся, да всё мимо нас. Бают - говор там странный, хотя внятный; люди видом расейские, чернявы и щуплы от остяков и самоедов; веры нашей, православной, только попы там бывают разве что на морковкино заговенье, уж не знаю, крещённые ли они и по какому обряду.

- А откуда они, Петр Афанасьевич?

- Вот то как раз в смущение вводит: никто не видел их пути. Мы, вашскородь, сибиряки - местносельные, меж собой свято храним свои пути; кто как в Сибирь пришёл, кто кого вёл, кто кому тропу торил; отдариваем за добро в том пути хоть через десятое колено. и за обиды также мстим спустя века. На единопутниках крепость русской Сибири держалась, потому что мы были навроде побратимов, за одно дело вставали заедино, одной мыслью промысел чинили, от Вятки до Ситки:

- Много путей было в Сибирь...

- Челдоны бежали в урманы от татарских набегов ещё до Москвы, мешались с разной чудью;

- Ермаковцы, что на реках разбой творили и объединялись ватагами вокруг котлов-ермаков, да с сибирскими ханами воевали;

- Вольные казаки и государевы стрельцы, что рубили остроги и зимовья, и приводили всю сторону-ту к присяге - шерти;

- Нынешние крестьяне - старожилы, что получали землю на сибирских пустошах и волю от воевод;

- А до всех них, как бают, про то, наверное, не знаю, был народ чудовых в былом Сибирском царстве, именитый и богатый, тоже с русскими был схож, и от него тоже семя в нас осталось;

- Старики да большухи в родах помнят, кто и как сюда пришёл, как с Расеей - матушкой простился, да как Сибири - матушке поклонился. Молодёжь - то уже забывает, ни к чему это им: мол, мы казаки, или мещане, в одно сословие записаны, незачем старые бредни помнить. И вот мы, казаки, уже по станицам и полкам расписаны, вроде как по царскому указы враз образовались, сменили родовые памяти на чины и должности;

- А наш брат-сибиряк тем и славен, что имеет корень - а пришлых из Рассей берет к себе в земляки по особому прибору, по чести и совести;

- Так вот, собиряне - вроде местные, тутейшие, но без корней и без пути, как в Сибири всем положено, поэтому с ними никто знаться не хочет и к себе не зовёт.

- Сложно тут у вас, - признался майор. - не как у меня на батарее.

- Вы наш, вашскородь, сибирский! - веско сказал подъесаул. - Вместе с нами один хлеб делили, воду из одной горсти пили, одну кровь лили, кокандской саблей в одну веру крещены. Потому разговоры у нас с Вами будут напрямки, не чрез околицу.


## Глава 8. Люди верхом и в кибитке


Полусотня состояла из людей, большей частью знавших друг друга накоротке, или хотя бы слышавших друг о друге: они служили вместе, сообща поднимались в походы, просто слышали друг о друге - хотя могли жить в разных станицах за десятки и сотни вёрст. И каждой вставал на своё место в общем деле, предназначенном по уже известной репутации: кто в разведчики, кто в застрельщики драки, кто для серьёзного дела,  для доброй рубки. ну, а кто - пораскинуть умом и вывести братов из всех передряг.

Рогозин был известен всему Войску своей силой, медвежьим рыком и привычкой идти напролом: такие люди были незаменимы в пикетировании и в бесконечной войне в разбойниками-барантачами, в частых конных сшибках. Так что знали его и по всей степи, но там уже не искали близкого знакомства. Рычал он не только врагов, но и на командиров, отчего ходил до сих пор в подъесаулах.

А вот Красильникова он принял за начальство, раз стал повторять: "A вот мы с Мирон Ляксеичем..."

Поход в Собирь был для казаков лёгкой прогулкой, особенно по сравнению с тем, что пришлось бы им испытать по роду основной деятельности - и прямо сейчас в полной мере хлебали-расхлёбывали их сослуживцы -станичники.

Прямо от Омска, от иртышских круч и солёных озёр защитной линии, расстилались на полдень бескрайние киргизские степи. Редко кто видел другой их край - у подножия гор, уходящих в небо, у китайских застав, у кокандских глинобитных крепостей. Между ними лежали месяцы пути - и тысячи затерянных могил тех, кто пытался твёрдой ногой встать в степи.

Могилы, по большей части, те были казачьими, потому что на долю сибирских казаков выпала участь оберегать российскую Сибирь от буйной степи.

Прямо сейчас другие казаки стыли ночной порой в пикетах под волчий вой, конвоировали караваны под пронизывающим ледяным ветром, сшибались с барантачами в снежной круговерти, ловя друг друга вслепую на острие сабли.

Горстка людей, в несколько тысяч сабель, держала тысячи вёрст границы и усмиряли своим присутствием миллионы киргизов - не столько силой как таковой, а твердостью духа. Полагаясь на них, в предчувствие войны 1812 года, империя вывела из Сибири все регулярные армейские части, оставив только крепостные батальоны и иррегулярные казачьи полки. Сибирские казаки с тех пор стали оплотом России на её дальних рубежах.

Подобное предназначение выковало особую человеческую породу, привыкшую в любой момент бросаться на любого противника, мёрзнуть и голодать, исполнять любой приказ - но при этом жестокую в расправах и скорую в добыче трофеев-дувана.

Как ни хотел Строгов-младший оказаться среди них, но малого там не приняли.

Мишаня был расстроен началом похода.

Будь он на коне - гарцевать бы ему в казацком строю.

Строгова-младшего никто не счёл казаком, о чём он втайне мечтал. Казаки замечали малого, когда надо было что-то поднести да обиходить лошадей.  А ведь он был казак, сын казака, внук казака. Здесь было его место. Он и не мог помыслить о другой судьбе: участь его была определена за много поколений до него.

Сейчас даже его отец ехал почти как возчик, одно утешение - в папахе и в полушубке казацкого крою. Путевать всю дорогу с Петром Афанасьевичем в санях малому было скучно, природная любознательность требовала общения с новыми знакомцами.

Выполняя их первые поручения, он перебрался в кибитки: сперва в тот, где везли багаж и гардероб господ, а потом и в кибитку к ним самим. Потом его стали воспринимать как спутника, благо Мишаня мог пристроиться по-птичьи и занимал мало места в тесном кузове.

Среди членов комиссии Мишане поневоле теснее всего случилось сблизиться с Андрэ, и не только по распоряжению Августа Филипповича.

О причинах приезда в Россию мсье Cомье предпочитал не распространяться, но даже у неискушённого в жизни Мишани появились подозрения при виде того, как француз легко расставался с деньгами.

Долгий и трудный путь его на перекладных к месту назначения в Алтайском Горном округе прервался в Омске, в канцелярии генерал-губернатора, куда он явился отмечать подорожную. Тут он попал в поле зрения Шпринбаха: немец пригласил соотечественника - а в Сибири все европейцы становились по умолчанию соотечественниками - к себе в гости. Какие соображения появились у генерал-интригана относительного молодого француза - никому неизвестно, но путешествие ботаника на Алтай было прервано, и вперёд самого француза в округ полетело отношение о его временном прикомандировании к управлению земледелия с введением в штат. По большому счёту, мсье Cомье в начале своего странствия слабо представлял отличие алтайской степи от степи киргизской, и он просто приготовился к исполнению своих обязанностей на новом месте.

Зимняя экспедиция немало озадачила его по вполне понятным причинам: как раз в это время года по его роду деятельности изучать можно было только сосны.

Живой галльский нрав не дал Андрею Андреевичу долго сокрушаться о своём двусмысленном положении. Он решил считать себя естествоиспытателем широкого круга и рассматривать поездку как редкую возможность проникнуть в один из самых укромных уголков таинственной Сибири. В этом качестве Андрэ мог даже гордиться собой: то, что было недоступно для европейских учёных из-за подозрительности русских и трудностей пути, само собой преподносилось ему в готовом виде.

К выполнению своей миссии он отнёсся со всей ответственностью, выпросил бельrийское охотничье ружье и даже взял с собой гербарный пресс с баулом папок, что вызвало известный нам казус с Мишаней.

Строгов-младший быстро понял, о чём смеялись европейцы, а ещё быстрее разобрал и пресс, и пару гербарных папок, которые Андрэ прихватил для составления описания в долгом скучном пути. Писать в кибитке было несподручно из-за толчков на ухабах, а вечерами на постоялых дворах - неохота, так что Андрэ принялся рассказывать помощнику всякие байки о допотопных тварях и о ныне здравствующих диковинках из отдалённых частей света. Сведения в изложении мсье Cомье изрядно бы изумили его профессоров и авторов тех прочитанных книг, но слушатель был благодарным, и они часто спорили о мастодонтах и бегемотах, и о том, как бы они жили в Сибири.

Его Высокоблагородие господин коллежский асессор Соколов крепился пару дней, а на третий в обед умудрился назюзукаться в хлам. Из этого блаженного состояния он так и не вышел до конца пути, как ни приставлял к нему Красильников казаков на догляд и лично проверял поднесённые блюда.

На все вопросы и бранные слова Николай Иванович только застенчиво улыбался и закатывал глаза в сонной истоме. Майору оставалось только без толку шипеть на Шпринбаха, подсунувшего ему такое чудо.

- Ничего, вашскородь, - обнадёжил его степенный Лука Кузьмич, младший исправник, - путь ихнее вашескородь поспит - отдохнёт, я его потом в чувство приведу, все бумаги напишет. И не таких к делу приставляли.

- Жив-то останется? - перепугался майор.

- В лучшем виде! Годнее прежнего!

Красильников согласился, о чём стал немного погодя жалеть, потому что Лука Кузьмич стал практиковать на благородном господине испытанные казацкие способы трезвления. Один из них заключался в том, что асессора выгоняли из возка в исподнем и в валенках, привязывали за запястье к стременам, и прогоняли так версту-другую по пути следования. Мол, винные пары так вымораживаются на холоде. После этого частично отрезвевшего и полностью замёрзшего асессора завёртывали в тулуп и накачивали чаем из дорожного самовара. Асессор воспринимал экзекуцию как должное, а в часы просветления вёл в возке светские беседы. Правда, однообразные: где и с кем он потреблял наливки с настойками на балах и в визитах, кто на чём настаивает зелёное вино, с подробным описанием данного искусства и оттенков вкуса произведённой амброзии. Тут он был весьма красноречив, а тема - неисчерпаемой, благо губернский Омск во многом жил составлением и употреблением сих душепользительных напитков.  В  Андрэ он нашёл благодарного слушателя, потому что сведения по использованию местной флоры в изготовлении наливок доставили последнему массу уникальных сведений.

(Никто не мог догадаться, что это Мишаня таскал aceccopy бутылочки из баулов и чекушки из трактиров.  Шустрый малый так собирал копейку к копеечке, да и Соколов был добр к нему.  А когда принимал на грудь, то принимался мечтательно рассказывать ему о своих детях, и даже прочил среднюю дочульку в невесты Мишане Строгов-младший понимал, что на трезвую голову асессору такое в голову просто не придёт).

К сожалению, даже такой способ лечения исправника не могло привести асессора в состояние, при котором он мог бы понимать бумаги, ворох которых был в его же бауле. Майору приходилось заглядывать в папки и с видимым отвращением пытаться понять, что там написано.  Его мужественный порыв обычно сходил на нет на третьем или четвёртом листе. Ядрёный омский канцелярит оставлял в недоумении гораздо более подготовленных людей.

На и без того тяжёлом нраве руководителя комиссии это сказывалось не лучшим образом. Майор привык к чёткости и определённости уставов, не оставлявших место для недоумений и кривотолков. Своё нынешнее положение он сравнивал с необходимостью вести огонь вслепую по неизвестной цели. Общие соображения начальства были ему понятны, он вполне их разделял и был готов исполнить со всем тщанием, вот только не видел путей к их выполнению. Он подозревал, что генерал-губернатору, а точнее - Шпринбаху, организатору командирования, его рекомендовали как человека честного, щепетильного в вопросе с денежной казной батальона, то есть способного противостоять хоть в какой-то мере собирским взяткодателям и, тем самым, всё-таки как-то развязать застарелый узел.

Сидя в возке, Красильников мысленно перебирал способности и нравственные качества членов своей комиссии, и не мог взять в толк, как он может их использовать в порученном деле

Асессор - горький пьяница.

Андрэ - ни от мира сего.

Строгов-старший - весьма полезен в общении в собирянами, но себе на уме.

Строгов-младший... тут майор просто отказывался постигнуть замысел Шпринбаха, назначившего мальчика неофициальным участником ревизии.

Рогозин - прямо дал понять, что выполнит любой приказ, а вот все решения оставляет на командира команды.

Инструкция Его Высокопревосходительства наказывала взять в уезде полицейского исправника, и уже с ним являться в Собирь. О людях такого сорта Мирон Алексеевич имел твёрдое убеждение как о ворах и лжецах, так что он заранее ожидал усложнения своего положения.

И всё же майор не роптал, принимая странное назначение как долг русского офицера принуждённого бороться с врагами Отечества в самых разнообразных обстоятельствах

Мишаню Красильников предпочитал не замечать, изредка используя на посылках или мелких услугах, когда его приставленный в денщики казак отлучался куда-то.

Таковы были люди, откомандированные в путь той зимою, хотя просвещённые европейцы сочли бы такой замысел невыполнимым, а путешественников - сумасшедшими.


## Глава 9. Сибирские пути-перепутья


Размеры сибирского уезда не  меньше какого-нибудь немецкого герцогства, а уж сибирская губерния могла соперничать пространностью с Францией или Великобританией.  Долгие дни пути предстояло преодолеть тому, кто решил бы отдать визит знакомому или навестить родных в соседнем городе.

Да ещё по так называемым дорогам, которое таковыми считались только в России, а в более просвещённых краях в лучшем случае сочли бы за колеи или направления движения, как бы ни пытались русские основать у себя этот признак цивилизованности, усердно трудясь круглый год за приведением их в порядок. Но толку от этого было не больше, чем от усилий Сизифа закатить камень в гору или данаид - заполнить водой дырявую бочку.

На счастье, природа сама приходила на помощь упорным сибирякам в своём желании хоть как-то компенсировать привычный набор бедствий; выполняла зимою шоссеирование ухабов и перекрытие огромных луж с грязью с помощью льда и снега. Зло оборачивалось благом в неизреченной милости Господней, волшебство одаряло обделенную Сибирь удобными путями сообщения.

Огромный край неизбежно приходил в движение, словно наступало какое-то великое переселение народов или из небытия возникала новая армия Чингисхана.

С отдалённых пределов начинали движение вереницы возов трансконтинентальной торговли: Великий шелковый путь древности сместился на север и стал Великим чайным путём. В Кяхте, на самой цинской границе, днём и ночью работали таможня и чаеразвесочные склады, отгружая тюки с духовитым товаром под печатями с чудными иероглифами. Приказчики, как штабс-офицеры, выстраивали колонны саней, и отряд за отрядом отправляли их в жаждущую Расею. А навстречу им, за тысячи вёрст, от закатных Уральских гор, начинала двигаться другая армия, с российскими мануфактурными товарами, железными и тканными изделиями, чтобы покорить рынки Азии и Монголии. С юга, от киргизов и монголов с бурятами, наступали бесчисленные стада, тумены выделанной кожи и мясных туш, которым предстояло одеть и напитать империю. С севера натиск был невелик на первый взгляд, но по стоимости мог перевесить многое: пушнина из тайги и урмана поставлялась во вьюках, по древнему обычаю счетом по сорок отсортированных шкурок, но каждый такой тюк стоил поболее огромного обоза.

И это автор не упоминает о миллионах пудов замороженной и солёной рыбы, битой перелётной птицы, зерна и муки, тоже вбрасываемых на поле торговой битвы.

Эти сибирские торговые армии, после долгих месяцев пути, сходились на полях рыночных сражений, на многодневных ярмарках, когда население городов увеличивалось в несколько раз за счёт купцов, возчиков и сторожей, когда воздвигались - и вскоре разрушались - новые эфемерные города из приходных домов, складов и трактиров.

А ведь помимо стратегических манёвров купеческих армий, по всему краю крестьяне везли избыток в уездные города, мелкие торговцы и коробейники отправлялись разносить свои немудрённые товары по сёлам, рабочие артели искали заказы, разбойники подстерегали обозы...  а бродяги - так бродягам, составляющим до десятой доли оседлого населения Сибири, путь был волен в любое время года...

Сибирская зима!

Время, когда даже медведи с их роскошной шубой, проводят в укромных берлогах, для сибиряков всего лишь удачное время для променада, для удовлетворения влечения к странствиям по безбрежному снежному океану.

Людьми, и без того заброшенных судьбой на самый край мироздания, овладевает тогда иррациональная страсть к путешествиям, к пути к вечно ускользающему горизонту, к выходу за пределы хоть как-то обустроенного и упорядоченного мира. Лето они тратили на приобретения хлеба насущного на скудных и хладных пажитях - зато, зимой, отрешившись от скучных забот, они давали себе волю в странствиях.

Невозможно жить в Сибири и быть избавленным от лихорадки зимнего пути!

Отряд Красильников мерил Сибирь привычным военным маршем. Три дня ходу - отдых на днёвке, снова три дня переходов - и отдых. Так получалось куда медленнее, как если бы ехать на почте или вольных, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Но скорость не была в приоритете планов генерал-губернатора: отряд символизировал собой неуклонность и неудержимость на пути достижения цели. После полученного приказа ничто и никто не могли сбить его с пути.

Все втянулись в этот ритм, привыкли к однообразным снежным равнинам по обе стороны, к раскачиванию кибитки или к ходу лошади, приноровились к неудобствам и сыскали способы их преодоления, к неухоженности постоялых дворов, к малосъедобной пище в трактирах.

Домашний уют остался далеком позади, за сотни вёрст и в угасающих воспоминаниях. Осталась одна дорога - и, казалось, всё мироздание свелось к неширокой колее между валами сугробов, по которой в обе стороны тянулись верховые и сани.

Тобольск достигли на двадцатый день.

И тут настало время прощаться с Сибирским трактом, и углубляться в глухую подонную Сибирь.


## Глава 10. Нижнеигайск


Команда уходила от жилухи, от освоенных и густонаселённых районов, в глушь, на полночь. Прошёл всего день пути в сторону от бойкого Сибирского тракта - и одиночество обступило маленький отряд, впервые инстинктивно заставив сбиться в кучу.

Дорога стала петлять и исчезать в заносах, так что приходилось высылать вперед разведку и искать вешки, чтобы выбрать направление. Санные колеи здешних обитателей вольно блуждали где ни попадя, часто ставя в тупик. Чтобы не испытывать судьбу, Рогозин стал чуть ли не силой прихватывать в сёлах провожатых.

Здешние обитатели не ожидали пришельцев, так что не тратили время на расчистку путей после снегопадов. А если чужаки добирались до них, то на проезжую улицу высыпала молчаливая толпа мужиков в тулупах, за которыми по-волчьи выли и гремели цепями огромные псы. При виде казачьей формы откуда-то появлялись вилы, а когда из возка являлся Красильников в офицерском мундире, то толпа мгновенно теряла слух и речь.

