# Арсений

Маргарита Алексеевна Коровина

Арсений.

Маргарита Коровина.


Мне бы только теперь до конца не раскрыться,

Не раздать бы всего, что напела мне птица,

Белый день наболтал, наморгала звезда,

Намигала вода, накислила кислица,

На прожиток оставить себе навсегда

Крепкий шарик в крови, полный света и чуда,

А уж если дороги не будет назад,

Так втянуться в него, и не выйти оттуда,

И - в аорту, неведомо чью, наугад.

Арсений Тарковский


Сначала защелкали, отбивая ритм, электронные ударные. Затем вспыхнул прожектор, освещая солиста синевато-белым светом. Потом заворковали гитары - нежно, как будто уговаривая остаться и послушать. И Варвара Сергеевна Шарова подчинилась им, прижалась к стенке недалеко от выхода из зала, подальше от фанаток и журналистов, и замерла, ожидая... Хотя, собственно, что особенное могло сейчас произойти в этом крохотном зальчике, на презентации очередной мальчишеской группы? Жизнь не щедра на сюжеты, и к сорока годам Варваре Сергеевне казалось, что она все их знает наперечет.

Юноша на сцене запел совершенно неожиданным приятным баритоном, фанатки взвыли, как оголодавшие собаки, журналисты засверкали фотовспышками. Варвара Сергеевна разглядывала происходящее с любопытством провинциала, впервые оказавшегося в зверинце.

К финалу первой песни любопытство сменилось сожалением. Юноша был хорош собой. Варвара Сергеевна вполне понимала девочек-фанаток, размазывавших по лицу слезы и косметику. Когда-то давно она сама была влюблена в солиста рок-группы, название которой, как и имя предмета любви, куда-то делись из памяти. Но отчетливо помнилось нетерпение перед концертом, замирание сердца, когда он выскакивал на сцену далеко-далеко внизу, кукольно-маленький и даже более нереальный, чем на телевизионном экране, черно-синие разводы туши на лице и горькое разочарование, когда машина с музыкантами исчезала в ночной тьме. И как было бы чудесно сейчас пережить все еще раз! И как обидно, что время безумств уже далеко позади!

Юноша взял последнее раскатистое "до" малой октавы и замолчал, переводя дыхание. И в наступившей тишине раздался громкий вздох Варвары Сергеевны, вместивший в себя все ее эмоции - тоску по ушедшей юности, сожаление о прошедшем мимо счастье, обиду на несправедливую судьбу. Зрители засмеялись, а юный певец взглядом нашел в толпе возмутительницу спокойствия и помахал ей рукой. Варвара Сергеевна вдруг почувствовала себя провинившейся школьницей - глупой и нелепой девчонкой Варей, забывшей что-то простое, вроде таблицы умножения или "жи-ши, пиши и" - смутилась от этого и стала проталкиваться к выходу. Толпа неохотно расступалась перед ней, ироничные взгляды зрителей и их запахи - алкоголя, туалетной воды, пота - тянулись за женщиной противным шлейфом, и она шла все быстрее и быстрее, толкая особенно ленивых и нахальных, выслушивая злобное шипение, отвечая равнодушно, но резко, и желая только одного - выйти на улицу, в теплый июльский вечер.

Морок ушел, как только за спиной Варвары Сергеевна закрылась тяжелая дверь. Белая ночь уже явилась в город, толпу спешащих клерков сменили праздношатающиеся и влюбленные. Они были обыденно-привычными. Обрывки их фраз, блуждающие улыбки, широко распахнутые удивленные глаза - все это Варвара Сергеевна уже видела и слышала, и, подобно лошади, узнавшей свою колею, она поспешила домой - к привычным и понятным вещам, подальше от опасных эмоций.

Пульт от телевизора лежал на столике в прихожей, и Шарова нажала кнопочку музыкального канала. Это была старая до рефлективности привычка - вместо "привет, любимый" и "как дела, дорогая", просто чтобы прогнать тишину, чтобы не чувствовать давящего одиночества. На экране бодро танцевали и пели те самые "Х-бойз", с концерта которых Варвара Сергеевна сбежала час назад. Сначала она хотела переключить программу, воспоминание о случившемся было не очень приятным, но потом передумала и решила дослушать песню до конца. И снова, когда красавец-юноша тянул последнюю низкую ноту, из груди женщины вырвался громкий тоскливый вздох.

