# Встреча с медведем. Из сборника "Собаки и волки"

Владимир Дмитриевич Кабаков

Тайга требует от человека решительности и мужества!

"Одиночесство имеет свои особенные, притягательные свойства и заставляет сосредоточится!"


...Все двадцать дней мая, за малым исключением, идет снег - или с утра или вечером, чаще ночью, реже - весь день. Дня два уже шел дождь. Времена года, казалось, меняются за считанные часы. Сегодня с утра на улице лежал пушистый снег слоем в пять сантиметров, а сейчас, глядя в окно вижу ясный, холодный закат, на фоне которого темная суровая вершина на западе затемняет распадок. А на юго-востоке, рдеют под заходящим солнцем снежные вершины хребта, которые я иногда путаю с высокими летними облаками. Они по временам заполняют горизонт, поражая зрение чистотой розового цвета...


Восемнадцатого мая проснулся в шесть часов утра, полежал в теплом спальнике, в полудреме раздумывая: вставать не вставать?

Хочу бороться с утренними настроениями, поэтому вспомнил о том, что утром собирался уйти на рыбалку. Но наверное все знают, как разительно отличаются вечерние настроения от утреннего - мысленно вяло уговариваю себя не спешить с лесом, - лес не уйдет, а поспать утром так приятно.

И все-таки, ставшее привычным состояние - раз собирался надо делать, не давало покоя.

Еще пять минут размышлений и вот вылезаю медленно из спального мешка - тело противится перемене температурного режима; вдеваю ноги в туфли, зябко поеживаясь выпрямляюсь, гляжу в окошко: что-то серовато.

Неуверенными движениями стягиваю свитер с крючка над изголовьем, надеваю его на себя колючий и неуютный, заворачиваю спальный мешок, извлекаю из-под него теплое трико, покачиваясь, то и дело теряя равновесие, чертыхаясь, натягиваю на себя вначале трико, потом штаны, жесткие и хрустящие, делаю два шага до вешалки, надеваю ватник и выхожу на улицу.

Погода сумрачная, но тепло: самая ходовая погода для меня. Пестря, потягиваясь, выходит из-за угла дома, виляет хвостом, - для него, наверное тоже.


Сделав "дело", вхожу в дом, умываюсь холодной водичкой, смывая остатки сна и нерешительности. Не растапливая печку наливаю холодного чаю, достаю масло, хлеб, колбасу и ем. Аппетита нет, автоматически жую бутерброды и думаю, все ли взял? Рюкзак собран еще вчера вечером, заполнен обычным лесным снаряжением: котелок, кружка, ложка, нож, продукты: соль, лук, сахар, чай, рис, банка тушенки, кусок колбасы, булка хлеба. Моё снаряжение: ружье, бинокль, несколько рыбацких настроев, набор мушек, леску сунул в карман; туда же шесть патронов: четыре пули, одна картечь и дробь No2.

Кажется все в порядке, глянул на часы - половина седьмого: можно идти. Снимаю ватную фуфайку и заталкиваю ее в тощий рюкзак, а на себя надеваю длинный просторный пиджак - на ходу, да еще в гору согреваешься уже после ста метров, а в конце первого километра становится жарко...

Тихонько, стараясь не стучать кирзовыми сапогами и не потревожить напарника прохожу в комнату, беру со столика часы, надеваю на руку, завожу будильник на восемь утра и ставлю напарнику в головах; надеваю на плечи рюкзак, поправляю лямки, окидываю последний раз взглядом комнату и толкаю дверь наружу.

Пестря различает походное снаряжение и увидев рюкзак, весело суетится вокруг и забегая вперед, "улыбаясь" глядит в лицо, понимающее и довольно взлаивает, потом, перестраиваясь на походный лад убегает вперед - убедился, что мы и вправду идем в лес!