Вольная подонная Сибирь не жаловала ни солдат, ни власть, а что мундир был армейский и медаль на нём боевая - так кто их, аспидов, разберёт!

Так что Строгов-старший в сердцах посоветовал обитателям возка не маячить лишний раз на публике, Рогозину же вообще помалкивать и не пугать тутошних своим рыком.

При виде дымов Пётр выезжал первым на санях и проникал в сёла загодя. Он приветствовал обитателей старинной речью, забытой уже в других бойких местах.

- Исус с вами, добрые люди!

- И на тебе Покров матушки-богородицы, мил-человекl Откуда путь-то держишь, куда катишься?

- А путь мой мимо вас, и не несу вам зла, и по дороге его не рассыпаю: в Нижнеигайск еду по казённой надобности. Не один я, за мною казаки, посланы расследовать тамошнюю кривду. Укажите путь, проторите дорогу путникам, как у нас в Сибири заведено от века, вам от Бога за то будет спасение, а от нас, грешных, спасибо.

Тутошние были малоразговорчивы, на казаков зыркали из-под низко надвинутых треухов, против господских втихомолку делали 'козу' пальцами, отводя беду, лишь со Строговыми разговаривали через силу, со старшим и с младшим, неторопливо повествуя о здешней жизни.

Приходилось ночевать в сараях и пустых овинах, разводить костры в ямах и спать на соломе, хлебать на ходу затируху из муки. Это вызвало прилив энтузиазма у Андрэ, в полной мере испытавшего сибирскую экзотику, а остальным пришлось только сцепить зубы и не гневить Бога.

Чем дальше они удалялись от Тобольска, тем более меньше становилось Тобольской губернии, и тем больше проступала суровая Дальняя Конда, которую никто не мог до конца пройти и замирить. Власть тут лишь изредка прокатывалась мимо под настороженными взглядами обитателей.

И кто бы не обосновывался здесь - остяки и самоеды, сибирские татары-иштаки, русские челдоны и старожилы, то они становились кондой, таёжным народом себе на уме. И затерянные в ещё большей глухомани собиряне уже не казались чем-то неведомым и пугающим: остальные обитатели этого кута были такими же.

Спустя неделю пути повеяло русским духом: появился уездный Нижнеигайск, скопище бревенчатых изб на яру Игайки. Даже не шибко верующие с облегчением перекрестились на крест церкви: ни до, ни после ничего подобного не предвиделось. И стада оленей с островерхими чумами, рассыпанные вокруг, не портили радостного предвкушения прибытия на русскую землю.

Здесь можно было встать на постой, дать роздых лошадям, сходить в баню и затеять стирку; мелочи жизни приобретают особое значение, если теряешь их.

Такой массы приезжих уездное село не видело давно, разве что, когда в незапамятные времена казаки рубили первый острог и приводили инородцев к покорности - шерти.  Те казаки сгинули по могилам, острог - рассыпался в прах, а о том, что стольная Москва приобрела триста лет назад край величиной с какое-нибудь немецкое герцогство, не помнили ни в Москве, ни в самом Нижнеигайске. Только Тобольск по старинной памяти держал в руках уезд, и несколько человек получили жалование 'из губернии'.  А что они тут делали, так то губернаторы из Тобольска даже не пытался узнать. Есть уездные чины - и ладно, и на тот спасибо, нечего Бога большим гневить.

В таких местах всё держали купцы в своих ежовых рукавицах.

На них работали сотни батраков рыбных промыслов, охотники били дичь и добывали пушнину, в кредитном рабстве у них ходили все инородцы, мимо них не проходила ни одна копейка и ни один товар, и не было ни одного человека, который бы не был им должен - иной раз несколько поколений кряду.

Об их самодурстве ходили легенды, а об их войнах с губернаторами можно были составить Илиаду. Обе стороны власти, одна - официальная, другая - денежная,  люто ненавидели друг друга, но были повязаны разнообразными взаимовыгодными гешефтами, и имели против себя главного противника - Санкт-Петербург. Империя тщетно пыталась навести порядок в сих глухих местах, но даже не могла понять, что же тут происходит.

И Красильников на утро второго дня, после поверхностного ознакомления с местными нравами, подумал, что его батарею надо было бы посылать не против бухарцев и кокандцев, тревожащих только дальние границы, а против вот таких нижнеигайцев, рассыпанных по всей Сибири - и которые были неискоренимой заразой в сердце страны.

Но его полномочия были ограничены Собирской слободой.

О которой, кстати, он ничего не смог узнать.

Собирь жила под рукой толстосума Лаптева, редко покидавшего свои владения. Остальные купцы намекали, что неоднократно пытались вывести Лаптева на чистую воду - то есть прибрать к рукам все его промыслы, как понял майор, и натравить на него губернскую власть - но не имели успеха в этих предприятиях. Слухи о пропавших под Собирью людях в уезде подтвердили местные купцы во время званного обеда в день приезда, но с такими оговорками и умолчаниями, само собой родилось подозрение, что это были не мирные обозы с товарами, а военные экспедиции, снаряжённые конкурентами.

В других местах рабовладельческие порядки купцов сводились на нет сибирским безлюдьем: если человек решал более не выносить гнёт и исчезнуть в лесной пустыни, то вернуть его было почти невыполнимой задачей. Странность была в том, что никто не видел беглецов из Собири, от лаптевского ига, а потому и не имел верного представления о тамошних нравах.

И уж тем более никто не собирался допускать чужих из Омска к возможному дележу лаптевского наследия, буде он, не без чьей-то помощи, покинул бы сей скорбный мир.

Нехотя майор мысленно поблагодарил Шпринбаха за идею послать с комиссией казачью полусотню. При ином раскладе Красильников бы не дал за свою шкуру и ломанной полушки...

Конвой казаков научился выбивать двери земского суда, закрытые на время трапезы - а трапезничали там весь день, и, как показалось майору, круглогодично, а также притаскивать заседателей, кои благодушествовали в своих домах, и с их помощью выискивать в пыльных чуланах рассыпающиеся в руках связки ветхих бумаг. Лука Кузьмич исполнил своё обещание привести асессора в чувство при надобности в нём: тоскующий Соколов с видимым отвращением разбирал бумаги, густо усыпанные мышиным помётом, и клянчил опохмелку. Кое-как была поднята переписка по Собирской инородческой управе, и отношения земского собрания относительно последней, из которой следовало...  Тут Соколов совсем затосковал и сказал, что майор может его повесить, но разобрать это он не способен. Жесточайшие похмельные страдания Николая Ивановича делали его совершенно недееспособным.

Майор попытался провести рекогносцировку путём опроса местных стряпчих. Стряпчие были говорливы, потому что их доставляли в трактир к Красильникову мрачные казаки, как на духу выкладывали самые жуткие слухи и сплетни, а при допросе о Собири переходили на шепот и нервически оглядывались на окна.  Лаптева все как один аттестовал и сущим аспидом, обделывавшем какие-то гешефты с исправником (и писал на того же Лаптева жалобы), и даже имевшего покровителей в Тобольске; упоминали возы с разнообразной пушной рухлядью, каким-то образом минующих Нижнеигайск по пути к московскому тракту. Да кто-то когда-то видел увесистые кошели с жёлтым металлом.  Видел - и сгинул. И количество судачивших об этом резко уменьшилось.

Исправник регулярно посещал Лаптева в каком-то Купеческом выселке, поодаль от самой слободы, и более никто там не бывал. Разве что забредали охотники и рыбаки, баяли потом о нелюдимости местных. Иногда в той стороне пропадали люди, которых исправник объявлял сгинувшими без вести по естественным причинам.  Кого находили растерзанными, кто вытаивал из сугробов, а так, большей частью, их, безвестных, отпевал заунывными вьюгами отец-урман.

Майор мрачнел всё больше, погружаясь в круги сибирского ада. Если в Омске безнаказанность и рвачество как-то ещё уменьшались законом и просвещением, то здесь они цвели буйным цветом, как в первые годы овладения Сибирью.

Мирону Алексеевичу всё чаще вспоминалась байка о вступлении в должность сибирского генерал-губернатора Сперанского. Сей выдающийся государственный муж счёл своё назначение родом почётной ссылки, но, как человек честный и ответственный, решил упорядочить управление в отдалённой Азиатской России. Едва миновав Урал, он столкнулся с лихоимством, и буквально в первый день уволил некого чиновника. По мере продвижения вглубь, Михаил Михайлович знакомился со всё более вопиющими случаями прямого грабежа и насилия. Добравшись до Иркутска, до последнего круга сибирского ада, новоявленный генерал-губернатор вспомнил о первой своей расправе и приказал восстановить прогрешившего чиновника в должности - он оказался самым честным из встреченных на пути!

Майор дал команде два дня на роздых, велел приготовиться к отбытию исправнику земского суда Дунаеву, после чего скорым маршем повел комиссию по совсем уж безлюдным местам в Собирь.


## Глава 11. Собирь


- Вона ваша Собирь! - крикнул исправник с передних саней.

С виду ничего не поменялось: всё также тянулась, колея в сугробе, отмеченная клочьями сена и навозом.

И всё же люди приободрились, от заиндевевших казаков донеслись смех, гиканье; кто-то пустился вперёд намётом.

Мишаня заёрзал, приподнялся в санях, стал высматривать, как из-за поворота стала развёртываться прибрежная росчисть в окружении торчащих спицами лиственниц, близкая река с голубым льдом - а между ними избы, занесенные снегом вровень с крышами, ряды густых дымов, прямо уходящих в небо.

Сани с комиссией повернули вправо, в то время как полусотня потрусила дальше.

Постой господам определили в купеческом доме на выселке, который, ввиду дикости этих мест, был одновременно трактиром, лавкой, провиантским магазином, и много ещё чем, благо за заострёнными тынинами разместилось множество строений. Ворота предупредительно были распахнуты настежь, сам хозяин в синем сюртуке, без картуза, встречал комиссию.

- Купец второй гильдии Лаптев, Фрол Исаевич, из семьи, что торгует с собирянами аж со времён первых воеводl - загодя отрекомендовало его исправник.

Церемония взаимного представления во дворе, перед красным входом, заняла много времени, а ещё больше - потчевание дорогих гостей, от чего Мишаня был избавлен по малолетству и низости положения. Вместе с денщиком он выпряг лошадей из саней, покрыл попонами, сбегал за овсом и водой.

Ещё в Купецком выселки майор оставил трёх казаков для охраны и как вестовых. Им всем накрыли стол в людской, где собрались на обед работники купца.

На приезжих косились, вроде без опаски, но явно ожидая подвоха.

Рядом шумели в кухне, кухарки только и успевали менять горшки в печах и сигать в погреб за разносолами. Мишаня недолго наслаждался отдыхом, его тоже подрядили таскать наверх блюда и бутылки.

В сумерках Красильников вызвал Мишаню:

- Снаряди сани, Строгов, поедем, посмотрим, как там наши  казачки расположились.

Вроде бы идти до околицы было недалеко, полверсты, как сметил Мишаня, да майор захмелел и огрузнел от обильного угощения, так, что в санях начал похрапывать, и проснулся только тогда, когда навстречу с гомоном высыпали казаки. Красильников махнул рукой на непотребный вид своего воинства, вполуха выслушал рапорт подъесаула о том, что кони обихожены, а люди накормлены.

- Рогозин, давай пройдёмся! И ты, Строгов, ступай с нами, вестовым побудешь!

Они пошли по накатанной дороге, по обе стороны которой стояли дома Собирской слободы, с закрытыми ставнями и воротами. Никого им по пути не встретилось, только собаки заходились лаем под створками ворот и дымы столбами стояли над крышами в нахлобученных сугробах.

- Как тутошние, Рогозин?

- А мы, почитай, никого не видели, вашскородь, кроме старосты с его домочадцами! На постой отвели его дом, да две избы рядом, они порожние, там давно никто не живёт, но печки добрые. Говор у собирян чудной, хлеба ростят, мукой богаты, на ещё тельном из рыбы живут, да на убоине из леса, Хотя откуда тут хлебу быть, один чёрный лес да болота? А где люди - не могу знать вашскородь, может, пугаются приезжих, тут они редки, вон, мы по пути из уезда никого не встретили. Да, вот ещё: часовня заколочена, а сама ветха, лемеха со стропил облетели - и никто не возобновлял. И ещё баяли наши, которые к реке ходили - погоста не видать, ни на горнем месте, как положено, ни у часовни...

Майор шёл в задумчивости, только из уважения кивая и поддакивая докладу, сказал только:

- Завтра пойдём с расспросами, вот и посмотрим, кто есть кто, и отчего часовню запустили, и где люди упокоиваются. По такому холоду, слышал, мёртвых в божедомке складывают, по весне только опускают в могилу, как земля оттает; а погост занесло сугробами. Вы там поменьше баялок и страшилок за чаркой рассказывайте друг другу, а то и не такое померещится.

- Будет исполнено, вашскородь, приструню. А как купчик?

- Знает кошка, чьё мясо съела, и по чью душу прикатила комиссия из губернии... - неопределённо ответил майор.

Они дошли до конца слободы, дальше в наползающей темноте белело ровное поле выгона, из которого торчали наискось выставленные жерди паскотины. Красильников поковырял сапогом снег, в котором исчезала санная колея, и только виднелись вмятины как от лошадиного или оленьего скока. И еще какие-то следы, уже расплывшиеся и неразличимые.

Словно разговаривая сам с собой, добавил:

- По докладу исправника дальше много заимок, росчистей и самоедских стойбищ... Лаптевы испокон века подрядились с них свозить ясак в уезд, так что там никто, кроме них, не бывал в уезде... а как выясняется - с Нижнеигайска тут давно никого не видали. Завтра найду проводников, разошлем нарочных с приказом сыскать всех и доставить для сверки списков. Ладно, пошли обратно, а то из меня вся водка на морозе выветрилась.

На обратном пути они расслышали скрип снега, а потом навстречу обозначились две фигурки: поменьше - собака, принявшаяся с ходу бросаться на пришельцев, и побольше - вроде баба, поперёк себя шире от намотанной шали.

Рогозин шутейно перегородил дорогу, раскинул руки:

- Куда спешишь, красавица? Мешок-то не тяжёл? Смотри сколь кавалеров вокруг обозначилось, дотащим до дома ворот не только мешок, но и тебя саму!

Красильников чиркнул огнивом и разжёг фитиль; его зыбкого света в несколько искорок было достаточно, чтобы разглядеть встречных. Собака получила добрый пинок в бок и стала держаться поодаль, баба расправила шаль на лице; выглянуло детское худое личико.

- Да это Стешка, кухонная девка у купца, - пояснил Мишаня, - доброго вечера тебе, Стеша.

Красильников затушил фитиль и озабоченно спросил:

- Кто же тебя на ночь глядя одну отправил? Тут же волки полками маршируютl Давай-ка до дома тебя проводим, пока голову от ног не оторвали!

- Ни, не надо, - прошептала девочка, - одна дойду!

- Строгов, хватай мешок, покажись кавалером пред мамзелью! - распорядился Рогозин.

Мишаня с трудом отобрал мешок из цепких ручонок, по весу с мукой, деловито спросил:

- Куда идти?

Собаке наскучило гавкать, она побежала первой. Стешка ничего не сказала за время короткого пути, только у калитки вырвала мешок и юркнула во двор.

Так Мишаня и доложил Красильникову с Рогозиным, которые стояли на том же месте в клубах табака и ржали о своём на всю слободу.

Майор и подъесаул переглянулись и вновь залились пьяным хохотом, над чем - Мишаня не понял, но обижаться поостерегся:

- Назначаем тебя, Мишаня, главным пластуном... по бабам, только тебе удалось из нас всех сходить в разведку!


## Глава 12. Стешка


Как оказалось, начальство не шутило.

Утром Мишаня наткнулся на майора, мучавшегося от похмелья и жадно глотавшего ледяную воду у колодца:

- Эй, Строгов, о чём на кухне судачат?

- Я казак! - гордо ответил Мишаня. - Бабьи сплетни мне не по чести.

- Ты не казак, - рассудил Красильников, - и не станешь им, если не будешь выполнять приказы. Никто из нас на кухню и в амбар не сунется, не по чину, мы приехали по службе, а не бабам подолы задирать. А тебе, как малому, везде путь чист, ты на побегушках и как бы не при службе. Батя рассказывал тебе, как ходить в разведку и слушать, о чём говорят у костров? Как пересчитать в чужом стане торбы с сеном и меха с водой? Как по стуку от земли разобрать, куда отогнали лошадей? Или что даже в омском трактире надо знать, куда ведёт дверь за лестницей, и сможешь ли ты сигануть в окно от опасности?

- Ну, говорил... - сознался Мишаня, который в компании мальцов успел понаслушаться подобных наставлений от старых казаков.

- Значит, ты на догляде и на послухе, как говорят у вас в станицах, новобранец Строгов. И это приказ. Вот о чём вот поутру стряпухи лясы тоили?

- О мусью нашем, как у него глазёнки сладким мёдом заволакиваются, как он на прачку Аришку глядит.

-Тьфу!

Мишаня не смог оценить вкус мусью. На его взгляд Аришка была на вроде стерлядки: длинная, тощая, какая-то бескостная, да ещё с туманным взглядом снулой рыбы, который скользил мимо малого. Да и на других не шибко останавливался, хотя желающих поймать её взор даже без Андрэ было достаточно. Хотя у неё в слободе был муж.

А Стешка фырчала на Мишаню, как рассерженная кошка, которую оттаскивают за хвост от сметаны.

Вот.

Майор, асессор и исправник поутру изволили взбодриться чаем вместе с купцом и его супружницей. Пётр Алексеевич и Андрэ, утомившиеся от вчерашнего потчевания, ещё утром уехали на ближайшую заимку осматривать росчисти и охотничьи угодья.

Мишаня со Стешкой на пару два раза таскали ведерный самовар в хозяйскую горницу, заставая всю честную компанию во всё более благодушном состоянии. Маленькая посудомойка благосклонно приняла пряник, который Мишаня стащил с барского стола, хотя был он такой твёрдости, что им можно было забивать гвозди. Стешка шустро отгрызла кусочек маленькими острыми зубками и застенчиво завернула остаток в тряпицу: 'брательникам'.

Так что в полуденный сон они пристроились на крыльце - из кухни их за болтовню и смех выгнали - и трепались обо всём подряд: Мишаня - о далёкой казачьей жизни и долгих путях по необъятной Сибири, Стешка - о местной жизни, чудной да лихой, как водилось в таких запрятанных от посторонних взглядов медвежьих углах.

Для обоих всё друг в друге было в новинку.