На презентации нового альбома группы "Х-бойз" Шарова, врач-хирург из обычной больницы, оказалась случайно. Ее подруга-журналистка срочно улетела в командировку в теплые страны, а свой пропуск отдала Варваре Сергеевне.

- Сходи, выпей шампанского на халяву, поешь икры, полюбуйся на наших моромоев. Среди них забавные типы встречаются. Расскажешь мне потом свои впечатления.

- Ну, не знаю. А вдруг меня не пустят? - сомневалась доктор Шарова, привыкшая к строго регламентированной больничной жизни.

- С чего бы это вдруг?

- Но пропуск-то на твое имя...

- Ну и что? У тебя ведь на физии не написано кто ты - Варвара Шарова или Екатерина Квятская.

- Ну да, а вдруг паспорт потребуют?

В ответ Катюша вытащила из сумочки российский паспорт и протянула подруге.

- На, пользуйся. В Италии он мне без надобности.

Поначалу презентация мало чем отличалась от докторских семинаров, на которых Варваре Сергеевне иногда доводилось бывать. Та же подтухшая еда, то же дешевое вино, те же вороватые официанты. Только одежда на публике подороже, да на лицах высокомерие и скука. Оживляли собрание несколько клоунов странного вида и поведения. Один - громогласный бородатый мужчина в ковбойской одежде, потевший (и поэтому вонявший как защищающийся скунс) и пожиравший все подряд. Второй - трансвестит в синем обтягивающем мини-платье, манерно кокетничавший со всеми подряд независимо от пола и возраста и от этого особенно жалкий и смешной. Еще были несколько барышень неопределенного возраста в одежде тинейджеров, но со взглядом бабушек, по мнению доктора Шаровой нуждавшихся в срочной госпитализации по поводу дистрофии.

Варвара Сергеевна уже собралась уходить, совершенно забыв о "коронном номере" вечера - концерте новых звезд, но толпа сонных гостей вдруг встрепенулась, зашумела, и на маленькой сцене появились "Х-бойз". Защелкали ударные, заворковали гитары, и сорокалетняя женщина вдруг забыла о своем возрасте, солидности и грустном жизненном опыте.

И вот спустя пару часов, глядя в экран телевизора и пытаясь понять, что же все-таки произошло с ней сегодня, Варвара Сергеевна с сожалением подумала, что даже не знает, как зовут юного певца. "Американцы дают своим стихийным бедствиям имена, - подумала она с иронией, - а у моей стихийной беды имени нет. Это не дело". И, достав из книжного шкафа весьма потрепанные святцы, женщина уселась на стол и стала читать все мужские имена подряд. "Адам... Нет, не подходит. Как-то слишком просто. Александр... нет, тоже не то. Слишком банально. Алексей... Альфред... Андрей... Антон... Аркадий... Артем... Арсений... Афанасий... Борис... Валентин... Михаил..."... Звуки мужских имен падали с губ камешками, и ни одно из них не побуждало душу взлететь, как это случилось на концерте, когда урчало и вибрировало то "до" малой октавы.

Через сорок минут эта игра-угадайка Варваре Сергеевна надоела и, захлопнув книгу, она пошла на кухню. Напилась кофе с круассанами, посмотрела в окно и поняла, что ей совсем не хочется спать. Синее июльское небо с малиновыми разводами на западе было таким притягательным, тишина такой приятно-ласкающей, что Шарова оделась потеплее и вышла на улицу.

Ночь, уже не белая, но еще и не темная, а так, мутно-сероватая, опустилась медленно на город. Как будто кто-то затопил печку по-черному, и дым окутал улицы и дома и лишил их ярких цветов, припорошив все грязновато-серым пеплом. Большинство людей боится ходить ночью по городу. Варваре Сергеевне этот страх был неведом. Она была абсолютно уверена в том, что с ней не может случиться чего-то плохого, и беды обходили ее стороной.

Доктор Шарова жила в спокойно-безмятежном мире. "Если я чего-то не вижу, то этого просто нет", - говорила она себе каждый вечер, и не замечала, что кто-то хочет ее обидеть, кто-то уводит у нее жениха, а кто-то получает вместо нее повышение по службе.

