Аннотация: Собо - лоа французского генерала, а также стойкости, прочности и выдержки
Позади скамейки начиналась аллея - вроде той, в которой Гумберт высматривал своих нимфеток, тенистая, с ветвями, сомкнутыми плотным полукруглым сводом. Сейчас по причине раннего утра в парке не было никого. (Посредственное начало - и никто не воскликнет по прочтении первых же строк: "Шапки долой, господа! Перед вами гений!" Да и бог с ним...)
Вдоль аллеи хотелось неторопливо и важно прохаживаться, и прогуляться под зелеными сводами сомкнутых полукругло ветвей, и дойти до света, брезжившего в конце, и посмотреть, не открылась ли палатка с шаурмой на выходе из парка. Но увы, приходилось сидеть на лавочке в скудной тени, почти в лучах набирающего силу солнца, и читать книгу, и взглядывать то и дело на дом напротив - не вышел ли кто на балкон покурить. Возле дома этого, белого, в имперском стиле, отягощенного колоннадой и лепниной, припаркованы были фургончики съемочной группы, имевшие какое-то оригинальное самоназвание наподобие "газенваген", но какое - Бася не помнила. Бася - Василиса Карловна Кирневич - немолодая дама в очках и нелепой шляпе, обречена была читать книгу на протяжение всего съемочного дня, на лавочке, потому что на съемочной площадке еще хуже и пуще, орут, курят и уже с утра заехали по затылку (непосредственно по шляпе!) реквизитным доспехом.
Бася привезла свою дочь, юную звезду сериалов и рекламных роликов Лилит Кирневич, на грим - к пяти утра. В семь начались съемки, сейчас солнце неудержимо рвалось в зенит - пробило десять. Чуткая мать ожидала перерыва, с надеждой взглядывая на имперский балкончик - не выберутся ли звезды покурить. Вот на балкончик выпорхнул актер в форме кавалергарда, и с ним фотограф. Актер замер в непринужденной позе с дымящейся сигаретой, фотограф в ответ радостно защелкал объективом. Актер этот играл в сериале Дантеса и был настоящий этнический француз, а фотограф - бог знает кто.
- Лита выйдет? - по-французски проорала Бася, и кавалергард свесился с балкона под опасным углом, разглядел ее на лавочке и отвечал на ужасном русском:
- Непременно! - букву "р" он не выговаривал.
Бася вернулась к своей книге - главгерой как раз попал под машину. Работа дуэньи - неблагодарна и бессмысленна. Дочь давно выросла, но так и не сумела оборвать пуповину, и Бася по-прежнему таскалась с ней на съемки, как в детстве. Дома поджидали неоконченный ремонт, неподтвержденный диплом медсестры и муж в перманентном федеральном розыске, но что поделать - забрезжил на горизонте очередной идиотический сериал, и парочка Кирневичей, мать и дочь, отбыли на съемки. Сериал "Ланская", байопик жены Пушкина, с Лилит Кирневич в главной роли - разве можем мы такое пропустить?
На балконе зашуршал муслин и звонкий голос окликнул по-хозяйски:
- Мооом! - так зовут маму пятилетние дети и Эрик Картман из "Южного Парка".
Бася вскинула голову:
- Да, ребенок.
Лилит стояла на балконе, вся в образе, с конским шиньоном на макушке и нарисованным поверх собственного лицом Натальи Николавны:
- Мооом, ты не видела, там шаурмятня открылась?
Фотограф снимал уже Литу - кружил, как коршун, поминутно откидываясь назад.
- Не видела, - призналась Бася, - хочешь, сходим посмотрим?
- Мы спускаемся. Юго, за мной!
Юго был этот самый Дантес-кавалергард. Он не знал русского от слова "совсем", и Лита по доброте душевной взяла над ним шефство. В гостинице беднягу Юго непрерывно одолевали какие-то негодяи и проходимцы, и пришлось приютить несчастного на собственной съемной квартире, на диване в гостиной, и этот Юго на диване в гостиной раздражал Басю бесконечно. При нем невозможно было ходить в шортах, без лифчика и с гнездом на голове, не говоря уже о том, чтоб рыгнуть или пукнуть. Этот Юго, эфирный красавец амплуа "инженю-кокетт", всем своим видом напоминал миру о его несовершенстве, и даже когда он просто валялся на диване с французской книжкой, Басе хотелось умереть, задохнувшись в своем целлюлите.
Они спустились втроем, фотограф тоже увязался. Лита и Юго устремились вперед по аллее, как молодые кони, а Бася с фотографом степенно последовали за ними.
- Вот постоянно муссируют вопрос - дала она Дантесу или не дала? - начал фотограф светскую беседу, - Вы только посмотрите на этих двоих. Мне кажется - вот он, ответ.
- Они не пара, - напомнила Бася, - насколько я помню, Юго спит с Либерманом.
Либерман был продюсером сериала, он и раскопал красавца Юго где-то на просторах Репербан.
- Так вот вам и ответ, - поднял брови фотограф и нацелился на Басю объективом, - Вам уже говорили, что вы вылитый Дэвид Боуи? - щелчок затвора, Бася закрылась книжкой, - Не стесняйтесь, я же вас не ем.
- Вы крадете мою душу.
- Это троглодиты выдумали, - фотограф присел на корточки с сделал фото снизу - Бася сжала колени, - У вас даже глаза разные. Вы же как Дэвид Боуи в клипе "Лэтс дэнс", только в дурацкой шляпе...
- Да знаю я! - в отчаянии воскликнула Бася, - Забыли сказать - с животом и сиськами!
- Блин, да, - согласился фотограф.
Юго и Лита стояли у палатки и шаурмист - или шаурмэн - уже крутил для них шаурму. За ними в очередь успел пристроиться высокий толстый негр, и Бася постеснялась пролезать перед ним. А фотограф - нет, подбежал, принялся снимать.
- Послушай, Юго, какое красивое слово "шаварма", - по-французски говорила Лита, и Юго отвечал ей со своим мучительным прононсом - был уговор, что для тренировки он будет пытаться говорить по-русски:
- Шаварма... У нас она - доннер.
- Бась, ты что там встала, - позвала Лита, - Бась! Земля вызывает Басю!
Бася словно очнулась - все смотрели на нее, и даже толстый негр повернулся. У негра были татуировки на лице и борода, выбритая, как зебра.
- Базиль? - воскликнул негр, и Бася его узнала.
- Солдат? Има Собо?
Негр шагнул к ней - пахло от него благовониями и отчего-то ладаном - и заключил в объятия. Подбородок его дрожал.
- Базиль, Базиль...
- Лита, Юго, познакомьтесь, - Бася не знала, как зовут фотографа, - это Има Собо, мой друг.
- Старый друг, - сокрушенно подтвердил негр. Вместо "негр" правильно говорить, кажется, "афроамериканец", но Има Собо не имел отношения ни к Африке, ни к Америке, подданный Франции, он родился на Гаити и до шестнадцати лет вызревал под тамошним солнцем.
- Има, это Лита, дочь моя, и друг ее Юго, и...
- Валера, - представился фотограф скромно и с достоинством.
- Очень приятно, - Има, не выпуская Басю из своих рук, отошел от палатки. Бася покорно переступала за ним. Има склонился к ней, заглянул в разноцветные глаза - его, Имины, глаза были черные, как бусы или пуговицы. Грустные бусы или грустные пуговицы.
- Как ты, Базиль? Кто ты теперь?
- То же что и было, медсестра. Только диплом нужно подтверждать. Дома, в Словении. Мы теперь там живем. А ты?
- А я здесь. Продавец воздуха.
- Это как?
- Скучно. Эксперт, консультант. Тебе будет неинтересно. Короче, никто, - Има жалко улыбнулся, - А еду я, представляешь, в Склифосовский морг.
Има кивнул в сторону синей спортивной машины, припаркованной возле палатки. На заднем сиденье машины клубился лиловый муар.
- Я везу вещи. Туда, в Склифосовский морг.
- Кто у тебя там? - спросила Бася.
- Моя девушка. Ты не знаешь.
- Конечно, не знаю. Мы с тобой не виделись двадцать лет.
- Двадцать три, если быть точным.
- Има, хочешь, я поеду с тобой? В таких местах все веселее с товарищем, - Бася взглянула в грустные пуговицы Иминых глаз и ободряюще улыбнулась.
- А гусар, фотограф и фея не заскучают без тебя?
Бася оглянулась. Гусар, фотограф и фея стояли кружком с батонами шаурмы и смеялись над чем-то своим.
- Угадал только фотографа. Это кавалергард Дантес и Натали из сериала "Ланская". Лита играет жену Пушкина, а я просто сижу около.
- Читаю Набокова? - Има кивнул на Басину книгу.
- Нет, про Гантенбайна. "Она морфинистка, оттого что она несчастна".
- Забавно.
- В любом случае, им сниматься еще часов пять.
- Поехали, - Има распахнул дверцу машины, и Бася, как всегда, подумала "Влезу ли?".
- А шаурма? - напомнила Бася.
- Черт с ней, с отравой.
- Литка, оревуар! - Бася уселась в машину - такую низкую, что на сиденье приходилось почти лежать, - Если что, возвращайтесь без меня.
К счастью, в сам морг их не пустили. Има передал пакет с муаровым облаком служителю морга и, тяжело ступая, спустился по узкой лесенке. Бася со своей книжкой ждала его, сидя на подоконнике. Когда Има собирал по заднему сиденью вещи, чтобы сложить в пакет: муаровое платье, лаковые лодочки, белье с магазинными бирками, чулки в прозрачном полиэтилене - у него дрожали руки. Бася помнила, каково это, но в памяти ее остался сбор мужских вещей. Вещей, еще пахнущих табаком и горьким одеколоном.