Строгов - младший слыхал много сибирских говоров, легко переходил на господский и киргизский, а вот Стешку больше понимал по наитию и по гримаскам скуластого личика. Собиряне говорили медленно, враскачку, словно вытесывая слово за словом и выкладывая из них сруб - сказ. И слова у них были странные, с обрубленными окончаниями, от какой стороны - неведомо, от остяков таких Мишаня точно не слыхивал, подумал, что самоедские или тунгусские. Потом уже Мишаня обвык к манере собирян и разбирал их говор с ходу.

А Стешка дивилась бойкости своего нового друга, как он легко и ладно прикладывал полузнакомые ей русские слова друг к другу, так что рождался образ, как живой, всамделишный.

Раскрыв ротик, она слушала, как Мишаня упоминал о бескрайней степи - это как пойма у речки, только ни взглядом не окинешь и ногами не исходишь, о палящем солнце юга, которое в тутошние места заглядывало разве что на пару дней на макушке лета, о больших городах, где изба на избе, а до выгона корове брести полдня, о парадах с тысячами солдат и в грохоте батарей, о важных дамах в парчах и самоцветах, о совсем уж запредельной Pacee, с царём на золотом троне и с совсем уж громадными городами, которые Мишаня видел на картинках, да сам не особо верил - но авторитетно рассказывал лесной анчутке.

И даже чувствовал себя большим и важным, хотя по ходу выяснилось, что Стешке вроде как тринадцать или четырнадцать лет, она сама путалась в исчислении, а день именин не помнила вовсе, так что у Мишани ненароком зародилось подозрение - а крещена ли она вообще. В сибирском глухолесье, где поп появлялся раз в год или того реже, частенько крестили разом всех появившихся к этому визиту; а, пуще того, и вовсе откладывали крещение до венчания, чтобы за одну мзду исполнить оба обряда.

По рассказам Строгова - старшего Мишаня знал о затерянной подонной Сибири, которая начиналась в десяти верстах от любого тракта; куда чужаку без дела соваться не след, но, если поклонишься у ворот и помянешь Исуса, то примут и накормят без слов.

И всё же, Собирь из всех тех чудных мест, выглядела самой неожиданной.

Стешка не могла припомнить на своём веку никого из чужаков.

И родители её - тоже.

Вроде бы кто-то кого-то видел на Купецском выселке, кто-то замечал чужую телегу на дороге, по реке плавали дощаники и с них махали рукой и о чём-то спрашивали баб на стирке - да что не понять, чего им надобно. Откуда-то возникали чудные вещи и звучали новые слова. Если кто-то и бывал здесь, то проходил сквозь Собирь как дождевая вода сквозь листву, почти не оставляя следа.

А что за люди живут ещё на земном круге - то собиряне не ведали.

Слыхали, да не знали.

Где-то на самом краю их мира гоняли оленей самоеды, остяки били соболя, в каком-то неведомом краю - Нижнеигайске жили какие-то судьи и приказные, от гнева которых собирян откупал Лаптев богатыми дарами. И были ли уездные людьми - собиряне не знали. Должны быть людьми, но кто ощупом искал у них хвосты? Никто.

Мишане поначалу представилось, что им тут скучно жить потерянными в урмане, видя с рождения до смерти пару сотен одних и тех же лиц в одних и тех же домах.

Пока не понял, что Стешку с её земляками окружают сонмы других... существ, он даже не сразу определил - кто же это.

Звери и деревья, одушевлённые и говорящие; у Стешки были подружки, березки на дубраве, она бегала к ним весной завиваться, а сейчас они мирно спали под снегом.

И приходили какие-то дяды, вот совсем недавно, на Карачун, гостили у людей, рассказывали о жизни на погосте, расспрашивали, как тут ихние родичи, что ходят под солнцем; далёкая бабушка, чьё имя истёрлось у всех из памяти, пеняла Стешку, что она ещё не невестится, а то пора, вот-вот расцветёт станом (тут Мишаня смутился, а Стешка не поняла отчего), а старшая сестрёнка, умершая третьего года, говорила, что, мол, рано ещё, ровни в парнях Стешке нет.

В слободе ещё было мирно-покойно, домовые с банниками не шалили, разве что друг с другом собачились, людей не трогали, окромя мелких задиров, а вот за околицу хоть не ходи - среди полевых и лесовых охальник на охальнике, так и норовят каверзу учинить; один железный нож от них спасает, страсть не любят они блескучие вещи, бросаются вроссыпь, хотя потом бранятся издали и закидывают сором; мужики - те их заветным матерным словом поминают, тоже помогает, а у собирянок в ходу звенящие и блестящие украсы, серьги да ожерелья. Но есть среди погани хорошие, кто низинку с ягодой укажет, кто обратно выведет, коли потеряешься, лишь бы поблагодарить не забыть.

И обо всех Стешка рассуждала как о кумовьях и знакомцах, с которыми дела сводят каждый день. И что в этом такого странного? Вот Мишаня их не привечает, чурается, вот они к нему и не ходят. А Стешка не из горделивых да чванных, она ко всем доброту имеет.

И свысока поглядела на собеседника.

По мере того, как Мишаня вникал в Стешкины баюны, то ему самому казённый Омск с его генералами начинал казаться сном; Омску тут не было места, генералы здесь не имели власти.

И Красильников тоже.

Строгов-старший, Андрэ и старик Пахомыч, что из лаптевских приказчиков, вернулись на выселок после обеда.

Мишаня побежал обхаживать Порошку, а то она совсем заиндевела, куржак склеил ей морду и гриву. Пётр на ходу кивнул сыну, мол, съездили и съездили, случай из рядовых, и оправился на доклад к майору.

- Мишель, мон ами! - заявился опосля к Мишане наш француз. Он отогрелся за обедом, раскраснелся от чая, и кто-то заботливо накинул ему на плечи великоватый тулуп.

Малой закончил оттирать кобылу, покрыл её попоной и сейчас уговаривал подождать, не тянуться к бадье с водой у соседки; обреченно вздохнул и приготовился слушать.

Андрей Андреевич достал заветную путевую тетради в кожаном свёртке, вынул грифель в медной обоймице, и стал расспрашивать, что значат незнакомые слова, услышанные им от проводника.

Заимку держал мужик из пришлых, которого Лаптев вывез откуда-то издалека... и тут даже чужак-француз почуял какую-то мутную историю; а отговорки в незнании дел лаптевского приказчика только укрепили подозрения. Мужик жил как сыч один-одинёшенек, лишь на лето нанимая батраков из Нижнейгаска. Что из этой поездки вынес Строгов-старший, Андрэ, разумеется, сказать не мог, но запомнил совет в следующий раз взять с собой кортик и винтовку.

Андрэ вынимал из карманов ветки с иголками и расспрашивал, как их обозначит Мишаня, сверяясь при этом с записанными названиями. Показал и порченную беличью шкурку, которую ему презентовали, и выслушал рассказ о том, как белки проводят зиму.

Они договорились, что в следующий раз Андрэ упросит взять в поездку Мишаню под предлогом, что господину учёному нужен переводчик. Малой, раз пошло такое дело, выпросил пару выстрелов по рябчикам из винтовки Андрэ - по пути Пётр Алексеевич обратил внимание на множество лунок под берёзами.

Потом в конюшню залетела Стешка, видимо, искала Мишаню, но при виде француза в пенсне  и с карандашом оробела и встала колом.

- Мон шер ами Мишель, представь меня этой милой пейзанке! - попросил Андрэ.

- Да Стешка это, девка на кухне...

- Мадемуазель Стеша! - галантно обратился к ней мсье Сомье, сделав ударение по последнем слоге, чем перепугал до полусмерти произнесением имени на французский манер.

Они вдвоём кинулись утешать собирянку.  Стешка почти перестала дичиться, только не могла поднять взгляд на Андрэ и обращалась исключительно к Мишане, даже когда отвечало на вопросы ботаника об аборигенной флоре.

Болтали он долго, так что и Порошка успела напиться и задремать, и Стешку стали выкликать на кухню.

На сетования ботаника, что ему не суждено увидеть собирского изобилия летом, маленькая посудомойка равнодушно сказала, что у них цветы растут и зимой. В сугробах прорастают, но поверх них не появляются - есть целые поляны таких снежноцветов.

Андрэ в волнении схватил Мишаню за руку:

- Какая прекрасная сибирская легенда, мон ами! Как аллегорично неведомый Катулл описал своих прекрасных соплеменниц, словно прикрытых снежной пеленой, но прекрасных как цветы!

Стешка фыркнула:

- Вон Аришка их собирает, настой делает! - и шмыгнула за ворота в вечернюю тьму.

- Я обидел мадемуазель Стешу? - расстроился Андрэ.

- Местносельные считают, что у них под сугробами растут цветы, - пожал плечами Мишаня, - чёрт их знает, чудные тут места...

Мсье Сомье решительно перелистнул тетрадь на чистый разворот и сказал:

- Я хочу услышать об этом феномене! Мадам Арин соблаговолит прочесть нам лекцию?

...Андрэ за Мишаню, Мишаня за Стешку, Стешка за Аришку - Строгову-младшему припомнилась сказка про репку.

Стешка за леденец, преподнесенный Андрэ, договорилась с Аришкой - той передали кумачовую ленточку, после чего естествоиспытатели с туземцами собрались на кухне.

Руки Аришки были красны от ледяной воды, зато успела вплести ленточку в тугую косу медного цвета.

Мишаня со Стешкой пристроились рядом, не желая пропустить самое интересное. Аришка медленно оглядела малого, при том так, что он даже не понял, попал ли он в поле ее зрения. Потом заговорила грудным тягучим голосом, обволакивая словами:

- Тот снежноцвет, что незрим, что растет в глуби сугроба. Не от матери-сырой земли берет он силу, а от снега, не водой питается - льдом взрастает. Семя его в снежинке, да не обыденной, а о восьми лучах, той, что сеется от особливого облака, летящего с северного края, где вечный холод и полуночные зори, где растёт великое ледяное древо, упирающееся в звезду-матицу. С него и осыпаются - сыпятся семена снежноцветов, долетают до нас колючими вьюгами, прорастают в сугробах;

- Сибири про то неведомо, только мы, собиряне да самоеды, собираем снежноцветы. Коль из сугроба его выкопаешь, то он вмиг заледенеет, но то лёд особливый, стержневой, что не тает от тепла, только от солнца ярого вешнего может обратиться в лазоревую воду: и если той водой омыться, то все лихоманки смоются-отпадут, прочь уйдут;

- Нет и не было в Собири лекарей, а все здравы и отбывают век свой в полной мере, пока не устанут от жизни- так то мы снежноцветами от бед бережёмся!

Мишаня переводил на господский, Андрэ нервно чиркал карандашом в тетрадке, Стешка глядела на малого в восхищении от его таланта толмача, а Аришка не замечала Строгова-младшего, да и француза тоже.

Она выпевала-баяла:

- А нельзя просто снежноцвет взять - вынуть, нужно знать - ведать слово заговорённое, на Стожарах услышанное, при солнце произнесённое!

Андрэ встряхнулся, избавляясь от Аришкиного морочения, беспомощно взглянул на исписанные листы:

- Но сие быть нет, мадам Арин! Нет ля флёр лёд! - от волнения он позабыл русские слова. Арина величественно пожала плечами и удалилась к своим корытам.

Мишаня был согласен с французом... если бы не Стешка, которая обиделась вместе с товаркой за недоверие пришлецов. И ушла в угол драить самовар.

Весь вечер Андрэ в волнении топтался по горнице, пока Красильников со словами: 'Охолонись-ка, брат-мусью!' не выставил его во двор. Он и там не угомонился, и продолжал бегать вокруг колодца, размахивая руками и бормоча по-своему.

- Колдует наш басурман! - объявил майор купеческой челяди, отчего их как ветром сдуло со двора.

- Науку делает! - важно высказался асессор, и всё же предпочёл огибать француза по пути в нужное место по удалённой траектории.

- Уши не поморозил ли, Андрей Андреич, поди в тепло! - наконец спохватился Строгов-старший и укоризненно оглядел остальных.

- Пусть ещё побегает, без лишних ушей переговорим! - отмахнулся Красильников. - Мишаня, отнеси ему шапку и побудь с ним, малахольным, а заодно пригляди, чтобы чужие под окнами не отирались!

- Мон ами Мишель! - радостно воскликнул Андрэ, шапку он не надел, а зажал в кулаке, и взмахивал ею в самых патетических местах своей речи.

- Мои ожидания оправдались: Сибирь таит неизведанные сокровища и демонстрирует их смелым, исследователям, как нам с тобой! Если мадам Арин завтра предоставит нам фактическое доказательство своих смелых заявлений, то мой трактат 'Снежная флора Сибири' перевернёт все прежние представления о растениях! Великий труд Линнея по классификации подданных Царства природы будет дополнен скромным тружеником из Франции и его верным помощником из Сибири! Мы с тобой, мон ами Мишель, будем как паладин науки и его верный оруженосец, отправившиеся в логово дракона, чтобы освободить прекрасную принцессу-истину! Мы предоставим всему миру новый класс растений, мы откроем науке неизведанный континент ледяных цветов!

Тем временем Красильников со Строговым-старшим в тулупах вышли из избы и направился к воротам, Мишаня направился было запрячь Порошку, но майор переглянулся с хорунжим.

- Нет, Мишаня, оставайся тут. Меня Спиридон довезёт! - распорядился Красильников и кликнул казака из вестовых.

Оставшийся вечер Андрэ с Мишаней рассуждали о снежноцветах и о способах сохранения тающих растений в коллекции.  Через Стешку они договорились с Аришкой о завтрашней ботанической экскурсии перед обедом. Осталось только выпросить сани, и Мишаня дождался возращения майора.

Красильников как-то странно взглянул на Мишаню, перемигнулся с угрюмым Петром Афанасьевичем, и согласился:

- Да, Строгов, передашь Рогозину моё распоряжение, чтобы он выделил вам казака и сани из обозных... И проследи за мусью, он, право слово, как дитё малое со своими Аришками.

- Будет исполнено, вашскородь! - доложил Строгов-младший, ощутивший себя почти казаком.

- Держитесь подле слободы и глядите в оба! - напутствовал Строгов-старший. - Завтра по округе пойдут разъезды, проверим, что здесь творится!


## Глава 13. Снежноцветы и лют


- Волжин, хватит в сене сопелкой дыру сверлить, проследи за Дрей Дреичем и его мадамой, оне на искпедицию они отправляются. И не лыбься мне тут, дело серьёзное! - так скомандовал Рогозин, когда Мишаня передал ему распоряжение майора.

Пока снаряжали сани, Аришка сбегала домой, отнесла денежку, и вернулась в тулупе, великоватом ей, видно, мужнином.

Мишаня сделал несколько кругов подле Рогозина, но пистолеты ему не выдали. В расстроенных чувствах он сел на облучок кучером, и направился за верховым Волжиным. Когда ему наскучило злиться, он стал прислушиваться к болтовне за спиной и гадать, как эта парочка понимает друг друга? Потом представил себе, что бойкий Андрэ стрекочет сорокой, Аришка же мурлычет сонной кошкой - ведь звери как-то понимают друг друга? Тогда не было ничего удивительного в разговоре француза с собиркой.

По лесовозной дороге они заехали на росчисть, и Аришка указала в сторону заснеженных елей. Продрогший Волжин спрыгнул с лошади, стал разминаться и досаждать Мишаню вопросами, какого беса они тут делают? Услышав объяснение - перекрестился пару раз и схоронился поодаль: к колдуну-французу присоседилась местная ведьма: "свят-свят-свят!"

Естественнонаучный скепсис Сомье и здравый смысл Мишани заставили их снисходительно следить за Аришкой, которая решительно углубилась в чащу, проваливаясь до колен, а то и глубже.

Бродила она недолго, поманила за собой, и стала разгребать сугроб, напевая что-то шепотом. На смуглом лице Андрэ снисходительная вежливая улыбка стала меняться бледностью. Под касаниями тонких пальцев собирянки появился венчик игловатых лепестков, ниже стал проявляться коленчатый стебель, от каждой пазухи которого в сторону веером уходили кружевные листья. Аришка шустро очищала снежноцвет и развеивала рыхлый снег поодаль. То, что появлялось усилиями Аришки, было того же цвета, что и сам сугроб, и почти ничем не выделялось из нero, разве что отличалось по плотности: рыхлые пушинки облетали с чудесного цветка.

Расчистив руками широкую выемку в сугробе, молодуха остановилась и заявила:

- Мы должны ждать, пока он не наберёт крепость под морозным слепым солнцем.

И спросила:

- Ещё?

Потрясённый Андрэ нашёл силы только кивнуть головой.

- За каждый - пятакl - объявила Аришка. - Только аспиду Лаптеву не говорите, отберётl

Им пришлось задержаться, потому что ошалевший Андрэ не мог сообразить, как ему довести добытые снежноцветы. Для гербарной папки они были велики, да и растопыренные листья не давали возможности засунуть под пресс. Обмёрзшими пальцами он долго расправлял венчики и листья, чтобы сохранить свою добычу. Он стал непривычно молчалив.

Аришка лишь улыбнулась разок свысока и потеряла интерес к происходящему.

А вот когда они вернулись в выселок, то Стешка внезапно с яростью кинулась на старшую подругу, как куница на собаку, не думая о последствиях:

- Не смей сводить Мишаню в урман!

Аришка даже не сбилась с шага:

- Никто не брал его, он сам с мусью увязался|

- Вот мусью бы и брала, коль он твой, а других не трогай!

Тут Аришка задержалась наконец и долгим взглядом остановилась на Стешке, отчего та стихла и съежилась под её взглядом:

- Они вместе - и судьба у них одна|

Тогда Стешка с неожиданной силой заграбастала идущего следом Мишаню, вдвинула его в стенку, так что заныли лопатки от бревен, и сказала:

- Лют тут бродит, не накличь его, а то явится! Аришка, змеюка подколодная, наведёт его на тебяl

- Каков лют? - попытался выбраться Мишаня из хватки - и неожиданно покраснел от того что скуластое личико Стешки оказалось совсем рядом, а её вихры из-под сбившегося платка скользнули по щеке.

Стешка надвинулась ближе и продолжала говорить с подвыванием:

- Лют всем тварям тварь, всем бесам царь, во урмане володычит - да вокруг добычу ищет; у слободы кружит - зло нам ворожит! Люта не поминают - имени не называют, к себе не привлекают;

- Только Лаптев нас от люта откупает! Мы можем ходить по урману, а вам путь заказан, Лаптев за вас не отдаривал люта! Что Лаптев, что лют - одно исчадье, вам на погибельl

Вера Мишани в разумность мира была уже поколеблена снежноцветами, и Стешка перепугалась за нero всерьёз, он это понимал.

Малой смог просипеть:

- Я-то что сделал люту твоему?

- Зашёл в урман без спросу, без дара, и взял снежноцветы, что не для пришлецов!

- Мусью их взял... а Аришка откопала! - принялся оправдываться малой.

- Люту какое дело! Он вас всех приметил, сейчас за версту учует!