Если бы Варвару Сергеевну спросили, чувствует ли она себя счастливой, она не смогла бы ответить на этот вопрос, хотя часто об этом задумывалась. Она просто не знала, что для нее счастье. Старая фраза "счастье - это когда тебя понимают" казалась ей недостаточной. Кто понимает? Друзья, подруги, любимый? Но женщине иногда казалось, что ей совсем не хочется, чтобы близкие люди ее понимали. Догадывались о ее тайных мыслях и желаниях. Не то, чтобы она считала их постыдными, просто ей хотелось, чтобы она были только ее и ничьи больше. Из-за этого она производила впечатление "вещи в себе". Мужчин это отпугивало, и они уходили к более понятным и простым женщинам. А доктор Шарова спокойно жила себе дальше.

Подружки иногда принимались воспитывать ее, укоряли за равнодушие к своей жизни, за инертность, за "отсутствие вектора". "Варька, ты не знаешь, чего хочешь, вот и мучаешься понапрасну. Подумай, найди себе цель - и вперед. Увидишь, все пойдет по-другому". Она слушала, вслух соглашалась, на самом деле не придавая значения словам подруг, и "вектор" не искала. Да и не знала она, где его искать. Ну не ходить же по улицам, выискивая его как потерянные монетки? Да и что он из себя представляет, этот вектор? Стрелка на асфальте? Или светящаяся полоса в небе?

Ночные прогулки уже давно вошли у Варвары Сергеевны в привычку. Она бездумно бродила по улицам города, любуясь пейзажами и улавливая запахи, которые днем не чувствовались из-за бензиновой вони. Осенью пахло пожухлой листвой и пропитанной дождями тяжелой и холодной землей, зимой - морозом и теплом подъездов, в которых перемешивались запахи человеческого жилья, сырых подвалов и пищи, весной преобладали ароматы пробуждающейся земли и молодой травы и листвы, а летом... Варвара Сергеевна даже не знала, какие улицы ей нравятся больше: те, на которых растут тополя и терпкий запах их веток забивает все остальное, и даже трава на газонах пахнет совсем по-другому, или засаженные сиренью и шиповником, где воздух кажется вязким из-за густого аромата их цветов. А еще можно было пройтись вдоль набережной, вдыхая настоянный на водорослях воздух с Невы...

Последние гуляки уже возвращались домой, когда Варвара Сергеевна вышла к Казанскому собору, перешла Невский и направилась к Спасу. Утро было тихим и солнечным...

- Эй, подожди, - услышала она голос, показавшийся ей знакомым. Она остановилась и обернулась. К ней бежал высокий юнец. Она начала доставать сигареты и зажигалку, решив, что он хочет попросить у нее закурить, и так и замерла с рукой, засунутой в задний карман джинсов. А юноша подбежал к ней, и, едва отдышавшись, выпалил:

- Привет! Ну ты... вы... в общем... вам понравился наша песня?

- Понравилась, - от смущения голос Варвары Сергеевны прозвучал сухо, как-то даже по учительски.

Но то ли юнец не умел различать оттенков голосов женщин, то ли решил переть до конца - Шарова, внимательно наблюдавшая за чудом природы, смутившим ее покой, так и не поняла почему, но ее собеседник радостно улыбнулся и заявил:

- А вы... ты клевая!

- Я должна умереть от счастья? - не удержалась от иронии Шарова.

- Нет, не должна, - не потеряв и капли уверенности в себе, ответил юный певец, - но ведь тебе не только песня понравилась, но и я, да?

Варвара Сергеевна окончательно растерялась. Где-то в самом дальнем углу ее сознания мелькнуло воспоминание, что на такие вопросы женщина отвечать не должна, что это неприлично. Но юноша стоял рядом, она чувствовала запах его одеколона, и снова ей стало трудно дышать. Поэтому она просто кивнула. А он улыбнулся:

- Пойдем к тебе?

- Ко мне? - удивилась женщина, - Зачем?

- Зачем?! - он рассмеялся, - Ну ты даешь!

Предложение было откровенным и... привычным. Варвара Сергеевна не раз выслушивала подобное от пьяненьких коллег или случайных знакомых. Смущение испарилось как туман, и Шарова рявкнула сердито:

- Я не проститутка!