Има Собо смотрел мимо Баси - глазами собаки, забытой на даче, его дреды нелепо торчали, как рога у черта.
- Она была красивая? - спросила Бася, припомнив лиловый муар.
- Так спрашивал Робеспьер.
- Получив на блюде голову мадам де Ламбаль. Я знаю эту историю, Има.
- Она была красивая, Базиль, - вздохнул Има, - чем-то похожа на твою фею. Только на двадцать лет старше. Ты же видела вещи... Такие платья носят только красавицы.
- Злой ты, Имка, - обиделась Бася, - выходит, мне суждено лежать в гробу в зеленой медицинской форме.
- Я боялся, что меня поведут на опознание, - признался Има, - покажут тело и будут спрашивать - ваша, не ваша? А я не готов...
- Они так не делают. Если забрали ее из дома, а не нашли на улице.
- Она здесь умерла, в больнице. Неудачное стентирование. Поехали, я верну тебя к гусару и фее.
Бася сползла с подоконника, и они пошли дальше по лестнице, вниз и вниз, и Бася взяла Иму за руку и повела - словно ребенка, и он покорно плелся за нею, как дрессированный слон.
Има проводил ее до самой скамейки - ему страшно было возвращаться в мир одному, и не хватало храбрости попросить Басю побыть с ним еще.
- Пока, Има. Приходи ко мне, я еще неделю просижу на этой скамейке, пока съемки не кончатся.
- Пока, Бася, - криво улыбнулся Има и пошел прочь - под сводами пустынной аллеи.
- Помни, что Собо - это лоа прочности и стойкости! - вслед ему прокричала Бася, и он обернулся:
- Я помню, Базиль...
- Мам, кто это был? - Лита подошла незаметно и уселась рядом. Бася подняла голову от книги:
- Не - любовник. Даже не бывший. Просто старый друг.
- Колоритный тип. Има, да?
- Иммануил Собо, еще известный как Солдат. Знаешь, ребенок, кто такой Собо у вудуистов?
- Вроде бог грома? - Лита нахмурила подведенные брови. Яркий грим придавал ее лицу мрачное выражение.
- Бог грома - это Согбо. Собо - дух французского генерала. Лоа безопасности, прочности, устойчивости и дисциплины.
- Хороший у тебя знакомый...
Мартовское утро девяносто пятого. Весеннее солнце оживило подмерзшие за ночь сосульки, и капель побежала вниз с радостным перестуком. На остановке с названием "Гидроузел" два алкоголика воодушевленно рвали шляпки с "чебурашек" и с восторгом приникали.
- suum cuique, - с удовольствием, явно любуясь и собою, и своей латынью, произнес Кузя, прекрасный принц с прической ирокез.
- Кузьма, вы омерзительный сноб, - Бася повернула руль, и машина сползла с шоссе на боковую дорогу. Оранжевый "жучок" лихорадочно трясся и чихал, из выхлопной трубы валил белый дым, как после избрания папы римского. По обеим сторонам дороги в рыхлых сугробах тонули кособокие деревенские дома. Кое-где окошки светились теплым, нежно-желтым светом, как аллегория покоя и неизбывного уюта. Машина несмело объезжала глубокие выбоины, подернутые ночным ледком.
- Долго еще? Подвеску жалко, - проговорила Бася, яростно вращая рулем и лавируя среди колдобин. Кузя вытянул шею, несколько раз обернутую ямайским полосатым шарфом:
- Уже вот-вот. Должен быть белый кирпичный дом, такой основательный, не то что вот эти.
- И на пороге - негр для ориентира, чтобы мы точно не проехали мимо, - впереди показался белый, основательный дом, и на крылечке дома покуривал высоченный, толстенный негр в ушанке и в дредах.
- Это Солдат, - узнал Кузьма, - значит, приехали.
Машина затормозила у калитки, обтянутой сеткой-рабицей. Негр с интересом смотрел на горбатый дымящий "жучок". Так смотрят в цирке на клоунов - с заинтересованной брезгливостью. Когда из машины выбрался Кузя в длинном кожаном плаще, с бритыми висками и иисусовскими кудрями, и Бася - в армейской шинели, с косичками, собранными на голове в несколько торчащих, как рожки, пучков - негр просиял, одарив пришельцев улыбкой с желтыми и длинными, как у нутрии, зубами.
- Здорово, Имаш! - Кузя приобнял веселого негра, погружаясь в лиловый и вишневый дым его трубки, - Знакомься, это Бася, моя жена.
- Иммануил Собо, - представился негр и потянулся к Басиной ручке - Бася тут же с готовностью расстегнула хлястик своей автомобильной перчатки:
- Вот прям Собо? Как дух французского генерала? - уточнила она.
- Он самый, - подтвердил Има, - Ваш покорный слуга родом с Гаити...
- Везет! У меня есть подруга по фамилии Сайко, - вспомнила Бася, - и я готова вот прямо сейчас выйти за нее и взять ее фамилию.
- Попрошу в дом, - Има распахнул дверь, обитую дерматином, словно стеганым одеялом, - Соседей фраппирует наша необычная внешность.
- И фрустрирует? - уточнил Кузьма.
- По утрам - и фрустрирует, - подтвердил Има.
В доме было натоплено и пахло животными. В прихожей собралась, наверное, вся обувь обитателей, от легкомысленной летней до валенок и обрезанных по щиколотку резиновых сапог.
- Не разувайтесь, - разрешил Има.
Троица проследовала в комнату, людьми простодушными именуемую "зал". Перед телевизором с двурогой антенной, в кресле, на фоне ковра сидела старушка-цыганка и вязала салфетку. Бася поздоровалась - молчание было ей ответом.
- Не слышит, - пояснил Има.
Кузя сделал танцующее, змеиное движение, подняв руки и разом хрустнув всеми, наверное, суставами, и текуче шагнул к ковру за спиной старушки.
- Можно, я не пойду? - попросила Бася.
- Базиль, вы омерзительный сноб, - Кузя приподнял край ковра и скользнул в неприметную - как в каморке папы Карло - дверцу. Из-за дверцы повеяло уксусным духом.
- Я не пойду, - повторила Бася. Има удивленно поднял пронзенные пирсингом брови и сделал приглашающий жест:
- Подождем на кухне. Не стоит смущать покой Натальи Марковны, - он кивнул старушке, и старушка отсалютовала вязальным крючком.
На кухне вокруг стола стояли три офисных стула, Бася села на один и как следует раскрутилась.
- Ваша выдержка потрясает. Практикуете бусидо? - спросил Има Собо, - Дух отваги и самоотречения?
- Дух трезвого вождения и разумной осмотрительности, - отвечала Бася, - не в моей манере обдолбаться и кататься.
- Вы все-таки настоящий буши, Базиль, - с уважением проговорил Има, - из этого дома трезвыми уезжают только водители такси, да и то не все.
- Тут как с собакой - нужно сразу определить, кто в доме хозяин, - Бася продолжала крутиться на стуле, и раскрутила его уже на значительную высоту, - Еще не хватало подчиняться отраве. Наркотики нужны, чтобы усмирять мою психопатию.
- Эпилептоидную? Истероидную?
- Шизоидную - раздвоение личности, ложная память, человек в бежевых перчатках за моей спиной... Вы здорово говорите по-русски, как научились?
- Всегда умел, папа русский. Писал работу о подводных течениях Карибского моря.
- Это его дача?
- Это дача цыган Михаев, а я поговорю с вами и вызову себе такси. У меня квартира на Университете.
- Вот еж! А мы на Спортивной. Могу подбросить. Услуга "трезвый водитель".
- Премного обязан, - Има поклонился, витиевато взмахнув перуанской ушанкой, как шляпой времен Регентства, и дреды его спирально восстали, - Вы меня здорово выручите.
На кухню, пошатываясь, ввалился принц Кузьма - его глаза с булавочными зрачками сияли, как сапфиры.
- Отвезем Иму? - утвердительно произнесла Бася.
- Я сам хотел предложить, - Кузя закурил, не сразу попав огнем в сигарету, - Имаш, ты с нами? Стартуем?
Бася скрутила стул на понижение, поставила ноги в армейских ботинках на пол:
- Стартуем.
В машине Кузя вольготно разлегся на заднем сиденье, Има сел вперед, Бася - за руль. Машина запыхтела, из трубы повалил белый пар.
- Проблемы с двигателем, - констатировал Има, - А где у вас приемник?
- Хочешь музыку? - уточнила Бася.
- Было бы неплохо.
Бася откашлялась и с выражением запела:
На глазах у детей съели коня
Злые татары в шапках киргизских...
- О, Базиль, не надо! - манерно взмолился Кузьма, - Меня укачает...
Но Бася была неумолима:
Средь сучьев из леса сиротливо стучит
По стволам деревянным птица тупая.
Имя ей Дятл и стуки его
Заглушают рыдания детских глаз.
Дети хоронят останки коня,
Там лишь кишки и шкура его...
Има приоткрыл окно, вытряхнул трубку и начал басовито подпевать:
Дети хоронят коня
Дети хоронят коня...
Машина вырвалась на шоссе и покатилась в крайнем ряду, где автобусы - на большее не было сил. Бася свободной от руля рукой вытащила из своих рожек шпильки, тряхнула головой - тонкие белые косички разлились по ее плечам:
- Железо в голове - это очень вредно.
- Имаш, ты видел фильм "Тацуо - железный человек"? - спросил, валяясь, Кузьма. Он похож был на геральдическое животное - глаза горели, кудри разметались, как львиная грива.