Утренние разъезды сворачивали на выселок, докладывали майору и трусили обратно в слободу. Красильников приободрился от вестей - тревожного ничего не заметили. Да и мудрено было лиходеить в сугробах, которые окружали слободу как высокие берега - озёрную чашу.

Красильников и Строгов-старший принялись за опрос старосты Артёма Пухальника и за поиски метрической книги из часовни. Исправник всё-таки отыскал её в каком-то чулане, после чего счёл свою задачу выполненной и присоединился к продолжающейся попойке Лаптева с Соколовым.

... И вот на дороге близ выселка заметили лошадь, на шее которой безвольно свешивался человек...

Платона стащили с коня, мигом снесли в избу. Мишаня видел, как на снег двора выкидывали изорванный тулуп и папаху, потом бешмет и сапоги в крови.

Потом вышел Лука Кузьмич и сказал, отведя глаза:

- Да на нём живого места не было,..

Красильников только спросил:

- Что-то сказал?

- Ничего не успел, ослаб, едва дышал через кровавые пузыри.

- А второй-то где?

- Не могу знать, вашскородь!

- Вот-вот, - затараторил Лаптев, вылезший невесть откуда как чёртик из коробки, - изволите ли видеть, что в округе творится, совсем житья нет, как в осаде сижу, света белого не вижу, торговля пресеклась, сгину вовсе от бед ниспосланных...

Его отпихивали, да неудачно: купец прилипал как банный лист со своими причитаниями ко всякому, кто не успевал увернуться.

По следам немедля снарядились исправник, Строгов-старший и пятеро казаков, присланных Рогозиным, тоже считавших себя охотниками. С ними увязался мусью, мечтавший увидеть лютого зверя и добыть его для науки.

Выселок сел в осаду; из темнеющей вдали слободы время от времени махали факелами, оповещая, что там тоже настороже.

Поисковики вернулись к ночи, не встретив никого: в отличие от Андрэ, остальные были рады этому обстоятельству. Второй номер разъезда Трофим пропал вовсе, как его и не было.

Мишаню послали обхаживать лошадей, и он вернулся в горницу, когда рассказы об осмотре закончились. Он пробрался в клубах табачного дыма к отцу, который огрызался на майора:

- Я, вашскородь, кудесы плести не приучен, что на глазах - то и на устах...

Красильников вздыхал утомлённо и продолжал уговаривать:

- Помилуй, братец, ну как такое может быть?

- Как на духу, вашскородь, если надо - на евангеле поклянусь, так и было: клочья овчины висели на сучьях, кора в брызгах крови, по запаху - совсем свежая. Раны от сучьев, но как он на них налетел - ума не приложу.

- Да лошадь понесла и скинула на корягу-ту, - талдычил другой казак, - вот он, сердешный, и наделся нутром на сук. Как пришёл в память - взобрался на лошадь...

- Ara, - загорячился Пётр, - а по второму кругу налетел на сосну рядом, одного раза-де покойнику не хватило. А скок Тюхти по следам ровен был до самого места, где он скинул, мерин-то спокойный от роду, его ничто не пугало. И следы Трофимова Рослика тоже ведут аккурат до этого места. А потом исчезают.

Спор продолжался, хотя в табачном дыму уже было не различить лиц.

Мишаня выскочил глотнуть свежего воздуха в сони

В щель увидел Стешку во дворе, с узлом в руках, и увязался за ней:

- Стеш, а Стеш... погоди ты... слыхала?

Девочка остановилась, и сказала, не оборачиваясь:

- Мишаня, зачем ты явился сюда?

- Так я не один, я с отцом, с казаками...

- Зачем?

- Приказали... - сказал Мишаня в узкую спину.

- Что ж тебе не жилось дома, у мамки?

- Я казак! - заявил Мишаня: в его представлении такое объяснение избавляло от всех бабьих расспросов.

Только не от Стешкиных. Она резко повернулась к нему:

- Дурень! Коли от века не ездили сюда - так зачем было приезжать? Тем более малому как ты!

- Меня генерал пристроил, - угрюмо сказал Строгов-младший, потом приободрился, - по важному делу, по распоряжению губернатора: я принял Злат-Завет от отца и могу свидетельствовать о нём перед начальством, смогу древним словом защитить собирян!

Стешка фыркнула вначале, потом призадумалась:

- Что Пётр Афанасьич заветник, мы знали, а как ты им стал? Ведь ты от отрочества даже не отошёл.

- Отец был при смерти, лежал пластом, медведем задранный, не чаял оклематься, вот и передал мне Слово, чтоб не развеялось оно с его смертью; понимаю, что не по Сеньке шапка, не по силам мне Завет, да выхода не было. Батя потом вернулся в силу... почти... а я при нём вроде как вторым номером, новобранцем перед приказным казаком.

Стешка призадумалась и даже опустила узел в снег,

- Завет - что семя, раз вложен - так взрастёт, вберёт своими корнями всю силу твоей души, будет расти, набираясь от тебя и придавая тебе же власть над людьми... и не только... Так говорят... не ведаю верно, заветников-то в наших краях не было от начала наших времен.

Потом резко встряхнулась, как будто освобождаясь от наваждения:

- Бегите отсюда, с отцом, ещё с тем, кто послушает, никому не справиться с лютом и здешними мороками! Шашкой не разрубишь то, что тут веками спаяно!

Мишаня остался стоять столбом. силясь что-то понять.

Что-то все не договаривали, причём такое, что даже гибель казака казалась малой бедой. Говор во всех концах выселка стоял громкий, натужный.

В углу за конюшней майор нависал над исправником:

- Ты мне уши не облизывай, чушь не вливай! Кто тут промышляет? Какие слухи ходят в Нижнеигайске?

- Помилуй, батюшка, кто же с дрекольем на человека ходит? Не было отродясь такого, да и быть не может!  А вот местносельные бают, что де леший шалит, или лют смерть хороводит!

- Какой ещё лют? - обречённо спросил майор, видимо устав от сегодняшних баек.

- То ли зверь, то ли дерево: то ли медведь из коряг, то ли сосна в шерсти. А вместо иголок у неё - когти, как медвежьи, а в дупле - зубы! Давит людишек почём зря, по десятку весной находят!  Вот никто сюда не ездит, от люта оберегается!

Майор от души сплюнул.

Задумался.

И тут Красильников от души хлопнул себя по лбу:

- Ай да Шпринбах, ай да немчура промысловатая! До сего момента гадал, чего он французика всунул в нашу компанию - тут только дошло! А это чтобы в соблазн никто не впал приплести в доклад ваших лютов да леших разных, а мне, аз многогрешному, тот рапорт подмахнуть офицерской подписью. Потому как никакой учёный не впихнёт всякую вашу нечисть в натуральную историю, в научные уставы Кювье, нет им там места. А если что в ваших глухоманях всплывёт что-то совсем чудное и неведомое, то французова обязанность сперва изучить и доложить по инстанции до самых профессоров, вот тогда только моему рапорту вера будет. Ну, Шпринбах, ну, голова! Одно слово - немец!

Неведомо, что дошло до исправника, но он явно оробел:

- А кто такой Куве? Генерал ихний, у учёных?

- Он самый, милейший Платон Митриевич, только бери выше - фельдмаршал, видный такой да умный, все ваши шкоды исправниковские в микроскоп как на духу видит! А наш Андрэ первым в учении у него был.  Так что сейчас вернёмся к ватаге, сядем мирком-ладком, затянемся добрым табачком, и ты нам выложишь на чисту скатерку,  кто тут когда шалил, кто кого покрывал, и так далее, по чину и списку. А коли помянешь люта, не обессудь, друг сердечный, казачки брата своего потеряли, я тут недосмотрю, как они кого-то со зла обиходят по первому разряду.

И отмаршировал в горницу; исправник обреченно вздохнул и поплёлся следом.

Мишаню вдругорядь отозвали - таскать припасы в поварню под надзором купчихи. Стешка отчего-то насупилась на него и чистила котлы при свете лучины с редким ожесточением, так что малой только потоптался подле неё, да и побрёл к своим.

Дунаев за то время смог сбежать от казаков, от греха подальше, пока не начался допрос с пристрастием.

Что-то он успел выложить, то, что держал доселе за пазухой, потому что казаки были злы и деловиты, как перед набегом, держали совет в кругу под поддакивание майора:

- Неужели самоеды в набег пошли! Они же на нартах, по сугробу аки по воздуху пролетают, мы за ними не угонимся, завязнем на конях в снегу!

- Ништо, пуля догонитl

- Это да...

- Страсти слыхал, как они кожу с головы сдирают или рёбра наружу выворачивают|

- Охолонись ты, какие самоеды! Что им в урмане делать? Они боятся леса как огня! Кто-то из местных шкодит, вот те хрест!

- Или нижнеигайские, насмотрелся я на них, рожа одна другой краше, испитые да воровскиеl За наши ружья или за коней всю полусотню вырежут, глазом не моргнут!

- Или с Лаптевым кто-то счёты сводит...

- Разоспались вы у меня, станичники, позабыли про службу! Теперь только по трое выезжать, обычным порядком: один смотрит направо, другой налево, третий озирается!

- На выездах из слободы дозоры выставить, проверять всех: кто бы ни таился в лесах, на морозе ему жизни нет, должен же где-то искать одежду и харчи!

- А с Трофимом что? Искать ведь надо?

- Как на духу говорю - следы, как они подъезжали есть, но оттуда ни одного! Как искать? Словно что-то сверху пал и унес! С лошадью!

- Пущай исправник сыск проводит, его это дело! А мы пикетировать будем, найдём иродов!

Потом Красильников обратился к Строгову-старшему:

- Лаптев у меня в больших сомнениях, хорунжий, тутошние под его дуду песни поют. А мне нужно переписать всех подчистую, да вызнать, чем они живут. Раз ты заветник - тебе и вера. Поезжай сам по заимкам и юртам, возьми в охрану двоих-троих, отвести, кого сыщешь, чтобы они съехались ко мне. Если опасаешься чего - бери больше в подмогу!

- Что ж мы, втроём не отобьёмся от напасти? Негде тут воровской шайке таиться, один-два тут куролесит. А может мне, вашскородь, лучше пойти по следам? Я же медвежатник не из последних, следы, чай, разберу, погоню наведу, хоть там лют, или кто там под нero рядится.

Тут вмешался подъесаул:

- Не серчай, Пётр Афанасьич, следы мы как-нибудь сами разберём, не впервой cакму торить. Лучше ты губернаторский приказ исполни, ласкою к переписи всех подведи, а там, Бог даст, и мы лютов тех тоже...того , припишем... шашками крест-накрест... прям в адову волость.

Так и порешили.


## Глава 14. Пугалища


Поутру снарядили нарочных на Большой Кад: по oговору Лаптева там останавливался зимою самоедских род Прониных - опрос решили начать с них. Мишаня хотел было увязаться с тремя казаками, но Пётр был непривычно сумрачен и наказал сидеть в выселке, и одному не бегать в слободу. Мог и не говорить об этом: Красильников приказал поставить караул у ворот, пустить вкруг слободы разъезд, а без дела не шляться.

Майор не дал Дунаеву даже опохмелиться и приказал отправляться в слободу производить сыск. Платон Дмитриевич юлил и находил предлоги не ездить, отговариваясь тем что смерть могла наступить от естественного падения с коня; Красильников запихнул его вместе с собой в сани.

Лаптев вился вьюном по двору, угождая всем подряд. А потом исчез, как провалился сквозь землю. И дородная купчиха тоже как испарилась вместе с ихними мордатыми детишками. Чему вся челядь втихомолку обрадовалась, и без хозяйского догляда разбрелась по углам судачить да лузгать кедровые орешки.

Андрэ опоясался патронташем и ходил с винтовкой по выселку. Теперь его мечтами завладел летающий кровожадный лют. Мишане оружия не выдали, и он снова стал считать себя обиженным. Так что смелый рыцарь науки и его малолетний оруженосец заскучали в ограде выселка и стали придумывать способ побега на охоту. Андрэ всерьёз числил себя в добрых стрелках и объяснял малому, почему он со своей двустволкой имеет больше шансов добыть люта, чем казаки с их примитивными мушкетами времён похода Наполеона. Ещё француз поглядывал на задний двор, где заледеневшие простыни и сорочки стучали друг от друга от ветра, но покрасоваться перед Аришкой не было возможности - её не видели с прошлого вечера.

Французова зазноба появилась безвестно, казаки на карауле потом божились, что не видели её входящей. Она медленно обвела взглядом весь двор. Болтовня в разных углах стихла, застучали закрываемые двери.

Андрэ шутливо сдернул шапку и проделал один из своих шутовских поклонов.

Той было не до кривляний. Она полу обняла Андрэ и увлекла его прочь.

Мишаня пожал плечами: мол, друг, называется, а самому юбка дороже 'мон шер ами'. Таким взрослым малому быть расхотелось.

И тут Аришка прошла мимо него быстрым шагом, почти пробежала к воротам. Мишаня потоптался немного, обида на Андрэ ещё не прошла, но как-то всё было чудно и тревожно. Малой ткнулся в пару дверей выселковых служб, потом увидел подпёртую снаружи дверь портомойни, подбежал, а за ней Андрэ сидел на земляном полу, привалившись к чурбану, и по лбу его стекала темная струйка,

'Вроде жив!' - подумал Строгов-младший, плеснул водой из ковша; француз ответно простонал.

'Tак тебе и надо!' - злорадно подумал Мишаня, - 'Аришка! Что за чёрт?'

Она уже бежала к слободе, караульные кричали вслед что-то вроде:

- Чем хранцуз тебя испугал? Смотри, у меня всяко больше! - и ржали, довольные собой.

- Андрей в портомойне, она его в темя тюкнулаl - на ходу бросил им Мишаня.

Молодуха в своей юбке торопилась так, что Мишаня догнал её только в самой слободе:

- Аришка, поrодиl - кричал Мишаня ей вдогонку.

Она напрыгнула на малого как зверь, так что он попятился и остановился:

- Беги обратно, Мишаня! Сбереги французика| И себя сбереги, бедолага!

Тем временем у дома староста подле бревна-коновязи курили и судачили казаки, лошади мирно потряхивали торбами на мордах...

...И тут коновязь вздыбилась, устремив один конец в небо, и несчастные лошади только успели всхрапнуть, как резкий рывок переломал им шеи. Опешившие казаки разделили их участь, потому что бревно с размаху упало на них, завалив, вдобавок, бьющимися в предсмертных судорогах лошадьми.

Аришка шла по улице - а за ней наглухо закрытые ворота растворялись, и столбы-вереи враскачку начинали движение вслед, и полотнища ворот мотались взад-вперед при движении.

Мишаня остолбенел, силясь понять, что происходит. Он кричал, не слыша себя: может - из-за треска, сопровождающего невозможные движения домов.

Воздух вмиг наполнился пылью, мелкими щепками и какими-то волокнами, затмив мглой даже яркий солнечный свет. Мимо малого проносились смерчи, принявшиеся толкать и раскручивать худенькое тельце. Воодушевлённые этой круговертью, пришли в движение заборы, принявшиеся свиваться и развиваться как змеи, начали раскачиваться дома, а из настежь открытых дворов стали вываливаться жерди, скамейки, бочки, вилы - и из них на ходу стали составляться фигуры с подобием ног и рук. Кошмарные пугалища размахивали чем-то тяжёлым и острым, грозя разорвать и размозжить любую плоть, попавшуюся на пути.

И весь этот морок двинулся за Аришкой, к тем домам, где остановились на постой казаки.

А оттуда раздался треск, заглушивший шум, верх взлетел столб пыли и снежной взвеси. Прежде чем разум Мишани смог что-то сопоставить и сделать вывод, малого озарила мгновенная разгадка: избы рухнули, погребая под собой ничего не подозревающих людей.

И другая мысль мелькнула следом - он остался в живых один. В тёмном облаке, в котором метались ужасные тени, не было видно ничего, напоминающего человека.

Выстрел. Другой. Сквозь шум прорвался крик. И вой, явно человеческий, но на пределе боли.

Сзади раздался топот, храп: двое казаков осаживали лошадей шагов за двадцать позади Мишани, лошади бились и не подчинялись ездокам.

Мишаня оглянулся и побежал к ним, спотыкаясь на каждом шаге, а они умчались прочь на обезумевших лошадях. Малой поскользнулся и упал на ледяную колею. Он сжался в комок и через него десятком ног пробежал оживший забор, звонко простучав кольями о лёд и рассыпав синяки по всему телу малого.

Мишаня извернулся и отполз в сугроб.

А тем временем за несколько домов от него - там уже зияли вывернутые на улицу дворы - стали выпрыгивать казаки, пока смутно различимые. Крики и треск усиливались, пугалища заторопились - и многие стали рассыпаться от неуклюжих движений на ходу, а добравшихся встречали разъярённые люди с жердями и топорами. Под уханье и божбу затеялось странное побоище, из сердцевины которого стали отлетать части пугалищ и отползать раздавленные люди.

Около Мишани пока было тихо, заборы и дома стояли смирно, лишь потрескивая, как бы переговариваясь. Тем времен подскочил казак, из тех, кого унесли лошади, увидел малого, выхватил его из снега за шкирку и пинком отправил в сторону выселка:

- Беги туда. Там пока тихо!

И закричал бьющимся в пыли:

- К выселку путь свободен!

- На прорыв! - заорал кто-то, вроде бы майор. - Кто может - уходитеl

На улицу вырвались пощади, казаки привычно отпрыгнули прочь - кто успел, конечно, а пугалища оказались мгновенно стоптаны взбесившимся табуном. Путь оказался свободен, пока не подтянутся пугалища с другого конца слободы или снова соберутся разбросанные.

Из разлома выбирались люди, выскакивали отставшие лошади, их взнуздывали на ходу, укладывали раненных, кого-то тащили волоком, а кто-то полз.

- Мишаня! Жив, пострелёнок, держи ружьё! - на малого сбросили ружье раненного, потом ещё и еще. - Да не стой ты, беги!

Легко сказать, беги. Мишаня сгорбился под грудой оружия и амуниции и едва передвигал ноги. Истерзанная вереница людей устремилась к концу слободы, туда, где мирно блестел под солнцем нетронутый снег и высился нетронутый безумием выселок. Их подгонял нарастающий треск и гам вновь собирающихся пугалищ и движение домов, мимо которых они брели. Слава Богу, до выгона было с сотню шагов, да и то, до него тащились нестерпимо долго. Несколько раз пугалища подскакивали на своих ходулях, били в спину: казаки оборачивались на шум и отбивались, давая уйти подальше раненным и ослабевшим.

Последним ковылял Рогозин, опираясь на слегу: когда до него доносились стоны из бывшего их приюта, только обреченно махал рукой.

На выгоне стало легче, пугалища пытались их обогнать, но вязли в снегу. На узкой дороге обороняться было способнее. От выселка подоспели казаки из вестовых вместе с Андрэ, они сменили уставших и с воплями пошли в контратаку; пугалища задержались, давая спастись за стенами выселок уцелевшим

Пыль оседала. На серых руинах слободы неподвижно стояла Аришка. Так показалось Мишане издали.