- Да, конечно, - пожал плечами юноша, и тоном взрослого, разъясняющего ребенку прописные истины, поинтересовался, - но я ведь тебе понравился?

- Хм... Понравился, - осторожно согласилась женщина, прислушиваясь к смене эмоций в своей, так до сорока лет и непознанной душе. Злость растаяла, как и смущение. И вместо нее вдруг вспомнилось уже давно похороненное под печальным опытом ощущение восторга от первого подаренного мальчиком букета подснежников. И потом долгое ожидание чуда, как будто эти цветочки должны были расколдовать серенькую хорошистку и превратить ее в сказочную принцессу. И Варваре Сергеевне... нет, уже Варе, Вареньке, Варюше, показалось, что это чудо просто немного запоздало, но уже на подходе... Уже стучится в дверь...

А певец хмурился, нетерпеливо переминался с ноги на ногу и явно ждал от собеседницы каких-то действий.

- А как тебя зовут? - вдруг совершенно неожиданно для себя кокетливо поинтересовалась Варя.

- Арсений, - сообщил юноша и снова заулыбался.

- Надо же, как у моего любимого Тарковского! - воскликнула Варюша, и подумала, что ее интуиция совсем заснула. Это имя было в святцах, но показалось таким странным и вычурным. И совсем неподходящим юному певцу.

- А кто этот Тарковский, твой бой-френд? - тут же ревниво поинтересовался Арсений.

- Это мой любимый поэт, отец того кинорежиссера, который снял "Солярис", "Сталкера", "Рублева", - пояснила Варя, удивляясь, тому, что ее радует эта совсем неуместная ревность.

- "Солярис" я видел, там Клуни играет. Мне не понравилось. Занудство какое-то, - поморщился Арсений.

- Занудство, - легко согласилась Варюша.

Конечно, юноша говорил о другом фильме, но стоило ли сейчас развеивать его заблуждение? Любые объяснения разведут их на разные стороны реки, которая называется временем, и он поймет - они разные. И чудо, которое уже вот-вот окажется рядом, таки и не придет.

- Сенька!!! Сенька!!! Арс!!! Ты где? - голоса приятелей юного певца обрушились на парочку холодным душем.

- О, блин..., - Арсений поморщился, - пойдем отсюда, ребята меня ищут сейчас, а я не хочу, чтобы они нас вместе видели, - юноша взял Варю за руку и потянул за собой.

- Стесняешься?

Он пожал плечами:

- Нет, - и, видя, что она не верит ему, с улыбкой, которая совсем не вязалась с серьезностью его тона, добавил, - не стесняюсь... просто... Есть вещи и события, которые нельзя совмещать. Ребята сейчас после этой уродской презентации немного не в себе... Водка, пиво, девочки... У них сейчас в голове одни пошлости... А я не люблю... Нет, я, конечно, тоже не ангел... Да и они, в общем нормальные... Но сейчас... Пойдем к тебе?

Варя кивнула. И они пошли по Итальянской, держась за руки, потом пересекли площадь Искусств и повернули на Садовую. Где-то за спиной у них, отраженные от домов, метались отчаянные крики:

- Сенька! Арсений! Где ты?

Он только крепче сжимал ее ладонь и смотрел ей в глаза, умоляя не отвечать. Но она и не собиралась. Его друзья были ей совершенно не нужны. Если бы не Арсений, а кто-то из них подошел к ней с теми же словами, что и юноша, то Варюша, не задумываясь, отбрила бы нахала резко и цинично, как умеют только доктора. Про мужчин около тридцати она все знала. Но юному певцу на вид едва исполнилось двадцать, а мужчины такого возраста были для Шаровой "терра инкогнита".

Так уж получилось, что первой Вариной любовью был фаворит класса Сережа. У нее с ним ничего не получилось. Так, один раз сходили в кино, да пару раз поцеловались на скамейке у дома. Варя решила, что ровесники слишком скучны, и следующим ее ухажером стал Виталий Борисович. Ей было девятнадцать, а ему тридцать два. Он почти лишил ее невинности. Но тут на его горизонте появилась ее подруга Светка, и Виталий Борисович пошел с ней под венец. Следующие десять лет ее все поклонники были на пороге тридцатилетия. И все они, как один, уходили к ее подругам и коллегам по работе. Та же Светка ухитрилась увести у нее жениха дважды. Сначала Виталия, а потом через семь лет Ивана.