- Мужик бреется перед зеркалом и видит, что из лица у него торчит проволочка, - рассказала Бася, - он тянет за проволочку, и получается как у женщин с колготами - все лицо по пизде...
- Не подсказывай, - Кузя игриво дернул ее за косички, - Так видел?
- Увы, - вздохнул Има, - Как говорят французы - helas. Но - мечтаю увидеть.
- За чем же дело стало? - развеселился Кузьма, - Поехали к нам, вместе посмотрим.
- Мы вчера не досмотрели - уснули, - призналась Бася, - у меня вообще беда с модными фильмами. Три раза смотрела "Отсчет утопленников" и три раза засыпала на одном и том же месте. А "Зет - два нуля" без амфетаминов вообще никак.
- Но под амфетаминами - он же будет смотреться как кошмар? - удивился Има.
- Тю, тоже мне кошмар, - ответно удивилась Бася, - вот "Цирк уродов" - это кошмар. А Гринуэй веселенький.
- Вы оба омерзительные снобы, - умиленно произнес Кузьма.
- Не все же какашки обсуждать, хочется и про Гринуэя, - проговорила задумчиво Бася, встраиваясь в чудовищную пробку на въезде в город.
- Так в машине что, нет приемника? - уточнил Има.
- Нет, - отвечала Бася, перестраиваясь под гневный рев сигналов, - Я за него пою.
В комнате с задернутыми наглухо шторами мистически светился телевизор. На экране железный человек - обмотанный проволокой и облепленный фольгой - пытался приударить за девушкой, и весьма успешно, ибо вместо члена у него была дрель.
Перед телевизором в трех креслах - как сестры-гиацинты в трех гробах в сказке Андерсена, в белом, сиреневом и розовом - лежали Бася, Кузя и Има. На журнальном столике перед ними разбросаны были вата, закопченный суповой половник, обелиском возвышалась уксусная эссенция. Медицинский жгут - скоропомощной, с кнопкой - валялся на полу у их ног. Глаза героев были полузакрыты, под ресницами светились полоски белков и то выплывали, то прятались закаченные зрачки. Время от времени кто-то из них поднимал бессильную руку, чтобы почесаться.
На экране девушку погубила-таки встреча с дрелью.
- Има, что такое - helas? - тихим, подводным голосом, идущим со дна глубочайшего из колодцев, спросила Бася. Но Има не ответил - то ли не расслышал, то ли сам не знал, что это.
- Не ожидала услышать от вас это слово, - Бася накрутила на палец белую косичку, - В моих снах его произносит мое альтер эго, и я должна, наверное, знать, что это значит, но я не знаю...
Через год, в марте девяносто шестого, Име Собо вновь довелось побывать в гостях у цыганского семейства Михаев. Такси затормозило возле дома из белого кирпича - возле калитки оранжевым ярким пятном светился "жучок". Има поднялся на крыльцо, постучал в дверь - ему открыла старушка Наталья Марковна. То ли прежде притворялась глухой, то ли среагировала на вибрацию воздуха.
- Рад приветствовать, - поздоровался Има, - Я вижу, у вас в гостях Кузьма?
- Нет Кузьмы, - проговорила сердито старуха, - только Василиса,- и поковыляла на кухню, стуча деревянными подошвами, словно статуя Командора. Има пошел за ней по инерции, как щенок за ногами. Наталья Марковна сняла с полки заварочный чайник, с другой полки - веселую чашечку, метнула на стол печенье и сахарницу. За столом на вертящемся стуле сидел унылый торчок в капюшоне, Има удивился, почему столько внимания и заботы тощему скрюченному убожеству. Има сел на стул, раскрутился - как когда-то Бася.
- Умер Кузьма, - пояснила Наталья Марковна, - умер и в землю зарыт. Пей, касатка, - старуха поставила окутанную паром чашку перед черной скрюченной фигурой. Узкая рука откинула черный капюшон, выстрелом распрямились иглы коротких белых волос.
- Здравствуй, Има, - Бася смотрела на него яркими разными глазами - правый синий, левый черный. Има знал, что левый глаз ее почти не видит.
- Это правда? - только и спросил Има.
- Увы, - подтвердила Бася, делая осторожный крошечный глоток, - Кузя умер неделю назад, в Эйлате, в Израиле. После семинара по криогенной биоинженерии, или типа того. Я никогда не знала толком, чем он занимался.
- А похоронили - где? - спросил практичный Има.
- Мать его сказала, что там и хоронили. Я не летала, у меня и паспорта нет. Зато есть теперь свидетельство о смерти с гордой строчкой - "Эйлат. Израиль".
- Дождись меня, поедем домой вместе, - предложил Има.
- Услуга "трезвый водитель"?
- А водитель трезвый? - не поверил Има. В Басиных разных глазах ничего нельзя было увидеть, только легкое безумие, почти неуловимое, на нижней границе нормы.
- Я не изменяю себе, - отвечала Бася, - я все еще буши, как ты говоришь.
- Дождись меня, не уезжай, - попросил Има, - Наталья Марковна, не отпускайте Баську.
Старуха молча и часто закивала. Има быстрым шагом направился в комнату, где за ковром пряталась дверца - то ли в ад, то ли в иные миры.
На улице Има отпустил такси и сел в Басин "жучок". Машина завелась, зачихала, закашлялась, белый дым окутал ее облаком, словно горную вершину.
- Так и не починили? - спросил Има.
- Нет, и теперь уже некому, - Бася вырулила на середину дороги и теперь старательно объезжала выбоины, полные талой воды.
Машина выехала на шоссе и кое-как набрала скорость. Има приоткрыл окно и закурил - не трубку, обычную сигарету.
- Ты больше не скучаешь без радио? - спросила Бася.
- Хочешь спеть?
- Привычка. Вторая натура... Я все время пою за рулем, иначе скучно мне и страшно.
- Так за чем же дело стало, маэстро?
Бася выдохнула и запела, тихо, медленно и печально, совсем не так, как в оригинале:
Winter's cityside
Crystal bits of snowflakes
All around my head and in the wind
I had no illusions
That I'd ever find a glimpse
Of summer's heatwaves in your eyes...
Има слушал - песня звучала как романс, и Бася пела ее, старательно артикулируя, как дети на утреннике - дрожало тонкое белое горло в черном вороте толстовки. Волосы ее - серебряные иглы - казались твердыми и жесткими, как осколки стекла. Руки в перчатках чуть подрагивали на руле.
- В гости не приглашаешь? - деревянным голосом спросил Има.
- Имаш, неужели ты меня - клеишь? - не поверила Бася.
- Конечно же, нет, - с облегчением отмахнулся Има, - просто подумал, что тебя это порадует. Так сказать, в трудное для страны время.
- Но учти - потом я нароюсь в кашу и уже никуда тебя не повезу, - уточнила Бася.
- Ничего, дойду пешком.
- И не страшно тебе, такому красивому, пешком, да мимо Лужников, да мимо милиции...
- Как говорил Толстой про Андреева - он пугает, а мне не страшно.
- Держите меня семеро - негр знает русскую классику лучше меня. Имаш, а негр - это обидное слово? Ты извини, если что не так...
- Мне не обидно, но ты можешь говорить "арап", если стесняешься.
Бася хихикнула и запела по-новой:
Neon on my naked skin, passing silhouettes
Of strange illuminated mannequins
Shall I stay here at the zoo
Or should I go and change my point of view
For other ugly scenes...
Но дома говорить им было не о чем. Бася сидела в кресле, бледная и безучастная, как будто всю ее кровь выпил и душу украл вампир, и явно ждала, когда Има уйдет. Има побродил по комнате, потрогал на полках корешки книг, переставил пару безделушек с места на место, попрощался и пошел к себе домой. На сердце у него было муторно и тошно - и Кузьму было жаль, и Бася без косичек, с мертвыми глазами, производила тягостное впечатление. Она улыбалась безжизненной улыбкой и не рвала носовые платки оттого лишь, что уже все платки были давно порваны.
Има вошел в подземный переход, светившийся истошным оранжевым светом. Ботинки гулко застучали по гранитным плитам. Навстречу шли люди, казавшиеся веселыми в ярком апельсиновом свете. Има остановился - словно что-то ударило его в грудь, отбросило, не пустило дальше - развернулся и почти побежал по коридору. Обратно, к Басе с ее обреченной пластиковой улыбкой настоящего буши.
- Что-то забыл? - Бася стояла на пороге в длинном белом платье и босиком. Име даже померещился в ее волосах веночек Офелии.
- Что это за платье? - Има отодвинул ее и прошел в квартиру. В воздухе пахло благовониями и ладаном. Надрывались Portishead.
- Это подвенечное платье, - пояснила Бася, - забирай что ты там забыл. И позволь мне наконец нарыться в кашу.
Има взял ее за плечи и развернул к себе. Подвенечное платье было без рукавов, и длинные перчатки в Басином наряде без труда заменяли бинты, намотанные от запястья до локтя, подвенечные парадные бинты с проступающими полосами крови. Басины босые ноги оставляли на паркете чуть заметные кровавые следы.
- Что ты делаешь? - спросил Има. Бася не была ему ни другом, ни любимой девушкой, но даже абсолютно чужую бабу грешно бросать вот так умирать.
- Я не знаю, - Бася вывернулась из его рук и села в кресло, поджав ногу - ступня, и верно, оказалась вся изрезана, похоже, что опасной бритвой, - Не думай, я не хочу умереть. Просто мне очень плохо, и я правда не знаю, что с этим дальше делать.
Има запустил пятерню в свои короткие дреды.
- Переоденься во что-нибудь менее романтическое, - произнес он наконец, - можешь даже заклеить ноги пластырем. И возьми с собой паспорт.