Двор Купецкого выселка был испятнан кровью и завален рухлядью, которую уцелевшие казаки растаскивали на баррикады. Под холстиной неподвижно лежали несколько тел: чья-то окостеневшая рука выпрастывалась наружу, в ней был зажат и не таял кусок льда. Выжившие стонали и бредили в горнице. Мишаня потерянно бродил по двору: его подзывали, давали поручения, он бросался их выполнять, что-то подносил, что-то помогал тащить, потом, когда опамятовался, обнаружил себя стоящим неподвижно в конюшне. Ему хотелось проснуться, избавиться от вязкого кошмарного сна, который почему-то не хотел уходить прочь - а сон затягивал всё глубже и глубже, как зыбун на болоте.

- Берегись! - вразнобой неслось по выселку.

- Пушку бы...- прорычал кто-то.

- Бить залпом! - крикнул Красильников с обвершки главных ворот: он утвердился на двускатной кровле и высматривал что-то вдали, - как подползёт на двадцать сажен, так грянем дружно изо всех стволов!

- Я за маслом! Подпалю заразу! Лишь бы докинуть! - весело кричал Васька Грош, из молодых казаков; он впервые отправился в поход.

Мишаня подскочил к тыну, взобрался по приставленному комоду с выломанной створкой. Позиция была оборудована для взрослого стрелка, ему едва хватило роста, чтобы заглянуть наружу между сплоченных брёвен.

Солнце заливало снежное поле, изборождённое глубокими колеями, так, что отражённый от снега свет слепил глаза. От деревни надвигался дом, полз, раскачиваясь и сотрясаясь при каждом рывке. Окна зияли черными провалами, ставни беспомощно болтались, бились о стены, крыша бугрилась и шла волнами, стропила прорывали тёс, доски отлетали прочь. А сам сруб был непоколебим, держался в сочленениях на углах, лишь потрескивал при движении. Дом нацеливался на ворота, наспех заваленные чем попало - и было ясно: двигающийся дом снесёт хлипкую баррикаду и запустит внутрь пугалищ, собранных из брёвен.

Казаки сбегались к воротам, торопливо перезаряжали ружья, выстраивались в шеренгу для стрельбы. Андрэ бегал за строем с саблей в правой руке и пистолетом - в левой, потом подбежал к вepee, встал за столбом, выставив пистолет.

Его отдернули:

- Слышь, ты, мусью, стреляем по команде!

Красильников медлил, соизмеряя силу единственного спасительного залпа с мощью сруба из добрых урманных лиственниц; и сравнение было не в пользу людей.

От кухни бежал Васька Грош, с большим горшком в охапку и с лучиной в зубах

- Куда, заполошный?

Васька птицей перемахнул через баррикаду, побежал шибко навстречу дому, проминая телом сугроб; споткнулся, припал на колено, и с широким размахом метнул горшок в дом. Горшок звонко лопнул на самом углу, где бревна торчали наружу 'в обло', и брызнувшее масло затемнило стены в изморози. Васька сгорбился, прикрывая что-то от ветра, а потом докинул пару чадящих комков. Огонь пробежал сверху вниз по углу, заляпанному маслом, длинным языком залез под ctpexy, откуда повалил густой дым от соломы. Надвигающийся дом передернулся немного и остановился, словно в раздумье, ощущая, как разгорающееся пламя по мху конопатки проникает внутрь сруба.

Развеселившийся Ваську напоследок проорал срамное в сторону дома, и начал пробираться обратно по своим следам. Ушёл он недалеко. Охлупень с верха крыши подался вперед, подставил под себя ноги-ходули из кровельного тёса, и быстро метнулся за человеком; хищно пал на спину, погрёб под собой.

- Плиl - заорал Красильников.

Бухнул залп, проём ворот заволокло дымом, от дома веером посыпались икры и щепы, вставшее над Васькой на дыбы пугалище было изорвано в клочья. Андрэ побежал вперёд, что-то крича и размахивая саблей. Добежав до кучи, в которой копошился человек и дергались доски в снежных лохмах, он куда-то выстрелил и принялся рубить ворочающийся сугроб.

Рогозин проревел:

- Вот малахольная парочка| Трепов, Лука, за мной! Браты, стерегите этих пугалищ, рвите их пулями!

Подъесаул бежал наперевес с железной вагой, которой до этого разбивал строения выселок на баррикаду. Он пробежал мимо Васьки и Андрэ, с разбегу, как казачью пику, воткнул меж брёвен  сруба и навалился на свободный конец. Под весом огромного тела брёвна начали расходиться. а так как дом одновременно с этим дёрнулся, то верхняя часть начала скользить, опережая низ, пока верхние венцы не опрокинулись вперёд по ходу, преградив путь.

- Ужо я тебе! - погрозил кулаком Рогозин в открытое окно, и потопал обратно.

Обмякшего Ваську уже волокли к воротам, Анри продолжал наобум махать саблей, пока подъесаул не сгрёб его в охапку и утащил обратно.

Наползавший дом затих, обернувшись весёлым костром; сугробы время от времени взбугривались и перекатывались, а потом перестали являться, оставив выгон гладким, с черными пятнами павших казаков; стрельба с тына прекратилась.

Красильников добрёл до колодца, вытянул бадью и долго пил из неё ледяную воду.

Потом оглянулся, надеясь, что ему это только привиделось и сейчас развиднеется.

Ан нет - всё осталось на месте.

- Подъесаул, сочти людей, что на ногах остались... и сколь зарядов... Пойду осмотрюсь пока...

Купецкой выселок был строен не как нынешняя легкомысленная заимка, а по уставу стагорогодних острожков, которыми первые казаки и сборщики пушнины брали в оковы вольную Сибирь: тын в полторы сажени в вышину, врубленные в ограду срубы построек, узкие оконца и проймы, годные под бойницы, двухэтажный дом 'самого' с обходом, мощные ворота с полотнами из плах. Пока всё устроение стояло твёрдо, только пали ворота, да их загромоздили завалом. Тут было бы годно держать оборону... если бы в осаде огородилась полноценная полусотня, а не кучка беглецов, второпях прихвативших с собой первое, что попалось под руку.

Майор обошёл выселок и вернулся во двор мрачнее тучи.

Доклад Рогозина его не обнадёжил:

- В строю, вашскородь, двадцать два казака и два младших исправника, семеро маются, задавленные, в горнице, троих убиенных смогли вытащить, а где остальные - тому Бог весть. Двадцать семь ружей, семнадцать пистолетов, зарядов в целом с пару дюжин на брата. Десять коней смогли увести, они в конюшне, и с десяток ещё где-то бегает, их видели со стен.

- У нас с Анри по паре пистолетов, - добавил Красильников, - исправник и асессор... да чёрт с ними, забились под половицу да скулят там, толку от них не больше, чем от Мишани. А я вот Лаптева с его семейкой не видел... Вот если бы их мороки прибрали, вот точно - не пожалел бы.

- Куда они денутся, вашскородь, в прирубе с часовней они заперлись и носа не кажут, ждут,  что мороки нами насытятся, а им вольный выход сделают.

- Сколько высидим тут, Николай?

- Довольствия хватит до весны, лабазы ломятся от мяса и муки, вот только что нам это даст? В этот медвежий угол никто не ходит, а если бы и добрался - так-то сразу морокам на поживу. Для вызволения тут пара сотен нужна да батарея, сметать всю нечисть картечью, опосля идти лавой, кромсать шашками да ворошить пиками. Не любят они железо со свинцом, ой как не любят... Видел, как пуля пролетала сквозь них - им они рушились, распадались. А как дома вдругорядь надвинутся? А ежели ещё и деревья на нас пойдут?

- А вот как Лаптевы с этакой нечистью уживались? Вот знали об этом, наверное, раз сразу укрылись? И нас не предупредили... Не успели? Или так было задумано - бросить нас на растерзание?

Оба подняли тяжёлые взгляды на окна прируба.

- Помирать буду - подпалю! - мрачно пообещал Рогозин.

- Бес с ними, не до них. - устало сказал Красильников. - Послать гонцов, кого можно снарядить, враз выпустить ватагой, авось один-другой прорвётся, доскачет до уезда. Даже если мы сгинем - так хоть уезд получит весть, поостережётся.

- Лады, вашскородь, только это поутру, я пока кликну охотников, снаряжу в путь.

Их разговор прервали крики и выстрелы. Обернувшись, они увидели, как на дальнем конце двора из-за тына взметнулась несуразица из жердей, и петлёй упала на часового, выдернула его наружу, лишь сапоги мелькнули в полёте - и исчезли. Товарищи несчастного открыли огонь.

- Отставить! - заорал Рогозин, - Беречь заряды! Тащи арканы и верёвкиl

Он подскочил к стене, заскочил на поленницу дров, накинул на себя аркан и ринулся вниз на ту сторону. За ним метнулся ещё-кто, тоже на верёвке. Из-за тына доносились удары и вопли, взметалась снежная взвесь.

- Тяни! Вытягивайl

Всех троих смогли затащить внутрь. Часовой обмяк и едва стонал, Рогозин, стоя на четвереньках, выхаркивал снег.

Наконец, он смог подняться.

Угрюмо огляделся, хрипло сказал:

- Не стоять столбом на постах! Глядеть в оба! Чуть шевеление - подавать тревогу, а буде начнёт надвигаться - отпрыгивать!

- А ночью? Во тьме? - спросил кто-то.

Рогозин только махнул рукой.


## Глава 15. Стешка-морок


Мишаня носился с вёдрами к колодцу, оттирал пол от крови в горнице, чистил ружья, поил коней, выкладывал у тына из поленьев ступеньки для стрелков, лишь бы не остаться наедине со своими мыслями. По угрюмому настрою казаков он понимал, что им не выйти отсюда, что даже нет надежды на плен - каковой исход мог случиться в стычке с барантачами или бухарцами. Их враг был неведом, лишён человечности,  он мог только умертвлять, пожирая одного за другим, Сегодня - одних, а наутро придёт и его, Мишани, очередь.

Казаки принимали свою скорую смерть с привычным равнодушием.

Для них гибель в бою была навроде вызова в наряд в поход: кто-то наверху составил список, включили в графу выбывших из жизни раба Божьего, и вот казак просто меняет строй. Вот он стоял в строю живых, а вот - по команде - он марширует в строй мёртвых, без ружья и шашки, зато с ангелом и бесом на плечах. Надо только на том свете браво отрекомендоваться перед новым начальством в архангельском чине, кто такой, из чьих будет, где служил, по какой уважительной причине покинул земную юдоль, а после встать в шеренгу со своими родичами и сослуживцами, которое уже испытали эту участь.

Надо - так надо, начальству виднее.

А пока надо делать своё дело: громоздить завалы, прорубать бойницы, вставать на пост, кашеварить, пить чай, курить трубку.

Служба есть служба.

Казак создан для службы. И смертью служба не заканчивается

Мишаня несколько раз бегал к воротам, взбирался на крыши, всматривался в дорогу. Его прогоняли, не особо усердствуя. Сожалеючи говорили, что с той стороны никого не видать, мороки до них не должны добраться, и обнадёживали - дай Бог, посланные в стойбища сумеют там пересидеть лихое время.

В конце концов он замёрз и понял, что не ел с утра - а небо уже начало густеть по- сумеречному.

От кулеша и избяного тепла его разморило, мягко унесло в сонное забытье, в котором уже ничего не тревожило, даже гам, стук и холод понизу от постоянно отворяющихся дверей.

- Мишаня...

- Мишаня...

Кто-то звал, вроде бы знакомый. Голосом девчачьим, тихим, чуть слышным.

- Не поднимай веки, держи голос в себе...

Малой решил, что он спит, и что может разговаривать со Стешкой, не гадая, где она, кто она и кем она приходится обреченным на смерть казакам.

- Мишаня, твой батька едет обратно, скоро подъедет с Тимохой, да с Ванькой Косым к жилухе...

- Его же мороки задавят! - всполошился в полусне Мишаня.

- Ты можешь провести его мимо них...

- Как?

- Вы оба - заветники, имеете власть, о которой не ведаете. Ваш завет проведёт мимо мороков. Или заставит их сгинуть.

- Как? - вертелся в голове у Мишани один и тот же вопрос.

Голос стал отдаляться, стал неразличим, слился с током крови в голове, как ни пытался малой уловить что-то ещё.

Его затрясли за плечо, вырвали из забытья:

- Мишаня, наноси воду в стойла!

Так и не разлепив глаза, малой выбрался во двор, подобрал пару вёдер, побрёл к колодцу. И тут же остановился, вспомнил что было в полусне.

Сном это не было. И к Строгову-старшему со-товарищи подбиралась опасность, о которой он пока ведать не ведал.

Отбросив вёдра, он беличьим скоком взлетел на самый охлупень большого сарая, перебрался к самому коньку на его конце - выше места в выселках не было Ему блезилась - или нет - какая-то точка за дальним выгоном, подле лесной щетины, у самого окоема.

Мишаня завертел головой, выискивая способ перемахнуть несколько вёрст, через зловещих мороков

Нет, способа не было.

- Стешкаl - заорал он. - Где ты! Помоги!

- Беги ко мне, Мишаня! - неожиданно в полную силу пробудился в нём голос его подруги.

И он, не раздумывая, сиганул вниз по внешнему скату, в сугроб снаружи, побарахтался, выбрался из намёта, побежал, насколько давал двигаться снег выше колен - к укатанной дороге.

- Куда, дурак! Беги к стене, вытащим! Мишаня! - вразнобой неслось с тына.

Несколько десятков саженей дались малому тяжело, сердце словно распухло и поднялось к гортани, не давая дышать, во рту появился железистый привкус крови. Из последних сил Мишаня вывалился на дорогу, поднялся, отряхнулся, попытался бежать, но оставшихся сил хватило только на скорый шаг - и то, с шатанием.

А где мороки?

От слободы бежала Стешка, простоволосая, в рубашке и сарафане, шаль билась за ней. Сзади раскатился выстрел. Кто-то верно понял порыв Мишани, и попытался подать сигнал, чтобы возвращающиеся насторожились.

Малой почти без сил уткнулся в Стешкино плечо, а она обернула его шалью.

- Всё, Мишаня, ничего не бойся, я усмирила пока пугалищ, они тебя не тронут! Я усмирила их... пока... пока ты не войдёшь в силу|

Они взялись за руки и она повела его дальше, к часовне за выселком. Малой по-прежнему ничего не понимал в происходящем, зато Стешка, большая и самоуверенная была с ним, и он доверился ей, впервые с утра ощутив себя в безопасности.

- Как же я с ними справлюсь?

- Не ты, - загадочно проговорила Стешка, - через тебя. Ты знаешь слово, кто-то знает, что за этим словом стоит, кто-то знает, что прорастет из этого слова в наш мир. Такие дела вершатся всеми вместе, собором. А ты - окладной венец в соборе, его основа.

Малой выслушал эти непонятные слова вполуха, его занимало другое:

- Мы успеем перехватить татку?

- К часовне! - приказала Стешка. - Она выстроена людьми, не создана нами, туда нам ход труденl

Они забежали на высокое крыльцо: Мишаня высмотрел приближающиеся сани с двумя верховыми, а за ними пару оленьих упряжек.

- Что делать, Стешка?

- Ты - заветник. Ты малой, ты ничего не значишь, но в тебя посеяно Слово. Твой отец - всего лишь покалеченный казак. Но в нём то же Слово.

- Что можно сделать словом, если не помогает даже ружьё?

- Завет! - нетерпеливо потребовала она.

Мишаня пожал плечами и произнёс затверженную клятву.

- Что должно случиться?

- Ты сделал, что мог. Жди. Сейчас мы все умрём, каждый по-своему. Или Слово отзовётся, и спасёт нас - не знаю, как. Злат - Завет заклят, он не от людей, он выше вас, он действует сам, когда его призывают.

- Я не хочу твоей смерти. - смущённо признался Мишаня.

Стешка ничего не ответила, только посмотрела долгим загадочным взглядом, которым девушки постарше смотрят на кавалеров-мальцов...

- Я знаю, мой любка. - наконец ответила она.

И отвернулась.

- Ты кто? - спросил Мишаня. - Бес или морок, оборотень или человек?

Ответ пришлось ждать долго.

- Никто... и ничто... и всё...

- Как такое может статься?

- Вон там река, спит подо льдом. Река течёт. Сейчас она лёд. Летом будет чистая вода. В реке омуты и перекаты, рябь и крутые волны. Рассуди сам, волна в реке - сама по себе или это по-прежнему река? Жизнь - это всплеск. Ветер ударил о гладь воды и вздыбил её. Не успел вздохнуть - а всплеска нет, волна опала в реку, влилась в единый поток. Мы, собиряне - волна, что набежала на берег Сибири;

- Текла река поодаль, где - не скажешь и не увидишь, не проведаешь и не опишешь, - продолжала Стешка тем же пустым голосом, - прихлынула на берег, залила коровье копытце на водопое, застоялась во вмятине...вот и зародилась Собирия на месте былых челдонских залежек... А на другом краю света мы устоялись бы городом псоглавцев или индийским царством, или огненной  горой, или лесом дремучим со зверями рыскучими. Через вашу твердь прокатывается волна за волной, где - медленнее,  а где - пошибче, где - задерживаясь, а где - утекая без задержки. Вы, люди, не можете это узреть, река вашего бытования нетороплива и ваше время застаивается в заводях, но и вам настанет пора уходить - утекать из видимого мира;

- Мы задержались, - тёк её голос словно тихий ручеёк, - хотя могли уйти, как вода из копытца стекает обратно, в матёрую воду, в поток... оставляя свой краткий приют... да не вышло - нас уловили...

- Как это - уловил? - переспросил Мишаня.

- Тебе не понять, да лучше и не знать. В стародавней Сибири ведали о коловращении образов в токе времени, о разных течениях в прошлое и будущее: ведали и черпали, как было потребно. Тогда грады блистали заёмным золотом, да царства гордились запруженной мощью; время щедро, да дары его зыбки, тают потом снегом по весне. Те, которых русские нынче зовут чудовыми, в старогодье отбирали время-руду в меру и с возвратом-благодарностью; да после пришли другие люди, преградили вольный ток времени, заслонили нам путь обратно, заключили в полон человечьих тел. Под их волшбой мы обернулись в челдонов-промысловиков, присягнули шерть давать ясак соболями - да не из леса, а из тока времени, много больше, чем может родить урман. А то, что соболиный 'copoк' будет принят приказчиком в Тобольске, да растает по пути в Москву - так кто поймёт, что это не лихоимство, которым полнится Сибирь? И что доподлинно собирская мягкая рухлядь - всего лишь марево, в которое влилось добытое время, и приняло потребный образ; образу тому срок невелик, в него надо доливать снова и снова, чтобы сохранялся вид - а как это делать на пути в тысячи вёрст, вдали от Собири?