Потом возраст ее поклонников стал варьироваться: одному было за сорок, и он ни разу не был женат. Когда он сделал ей предложение, она так долго размышляла, стоит ли выходить замуж за мужчину, который никому не был нужен до такого далеко не юного возраста, что в результате он женился на Ольге Игоревне, ее тогдашней начальнице. Другому было почти пятьдесят, и он сильно смахивал на скрытого алкоголика. Третьему было тридцать три. Возраст Христа, как он любил повторять. Именно он научил Варю во всем видеть знаки судьбы, так как был убежденным фаталистом. И, когда на вечеринке по случаю Нового года дверь ему открыла не Варюша, а молоденькая и очаровательная Анечка, он тоже счел это знаком судьбы, и, после того, как пробили куранты, сделал новой знакомой предложение.

- Едва я увидел тебя, открывающую мне дверь, я сразу понял, что именно ты откроешь мне двери в счастье, - радостно возвестил он своей избраннице. Избранница немного посомневалась - исключительно ради соблюдения приличий - а потом согласилась стать законной супругой жениха своей коллеги и подруги.

Каждый раз, теряя очередного поклонника, Варя даже радовалась, что остается одна. Ни один из потенциальных спутников жизни не сумел пробудить ее чувств. Временами ей казалось, что она больна. Но в учебниках по психиатрии ни у одной болезни не было тех симптомов, которые она находила у себя. И Шарова в очередной раз решала, что просто ей опять попался "не тот" мужчина. И снова пыталась найти "того самого" и "единственного". А сейчас она вдруг поняла, что не там искала. Тратила напрасно время и силы. Но все-таки нашла, хотя и совершенно случайно. И у нее в животе что-то испуганно-радостно замирало от таких мыслей.

Когда крики приятелей Арсения стихли, он пошел помедленнее и возобновил разговор:

- Ты замужем?

- Нет.

- А была?

- Тоже нет.

- Ты что - девственница? - притворно-возмущенно удивился юноша.

Варя поморщилась:

- Нет, чтобы расстаться с девственностью, штамп в паспорте совсем не обязателен. Даже для такой старушки, как я.

Арсений понял, что сказал, что-то не то, и смущенно пробормотал:

- Ты не старушка.

- Да? Тогда зачем ты задал свой вопрос? Ведь твои ровесницы становятся женщинами без благословения родителей и государства.

- Ну, не знаю, - юный Варюшин поклонник даже остановился и отпустил ее руку, - просто ты не такая как они...

- Ну да, я старше, - Варвара Сергеевна решительно расставила точки над И.

- Нет, не в этом дело... Я не знаю, как объяснить... В общем...

- Ладно, не мучайся, это все неважно.

Он возмущенно повернулся к ней:

- Нет, важно... если мы просто пойдем к тебе... просто как какой-то левый мужик и какая-то левая тетка... получится как у парней... водка, пиво, девочки... пошлость какая-то... я от них сбежал... я там, в зале понял, что ты другая... не такая, как эти, которые визжат... а ты сейчас говоришь, как они...

Варя смутилась. Она ведь тоже пошла с ним, потому что почувствовала в этом юноше что-то непривычное, незнакомое... Что-то, заставившее ее забыть докторский цинизм и разочарования одинокой сорокалетней женщины.

- Извини, я глупость сказала... Ты прав... Знаешь, я так давно не слышала искренних слов, что забыла, как на них нужно отвечать.

- А на искренние слова надо отвечать как-то особенно? - усмехнулся Арсений.

- Конечно. На них нужно отвечать сердцем, а не злым циничным мозгом, - улыбнулась Варюша.

- И что сейчас говорит твое сердце?

Шарова задумалась на мгновение. Она знала, что ее сердце еще никому ничего не отвечало. Возможно, оно спало, как сказочная красавица в стеклянном ящике. И стоило ли сейчас будить его? Может быть, сбежать? А потом засунуть в самый уголок памяти этого наглого юнца, который так волнующе берет "до" малой октавы, и никогда не вспоминать и не жалеть? Но чудо... Она так долго ждало... И пришло... Оно точно стоит рядышком... Неужели нужно гнать его?

И Варя решилась:

- Мое сердце говорит, что ты особенный... что я таких не видела никогда... что происходит что-то волшебное... и мне даже немного трудно дышать...