Взбираюсь на первый подъем, регулирую дыхание, посматриваю вокруг и на небо, начинаю, размышляя сам с собой, определять погоду на день и в конечном итоге успокаиваю себя тем, что весной, если дождь и бывает то редкий и недолгий, обойдусь, как-нибудь без брезентового навеса, который летом обязательно беру с собой.

Пройдя по дороге около километра, сворачиваю направо и лезу в гору по северному склону.

Кое-где еще пластами лежит снег. Сыро. Мох мягко проминается под ногой, кедровый стланик поднялся - зимой придавленный снегом, он лежит прижавшись к земле и мешает ходьбе.

Выхожу на узкую просеку - тропу, которая змеится по верхнему краю гор окружающих долину реки Муякан. По тропе идти легко и приятно, места кругом хоженые, обжитые, но для Пестри лес есть лес, - он то и дело ненадолго исчезает то влево, то вправо. Появляясь передо мной, на меня не глядит: очень занят, - кругом запахи и эти нахальные бурундуки-разбойники свистят и сердятся.


...Проходит час, другой, лес вокруг незаметно меняется, делается суровее. Тропа, то теряется, разветвляясь несколькими тропками, то находится снова. Но я не беспокоюсь и спокойно нахожу её продолжение - внутренне я уже перестроился на одиночество и трудности пути меня не пугают.

Мысли в голове разные и больше без системы: воспоминания и прогноз погоды перемешиваются с выводами о том, куда пошел этот след сохатого, кому он принадлежит: быку или матке, моодому или старому, давно ли прошел, торопился или шел не спеша, возьмет след сохатого Пестря или нет?

Много и часто встречаем медвежьи покопки, - когда-то здесь медведей бывало в эту пору много, а сейчас кругом урчат моторы, грохочет железо, человек разжигает костры, оставляет после себя пустые консервные банки, бутылки из-под водки, - это все создает фон, на котором трудно представить жизнь диких животных, тем более медведя.

В городах это привычно и закономерно, но здесь, в местах которые были вековой глушью еще пять лет назад, это воспринимается немножко необычно.

Тропинка петляя то прижимается к берегу речки, то уходит от нее.

И горы тоже, то сдвигают склоны, то отступают на километр или два, обещая ключ или приток реки - ручей. Муякан глухо шумит желтой, весенней, наполовину из талого снега водой, взбивая на перекатах белые шапки пены.


Тропинка, вскоре, вышла к зимовейке, стоящей на берегу речки и здесь особенно бросилась в глаза неряшливость, суетливость человека: на сто метров в радиусе, то тут то там торчали пни окруженные шлейфом щепок; вокруг зимовья, набросано много бутылок, тряпок, поленьев, консервных банок, пожелтевших бумаг. Тут и там следы кострищ; мусор лежит толстым слоем.

На дверях зимовья с зимы приколота записка: "Товарищ, входя в зимовье, оставайся человеком". Не снимая рюкзака на минуту вошел в домик. Нары по бокам, ржавая печка, стол у окна обращенного на юг; на столе - банки и котелок, по полкам разложен засохший хлеб, сбоку от стола, на гвозде висит мешок с чесноком.

Подумалось, что если бы не беспорядок вокруг зимовья, все это воспринималось бы хорошо и уважительно.

Желания задерживаться здесь не возникало и я пошел дальше, решив про себя, что остановлюсь попить чаю часов около двенадцати.


Чем выше по течению Муякана, тем ближе горы подступают к реке, тем плотнее к воде подходит тропинка пробираясь через завалы и приречные осыпи и тем труднее идти. К тому же, с пасмурного неба посыпался не переставая мелкий, редкий вначале дождь, который становился все чаще и крупнее.


...Иду час, два, три. Рюкзак за спиной все тяжелее, пиджак на плечах и груди намок, а дождь все прибавляет. Приходится делать остановку и пережидать дождь, благо и место отменное попалось. Кедр, толщиной в обхват стоит на берегу; под низко растущими ветвями сухо и мягко - прошлогодняя хвоя на ладонь покрывает землю вблизи ствола.