Самолет приземлился и покатился по взлетной полосе, как пишут литераторы, "звеня и подпрыгивая". Бася проснулась:
- А ты почему не хлопаешь?
- Ты же не хлопаешь в маршрутке, - ответил Има.
"Вас приветствует аэропорт Храброво. Температура за бортом семь градусов выше нуля" - проговорил нечеловеческий голос, шипящий, как вампир.
- Жара, - удивилась Бася, - целых семь градусов жары.
- Здесь всегда теплее, - пояснил Има.
Дорога от аэропорта до города была как из детской сказки - деревья по обеим сторонам сплетали над нею свои ветви полукруглым сводом. В сумерках смотрелось ошеломительно.
- У тебя здесь родственники? - спросила Бася.
- У меня здесь работа время от времени, - отвечал Има, - и два гостиничных номера, которые сняла моя фирма. Типа офисы. В одном буду жить я, в другом поселим тебя.
- А так можно?
- Мне - можно, - Има улыбнулся, показав нутриевые зубы, - Завтра вечером я отправлю тебя домой. И в твой номер заедет Вова Шварцман.
- Понятно. Милосердие имеет свои границы, - ответила Бася, - Спасибо тебе. Ты меня удивил, значит, полдела сделано.
- Я покажу тебе подводную лодку и могилу Канта. Увидишь, в честь кого меня назвали. Только не просись в зоопарк - я не пойду, мне жалко животных.
- Здесь есть зоопарк?
- Еще какой. Калининградцы им гордятся.
Таксист, до этого обративший внимание пассажиров на аистиное гнездо и омелу, патетически воскликнул:
- Смотрите - дом барыги!
Как будто там стоял дом Пушкина. Ну да, возле одного из домиков припарковано было сразу штук пять такси. Бася удивилась:
- Тоже мне, невидаль.
- Здесь все очень дешево, - прокомментировал Има, и таксист зыркнул на него презрительно.
Город встретил их моросящим дождем. В промозглых сумерках не разглядеть было, ни каковы улицы, ни архитектурных изысков. Возле гостиницы радужными огнями фосфоресцировала пальма. Бася ужаснулась пальме и вошла в холл. Има взял на стойке ключи:
- Я бы посоветовал тебе сейчас поужинать и лечь спать.
- Поужинать в ресторане? Мне кажется, местные проститутки тебя уже приревновали.
И в самом деле, две женщины злобно следили за ними из кресел. Има приветливо им помахал.
- Закажи еду в номер. Заявим, что съел Вова Шварцман.
- А где сам Вова Шварцман?
- У любовницы, само собой, - развеселился Има. Лифт вознес их на седьмой этаж. Има отдал Басе ключ:
- Иди же, и не в чем себе не отказывай.
- И хастлера можно вызвать?
- Если тебе не жаль репутации Вовы Шварцмана...
Бася открыла дверь, оглянулась - Има стоял за ее спиной.
- А ты где?
- В соседнем, - Има подбросил в воздухе деревянный бочонок. Не поймал, уронил. С кряхтением поднял с пола...
- Имаш, ты действительно Собо, лоа прочности, стабильности и французского офицера.
- Иногда я чувствую, как отрастает форма, - усмехнулся Има и пошел к своей двери.
Бася захлопнула за собой дверь и упала на кровать, не зажигая света. Из приоткрытой форточки пахло снегом, хотя снега в этом городе не было. Возможно, носился в воздухе, не достигая земли.
Нужно было вставать, и звонить в ресторан, заказывать ужин. Хотелось пойти под горячий душ, смыть с себя дорогу и засохшую кровь - будет больно, но оно того стоит. Бася поднялась с кровати, вышла на балкон и посмотрела вниз - розовая пальма перед входом светилась, словно била струей артериальной крови. Снег не реял в воздухе, но было ощутимо холодно. Люди бежали внизу по своим делам - лбом вперед навстречу ветру.
Neon on my naked skin, passing silhouettes
Of strange illuminated mannequins...
Окошко соседнего номера слабо светилось - значит, Има был там. От этой мысли Басе сделалось тепло и спокойно - словно мягкий пуховый клубок перекатился в груди. Почему же помощь всегда приходит нам от тех, о ком мы даже не думаем?
Утром Бася вышла покурить на балкон, прежде чем зайти за Имой - уже в распахнутой шинели и армейских своих берцах. На соседнем балконе Има раскуривал трубку и смотрел на Басю иронически:
- Здорова же ты спать, матушка. Я уже столько дел переделал...
- Смотался на такси к тому домику у дороги?
- Фуй, Басья, дешево же ты меня ценишь. Готова к экскурсии?
Бася кивнула.
- Я зайду за тобой через пять минут, - Иму окутало облако вишневого белого дыма, и Бася вспомнила о своей несчастной машине, - вот докурю и сразу же зайду.
Экскурсия на подводную лодку закончилась если не позором, то конфузом. Има, перемещавшийся с медвежьей грацией внутри узких отсеков, зачем-то устремился вверх по лесенке и по пояс застрял в овальном люке, или в переборке - бог знает, как они в подводных лодках называются - как медведь в кроличьей норе. Басе пришлось тянуть его за ноги, пока никто не увидел. Хорошо еще, туристов поутру было не так много.
- И все оттого, что у кого-то слишком узкие двери, - ворчал Има, оправляя задравшийся свитер.
- Я не буду продолжать, - миролюбиво отвечала Бася, - но в подводники тебя бы не взяли.
- Я и не претендую, - отозвался Има, - у меня французское подданство.
- Что же ты здесь делаешь, Има?
- Мне здесь веселее. И у меня здесь невеста, - Има покопался в карманах куртки и вытащил полароидный снимок, - смотри, какая красавица.
Они уже выбрались из лодки и стояли на причале, на ветру, под пронзительным, болезненным мартовским солнцем. Бася взяла снимок - на нем запечатлена была девушка столь зазывного вида, что Бася еле сдержалась от возгласа "Это же проститутка!". Одни чулочные резинки напоказ чего стоили... Но на вкус и цвет, как говорится, товарища нет.
- Два вопроса, Има, - Бася вернула снимок, - Почему вы не уедете вместе? И как наличие невесты сочетается с нашей совместной поездкой?
- Первый ответ - она не хочет уезжать. По крайней мере пока. Она актриса, снимается в фильме. А второй - так я же не клею тебя, Басенька. Вот поверь.
- Спасибо, - скромно потупилась Бася, - ты настоящий друг. Что у нас на очереди - могила Канта?
- Кафедральный собор, ты хочешь сказать? Мы к нему и идем.
Они шли по мосту, и бешеный ветер бил в лицо - Басе пришлось натянуть капюшон, чтобы уберечь уши. Кисти Иминой шапки взволнованно трепетали.
- А Альбертину мы разве не пойдем смотреть? - спросила Бася.
- Ох... - тяжело вздохнул Има, - ну ты даешь. Альбертину разбомбили еще во вторую мировую. А в Вену или где она там сейчас я тебя не повезу.
- Ну я и дура! - застыдилась Бася.
- Ты знаешь слово "Альбертина" и что это такое, а это уже само по себе неплохо, - утешил Има.
В кафедральном соборе Басе непременно загорелось подняться на самый верх башни. Има еле поспевал за нею - куртку ему пришлось снять, а свитер на спине сделался влажным от пота. Бася неслась по винтовой лесенке как горная коза.
- Все, я больше не могу, - Има остановился на полпути к вершине, а Бася понеслась дальше - и выше. Здесь, на полпути, оборудована была уютная комнатка с диванчиком и столиком, и даже стояло пианино. Има подсел к пианино, поднял крышку. В детстве мама-француженка водила его к учителю музыки. В колониальной гостиной стоял белокрылый раскрытый рояль, за окном шумели пальмы и цвели бугенвиллии, колибри порхали над цветами, проносились кабриолеты и в них - дамы в очках и в шарфах. Все мешало Име заниматься. И выучил он всего одну мелодию - "I got you under my skin" - такой уж странный вкус был у его преподавателя.
Бася, раскрасневшаяся и довольная, возвращалась с вершины башни. Ничего интересного на вершине не оказалось, но главное - она добралась туда и посмотрела. Откуда-то снизу неслась тихая, умиротворяющая мелодия, напоминающая одновременно о детстве и о гангстерах. Бася замерла на ступеньке - зрелище поистине потрясающее открылось ее взору. В чопорной немецкой гостиной за пианино сидел высоченный, чернейший негр в жизнерадостной перуанской шапочке с кистями, и наигрывал, поминутно сбиваясь и начиная снова, и напевал тихонечко себе под нос:
I'd tried so not to give in.
I said to myself: this affair never
will go so well...
Бася сидела на лавочке и все пыталась осилить своего Гантенбайна. Сердобольные реквизиторы пожертвовали ей полотняный зонт от солнца, но к полудню солнце вознеслось в зенит и жарило совсем уж невыносимо. Лита блистала в свете софитов - без перекуров и перерывов - а на балконе ворковали по-французски актер Юго и продюсер Либерман, то ли мирились, то ли ссорились, кто их, влюбленных, разберет. В книге сюжет заворачивался, как лента Мебиуса, и Бася подумывала уже, не сбежать ли домой, пусть Литка сама добирается после съемок. Черная тень закрыла солнце - стало полегче дышать.
- Привет, Има.
- Почему ты не сидишь на аллее, в тени?
- Я смотрю на балкончик, - Бася поясняюще кивнула. Двое на балконе то ли обнимались, то ли толкали друг друга.
- На этих двух голубцов? Зачем?
- Не на них, я жду, не выйдет ли моя Литка. Предваряя твое осуждение - да, такая я маниакальная мать.