Под мерный говор Стешки перед Мишаней проносились смутные видения золотой реки в сияющих берегах, бесплотные тени, скользящие по берегам, растущие на глазах деревья, расцветающие острогами и храмами; доносились напевы на незнаемых языках и теплый ветер веял густым духом разнотравья и ягод. Ему пришлось встряхнуться, чтобы избавиться от Стешкиного наваждения.

- Так как же это не раскрылось, за три века-то? - спросил он.

- И приезжали воеводы, и пробирались соглядатаи, да одним застили глаза соболя, а других умертвляли мороки. Лаптевы-те добрались сюда ещё с ермаковцами, до первых тобольских воевод ещё; лютая была ватага-та, спасалась от всех - и всех изводила. Их атаман был смышлён, вызнал тайны течения времён от тогдашних чудовых, что были в полной силе и славе - а потом и мы подвернулись, нечаянный полон. Три века мы исполняем их приказы, лишь мечтая о воле свободно бегущей воды вдали от вашей тверди

- Давите людей, как нас... - сказал Мишаня.

- Мы, собиряне, обращаемся в только то, что хотят от нас люди: Лаптевы могут приказывать нам, другие могут сильно желать - и мы тоже обретаем нужный образ. Когда - мы люди, когда - мы пугалища; морок может обернуться во что угодно.

- Ты убьешь меня, Стешка?

- Нет... может быть...если ты меня удержишь, как держит в людском облике твоя жалость ко мне, Мишаня, держит в человеческих памяти и разуме. Не смотри на меня так, всё же я связана с пугалищами, я чувствую их ненасытную жажду умертвлять, я сама хочу крови... но ты смотришь на меня вот так - и меня отпускает, мне хочется только стоять с тобой, взявшись за руки, и смотреть на небо.

- Так что я должен сделать? - закричал Мишаня, он уже ничего не понимал - а ведь от его слов зависела жизнь его самого, отца и остальных казаков.

- Пока видеть во мне человека, а не чудовище. А потом - отпустить меня-нас на волю. Если Завет сдвинет запруду, что оставила собирян на вашей земле, застила путь на волю, то нашему рабству у Лаптевых придёт конец, и мы станем для остальных людей неопасны - мы сразу же утечём в нашу пустоту и безвременье, мы мигом забудем то, что было с нами на земле.

- И ты исчезнешь навсеrда?

- Да.  Меня-то и не было никогда, я только тень, веяние ветра, в которой ты увидел что-то своё. Но если ты захочешь меня оставить - остановить, то даже силы Завета может не хватить для разрушения лаптевских оков.

Стешка уйдёт... Исчезнет... Сгинет... как и не было её. Но ведь она была, она есть, тут, рядом, и рядом с ней отчего-то светло и спокойно. А без неё станет темно и постыло.

Приближающиеся казаки увидели Мишаню в разорванном тулупчике и простоволосую Стешку у часовни: верховые перекинули ружья на руки, Строгов - старший приподнялся в санях. Те же оленьи упряжки, что следовали поодаль, враз развернулись и помчались обратно.

Мишаня бросился к ним навстречу, размахивая руками:

- Заворачивайте в ограду! Дальше нельзя! В слободе бунт!

- Что случилось?

Мишаня только сейчас осознал, что он не может даже приблизительно передать смысл пояснений Стешки, да он и сам понял их с пятое на десятое. Он просто поверил ей. Kомy? Свихнувшейся девчонке? Какой-то чудовой? Вообще непонятно кому?

Он просто поверил. Как раньше уверовал в Злат - Завет.

И наивно ждал, что вера его не обманет,

- Собиряне начудили пугалищ и они задавили наших, они лежат на улице. А наши сели в осаду в Купецком выселке, без патронов и коней. - сбивчиво рассказывал Мишаня. - Я побежал навстречу, чтобы вы загодя свернули. А Стеша хорошая, она с нами, она поможет провести в обход.

Казаки оторопели от таких известий, да вот подвох от Собири они уже ожидали.

- Татко, Стешка бает, что Завет усмирит сибирян, и что они уйдут, что через нас Завет уберет их с пути! - продолжал тараторить малой.

Казаки со Строговым поняли только одно - на полусотню напали, а Мишаня повредился умом от произошедшего. А Стешка...

Она стояла и взгляд ее был пуст. Мишаня схватил девочку за руку, принялся тормошить:

- Стешка, скажи им!

- Ты - заветник, ты - сказал Слово, ты - верши! - едва выдавила она.

- Так что вершить-то? - совсем растерялся малой.

- Постой, Мишаня, - вмешался Строгов-старший, - если ты держишь Завет, если ты держишь Собирь в кулаке... И Лаптева с его имением... Подумай, не понукай... Может, оно нам обернётся в прибыток...

- Мишаня.. - робко сказала Стешка.

Неужели Стешка исчезнет? И никогда больше не услышит, как она смешно глотает окончания слов, и не увидит, как из-под платка выбивается рыжая прядь?

Малой бросился как в омут с обрыва:

- Нет-нет, - закричал Мишаня, - уходи, если тебе так лучше| Пусть Завет освободит вас вcexl

Он снова начал творить Завет, впервые не проговаривая слова привычной скороговоркой, а вбивая их в морозный воздух, в снег, яркий от солнечных лучей, в окружающих людей, в папе и в лес. В саму Собирь. Слово за словом, как гвоздь за гвоздём.

От его слов - ударов воздух сгустился, словно обратился в прозрачный лёд, а снег под ногами как бы разрыхлился, потерял крепость, как будто под ногами образовалась пустота. И мир вокруг стал тягучим, потёк, потёк, приобрёл движение - куда? Мишаня не знал, и он испугался, что течение увлечёт его самого.

Стешкина цепкая ручонка схватила его за ворот и чувствительно дёрнула... Всё осталось на своих местах, и он стоял на месте, головокружение медленно отходило от малого.

Мишаня не смог вспомнить, договорил ли он до последнего аминя.

Но было чувство, что из него вынули самое нутро, и от него осталась только оболочка, которая недоумённо озиралась, силясь понять произошедшее.

- Поехали... - сказал Строгов-старпший.

Стешка молчала, прикрыв глаза, а Мишаня не знал, о чём говорить. Она очнулась только не свёртке на выселок.

- Мишаня... - прошептала Стешка.

- Езжайте без меня, я догоню. - распорядился Мишаня.

Его почему-то послушались без возражений.

Стешка неловко потопталась на перекрёстке.

- Тут росстань, Мишаня, отсюда люди уходят из Собири. И ты уезжаешь. И я ухожу. Мишаня, не поминай лихом. И мы все уходим, оставляем Собирию пустой, как она было триста лет тому нззад по вашему счёту.

- Не оглядывайся, - прошелестело вслед, - я не хочу, чтобы ты это видел...

Мишаня побрёл обратно, снег привычно скрипел под подошвами валенок, а в воздухе растекался будто бы стеклянный перезвон.

В воротах его ждали, в несколько рук перетащили малого через завал.

Почти все казаки сгрудились тут, они стояли в молчании и в облаке пара. Строгов-старший со-товарищи только добавили недоумения своим появлением и путанными речами.

- Собиряне уходят, - вымолвил Мишаня, - не знаю куда и как. Они исчезнут к утру или к полудню, со всей своей слободой. А пока селище не опустеет, туда лучше не ходить.

Доселе безмолвная толпа взорвалась криками:

- Куда? Как? Осады нет? Где староста?

- Просто исчезнут. - заверил Мишаня.

Всю обратную дорогу он раздумывал, как понять и донести сказанное Стешкой, и не нашёл ничёго лучшего как сказать:

- Они бесы, духи, обвидневшие как люди. Мы разгадали их, мы можем извести их вконец - вот они и метаются обратно в пекло.

- И расточатся врази Его... - потрясённо сказал Рогозин. Бухнулся на колени и обтер лицо грязным снегом.

Казаки суетливо начали класть крестные знамения и поклоны. Мишаня ничего не сказал: он сам почти верил в это.

Красильников рассеяно похлопывал себя хворостиной по голенищу, наблюдая за отчётом Строгова-младшего; потом отдал команду:

- Всем спать! Часовых оставить по прежней диспозицииl Всех подниму на paccветеl

Но в ту ночь в сарае тихие разговоры и молитвы не смолкали...

Мишаня не знал, чего бояться больше: того, что он принёс неверные сведения из разведки и зря обнадёжил команду - или того, что ему представилось и что он не мог осознать, отчего душа леденела от ужаса - или того, что собиряне обманули его и той же ночью их мороки наконец-то прикончат всех казаков. А ещё он настолько устал и замёрз - что провалился в забытье без сновидений.


## Глава 16. Пропажа Собири


Утром он вскочил, как от побудки, на Деннице, небо чуть светлело на восходе и тушило остальные звёзды. Выскочил во двор, оправился, обтёр лицо чистым снегом с забора, побежал к завалу у ворот.

Часовой, укутанный заиндевевшим башлыком до глаз, прошептал:

- Ночью заволока снега подсыпала. Над Собирью словно марево, и звон - чуешь?

- Я в полночь этот звон слышал, - так же шёпотом ответил Мишаня, - как бутылки бьют... далеко так... А морочные были?

- Бог миловал от них...

От избы широким шагом шёл майор, при виде его часовые шевелились, доносилось кряхтенье и стук прикладов. Красильников недовольно прищурился на чуть проступающий рассвет, прильнул к подзорной трубе, высматривая что-то в мареве над слободою, раздражённо спрятал её обратно.

- Ночь была покойной, вашскородь, - осторожно сказал часовой, - ни вздоха, ни стука.

- Вижу, - отрывисто ответил майор, - раз все живы. Строгов, твои бесы, часом, тебя не обманули?

- Не знаю, господин майор, давайте сбегаю, погляжу, расссветет скоро...

- Пошли вместе, ждать уже невмоготу, а так, всё одно конец - там хоть на воле, в чистом поле! Разводящийl Отправь с нами двоих из подчасков, пусть догоняют!

Просветлело достаточно, чтобы можно было идти даже по свежевыпавшему пухляку по давешним следам к вехам, которые обозначали дорогу - тоже пересыпанную снегом.  Поодаль чернел давешний дом, уже прогоревший до угольной кучи.

Дальше по дороге должна была быть слобода - но она всё ещё таилась в тени. Настроение Красильникова передалось Мишане: будь что будет, что угодно, хоть бросок пугалища из сугроба - но лучше смерть, чем бесконечное ожидание смерти. Так стало легче, словно он уже умер, и не брёл по колено в сугробе - а лёгкой душой летел над землёю, равнодушный ко всему происходящему.

Сугробы на дороге стали мельче, майор и мальчик пошли рядом, уже не озираясь и не прислушиваясь к шорохам, в опасении мороков. В них укреплялась странная надежда, что всё действительно закончилось, что Бог перенёс их над бездной, и они уже на другом краю пропасти, где никто и ничто не угрожает; жизнь, вроде бы уже оставленная, вернулась к ним с первыми лучами солнца

- Что, Строгов, как служба, по нраву? - с издёвкой спросил майор.

- Служить весело, - солидно ответствовал Мишаня, - вот только не было бы так голодно, холодно и страшно!

- Эка, брат, ты загнул! - расхохотался Красильников. - В том-то и суть службы, чтобы ты, как верный слуга царя и Отечества, превозмогал все тяготы!

У Мишани уже окрепли подозрения, что так оно и есть на самом деле, а вот высказать свои соображения офицеру он не решился.

- Стой! - внезапно рявкнул майор, - Собирь-то где?

Их уже догоняли двое казаков из караула; топот за спиной внезапно прекратился, и казаки покрыли мир такой божбой, что и самим чертям стало бы тошно.

Селище исчезло. Как и не было.

Истаяло, как туман под рассветным лучами,

Когда Мишаня поворачивал лицо на тихий звон и щурился, то ему казалось, что низкие рассветные лучи обрисовывали едва заметные образы бывших домов, с которых словно ветром разносило пыль. Образы медленно стекали в неизвестность, теряя последние черты зримости - а их вещественность давно исчезла. Слабый утренний ветерок переносил пушистый снег-пухляк во вмятины, заметая последние приметы слободы.

Кое-где валялись клочья соломы и сена, торчали ветки и жерди поверх снежных навивов, колеи бороздили снег. Если не знать, что прошлым днём тут стояло крепкая деревня, то подумать можно было только одно - здесь пустошь, и ничего более. На виду осталась одна часовня. Да накатанные колеи к ней.

На обратном пути майор сыскал очередную хворостину, которой всю дорогу яростно хлестал по голенищу, так что вернулся почти успокоившимся и на что-то решившимся.

Казаки всем скопом собрались у ворот, подтянулись даже ослабевшие и хворые; майор бросал в их толпу приказы, как камни в воду:

- Собиряне со своими мороками сгинули невесть куда - и дьявол с ними! Рогозин, посылай нарочных на озеро и дальше по дороге, к заимкам - мне нужно знать, кто остался на земле! Готовь посыльного в уезд, я напишу донесение! У кого лошади смогут нести седоков - отправляйтесь облавой по росчисти, может, сыщется разбежавшийся скот, наши кони, а коли так - гоните сюда. Как только выясним, кто остался, и сделаем роспись, то сразу же уберёмся обратно!

- Будет исполнено, вашскородь! - проревел Рогозин и принялся отправлять людей по службам.

- Строговы, за мной! - и Красильников зашагал к избе. - Объявляю собрание комиссии...

- Андрей Андреевич, а как будем писать по науке? - начал Красильников. - Как эту бесовщину описать, чтобы нам с тобой в скорбный дом не угодить?

- Господа, я столкнулся с необъяснимым феноменом: моё величайшее открытие, мои снежноцветы исчезли с гербарных листов, словно их и не было!

- Бог с ними, со снежноцветами! - всё ещё терпеливо сказал майор. - Или бес с ними, что вернее... Нам-то как докладывать Его Высокопревосходительству об исчезновении волости в две сотни душ? Вот они в реестре указаны, вот приезжаем мы, и вот их нет! И нет ни одной бумаги, отпускающей податное население с места приписки, ни одного паспорта с отметкой о выбытии. Это непорядок и нарушение российских законов.

Андрэ возмутился:

- Господа! Как вы не можете оторваться от мелочей и объять главное: нам посчастливилось соприкоснуться с новой формой жизни, более того - существования, выходящей за все ранее известные формы. Племя собирян не принадлежит к духовным сущностям, они не являются частью царств животных, растений и минералов, они не описаны доселе наукой! И вот мы имеем редчайшую возможность наблюдать этот феномен в естественном состоянии, в его фазах преображения от видимого до невидимого! И мы ведём себя как нищие, которым достался мешок золота, но они продолжают увлеченно делить медяки! Что мне до отчёта перед генерал - губернатором, когда мы все являемся свидетелями, нет, не свидетелями - первооткрывателями переворота в естественных науках! Его Высокопревосходительство просвещённый человек, он осознает всю важность открытия, которое введёт его поднадзорную территорию в поле зрения мировой науки! Моё новое отечество имеет все возможности прославиться революцией в науке, и я сделаю всё возможное, чтобы поспособствовать этому! Что такое нарушение человеческих законов перед проникновением в самые тайны мироздания?

Тут Соколов даже протрезвел от такого якобинства:

- Господин Сомье! Прошу крепко накрепко затвердить, что в Российской империи действуют законы империи, а не законы мироздания! Последние имеют право на существование, только если не противоречат Своду законов Российской империи!

Мсье Сомье аж задохнулся от неожиданности.

Майор немного опешил от неожиданного выпада вечно молчащего асессора, и попытался успокоить страсти:

- Феномены - не феномены, не суть, сие есть схоластика и отвлечённая дискуссия. Я человек военный, привыкший жить по приказу. Приказ объявляет собирян людьми, имеющими жительство в Собирской инородческой управе в составе двухсот душ, и пока я не имею другого приказа, опровергающего первый - таковое имеет место быть. Прошу учесть - до сего момента. Мой вопрос заключается в том, что мы имеем для предоставления по инстанции, дабы иметь вескую причину изменения первоначального состояния изучаемого предмета.

- Какое ещё нужно обоснование, кроме самого наблюдаемого явления? - разгорячился Андрэ. - Разве что косность мышления, которая препятствует революции в научной мысли!

- Наука не может служить революцииl - распалился асессор, так что все остальные глядели на него с недоумением и опаской. - Предназначение науки подтверждать мудрость существующего устройства общества и изыскивать меры по его укреплению!

Красильников приподнялся, и оппоненты притихли.

Молчание длилось долго. В контраст тому, на дворе радостно горланили казаки. Красильников понял, что ему принимать окончательное решение, и веско сказал:

- Господа, собирян нет, нет следов домостроений, равно и как следов их пребывания. Комиссия должна подвести итог. Предлагаю составить заключение об эпидемии, которая подчистую истребил население инородческой управы, за редким исключением, а дома были сожжены во избежание распространения вредных флюидов. Наши погибшие... попали в метель, сгинули под снегом, мы сыскали трупы, кого можно, привезём в уезд, там захороним по-православному, как положено. Нарочные вернутся с сообщениями об оставшихся в Собирской волости, мы их впишем в обновлённый реестр, и доведём по инстанции. Остальное - не наше дело! Платон Митриевич, поветрия в сих краях приключались?

Исправник смекнул быстрее остальных, и с готовностью затараторил:

- Да как не быть, господин майор, что ни год - то мор, особливо в инородческих стойбищах, мрут от оспы, а то иной какой напасти! Лекарей тут отродясь не бывало, а народ, сами изволите видеть, совсем тёмный!

- Увидели... - веско проговорил Красильников.

Он медленно обвёл всех взглядом, останавливаясь на каждом, до того момента, пока человек не начинал суетится или опускать глаза. Один Андрэ всплеснул руками и отвернулся к окну.

- Прошу высказать свои соображения, господа! - напомнил майор.

- Как мы собираемся скрывать такое явление, коли тому свидетелями три десятка человек? - заговорил Андрэ. - Наш отчёт будет немедля опровергнут слухами и пересудами.

- Господин подъесаул прикажет выжившим держать язык за зубами и следовать официальной версии! - немедля возразил Красильников.

В этот момент все прислушались к гомону за окнами.

- Хм, попросит не разносить лишние слухи или объявлять их пьяной болтовнёй... хотя бы...

- А что такого, вашскородь? - подал голос Рогозин, до этого скучавший, как не бывший в членах комиссии. - О чём молчать-то? Что бесы морочат людей? Да стоило из-за этого зад об круп бить цельный месяц, вот у нас в Черлаке бес повадился хаживать к вдове Демьянихе по ночам, она, сердешная, уж и отчитывалась, и крестом оберегалась, а всё по ночам в одной сорочке бегает да на луну воет; а вот меня по Талышкинским сопкам с десятком бесы кругами водили трое суток, смотрю по компасу - вот дерево, на полдень глядит, идём к нему - ан нет, а оно уже в другой стороне; а ещё...