Со вздохом облегчения сбрасываю рюкзак, передергиваю натруженными плечами, быстро развожу костер, от которого приятно пахнет кедровой смолой.

Зачерпываю котелком воду из Муякана бегущего буквально в двух шагах, и вешаю на берёзовый таган над костром, а сам удобно устраиваюсь в ямке между корнями дерева. Пиджак висит на ветке тут же под рукой, сохнет, а из рюкзака достал и одел на себя сухую, легкую и теплую телогрейку.

Уткнувшись носом в меховой воротник, полулежа опершись на согнутую в локте руку, сосредоточенно смотрю на огонь. Пламя перебегает с хворостинки на хворостинку; причудливо изгибаясь, поднимаются вверх язычки пламени, охватывая закопченные стенки помятого котелка. Задремываю...

Неясные, плавно текущие мысли напоминают состояние человека замерзающего...

Через время, открываю глаза, завариваю чай и разложив перед собой колбасу, свежий белый хлеб, сахар, принимаюсь есть. Хлеб, нарезав ломтями, ставлю поближе к огню; когда он подрумянится и покроется хрустящей корочкой беру его; с аппетитом жую тугую копченую колбасу нарезанную тонкими пластиками, закусываю хлебом и запиваю горячим, ароматным чаем.

Закончив чаепитие, все складываю назад в полиэтиленовые мешки, складываю их в рюкзак который удобнее устраиваю под головой и, свернувшись клубочком засыпаю, под тихий шелест дождика по кедровой хвое.


Летний дождь с утра до обеда и точно - часам к трём дождик кончился, но по небу по-прежнему бегут облака с размытыми краями, а солнце так и не появилось.

Капельки дождя повисли на ветках стланика и от неосторожного движения, порция холодного душа выливалась за шиворот, в карманы и на плечи... Однако идти уже можно.


Чем дальше я шел, тем больше встречал звериных следов - дважды встретились вчерашние покопки медведя. На наледи, рядом с медвежьими следами заметил крупные волчьи. То тут, то там попадался зимний помет сохатого, благородного оленя, а так же северного.

Лес становился всё глуше и темнее, да и погода была пасмурной - свету в лесу было немного...

Часов около пяти вечера хоженая тропа свернула направо, в гору.

Пестря бежал все время впереди, редко показываясь ввиду - имел облик деловой и озабоченный...

Почти поднявшись на перевал, мы вспугнули белку, которая, сердито цокая, влезла на тонкую лиственницу и нервно подрагивая хвостиком, вертела головой и сердилась на собаку, которая по всем правилам охотничьей науки звонка, азартно лаяла на зверька.

Пестря в этот раз вел себя образцово, - он не бросался на дерево, не кусал веток, а сидя метрах в десяти от дерева, лаял, не спуская глаз с белки; и ведь его этому никто не учил, да и белку-то наверное видел так отчетливо в первый раз за свою собачью жизнь!

Я обрадовался - определенно хорошие задатки в Пестре есть. Надобно будет их развивать и может получится хорошая, промысловая собака.

Стоя под деревом минуту-другую раздумывал, стрелять белку или нет и все-таки решил, что не стоит ее убивать - во-первых не сезон, во-вторых дроби только один патрон, а Пестря мне это небрежение добычей простит!


Пошел дальше, а мой кобель долго не успокаивался, раза четыре возвращался к белке: полает, полает, услышав мой свист, побежит ко мне, но на полдороге остановится, долго смотрит в сторону оставленного зверька и, подумав возвращается. Полает-полает, но видя, что я ухожу и зову его, снова побежит в мою сторону, потом остановится и опять вернется к дереву на котором сидела сердитая белка.

...Тропа поднялась к перевалу, где брал начало ключ и зимой стояла большая наледь, которая не растаяла по сию пору. Идти по наледи легко, но опасно - можно провалиться.

Здесь вновь встретил в странном соседстве следы медведя четырёх-пяти лет, средних размеров и крупные волчьи следы.