- Да я и не осуждаю, - сокрушенно отвечал Има. Бася подняла голову от своей книги и внимательно на него посмотрела:
- Что, Вася, репка?
- Убит ли я? Увы, - поморщился Има, - Бась, как ты с этим жила? Оно вообще когда-нибудь кончится?
- Не-а, Имаш, не кончится, - отвечала Бася, - но потом привыкаешь. Мы не можем вылечиться, но можем научиться жить со своими болезнями. Ты на машине? - Бася захлопнула свою книгу.
-Да, а что?
- Знаешь, я тебя не особо тогда расспрашивала - просто пошла за тобой и все. И ты не спрашивай. Стартуем?
Бася поднялась со скамейки, отбросила в один куст книгу, в другой - нелепую шляпу. Очки сверкнули на солнце голубоватым бликом, как у анимешного злодея.
- Стартуем, - подтвердил Има. Влюбленные на балконе прекратили драться и смотрели на них сверху вниз с живым интересом. Бася обернулась и крикнула по-французски как можно громче:
- Юго, скажи Литке, что я уехала! Срочное дело!
Потом протянула Име руку и повела за собой - вдаль по тенистой аллее. На выходе из аллеи Има полуобернулся назад:
- Бась, за нами бежит твой гусар.
Конский топ слышался по аллее. Бася остановилась, посмотрела - к ним несся кавалергард в белом мундире, с развевающимися волосами, красный и запыхавшийся.
- Юго? Ты что, смылся со съемок? - спросила Бася, когда кавалергард, наконец, добежал до них и остановился, переводя дыхание.
- Я больше не снимаюсь, - забыв про все уговоры и про изучение русского языка, на своем родном французском выпалил Юго, - меня больше не будет в фильме.
- Выгнали? - тоже по-французски спросил Има.
- Нет, просто Дантес им больше не нужен. Его роль кончилась. Бася, можно я поеду с тобой?
- Мы не домой, Юго, - Бася на какой-то миг ощутила себя Дамианом де Вестером в окружении толпы прокаженных, - и потом, на тебе эта форма...
- На мне еще и грим господина Дантеса, - уточнил Юго, - но форму я верну им завтра. Не прогоняй меня, Бася...
Бася хотела возразить - ты даже не знаешь, куда мы едем. И на фига ты нам там сдался? Но Има сочувственно глянул на красного растрепанного Юго и произнес:
- Сцена затянулась. Если вы с нами, барон, то прошу поспешить, - и быстрым шагом направился к выходу из парка.
- А что, Дантес барон? - спросила Бася у Юго.
- Вообще-то да.
В машине Юго угнездился на заднем сиденье - жестком, узеньком, предназначенном скорее для чемодана. Бася отняла у Имы ключи и села за руль со словами:
- Так будет быстрее. Иначе замучаюсь повороты показывать.
Има с недовольным лицом уселся рядом с нею, и машина рванула с места - именно рванула, как могут только спорткары. Была - и уже нет.
Иму терзало дежа ву - Бася за рулем, прекрасный блондин на заднем сиденье... Басе оставалось только запеть. Но она не запела, спросила:
- Юго, тебя Либерман выгнал из фильма?
- Да нет же! - отмахнулся Юго, - Меня уже отсняли, я свободен, как ветер.
- Что-то ты темнишь, шевалье, - не поверила Бася.
- А почему шевалье? - не понял Има.
- Оттого что де Лоррен. Это сценический псевдоним нашего пупусика, - пояснила Бася.
- Занятно, - оценил Има и посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы оценить - похож, не похож? Юго на заднем сиденье поднял подбородок и приосанился.
- А настоящее имя ваше как? - спросил Има.
- Не скажу, - отвечал Юго.
- Не скажет, - подтвердила Бася, - так что у тебя вышло с Либерманом, Юго?
- Уже ничего, - Юго с любопытством смотрел в окно на деревенские домики - машина неслась по загородному шоссе, - Меня пригласили в полный метр, а у бедняги Либермана были на меня какие-то свои нелепые планы. Но сама понимаешь - где сериалы, и где полный метр. Главная, между прочим, роль.
- Поздравляю, - с чувством проговорила Бася, - нам с Литкой о полном метре только мечтать. А что за фильм?
- "Spirited head". Могу показать тебе сценарий.
- Борони бог, - отмахнулась Бася, - боюсь, меня тогда совсем жаба задушит. Давайте остановимся, купим поесть. Шаурма или Макдо? Голосуем, мальчики!
- Макдо! - хором отвечали "мальчики".
Машина свернула с шоссе на дорогу поменьше, затем на совсем плохую дорогу и, наконец, на проселочную.
- Подвеска, - вздохнул Има.
- Я аккуратненько, - утешила Бася.
- Сколько мы проехали? - спросил Юго. Он лежал на заднем сиденье в странной позе, задрав ноги в кавалергардских ботфортах, и Има не на шутку опасался за потолок машины.
- Двести километров, - Бася вырулила на ровную, с зеркальным асфальтом дорогу. По правую руку расстилалась водная гладь, - Вот наша дорога.
- Наша - в смысле приехали? - уточнил Има.
- Наша - в смысле Полковник ее асфальтировал. Полковник - это мой муж.
- А почему Полковник? - удивился Юго.
- А почему ты де Лоррен? - Бася остановила машину перед закрытыми воротами, - Вот ты у нас де Лоррен, а он - Полковник. Нравится так человеку.
Бася пошарила в своей торбе, нашла на дне здоровенный ключ, как от каморки папы Карло, вылезла из машины и пошла открывать ворота. После недолгой возни ворота распахнулись, Бася вернулась в машину:
- Закрывать не будем, кому мы нужны.
Машина медленно вползла за забор. Впереди расстилался луг, заросший высокой травой, и кисточки тимофеевки трепетали на ветру. За лугом металлически блестела вода, и над водой возвышался небольшой, в облупленной краске дебаркадер.
- Твой? - спросил Има.
- Нравится? Третий год пытаюсь продать, - Бася вышла из машины. Има и Юго вылезли следом за ней. Юго шагнул в высокую, по пояс, траву и бродил среди травы, как звезда эстрады в клипе. Сорвал травинку, потянул в рот. Бася пожала плечами:
- Странный парень, - и пошла к дебаркадеру, открывать. Има взял из машины пакеты с едой и последовал за ней. Оглянулся на Юго:
- В этой форме он как будто с Репербан.
- Он и есть с Репербан, - ответила Бася, - если не любишь мальчиков, поосторожнее с ним. Юго собирает головы.
Бася пошла дальше, Има встал на причале со своими пакетами - хотел окликнуть Юго, но не решился. Юго бродил по берегу в своей белой форме, играл травинкой и смотрел мимо Имы, мимо дебаркадера - какой-то синтез происходил в это время в его актерской голове, возможно, выстраивались какие-то следующие уже роли. Има не стал его будить и направился вслед за Басей.
Внутри дебаркадера было сумрачно и печально. Мебель накрыта была пыльными полотняными чехлами, на обеденном столе валялись остатки каких-то предыдущих трапез.
- Мы живем в Словении, - объяснила Бася, - и сюда почти не приезжаем. А муж мой и вовсе в России в федеральном розыске.
- За что?
- Организация заказного убийства. Он у меня социопат, - криво усмехнулась Бася.
- Может, позовем нашего принца? - предложил Има.
- Захочет - сам придет. Юго мальчик самостоятельный. Надо только еды ему оставить, а то неудобно, - Бася вытащила из пакета гамбургер и принялась жевать.
- Так он актер или хастлер? - уточнил Има.
- Он актер, и совсем не плохой, но в жизни чего только с человеком не бывает, - пояснила Бася, - Литка говорит, что он очень хорошо играет.
Има взял пакет с едой и уселся в кресло.
- Чехол бы снял, - сказала Бася, - попу потом не отстираешь.
- Переживу.
- Можно выкатить катер и покататься, - предложила Бася.
- Давай. А что это - река, озеро?
- Водохранилище.
Юго белой тенью возник на пороге - в ботфортах, с травинкой в зубах. Что-то было в нем потустороннее, из-за белой формы, наверное.
- Юго, ты будешь кататься на катере? - спросила Бася.
- Спасибо, на воде меня укачает и моя форма перестанет быть белой, - церемонно ответствовал Юго.
- Оставайся на берегу, сухопутная крыса.
Юго зябко передернул плечами, взял со стола милкшейк и начал пить, пачкая губы белой пеной - и не исключено, что нарочно. Он взглядывал исподлобья то на Басю, то на Иму.
- А почему де Лоррен, Юго? - спросил Има, - Почему вы выбрали именно этот псевдоним?
- Моя родина - Лотарингия, - пояснил Юго со сдержанным достоинством, - ну, и в память о знаменитом негодяе. А Има Собо - ваше настоящее имя?
- Я не актер, чтобы брать псевдонимы, - отвечал Има чуть брюзгливо, - Собо - фамилия моей матери, а в России разве что Бася знает, что она означает.
- Я знаю, - возразил Юго, - и в какой-то мере я сейчас одержим именно вами, лоа французского офицера, - Юго дотронулся до своей белой формы. Голос его при этом был самый русалочий, и в самом Юго было что-то от русалки, вот-вот готовой увлечь на дно зазевавшегося купальщика.
- Юго, окстись, - по-русски одернула его Бася, - хватит кадрить моего старого друга.
Юго рассмеялся таким же русалочьим, горько-зовущим смехом, и тут же - словно отключил в себе соблазнителя, как будто лампочка в нем моргнула и погасла - и с безучастным уже лицом присосался опять к своему милкшейку. Има с интересом следил за этой внезапной переменой.