Майор сухо сказал:

- Господин подъесаул предполагает, что рассказы о произошедшем здесь не выбиваются из ряда обычных баек о чертях и демонах, распространённых в простонародье. Следовательно, не стоит беспокоиться о расхождении нашего - он подчеркнул это слово интонацией - отчёта и слухов, которыми переполнена Сибирь, и которые никто в качестве документированного факта не принимает.

Комиссия принялась переваривать простую истину, что в Сибири, весьма далёкой от научных методов познания, любые происшествия фантастического характера таковыми, то есть фантастическими, считаться не будут, а будут списаны на происки всем знакомых бесов. И это универсальное истолкование может объяснять любое событие...

- Вот и ладненько. Я поутру напишу краткое донесение в уезд, а подписать попрошу всех присутствующих. Да, ещё одно... Рогозин, я приказал привести купчика! Где он?

- А он, вашскородь, в часовенке заперся,  дверь заколотил, решил отсидеться, пока нас пугалища давить будут!

- Тащи сюда эту сволочь, ишь ты, вздумал прикрыться нами да святыми образами!

Казаки с радостным гомоном порушили дверь часовни и приволокли Исаевича. Он что-то понял из радостного гомона на дворе, потому что с ходу накинулся на Красильникова.

- Да что вы себе позволяете! Как вы посмели снести мою слободу и разогнать моих собирян!

Майор устало потёр подбородок в многодневной щетине и обернулся к подъесаулу:

- Рогозин!  Только ты, братец, того, полегче...

Все деликатно отвернулись. Настала тишина, нарушаемая смачными ударами и взвизгиванием.

- Любезный мой Фрол Исаевич, - ласково начал майор, когда дюжий казак вышел прочь, потирая кулаки, - не затруднитесь, пожалуйста, с пояснением, куда девался собираемый ясак с Собири, равно как и пушнина, доставляемая на ярмарку в уезд?

Дунаев для важности момента нацепил очки и стал передавать майору лист за листом - копии расписок и накладных, год за годом. Майор зачитывал даты, количества шкурок, потом оборачивал лист лицевой стороной к Лаптеву, чтобы тот мог убедиться в верности цифирей.

- И наконец... - тут Красильников прямо-таки стал источать елей, - почему ты, милейший Фрол Исаевич, натравил на комиссию от самого генерал-губернатора своих пугалищ? Как собак спустил на моих казаков!

За дверью кто-то зашевелился, закряхтел, и купчик понял, что подъесаул далеко не ушёл, а прямо сейчас подслушивает, и делает выводы из происходящего. И что пугалищ с собирянами больше нет, раз все живы-поздорову, а значит, нет защиты от медведеобразного казака и вежливого майора.

Бухнулся на колени, не пожалел лба, пару раз приложился о половые плахи со всего маху:

- Каюсь! Не губите! Бесы те в полон меня взяли, над животом моим власть имели, кровь родную в полоне держали, на злодеяния наводили! Только вы их извели, на свободу вывели! Ввек не забуду!

- Михаил Петрович, бесы точно все ушли? - неожиданно спросил майор.

Мишаня от неожиданного обращения к нему вздрогнул и смог только пискнуть:

- Так точно, вашескородь! - и чуть не провалился от стыда

Но всем было не до него.

- Эпидемия... - со вкусом протянул исправник, видно, слово ему понравилось - дык, зараза, она везде, карантинами огораживаться поздно, а вот строения с болящими лучше предать огню, Со всеми флюидами и миазмами. Во имя спасения населения! - с неожиданным пафосом закончил Платон Дмитриевич.

Лаптев и Дунаев обменялись долгими красноречивыми взглядами - и если бы эту сцену застал господин Шекспир, то он бы вдохновился сюжетом для трагедии о тщетности накопления богатств в земной юдоли, о расплате за грехи и о коловращении колеса Фортуны, то возносящим в эмпиреи, то погружающим в Аид.

Шекспира, увы, не было. Были члены комиссии, до которых медленно доходила суть предложения господина земского исправника.

- Платон Дмитрич, волки у вас в уезде есть? А то будь я хищным зверем, так удрал бы прочь со всех лап, пока люди не сожрали меня вместе с хвостом... - только и смог произнести Красильников.

- Не губите, благодетели! - опять бухнулся на колени купец, этого ему показалось мало, он пал ничком и стал извиваться, кидаясь к каждому, даже к Мишане, за помощью. - Не палитеl Помилуйте сироту! И деток моих убогих! Нагим и нищим останусь на холоде!

Сочувствия в людях, только переживших ужас близкой смерти, он не сыскал.

- Деньги свои можешь забрать, если они у тебя не морочные, не бесовы, если золой не стали. Возьмёшь кибитку, пару лошадей для домочадцев. Под нашим конвоем доставлю в Тобольск, а то в Нижнеигайске у тебя, Фрол Исаевич, доброжелатель на доброжелателе, только и ждут, как отблагодарить за добро. Это всё. Выселок подожжёшь сам, и сам составишь отношение на имя генерал-губернатора о собственноручном истреблении имущества в ходе борьбы с эпидемией. А не хочешь - так господин исправник наложит на тебя узы, как на предводителя шайки. Мы все свидетельствовать будем... если до суда доживёшь...

- Отец родной! Век за тебя молить Бога буду!

Красильников откинул купца пинком и вышел во двор. За ним вывалился Рогозин. Помялся немного, и опасливо спросил:

- А с барахлишком-то что будет? Я опосля вашей разведки пробежался по выселку, многое что, что было для блеза, для чужих глаз - то исчезло, сараи пустыми стоят. Оно так, вашескородь. А вот палаты купеческие богаты, барахлишком забиты, припасов на деревню заготовлено, скотинка в хлеву стоит. Не по-людски всё жечь...

- Ну что с вами делать? Своего ведь не упустите...

- Давай барахло на дуван, браты! Всё сюда сноси, а что приколочено - круши! - радостно заревел Рогозин.

- Эй, подъесаул,  Лаптева с его выводком препроводи обратно в часовню. Заколоти обратно и поставь караул, чтоб не обижали! - крикнул ему в спину майор и с немалым интересом стал наблюдать, как неожиданно организованно начался разгром лаптевского имения.


## Глава 17. Последние дела


Соколов добрался до заветного погребка и вылечил себя от расстроенных нервов так, что завалился там же. Мишаня бродил неприкаянно по двору, путаясь у всех под ногами. И, да, ещё Андрэ забился в печной кут в избе и потрясённо смотрел на пустые картоны гербария. В никуда утекла не только сама Собирь, но и всё, что с ней было связано, очистив Землю от малейших примет своего пребывания,

Там нашёл его Мишаня, присел рядом на скамью.

- Почему мсье майор так боится истины?

- Чего ж странного? - солидно ответил Мишаня. - Вестимо - бесы.

- Мадам Арин и мадемуазель Стеша - бесы? - уточнил Андрэ; естествоиспытатель в нём давал о себе знать даже в минуты потрясений.

Тут Мишаня призадумался, потому что в его уме простонародная демонология стала противоречить воспоминаниям о милых и добрых бесовках, явно не желавших им зла... ну, хотя бы противящихся своей бесовской природе.

С участием посмотрел он на учёного француза и сказал доверительно:

- Стешка баяла, что она из зачарованного моря-окияна, что за краем земного круга; выплёскивает тот окиян волны на берег, а выходят из него водяники да водяницы, и селятся на земле, берут себе облик людей да зверей. Полубесы они. Порода ихняя такая, не от сатаны напрямую, а от стихий природных; не для зла человеку, а для баловства себе. Не крещены и слова Божьего не ведают, оттого и куролесят. А как приходит им срок, опять за край земли уходят, в воде растворяются, теряют свою видность...

Андрэ прошептал

- Царство метаморфоз... Если грубый материальный мир есть тезис, а мир духовный, ангелический - антитезис, то синтезом между ними должен быть именно такой мир метаморфических созданий. Метаморфы исходят из неоформленного хаоса идей, и претворяются в видимые формы, обретают плоть из элементарных частиц. Они соединяют оба мира, заполняют собой лакуну между царствами природы.

Мишаня покосился на француза, изрекающего много незнакомых слов, и подумал, что сибирские похождения слишком уж повлияли на чувствительный разум неподготовленного человека.

- А скажи, мон ами, - с жаром обратился Андрэ, - о чём тебе ещё поведала мадемуазель Стеша? Зачем твои метаморфус сибериана приобретают именно такой облик - мужиков, женщин, собак?

- Я так полагаю, - начал рассуждать Мишаня. - что наши полубесы попервоначалу увидели людей, бывших здесь, какое-нибудь укромное челдонское оселище в урмане, и прикинули на себя их облик, одели как найденный на дороге армяк; а потом уже Лаптевы зачаровали их, стали лепить из них обитателей слободы, чтобы представить пред воеводами как кыштымов - данников ясака, и чтобы никто ничего не заподозрил. Ну, а после отливали из окиянской зачарованной воды много что другое себе на потребу: сорока соболей на продажу, золотишко в мошне,  ватагу татей и люта-зверя, чтобы отпугивать пришлецов, наконец, для нас, для нашего изведу - пугалищ. Знали Лаптевы какой-то верный заговор, какой - не выдадут даже на дыбе, да и без нужды он теперь, раз полубесы все слились обратно.

- Да-да, мон ами, верно найденные вибрации формируют образ - имаго. Но вот зачем тогда им лишние образы, с признаком красоты, как, например, мадам Арин?

- Ты её такой, Андрей Андреич, захотел узреть. Ты что-то вспомнил из своего прошлого, и захотел увидеть здесь, в Сибири. Полубес подчинился тебе, прикинул на себя твою мысль, вылепил стан и лицо. Стешка говорила мне, что они могут подчиняться заветникам, с другим Словом, но тоже с Силой. Знать, и ты владел какой-то силой, раз Аришка преобразилась для тебя.

Андрэ произнёс что-то складное на незнакомом певучем языке и перевёл для собеседника:

- ...Любовь - что движет солнца и светила...

Мишаня пожал плечами.

Из сеней заглянул майор, озабоченно спросил где асессор; узнав, рассвирепел, а ещё пуще разошёлся от того, что исправник следом тоже добрался до погребка с наливками, видимо, празднуя свою победу.

Грамотных осталось раз-два и обчёлся, а тем временем стали прибывать первые нарочные с вестями и с привезёнными домохозяевами из селищ поблизости.

- Мишаня! Знаешь, каким концом макать перо в чернила? Садись на опись! Я уж потом обмакну нашего сокола ясного в прорубь, он у меня всё перепишет набело - распорядился майор.

Мишаня даже не обиделся. Забрал походный письменный набор асессора и важно расположился за столом в горнице. Формы опроса он видел раньше, над ними тосковал майор во время пути, а малой не преминул сунуть нос в разлинованные листки. Андрэ пристроился рядом и распустил завязки своей тетради в кожаном переплёте и нацепил пенсне.

В горницу опасливо заходили люди в тулупах и малицах, ободряемые подталкиванием казаков.

Вовремя прибежал Строгов-старший, тоже присланный майором.

- Исус посреди нас, добрые люди!

- Есть и будет, мил человек! А ты кто таков будешь?

- Строгов я, зовусь Петром, а по отчине - Афансьев. Из казаков, царских служилых людей. Посланы мы от губернатора проведать каверзы вашего Лаптева и поговорить с обществом о жизни...

- А Лаптев сам-то где? Где слобода? Люди куда делись? Как и не было Собири, лишь позёмка метёт по месту пусту...

- Благодетеля вашего, Фрола Исаича, заточили в узы и повезут в Тобольск, на губернаторов правёж, чтоб наказать по закону. Чародейство его порушено, прислуживающие ему бесы распущены, смелись к себе в пекло. Так что ничего не бойтесь, отвечайте на все вопросы как на духу, по правде и совести...

- Да как-же можно с Лаптевыми справиться? Они тут от века, они тут везде, Собирь под ними пикнуть не смела, даже лют-зверь под ним ходил, дела его сторожил...

- Мы - казаки, мы не с такими справлялись!

- Видали мы ваших форменных, понаезжали тут, в обнимку с аспидом-Лаптевым ходили...

Андрэ поводил головой, пытаясь разобрать знакомые слова в тягучем говоре аборигенов, стёкла очков поблескивали в свете свечей, что нервировало пришедших.

Пётр кивнул в его сторону:

- Что нам Лаптев, мы целого француза привезли, он всяко сильнее лаптевской ворожбы!

- Но, мон амиl - вскинулся было мсье Сомье, да Мишаня потянул его сзади, мол, молчи уж, так надо.

О чудном французе молва успела разойдись по округе, так что приезжие сбились в кучу и закрестились истово.

- Значит, все наши долги к вашему хранцузу перешли?

Комиссия переглянулась.

- Стешка болтала, что у Лаптева был ларец для расписок по недоимкам, окованный, с замками, стоял у него в красном углу, никого он к нему не подпускал, даже за поломойкой следил, когда она там убиралась ... -  к месту припомнил Мишаня.

Пётр отправился на обыск, ларца на указанном месте не нашёл, и снарядился к Лаптевым, что за караулом. Судя по доносившимся крикам и ругани, ларец был с Фролом Исаевичем, и отдавать его он не собирался, да вовремя сообразил, что не в его положении привлекать внимание разгорячённых казаков; пара зуботычин укрепила его в разумности этого поведения.

- Ларец! - поставил Пётр изрядного вида сундучок поверх бумаг. - А ключи-то забыл забратьl Придётся дужки ломать...

Мишаня опередил его, скинул заслонку с печи, сгрёб ларец и отправил его на тлеющие угли.

- Расписки сгорели со всем выселком... - важно подытожил Строгов-старший. - Ничего вы никому не должны. Мишаня, чёрт косорукий, пошевели кочергой-то, вишь, не разгорается...

Пришедшие снова перепугались не на шутку и замахали руками.

- Да как же так можно, без недоимок? От веку так, ещё наши отцы и деды в должниках у Лаптевых ходили, и нам на век завещали!

- Да сгорело всё, угомонитесь наконец,  вон, занялось как, в дым обращается| А то живо казаков кликну, они вас утихомирят нагайками!

- Хосподи...

Строгов-старший решил воспользоваться остолбенением приезжих, расправил плечи, выпятил живот и громко приказал

- Походи по одному, докладывай, кто такой есть, какого рода, кого в семье числишь, где живёшь и что в именииl

Мишаня нацелился ощепом пера в чернильницу...

Суматоха продолжалась весь короткий световой день, пока не вернулись последние нарочные с ближних займищ.

Людей на выселке, не считая семейства Лаптевых, проживало семеро;  на русских заимках пребывало пять семей общим счётом семнадцать душ. Перепись самоедских стойбищ Красильников решил оставить на уезд - в любом случае исчезновение Собири требовало нового деления обширной области на станы

Сверяя списки, установили, что из Собири безвестно исчезло двести семнадцать душ, имевших проживание в слободе, в приживалах на Купецком выселке, и на трёх заимках ближе к  дороге на уезд. К ним причислили пятерых Лаптевых, из купцов второй гильдии, которым надлежало в Нижнеигайске получить паспорт до Тобольска.

Мишаня устал выводить буквы и разбирать местный говор, да попутно разъяснить самое любопытное Андрэ, которого интересовали все чудные происшествия в этих местах. Мсье Сомье смирился с потерей для науки своих метаморфов, но вознамерился отыскать им достойную замену в россказнях людей-собирян.

Наконец, все угомонились, а местные - разъехались.

Строговы вышли во двор глотнуть свежий воздух.

Казаки снесли в пустующий сенник лаптевское барахлишко и сейчас увлечённо устанавливали доли, приравнивая окорока к самоварам, а кузнечные клещи - к потникам. Доли убитых в отрезах и ценной посуде уже отставили поодаль, Лука Кузьмич как раз их обёртывал в рогожи и наказывал землякам, как передавать родным.

Увидев Петр и Мишаню, он всполошился:

- Станичники, да мы про Строговых забыли! Их две доли законныеl

Рогожин отвлёкся и призадумался:

- Так-то оно так, но положено делить на строевых. А Строговы из комиссии, командированы по другому разряду. Пётр Афансьевич, ты не серчай, но против наших урядов я пойти не могу. Хоть Мишаня спас нас, с бесами договорился, послушали они безгрешную душу, я за то век о нём Бога молить буду. Только дуван - дело святое. Для строевых казаков!

- Ну их, - устало отмахнулся рукой Пётр, - мы с тобой, Мишаня, не за жалованье и дуван с собирянами разочлись по - Божески, хоть они и нехристи. Мы заветники, нам не привыкать...

Мишане стало обидно не то, что его обделили, а то, что его не сочли настоящим казаком.

Потом на них налетел проспавшийся, и оттого злой исправник:

- Вы куда, ироды, дели долговые расписки со всей волости?

- Так они на днях сгорят, - безмятежно ответил Пётр, - вместе с выселком. На них же тоже зараза...

Платон Дмитриевич аж задохнулся:

- Да там на сотни рублей долгов, вам вовек не расплатиться, если я на вас переведу!

Проходящий мимо казак бросил мимоходом:

- Ты бы, господин исправник, не ерепенился, а то устье у печки широкое, мы и тебя туда запихнуть сможем. Избавим, наконец, уезд от настоящей заразы...

И смачно сплюнул.

Дунаев враз вспомнил о каком-то срочном деле и мигом исчез.


## Глава 18. Помощь чудовых


Под ночь Мишаня занедужил: закружилась голова, холодный пот покрыл тело. Он едва добрался до скамьи, да и сидеть не смог, тянуло лечь. Пётр всполошился, нашёл место сыну подле печи, но лучше не становилось.

В следующие дни малой не мог оторвать голову от свёрнутого полушубка в изголовье, она сразу же наливалась тяжестью и всё вкруг начинало бежать по кругу; едва, по стенке, мог добраться до нужника.

- Обмер наш малой, -доложил Лука Кузьмич, - нам-то в привычку, что пугалища, что барантачи,  один чёрт, а не в его возрасте такое вынести, через душу пропустить. Расслабуха у него. Ничего, отлежится.

Всем было не до него: казаки были заняты отысканием в округе саней или нарт с возчиками. Кроме Мишани, после побоища с пугалищами не оправилось ещё несколько казаков, да лаптевский дуван не помещался в чересседельные сумы, под него тоже нужны были сани.

Больше тут делать было нечего.

Разорённый и покинутый выселок нехотя занялся огнём, вековые обледенелые лиственницы долго сопротивлялись разведённым кострам, но в конце концов, белесый столб дыма устремился в небо. Под его сенью изрядно поредевший конвой тронулся в Нижнеигайск, делая остановки только ради отдыха лошадей.

Мишаня безучастно лежал в узких нартах, укутанный в ворох шкур. Он с усилием отзывался на вопросы отца, говорил, что ничего у него не болит, только тело словно налито свинцом, грузилом тянет вниз, и что постоянно хочется спать. Возчик-самоед время от времени поил его свежей оленьей кровью. Мишаню рвало, но после этого голова прояснялась, и он привставал, мог немного пройти на дрожащих ногах.