Вспомнилось, что где-то читал о том, как по весне стая волков, пользуясь медвежьей бескормицей, нападала на слабых, некрупных медведей, которые и делались их добычей.

Тропа уходила куда-то вперед и правее, а я хотел идти все время вдоль реки и поэтому, перейдя наледь свернул налево и побрел, утопая по колено в жидкую кашицу - смесь снега с водой.

Недалеко от тропы случайно натолкнулся на естественные солонцы: вокруг было много следов сохатых, оленей, косуль, приходивших полизать соленую землю еще по снегу.

Внимательно осмотревшись с удовлетворением отметил, что скрадка или сидьбы, как ее называли охотники, поблизости не было да и место было непригодное для устройства засады: летом кругом солонца, наверное, только камни торчат, да водичка тихонько журчит по осыпи.

Хорошенько запомнив место пошел дальше, то и дело останавливаясь передохнуть, вытирая пот со лба и ругая себя за опрометчивость, - можно было не лезть в эти снега, а остановиться на ночлег на южном склоне, рядом с тропой.

Возвращаться к тропе было поздно и я побрел вперед гадая, что там под горой, - снег или сухо.

Прошло еще полчаса.

Склон, разворачиваясь плоскостью на юг, постепенно освобождался от снега, стал круче и открылся красивый вид на противолежащий горный массив, где километрах в в трёх-четырёх от меня по прямой, взметнулся ввысь скальный уступ метров триста-четыреста высотой - зрелище грандиозное.

Однако долго любоваться панорамами не было времени - было уже около семи часов вечера и наступала пора устраиваться на ночлег.

Выйдя к Муякану, который здесь, пенистым, неистовствующим потоком с грохотом и шумом круто спускался с гористого плато. В поисках удобного для ночлега места я начал двигаться уже вниз по течению. В этих местах, мох по колено покрывал каменную осыпь и тонкие лиственничные стволы, конечно, не могли служить укрытием от ветра и холода.

Пройдя вниз по течению метров пятьсот пришел к развилке, где сливались два одинаковых по ширине потока, а речка сделавшись вдвое многоводнее, утрачивала стремительность и яростный напор. Еще чуть ниже, примерно с километр от развилки я и решил ночевать.


...Вновь, найдя толстый, пушистый кедр, стоящий у реки, сбросил рюкзак и, немедля, приступил к заготовке дров. Топора у меня с собой не было, да он и не нужен, - кругом много поваленных толстых и тонких деревьев, над головой сухие кедровые ветки на растопку.

Сбор дров занял минут двадцать, и осталось время порыбачить, - простенькие снасти были в рюкзаке, в полиэтиленовом мешочке.

Но надо сказать, что я не рыбак и взялся за это только потому, что это оправдывало мой поход и служило официальной его причиной...

Около часа тщетно пробовал, то здесь, то там выловить что-либо похожее на рыбу, уж не до хариюсов или ленков...

Наверное у меня не было никакого умения, или рыбы здесь не было, но за этот час ни разу не клюнуло и я, смотав снасти пошел к биваку варить ужин.

На ужин сварил рисовую кашу с тушенкой, но то ли сильно устал, то ли пересилил голод в походе, но ел без аппетита - кое-как покопался ложкой в котелке и больше половины каши отдал Пестре, который был этому рад и, наевшись завалился под куст, в нескольких метрах от костра, спрятал нос в пушистый хвост, а точнее, прикрыл его хвостом и крепко уснул - набегался за день.

Я же, помыв в речке котелок вскипятил чай и долго неторопливо пил, размышляя, что делать завтра, вспоминая сегодняшний путь...

В это время, медленные сумерки уступили место темноте ночи.

Рядом, заглушая все, шумела река. В небе, в разрывах туч проглянули тусклые звезды. На противоположном склоне, почти сплошь покрытом снегом, откуда - то сверху спустился туман; ветерок крутил дым костра, предвещая назавтра неустойчивую погоду...

(Продолжение следует)