- Мы едем кататься? - напомнила Бася, - одной мне не выкатить катер.
Катер нарезал фигуры по серо-стальной глади водохранилища. Солнце, скрытое рваными тучами, светило с небес слабо и неясно. Дебаркадер со своей облупившейся краской и старомодным деревянным декором - резные колонны, полукруглые арочки - выглядел в сумеречном свете и вовсе как тревожная картина художника Хоппера.
В раскрытые ворота въехала стремительная черная машина, затормозила в сантиметре от Иминого спорткара. Из машины вылез человек, тоже с ног до головы в черном, с нахмуренными изломанными бровями, и летящей походкой направился к дебаркадеру. Все было в нем от аллегории возмездия и даже от демона смерти - черный костюм, длинные черные волосы и раскосые черные глаза, горящие гневом. Волосы его и пиджак хищно трепетали на резком речном ветру. Ангел гнева взошел на пирс, пересек дебаркадер и в недоумении остановился на пристани:
- Это что еще за блядский цирк?
Он замер, потрясенный открывшейся картиной. Вдали в призрачных водах таял уходящий катер, на пристани в эффектной позе и в белой форме красовался кавалергард Юго де Лоррен - точь-в-точь как мужик в чулках на причале, из "Гибели богов".
- Как вы вошли? - на своем картавом русском спросил Юго, и аристократическим жестом выбросил в воду окурок, свинья такая.
- Вы не закрыли ворота, - отвечал черный ангел. Он словно раздумывал - сейчас начать все крушить или дождаться возвращения катера. Юго, впрочем, смотрел на него бесстрашными широко раскрытыми глазами, и если чего и боялся - только того, что прекрасный принц вдруг уйдет.
- Вы Полковник? Муж Баси? - уточнил Юго, он уже знал, что это так. Полковник не удостоил его ответом.
- Моя жена там? С негром? - спросил он, гневно указывая на водную гладь.
- Вам не о чем беспокоиться, - Юго говорил, с трудом подбирая русские слова, - Это ... мой негр.
Полковник усмехнулся и смерил его оценивающим взглядом. Юго задрал подбородок и надменно глянул на Полковника сверху вниз - хотя были они одного роста - так смотрит вельможа на смерда под копытами своей лошади. На Полковника, впрочем, роковые взгляды не очень-то действовали.
- Оба полупокеры, - пробормотал он, и Юго непонимающе поднял соболиные брови, - Ничего, подождем.
Полковник подошел к самому краю пристани и помахал далекому катеру. Кожаные подошвы бесценных итальянских ботинок заскользили на мокром, отполированном дереве, Полковник пошатнулся, Юго ринулся было его поддержать, но черный принц отпрыгнул от него, как ошпаренный:
- Не трогай меня, парень, - тихо и грозно проговорил Полковник сквозь зубы, - Просто не трогай.
Юго пожал плечами и снова принял позу, как для фотосессии. Катер приближался к пристани. Полковник ждал, и огненный взгляд его вспарывал водную гладь.
- Мон колонель! - прокричала Бася, высовываясь из катера, - Кажется, мы продали дебаркадер!
Полковник молча подал ей руку, помог выбраться. Име он предоставил вылезать самостоятельно.
- Ничего не хочешь мне сказать? - со зловещим спокойствием спросил Полковник у Баси.
- Только давай тет-а-тет, - Бася взяла его под руку и увлекла за дверь. Има и Юго переглянулись, и Юго драматически закатил глаза.
- Как ты это объяснишь? - сурово спросил Полковник. Бася смотрела ему в глаза - так дрессировщик смотрит на готового прыгнуть хищника:
- Има сегодня похоронил жену. Как ты думаешь, могут у нас с ним быть после этого шашни?
- Зная тебя... - начал было Полковник.
- Ну да, ты меня знаешь - я дурная мать Тереза для всех страдальцев мира. А ты хочешь - чтобы только для тебя.
- Да, - подтвердил Полковник с некоторым смущением, - И что? Ты же моя.
Бася рассмеялась и сжала ладонями его виски - так, что раскосые глаза сузились и разъехались еще дальше:
- Как ты приехал? Ты же в розыске?
- Так приехал не я, а белорус Левон Жидович. Нормально, на автобусе через Польшу, - Полковник смотрел на Басю узкими глазами, и злоба и животная ревность уходили из него через Басины ладошки - растворялись без следа в бесконечности вселенной, - Лита сказала, что ты на нашем причале с двумя педрилами, тут у меня говно и вскипело.
- Один из педрил покупает у тебя этот гребаный причал, - напомнила Бася.
- Не факт, что я его продам, - насупился Полковник.
- Да пожалуйста, - разрешила Бася, - сто тысяч долга за электричество, еще сотня - налоги. Конечно, не продавай. Жди, когда государство отберет.
- Поклянись, что у тебя ничего с ними не было, - проговорил Полковник, - ни с одним из этих полупокеров. Поклянись ребенком.
- У меня не было ничего ни с одним из этих полупокеров, - спокойно ответила Бася, - и ты знаешь, что ребенком клясться нельзя.
- Поклянись моим здоровьем.
- Идиот, - вздохнула Бася, - пожалуйста - клянусь. Поехали домой, они уже решили, что ты меня убил.
Има и Юго подслушивали под дверью - не началась ли драка? Не пора ли вмешаться? Правда, Юго мало что понимал.
- Не нравится мне, что нас назвали полупокерами, - прошептал Има.
- Незачем было подслушивать, - тоже шепотом отвечал Юго, - и пусть он считает себе что хочет. Он просто ебобо, а на дураков не обижаются.
- Может, скрутить его, пока не поздно? - предложил Има.
- Бася нам этого не простит, - предостерег Юго. Бася выглянула на палубу:
- Чего не прощу?
- Има предлагает скрутить твоего мужа, - ехидно ответил Юго.
- Вы не справитесь, - с сожалением признала Бася, - он уголовник, а вы - обычные люди.
- И? - не понял Има.
- Воин, чей жизненный путь - бесконечный вызов, - монотонно пояснила Бася, - ты же поклонник бусидо.
- Это не бусидо, это дурацкий Кастанеда, - возразил Има.
- Вы все тут психи, - капризно проговорил Юго, - я хочу домой.
- Сейчас, Юго. Пусть господа договорятся о купле-продаже, а мы с тобой пойдем побродим в высокой траве. Полковник, выходи!
Полковник спустился по лесенке, почему-то с верхней палубы:
- Он знает, что земля в аренде и наша только пристань?
- Знает, - отвечал Има, - и он хотел бы увидеть все документы, прежде чем что-то обсуждать.
- Пойдем, Юго, - Бася взяла Юго под руку и потянула прочь - Полковник зыркнул на них огневыми своими очами, но сдержался, промолчал, - не будем мешать нашим лендлордам. Пусть торгуются с миром.
Солнце клонилось к закату. Бася и Юго встали на пирсе, и Юго признался:
- Я сказал твоему мужу, что Има мой парень.
- Я догадалась. Глупо, но спасибо.
Бася оглянулась, мысленно прощаясь с пристанью. Это место помнило и лучшие, и худшие годы ее бестолковой жизни. А Има откроет здесь ресторан, или гостиницу, или бордель - а может, и все это сразу.
Дети хоронят останки коня,
Там лишь кишки и шкура его...
Басе пришлось возвращаться домой на машине Полковника в компании с Юго. Полковник так увлекся разговором с Имой и возможностью прокатиться с ветерком на спорткаре - ему удалось запугать Иму трудностями обратного пути, и бедняга доверил Полковнику ключи от своей машины. Не зря Полковник давным-давно начинал свою криминальную карьеру как аферист на доверии. Бася с тоской следила за их сближением. Все внезапные дружбы Полковника заканчивались чем-нибудь неприглядным, хорошо, если просто дракой.
Бася вела машину по сумеречным загородным дорогам - Имина машина давно умчалась, оставив далеко позади скромный арендованный рыдван, в котором ехали Бася и Юго. В меркнущем свете дорогу перебегали зайцы.
- У нас дома тоже полно зайцев, - вспомнил Юго.
- У вас во Франции?
- В Лотарингии, - уточнил Юго, - как думаешь, твой муж уже понял, что Има никакой не гей?
- Я думаю, он понял это сразу, - ответила Бася, - иначе бы не сел в его машину. У Полковника мозги очень своеобразно устроены.
- Он сказал, что до него нельзя дотрагиваться...
- Нельзя дотрагиваться, нельзя брать его вещи и есть из его посуды. Это криминальная культура, Юго, и я вряд ли смогу тебе объяснить, зачем это все. Это идиотизм, да. И я не знаю, как вы будете жить с ним в одной квартире.
- Я завтра улетаю, - напомнил Юго, - а до завтра как-нибудь продержусь. Хотя это, конечно, унизительно.
- А кто спорит, - вздохнула Бася, - криминальная культура - здание, возведенное на фундаменте шовинизма и неравноправия.
- Это, наверное, не мое дело, - начал было Юго, - но твой Полковник - ревнивое злобное чудовище.
- Это не твое дело, Юго, - ответила Бася, - и я знаю, что у меня за муж.
Когда они приехали домой, в квартире была только Лита. Смотрела на кухне фильм с ведром попкорна.
- А где папа? - спросила Бася.
- Они с негром зашли и тут же ушли, - поведала Лита. Без грима ее лицо казалось совсем детским, и ничего в этой бледной лохматой девчонке не было от блестящей придворной дамы в белом муслиновом платье.
- Не нравится это мне, - задумчиво проговорила Бася.
Юго уселся на банкетку в коридоре и с трудом тянул с себя ботфорты.