В Нижнеигайске Красильников напоследок пригрозил исправнику, чтобы тот не болтал лишнего и даже на исповеди повторял бы байку об эпидемии. Какие-то слухи опередили комиссию, отчего в уезде от казаков шарахались на другую сторону улицы и осеняли себя крестным знамением.

Майор едва выбил на постой несколько изб, чтобы немного отдохнуть после стремительного зимнего марша. Всех больных снесли в одну избу и пропарили в бане.

Красильников привёл лекаря, дождался вердикта, что медицина не видит причины для болезни, а коли так - на всё воля Божия. Четверо казаков, задавленных пугалищами в Собири, тоже не пришли до конца в здравие. Казаки погомонили под окнами в клубах дыма и разошлись.

Красильников озабоченно сказал:

- Ждать выздоровления нет возможности. Хорунжий, оставляю больных на твоё попечение, как придут в себя, чтобы выдержать дорогу, то доставишь в омский госпиталь.

Cомье и Соколов пришли попрощаться.

Асессор оглядел всех привычным виноватым взором, патетично вздохнул и исчез. Как он управлялся без Мишани на обратном пути - то нам неведомо.

- Мсье Пьер, - грустно сказал Андрэ, - я испытал многое, о чём не хочу вспоминать, но вместе с ним и то, что не хочу забывать. И, в первую очередь, это Ваше участие к бедному иностранцу, и чистосердечная дружба с Мишелем!

- И ты, Андрей Андреич, здрав будь, не поминай лихом!

Андрэ потоптался в нерешительности, потом присел к Мишане на топчан.

- Мишель, ты говорил, что снежноцветы все исчезнут, сгинут... Да, они стёрлись, исчезли, остался один картон. Но вот, смотри, что-то проявилось снова. Как химическая светопись... - он бережно открыл паку на завязках.

На картоне остался белёсый оттиск, словно морозный рисунок на стекле, в котором можно было разобрать пышное соцветие, стебель, листья, всё в тончайшем кружеве, недоступном никакому рисовальщику.

И узкая ладошка в углу. Как неясная тень. С колечком.

Мишаня пожал плечами:

- Собиряне ушли все, вытекли совсем из нашего мира, ни в рай, и не в ад, а по своему пути, как мне объясняла Стешка. От них ничего не должно было остаться. Я не знаю, как это сохранилось от Аришки.

- Мадам Арин... - с чувством вздохнул Андрэ, - мираж, порождённый тайнами универсума и моим воображением...  Неужели это прощальный подарок от неё?  Тогда от кого именно - от её сущности, которая испытала жалось ко мне, или это очередное отражение моих же чувств посредством придуманного фантома?

Строгов - младший не смог бы ответить на риторические вопросы, даже если бы понял их или был бы в здравии.

- Да, это не Европа, это Сибирь, мон ами. А здесь загадки не подаются вместе с ответами! - грустно подытожил Анри.

Мишаня ещё не знал, что никогда не сможет забыть Стешку, хотя рассудком понимал, что её тускнеющий в памяти образ - единственное, что вообще сохранилось от неё, которой никогда и не было.

Утром комиссия с остатками полусотни отправилась дальше.

Если болящие казаки стали подниматься с лежанок и хлебать варево, то Мишане становилось только хуже: по телу пробегали судороги, в следующую ночь сорочка пропиталась потом насквозь.

Строгов - старший был в отчаянии, не помогали ни дедовские наговоры, ни пятикопеечная свечка в церкви.

А как солнце свернуло на закат, к ним постучался незнакомец.

- Здрав будь, Михаил Афанасьевич, Господь с тобою!

- И на тебе рука Господа, добрый человек! Откуда меня знаешь? Вроде не припомню тебя...

- Нет, не встречались, не трудись ворошить память. А вот заветник Строгов мне известен, и сын его, новый заветник, Михаил Петрович, тоже ведом. К нему у меня дело.

- Коли так, то входи, только сын в недуге, лихоманка какая-то его трясёт.

Незнакомец неторопливо снял зимний картуз, пригладил редкие волосы, представился:

- Зовусь Никифором Пантелеевичем, сыном Чистяковым, купец третий гильдии из Ялутворска, лавка на Сретенской площади. А дела мои здесь торговые, что по скобяному товару, а и к вам с посильной помощью поспешал, да не успел в нужный час.

Вроде бы ничего необычного в госте не было, вот только хорунжий просительно молвил:

- Сынок вот мой...

- Знаю! - резко ответил купец. - И ведаю!

Подошёл к лежанке, осмотрел Мишаню в беспамятстве, провёл над ним рукою, встрепенулся, словно столкнулся с невидимым, потом с усилием продолжил движение.

Сокрушённо сказал:

- Строговы, Строговы, что ж за планида вами властвует, что принимаете Злат - Завет, когда не возросли до силы эту ношу... Сколь годков тебе было, когда почил дед твой, Гавриил Харлампиевичи ты принял Завет? А на Михаила ты когда возложил тягло?

Cтрогов путанно начал было оправдываться, но пришелец его не слушал.

- Завет не просто слова, даже не заговор, не мирская молитва; в нём сила, что стягивает людей и духов, тот и этот свет, ушедшее и грядущее. Нынешние заветники читают его как заглавие на обложке, не открываю уже саму сокровенную книгу; черпают силу ковшиком, не посягая на пучину. Да и как тут ведать, коли жизнь скоротечна, не успеваешь впитать - ан, уже умирать, и что кому передать? На каждом из вас истончается пояс, что связывает всех нас, истирается обруч, держащей Сибирь. И так со всеми заветниками...

- Видел верные приметы: вы использовали Завет в полную силу, даже не зная как то свершать. Завет вошёл в нашу обыденность через вас, по своей разумной воле, в первый ряд - через Михаила, по его согласию отпустить на волю собирян. Вот Михаил и не вынес того, что прошло сквозь него; будь я на его месте, и то не знаю, уцелел ли. Нельзя грузить на жеребёнка то, что может нести только битюг.

Мишаня очнулся, без удивления взглянул на пришельца подле лежанки, попросил испить воды.

Пришелец строго смотрел на него, но под этим взглядом Мишане стало легче.

- Выбирай дорогу, Михаил Петрович, от того, куда направишься - туда я смогу провести тебя, облегчить ношу. На иконке - привеске записана развилка твоих путей по всей жизни, она обозначена для всех заветников, и ты стоишь перед ней сим часом;

- Коль выбираешь жизнь - 'Живу', станешь ведуном и лекарем, лечащим тела и души, проводящим по нашей бренной земле и указующим путь в жизнь другую, вечную;

- А если приглянется смерть - 'Mopa', то познаешь знамения и тайны стихий, законы природы, будешь говорить со звёздами и подчинять себе пучину;

- 'B Бое' - то ваш путь, строговский, твои прадеды давно его выбрали, не знаю отчего: за правду стоять, народ оберегать. Завет как покров распростёрт над вами, он хранит вас и будет хранить ваше семя. Но не более того;

- А решишь собрать в себе всё, все три пути, так тот путь давно никем не хожен, мне не ведом, да и не направлю к тому, кто тебя сможет наставить на первых шагах. В былых-забытых годах, в Тартарии, в Сибирском царстве, явлены были мудрены, объявшие и жизнь, и смерть, и то, что выше их, и то, что связывало их. Они давно ушли из нашей жизни, никто не осмеливается повторить их путь. Тут можно взлететь высоко орлом, или пасть червём.

Высказав это, пришелец отошёл к заиндевевшему окну.

Молчание продлилось долго. По виду Мишани было непонятно, впал он снова в забытье или обдумывает сказанное.

Наконец он произнёс тихим голосом:

- Я боюсь... Я видел пропасть под ногами... Я чуял ветра неизмеримой силы... Я казак, я не боюсь смерти, но всё это настолько другое, что мне не нужно. Против чего я бессилен. Пусть те, кто может вынести такое, спасают собирян и укрощают мороков. Я буду, как татко, как прадед, то есть заступником людей. И буду служить, как они.

- Это твой выбор, и никто его не отменит, - заверил пришелец, - я смогу снять с тебя ту поклажу, которую ты не желаешь нести. Бог даст, кто-то взвалит её на себя - такие люди есть. Всегда есть. Мы - есть. Все вместе - есть. Мы вместе несём то, что взвалил на нас Господь, как свою величайшую милость своим творениям - сопричастность Его замыслам. Только помни об этом. А сейчас закрой глаза, мне нужно время, чтобы найти твою заблудившуюся душ, увлечённую потоком Завета, и вывести её обратно.

Всю ночь, при свете свечи, пришелец сидел подле Мишани, то напевая что-то, то проводя руками над спящим малым, то засыпая подле чутким сном. К рассвету малой задышал ровно и спокойно, лицо eго порозовело.

- Дай ему отдохнуть пару дней, потом он окрепнет достаточно, чтобы выдержать путь до дома. О прочих больных не беспокойся: раз они вдругорядь выжили, то назавтра придут в полную силу. - сказал на прощание пришелец.

- Как отблагодарить тебя, батюшка? - робко спросил Строгов - старший.

- Полно тебе, Пётр Афанасьевич, добро не наша собственность. Добро идёт по кругу: ты с сыном впустили добро в обыденный мир, я вернул его вам. Только и всего. Чем больше сеешь - тем больше всходит, заветник. Прощай, вряд ли свидимся в этом мире, храни вас Бог!


## Глава 18. Путь домой


Они добрались до Омска как раз вовремя, до первых мартовских оттепелей, так что возчики из Нижнеигайска успели обернуться домой по последнему санному пути.

Команда Рогозина к тому времени была распущена по квартирам; майор Красильников давно был занят другими поручениями, и лишь на ходу принял отчёт Строгова; старик Шпринбах был в отлучке, но желал узнать, по здраву ли вернулись оба Строговы, и велел передать Мишане арифметику Аглоблина с наказом вызубрить наизусть, а летом явиться на экзамен.

А что касается судьбы Собири, и тех, кто там остался, так то нам неведомо - труды комиссии потонули в ворохе губернской переписки.

Пётр и Мишаня ехали домой по дороге, где в глубоких полозницах уже проступала земля и блестели первые лужицы - воробью на глоток.

Строгов-старший вёл с возницей-знакомцем обстоятельный разговор обо всех приключившихся событиях в станице; на вопросы же о своём походе отделывался междометиями или пустыми словами, намекая на некие обстоятельства, не позволяющие излишнее распространяться. Возница проникался важностью своего собеседника - и, как водится, в таких случаях, сам додумывал то, о чём не было сказано.

Мишаня прилёг в санях, его мутило от головокружения, которое частенько посещало его вот так - внезапно; и так же внезапно покидало.

А может - слепило буйное весеннее солнце, от которого он отвык за сумрачную зиму, да острый запах талого снега.

А может  - его укачивало от появившегося после Собири ощущения ненастоящести и зыбкости происходящего. Ему постоянно мерещилось, что стоит только отвести взгляд от чего-то, как тут это что-то начнёт рассыпаться-развеиваться невесомой пылью, как это случилось в Собири. И далёкий, на грани слышимости, стеклянный звон, сопровождавший исчезновение целой слободы, тоже постоянно тревожил его. Пережитые им потрясения прошедшей рядом смерти, а также свёртывание обыденности, за которой оказалась невообразимая пустота, не могли быть забыты сразу же - они медленно, слишком медленно, покидали потрясённую душу.

Чирикают ли в придорожных голых кустах воодушевлённые воробьи? Хрустит ли тощий ледок под копытами усталой лошади? Припекает ли полуденное мартовское солнце? Или это пустая блезь, обморочение для настоящего Мишани, который от века растворён в пустоте и темноте, и которому только снится его земля с лучами солнца, слепящими от наста. Как Стешке, как собирянам. Всем тем, кого нет и не может быть.

Постепенно Мишаня задремал под перестук копыт и взвизгивание полозьев. Его разбудил собачий брех и зычные приветствия. Они въехали в посёлок.

Марфа выбежала за ворота, запричитала:

- Что ж вы, Строговы, как в путь - так в обратку с увечьем..

- Цыть! - важно сказал Пётр. - Все живы, а что биты, так на нас, Строговых, мясо шибко отрастает.

Они обнялись, подошёл Мишаня и ткнулся в тёплый мамкин бок, под тяжёлую и надёжную руку отца. Лизка выскочила за ворота и обляпапа его грязными лапами.

- Мы есть. - сказал себе Мишаня - Я есмь.

Строгов-старший к вечеру ушёл проведать вдову Охрима Беспалого, погибшего в Собири, пересчитать, всё ли без утайки передали семье покойного, оружие, снаряжение, долю от лаптевского дувана, да и рассказать то, что было можно поведать.  Вернулся он со старшим его сыном Федькой.

Тем временем Марфа Тихоновна привечала именитых гостей, начиная от станичного атамана, двух есаулов и кончая неизменными старцами с георгиями на выцветших чекменях. В ожидании хозяина они чинно хвалили хозяйкины шаньги, угощались принесённой кислушкой и отчаянно дымили едким табаком.

Строгов -старший степенно поручкался со всеми и вытянулся во фрунт.

- Не знаю, что там было  в вашей Собири, - начал держать речь станичный, - но сам наказной велел передать благодарность от Его Высокопревосходительства Петру Афансьичу и Михаилу Петровичу, казакам Строговым. А что Охрим сгинул, так то наша доля - погибать на воле. Теперь ты, Федотка, старший в семье, тебе служить за себя и своего отца, не пятнать честь своего рода. Что ж, Михаил Петрович и Федот Охримыч, примите по чарке!

Оба малых встали посередь горницы, приняли чарки, пригубили по казачьи, "c локотком" - как положено, памятуя о том, что в походе казак всегда делится вкусностями с конём, а вот хмельное боевому товарищу во вред, и потому его морду надо отстранять, хотя бы вот так, локтем.

- Ну, слушайте... - начал свой рассказ Михаил...

... И то был первый раз, когда прозвучала это история...

Во второй раз её услышал автор сих строк спустя полвека от генерал-лейтенанта Михаила Петровича Строгова, в приступе неожиданной откровенности. Единственное подтверждение истинности вышенаписанного автор может предоставить в фигуре своего рассказчика, не склонного к мистификациям и фантазиям, а также всегда отличавшегося сугубой честностью.

И ещё в предоставленной для обозрения иконки-привески с батюшкой - Николой, да с полустёртыми знаками на обороте: ' Еже в Живе - еже в Море - еже в Бое'.

- Еже в Бое... - задумчиво произнёс Михаил Петрович, - а если бы я выбрал 'Еже в Mope', то смог бы проникнуть за границы нашей тверди и встретить там Стешку? А узнал бы её спустя столько лет?


## Глава 19. Кадетский корпус


Генерал-майор Шпринбах переслал с оказией записку кандидатусу Строгову прибыть в Омск с вещами на Успение.

Пётр размашисто перекрестился на образа и нацедил стопочку из заветного зелёного штофа. Марфа Тихоновна вскрикнула было, зажала рот ладонью и пошла собирать сына в дальний поход. Глаза её были почти сухи. Мишаня теребил бумажку, и не знал, что ему делать: радоваться, что настоящий генерал выслал на него наряд, как на всамделишного казака, то ли страшиться неизвестности.

Лизка заскулила, по-своему выражая неясное ей беспокойство в доме, а соседский Фрол Матвеев, сын сотника и сам кадет, важно сказал:

- Мишаха, держись нашей ватаги! Ух мы всех умнём!

...Фролку от души дубасили дежурные офицеры в карцере и отчаянно пороли дома, что никак не сказывалось на его способности затевать каверзы с завидной регулярностью...

На Успение из станиц и деревень в Омск направились обозы, чтобы принять участие в одном из самых значимых православных праздников, потолкаться на городских улицах или прицениться к товарам на базарах

Мишаня с сундучком в обнимку нашёл себе место в телеге соседа-станичника. В кошеле на гайтане лежали заветный образок с чудовским заклинанием и паспорт на отпуск сына казацкого, Михаила, сына Петра Строгова, хорунжего из поселка Захламенского станицы Мельничной Второго (Омского) Военного отдела Сибирского Казачьего войска, на учёбу, на весь срок

Старик-генерал его ждал, даже облачился в мундир, хотя, ввиду неофициальности встречи, позволил себе распустить пуговицы на объёмистом животе.

Михаил прошёл в его кабинет и вытянулся во фрунт:

- Кандидатус Строгов явился по Вашему приказанию, Ваше Превосходительство!

Август Филиппович не удержался, захлюпал носом, и обнял Михаила.

Шпринбах вернулся к столу, подозрительно долго высмаркивался, велел Михаилу присаживаться. Кликнул кухарку, чтобы она внесла самовар и свежее варенье из ползунихи-земляники. Пока Михаил чинно опрастывал чашку за чашкой, высказывая почтение хозяину,  генерал торжественно писал прошение и рекомендацию директору кадетского корпуса. Герр Шпринбах относился к письменной деятельности как к священнодействию. Каждый лист заполнялся каллиграфическим почерком, завитушками и виньетками, тщательно промокался пропускной бумагой, и, в конце концов, бережно укладывался в дорожный бювар, каковой и был вручён Михаилу с подробнейшей инструкцией, как и кому рапортовать о своём прибытии, как обращаться к директору и какие поклоны передавать от старого друга.

Строгов уже знал, что он с лета зачислен в офицерскую роту хлопотами Шпринбаха и, что было неожиданно, майора Красильникова. Ритуал с бумагами был ему непонятен, но важен для важных людей, и ему ещё предстояло познавать правила этих отношений.

Август Филиппович покончил с официальной частью визита, в связи с чем снял мундир, надел халат и взял трубку с длинным чубуком:

- Мой мальчик, человек есть тонкая грань между жутью внешнего мира и ужасом внутреннего Эго. Сие есть цитадель порядка и дисциплины. Сам Бог своё лучшее творение, своё подобие на этот пост поставил, чтобы атаки из макрокосмоса и поползновения из микрокосма отражатъ  (ммм...потом растолкую эти слова). Мы не только ради жалования и почёта служим, а ради исполнения этого изначального долга, ради присяги, которую мы Богу приносим: его мироздание от бесов и хаоса защищать;

- Ты видел, мой мальчик, что такое есть непорядок и неустроение. Это есть плохо. Зло на тебя глядело и ад пред тобою разверзся. Но ты это испытание выдержал, с честью, как подлинный рыцарь - крестоносец, как верный казак выдержал.

- Это было страшно... - шепотом признался Михаил.

- Страшно всегда, мой мальчик, но страх уходит, когда ты под присягой, с тобой оружие и ты в строю. Ты уже не ты, а часть силы, что выше тебя. Служи Богу, царю и Отечеству! И на страже порядка твердо стой, не смотря на соблазны человеколюбия и свободы.

- Так точно, Ваше Высокопревосходительство! - браво ответил Михаил Строгов