- Лита, сможешь завтра вернуть эту роскошь реквизитору? - по-французски спросил он Литу.
- По-русски, Юго, - напомнила Лита.
- Уже не надо, - отвечал Юго. Он победил один сапог и принялся за второй. - Завтра я улетаю. Поздравь меня.
- Утвердили? - не поверила Лита. - В "Spirited head"? Ты же просто зашел покидать реплики Клаусу... Ну почему! - Лита упала в отчаянии на кухонный диванчик, взметнулись ноги в ушастых заячьих тапках.
- Главная роль, Лита. Демон, - добил ее Юго.
- Демон - в смысле черт? - уточнила Бася.
- Это имя главгероя, - обяснила Лита, - в этой его засраной "Голове". Вот почему Юго все хотят, а меня никто? За него все дерутся, а меня берут в фильм, только если папаша угрожает расправой?
- Не преувеличивай, - робко начала Бася.
- Горький опыт продажи себя, - Юго взял из чемодана футболку и джинсы и встал на пороге ванной, - Ты уверена, Лита, что хочешь иметь подобный опыт?
И скрылся в ванной, взметнув полотенца. Бася и Лита переглянулись.
- Не завидуй, - наставительно произнесла Бася, - при ближайшем рассмотрении выясняется, что нечему завидовать. Видишь, его взяли не за актерский талант, а совсем за другое. Ты что, тоже так хочешь?
- Мне не предлагают, - надулась Лита.
- Пусть бы только попробовали!
В ванной зашумела вода. Лита взяла свой попкорн и включила по-новой фильм. Бася подсела к ней:
- Что папа говорил, когда уходил?
- Чтобы мы ложились и его не ждали.
- И не сказал, куда уехал?
- А он обычно что - говорит?
В пять утра за Литой и Басей приехала машина и увезла - Литу сниматься, а Басю - сидеть на скамейке с новой книгой. Тогда же, в пять утра, явился домой и Полковник, побродил, покачиваясь, по квартире, поматерился, помешался под ногами у злобной ненакрашенной Литы и повалился спать - с храпом и поперек кровати.
Юго проснулся от этого его храпа и оттого, что за несколько месяцев съемок приобрел привычку вставать рано. Полковник за стеной выдавал сложнейшие рулады - что полностью соответствовало его злодейскому образу. Юго влез в джинсы, раскрыл сценарий предстоящего ему "Spirited head", прочитал несколько листов и соскучился. История юного военного, которого любовник-покровитель пристроил в секретари к своей молодой жене - будто и не догадывался, что люди по природе свой как минимум бисексуальны. Как ни банально, герой тут же влюбился в свою высокую патронессу - впрочем, фильм основан был на историческом материале, а тут банальность неизбежна.
Юго задумался о рисунке роли, о парадоксальной способности гомосексуалистов обожествлять некоторых женщин и о том, что сценарий дерьмо. Впрочем, начинающему актеру грешно капризничать. До самолета оставалось восемь часов. Юго отложил сценарий, раскрыл на коленях ноутбук - коллега Клаус обещал прислать запись их совместных проб, и не обманул. Юго воткнул наушники - чтобы не разбудить чудовищного Полковника - и открыл первый из присланных файлов. Больше всего на свете он любил себя - на сцене, в зеркале и на экране.
Режиссершу звали Кара Ян - почти как знаменитого дирижера. Пока Клауса гримировали для проб, Юго слонялся бессмысленно по съемочному павильону, и Кара Ян узнала его и попросила - не сильно, конечно, упрашивала - покидать Клаусу ответные реплики. "Ты знаешь немецкий, ты учился в Сорбонне и твоя мама графиня - кто лучше тебя подыграет претенденту на роль камер-юнкера".
Юго пробежал глазами текст - он запоминал такие небольшие отрывки после четвертого прочтения, театр давал о себе знать - и спросил со смехом:
- Кариш, я не вижу ремарки - "отоваривает в грызло".
- С чего это? И где? - удивилась манерная черноглазая Кара Ян.
- Смотри, они оба мальчики, один из них впридачу слегка гоповат, и когда собеседник его спрашивает - "Говоришь ли ты по-гречески?" - в ответ должна быть соответствующая ремарка. Ведь он его как-никак клеит...
- Сорбонна тебе только навредила, - отвечала сердито Кара Ян, - Актеру вредно быть излишне образованным. И вся соль в том, что клеит-то он клеит, а собеседник его не понимает. Ты знаешь, что значит говорить по-гречески, а он - нет.
- А кто они вообще такие?
- Камер-юнкер герцогини и камер-юнкер малого двора. Что-то вроде двух вермфлаше для высоких особ с функцией камердинера. Миньоны.
- То-то знакомое слышится в их диалоге. Словно два хастлера на бульваре Санта-Моника договариваются провести вместе вечер, если не дождутся клиентов.
- Странные у тебя ассоциации, Юго, - поморщилась Кара Ян, - Ты не отыгрывай слишком ревностно, а то у меня Клаус потеряется.
Клауса тем временем загримировали. Он сидел на высокой банкетке - банкетка должна была изображать подоконник - дворца или замка - и сосредоточенно читал что-то из раскрытой папки, и задумчиво крутил в пальцах цепочку серебряной закладки. Как гопник четки.
- Юго, пошел, - скомандовала Кара Ян.
Юго выдохнул, отбросил волосы со лба чуть истерическим движением и бесшумно приблизился. Перетек, как ртуть - куда только делась его угловатая мальчишеская пластика. Клаус читал, не обращал на него внимания. Юго несколько раз щелкнул пальцами - так, словно одновременно отбросил кружевной манжет.
- Хороший секретарь всегда на службе? Изучаешь документы?
- Изучаю руководство по конной выездке. Дрессировка и фигуры над землей, - Клаус продолжил играть серебряной цепочкой закладки.
- Если ты хочешь, я могу показать тебе нашего Плювинеля, "Наставление королю в искусстве верховой езды". При условии, конечно, что ты читаешь по-французски.
- Если я француз и умею читать, читаю ли я по-французски? - с оттенком обиды отвечал Клаус, - Не думал, что господин, вчера на прогулке летевший с коня, интересуется подобными книгами.
- Мой старший брат, неистовый Гасси, блестящий офицер и дипломат, интересуется подобными книгами. А господин, летевший вчера с коня, может показать тебе эту книгу, если прекратишь вредничать. Ты прав, меня не интересуют ни выездка, ни Плювинель. Верховая езда, охота, - Юго сощурил глаза, как сытый кот, - Интересно становится, если вложить в эти понятия другой смысл. Нечто совершенно иное...
- Неужели ты философ, Рене?
- Если говорить о философии глубокого погружения, пожалуй, я и в самом деле философ, - Юго двумя пальцами взял из руки Клауса серебряную цепочку и потянул к себе, - Милый мой, образованный Эрик, ты читаешь по-гречески? Ведь те, кто читает по-французски, часто знают и греческий язык.
- Увы, - рассмеялся Клаус, - Я и на латыни читаю с трудом. Если бы окончил курс в Альбертине - может, и знал бы твой греческий.
Юго выпустил цепочку из пальцев, и та повисла, раскачиваясь. Юго спросил - глаза его смеялись, но голос звучал чопорно и прохладно:
- Как здоровье вашей божественной супруги? Помнится, она вот-вот должна была разрешиться от бремени?
- Не знаю, Рене, - мрачно отвечал Клаус, - писем от нее нет, и я не знаю.
- Давно ли нет писем?
- Две недели.
- Ты паникер, Эрик. Почтовая карета увязла в майской грязи и застряла. Завтра вытащат ее из лужи, и ты узнаешь, что у вашего древнего рода появился наследник. Или наследница.
Клаус пронзительно глянул снизу вверх на Юго, тот улыбнулся ему нежно и ободряюще...
- Стоп! Спасибо, ребята, - Карая Ян подошла к ним, - Юго, ты бог эпизода. Затер-таки беднягу Клауса. Жаль, что ты слишком высок для этой роли и к тому же блондин.
- А в твоем фильме нет высокого блондина? - поинтересовался Юго.
- Есть, главная роль, - усмехнулась Кара Ян, - так что не раскатывай губу.
- Кариш, пришли мне эти пробы, мне кажется, забавно вышло.
Юго не слышал - из-за наушников - что храп в соседней комнате давно стих. Полковник постоял на пороге, заглянул в ноутбук из-за спины Юго и остался недоволен увиденным. Побрел на кухню, напился молока из холодильника - с кашлем и с матерком. Ввалился в туалет, закрылся там и затих. "Мужчина-загадка. Такой красивый и такой мудак" - подумал Юго. У него оставался еще один файлик с пробами, снятый сразу вслед за первым - уж неизвестно, что Кара Ян хотела себе этими пробами доказать...
Предполагалось, что действие происходит на крыше праздничного павильона, под сполохами ночного фейерверка. Клаус стоял, задрав голову и утирая предполагаемые слезы.
- Отчего ты плачешь? Кто-то арестован? - Юго бесшумно появился у него из-за спины. Впрочем, во время салюта это было несложно.
- Я получил письмо, - отвечал Клаус и взволнованно высморкался, - у меня родился сын, поздравь меня, Рене.
Клаус отшвырнул под ноги грязный платок, и Юго протянул ему свой:
- Что ж, поздравляю, благородный род не прервется и фамильные богатства не останутся без наследника... Как думаешь, кто извлек почтовую карету из дорожной грязи и нес к тебе это письмо в своем клюве, как голубь?
- Ты, Рене? - Клаус недоверчиво уставился на собеседника.
- Я люблю тебя, Эрик, и уже все это видят - кроме тебя, - Юго забрал у Клауса платок и сам вытер его (глицериновые, воображаемые?) слезы, - Научись наконец пользоваться пудрой, и ты сразу прекратишь рыдать - как я. Я подумал было, что в письме твоем что-то ужасное, и уже раскаялся, что доставил его тебе...
- Что ты понимаешь, - сердито ответил Клаус, - Первый ребенок! Сын! Разве можно оставаться бесчувственным?
- Легко, - пожал плечами Юго.
- Это потому, что у тебя нет своих детей...
Юго улыбнулся, лукаво сощурил глаза:
- Моему сыну десять лет.
Клаус уставился на него недоумевающе:
- Ты шутишь? И сколько же тогда лет тебе? И чей этот чудо-ребенок?
- Чудо-ребенок? - рассмеялся Юго легко и беззаботно, - Пожалуй, ты прав. Если бы только ты знал, как ты прав, Эрик! К сожалению, моя честь не позволяет отвечать на твои вопросы.
- Даже - сколько тебе лет? - усмехнулся Клаус.
- Это я могу тебе сказать - но только шепотом, - Юго опустил ресницы, тут же вскинул подбородок и взглянул на Клауса одновременно испуганно и храбро, как смотрят очень маленькие дети. Сделал шаг к нему (тут сценарий предписывал ему подняться на цыпочки, но эти актеры были одного роста) и, чуть касаясь губами, что-то прошептал ему на ухо. Этот шепот, почти переходящий в поцелуй - Юго сыграл его так убедительно, что эротические мурашки пробежали по спине не только у Клауса - у всей съемочной группы.
- Спасибо, мальчики! - Кара Ян подлетела к ним, довольная и сияющая, - Клаус, свободен. Ты отлично сыграл. Историческая справка - твой сентиментальный персонаж со временем развился в злющего диктатора. А тебе, Юго, я дам еще один текст - попробуй показать мне точно такого же Рене.
- Но уже не Рене? - уточнил Юго.
- Уже не Рене, - усмехнулась Кара Ян, - блондина Демона. Я сдаюсь. Не хочу тебя упускать.
Юго церемонно поклонился - настоящий кавалер - в поклоне почти коснувшись пола листами сценария. Не коснулся, конечно - знал, что это дурная примета.
- Порода, - с упоением проговорила Кара Ян, - Сорбонна, мама-графиня...
- Гори они в аду, - неслышно прошептал Юго.
Третий файлик был - пробы на того самого блондина Демона, но Юго не стал их смотреть. В них уже не было Клауса. И - надоело.
Нужно было заказать такси, посетить душ, да и утренний кофе в размере литровой чашки давал о себе знать. Юго вытащил из ушей наушники и отставил ноутбук. Полковника не было ни слышно, ни видно - то ли вернулся в постель, то ли все еще сидел в туалете. Юго подошел к двери туалета и осторожно дернул за ручку - дверь охотно подалась. Открывшаяся мизансцена напомнила Юго об огневых деньках на бульваре Санта-Моника и о ныне покойном его квартирном сожителе Ренаре, по прозвищу Упоротый Лис. Ренар этот обожал вот так же отрубаться на унитазе и затем пускать героиновые сопли. Юго трижды спасал его никчемную жизнь и трижды - получал за свою инициативу пинков.
- Спасибо, хоть штаны не снял, - проворчал Юго. Полковник сидел на крышке унитаза в костюмных брюках и в белой футболке, как сериальный мафиози. У ног его валялся инсулиновый шприц. Юго взял в ладони его запрокинутое восковое лицо и привычно отвесил несколько пощечин - жизнь с Ренаром навсегда поставила ему руку в этом деле. Впрочем, пощечины ничему не помогли - Полковник даже не дышал. Юго взял его под мышки и выволок бесчувственное тело в коридор. Килограмм в этой туше было не меньше ста - и дотащить всю эту мускулистую красоту до ванной не представлялось ни малейшей возможности. Юго уронил тело в коридоре и сам сел на пол рядом - среди брошенной обуви и коридорных пуфов. Полковник не дышал.
- Ты еще умри здесь, у меня на руках, - злобно прошипел Юго, уселся верхом на Полковников античный торс и попытался сделать искусственное дыхание - несколько раз надавил, как мог, на грудную клетку. Бесполезно. В ход пошли оплеухи и дыхание рот в рот - и Юго страшно было и оттого, что Полковник не очнется и Юго ждет русская тюрьма, и оттого, что Полковник очнется и убьет его за все эти поцелуи и поруганную честь криминального барона. К тому же целовать бесчувственную колоду - не лучшее из эротических приключений. После очередного спасительного поцелуя Полковник задышал и тут же захрапел. Юго не без удовольствия отвесил ему еще пару оплеух - раскосые мутные глаза открылись, Полковник спросил растерянно:
- Почему я здесь?
Юго сложно выругался на смеси немецкого и французского и, внезапно вспомнив, выпалил русское слово:
- Передоз!
Юго все еще сидел верхом на спасенном им наркомане, и кое-что - собственно, то, на чем он сидел и забавные метаморфозы этого кое-чего - подсказывало ему немедленно бежать прочь. Слезть с подопечного и бежать - пока не повторилась история с Ренаром. Юго сполз на пол - встать и уйти не было сил - сел рядом с Полковником, опираясь на чью-то туфлю и глядя на спасенного с бессильной злобой, и произнес по-немецки (кажется, Бася говорила, что муж ее учил немецкий в школе или в училище):
- Мне пришлось пару раз отоварить вас по щам. Простите, если это ранит вашу честь. Вопрос стоял - или жизнь, или этот ваш кодекс. Впрочем, вы, наверное, не поняли...
- Я понял, - по-русски ответил Полковник и посмотрел на Юго почти человеческими глазами, - я понимаю, но не говорю.
Он поднялся и сел, обняв колени - человек-гора, древнее геральдическое животное - набриолиненные длинные волосы свисали сосульками, закрывая его лицо, и волчья кривая усмешка мерцала за этой завесой:
- У тебя есть закурить?
Юго протянул ему сигареты и поднес зажигалку - Полковник придержал его дрожащую руку своей рукой, исключительно для того, чтобы дерганое пламя не опалило его бриолиновые локоны. Он красиво курил - впрочем, такие люди все делают красиво, только в голове у них насрано слоями.
- Спасибо, мальчик, - проговорил Полковник со странной, почти ласковой интонацией, - не выдавай меня семье, хорошо?
Юго посмотрел на него иронически и тоже - почти нежно:
- Благодарить меня не за что - мне просто очень хотелось попасть в туалет. И я все еще надеюсь там побывать, - Юго поднялся с пола, склонился над красиво курившим негодяем и поцеловал его пахнущий горьким дымом рот - быстро, жадно, с той стремительной жесткой экспрессией, с какой лишь мужчины целуют мужчин, не боясь причинить боль, - Не благодарите меня...
Юго выпрямился и скрылся в туалете - как следует закрыв за собой задвижку. И просидел там не так чтобы очень долго, но когда вышел - никакого Полковника в квартире не было, только сигаретный дым романтически плыл по комнатам. Можно было вызывать такси в аэропорт и спокойно собирать чемоданы.
Прошел месяц. Сериал отсняли, Бася и Лита коротали время в зале отлета аэропорта Домодедово, ожидая посадки на рейс Москва-Любляна. Полковник неделей раньше отбыл на автобусе через Белоруссию, вооруженный паспортом господина Левона Жидовича.
- Юго пишет тебе? - спросила Бася. Лита, что-то печатавшая в раскрытом ноутбуке, застучала по клавишам с удвоенной злобой:
- Ненавижу его! Почему ему - все?
- Ты что, сама хотела играть блондина-миньона? - удивилась Бася.
- Конечно, нет! Но я тоже хочу полный метр и главную роль!
- Тогда долой щепетильность и спи со всеми, как Юго. И так же убивайся по системе Станиславского - когда миньону в фильме отрубят голову, у Юго заболит шея. А ты бы и ухом не повела. Литка, смирись, ты тупая сериальная актриса. А Юго хотя бы старается.
- Спасибо, маман, - надулась Лита, - вот и бери в сыновья этого твоего Юго. А я буду сироткой.
- Вот уж кого мне не хватало, - отмахнулась Бася.
Литин ноутбук тихо вякнул.
- Письмо от папы, - в голосе Литы послышалась тревога, - даже видео...Маам...
Бася вытянула шею - взглянуть на экран. Сердце ее терзала змея.
- Мам, у меня плохие новости, - Лита повернула к ней ноутбук. Бася взяла агрегат на колени, уставилась на видеофайл в окошке на пол-экрана. Дата под ним была - позавчера. Съемка велась, судя по всему, с одного из этих новомодных дронов - камера парила над вечерней землей, над забором, полем и лугом. На лугу виднелся криво припаркованный синий спорткар. Дальше пирс сиротливо уходил в воду. А еще дальше, в воде, отражаясь в зеркальной глади, огненным столпом полыхал деревянный дебаркадер, мрачное строение в стиле художника Хоппера, под конец долгого своего земного пути превращенный в погребальный саркофаг. В костер безутешной индийской вдовы. В тигровую лилию в ночном небе.
- Там говорится, что в машине нашли записку, - сказала Лита, - то есть это хотя бы не папина работа.
- Имин любимый фильм был - "Мертвец" Джармуша, - только и сказала Бася.
- Это не повод устраивать гребаное сати на нашей даче, - со злостью произнесла Лита, - Все-таки там мое детство прошло. А он все пожег...
Объявили посадку. Лита захлопнула ноутбук и пошла. Бася плелась за ней, и огненный цветок, отраженный в черной воде, все еще стоял перед ее глазами.