Юноша вздохнул с облегчением, снова схватил ее за руку и прошептал:

- И мне тоже трудно дышать... А можно я тебя поцелую?

И чудо пришло. Хотя, возможно, это не было чудом, но с Варей ничего подобного никогда еще не происходило. По ее губам обжигающей волной прошло предвкушение поцелуя. И этот поцелуй был желанным, как глоток воздуха для утопающего. Лицо Арсения было еще далеко, а она уже чувствовала дыхание юноши. И ловила его. Он приблизился к ней медленно, несмело коснулся губами ее губ, а потом схватил цепко за плечи и начал целовать. Что-то горячее и беспокойное вдруг охватило все Варино тело. Оно металось от губ, которые терзал юный мужчина, к замирающему от восторга сердцу, потом вниз живота, разгораясь еще больше, долетало по ногам до кончиков пальцев и возвращалось обратно, уже ознобом и мурашками. И Варя уже не видела ни солнечных лучей, стрелами-векторами пронизывающими остывающий воздух, ни пролетающих мимо машин, ни ранних пешеходов, с изумлением взиравших на целующуюся парочку.

Как-то незаметно для себя Варюша с Арсением оказались за кустами на Марсовом поле. Юноша безудержно рвался к своей цели, торопливо и отчаянно лаская свою подругу. Варя мягко и ненавязчиво сдерживала его, шепча ему нежные слова и ускользая из его объятий. Но через некоторое время его страсть захватила Варюшу, и она подчинилась ему, его юному, нетерпеливому желанию и его азарту.

Очень скоро все было закончено. Арсений отпустил Варю и лег рядом на траву. Она смотрела на него с нежностью и восторгом. Это действительно было чудом! Тем самым, чье приближение Варюша почувствовала еще девчонкой, когда первый поклонник подарил ей букет подснежников.

Он повернулся к ней, и в его глазах был немой вопрос.

- Арсений, ты восхитительный. У меня никогда не было ничего подобного, - прошептала Варюша, удивляясь тому, как легко ей говорить такие - невозможные еще день назад - слова. Он довольно улыбнулся и поинтересовался небрежно.

- Ты далеко живешь?

- Нет, рядышком. На той стороне Фонтанки.

- А где она, эта Фонтанка?

Она махнула рукой в направлении Летнего сада:

- Там, минут пять ножками топать.

- Тогда, может, все-таки пойдем к тебе?

- Все-таки пойдем, - кивнула Варя, замирая в предвкушении повторения произошедшего.

Они поднялись с травы, поправили друг на друге одежду, наслаждаясь каждым прикосновением и затягивая его как можно дольше, и пошли к Фонтанке. Он обнимал ее за талию и целовал то в ухо, то в шею, то в губы. Варя шутливо его отпихивала.

- Арсений, подожди немного, будь хорошим мальчиком.

- А я плохой мальчик, я не хочу ждать.

- Нас в милицию заберут.

- Мы убежим.

- Это ты убежишь, а я не смогу.

- Я тебя на руках понесу, - на этих словах он развернул ее к себе и потянулся к губам.

- Арсений! Ты с ума сошел, - отбивалась она, - вон мой дом, подожди...

- Не могу...

Она сделал вид, что покорилась ему, и когда он на секунду ослабил свои объятия, вырвалась и побежала к подъезду. Он бросился за ней.

Едва оказавшись за дверью квартиры, он прижал ее к себе и прошептал:

- Теперь можно?

Она кивнула...


Варя проснулась, когда солнце уже стояло высоко в небе. Разбудила ее незнакомая мелодия. Несколько минут она не могла сообразить, откуда идет звук, и только когда музыка затихла, Варя поняла, что это надрывался мобильник ее юного приятеля. Она глянула на спящего рядом юношу. Его лицо было счастливо-умиротворенным, и внешние шумы явно не достигали его сознания. Немного поколебавшись, Варюша разыскала в куче одежды на полу телефон Арсения. Естественно, он был дорогим и модным. Пару минут поблуждав в незнакомом меню, Варя нашла автора последнего звонка. Судя по комментариям к номеру, звонил один из "бойзов". "Вот бедняги, - подумала она, - они ведь не знают, куда он подевался, и, наверняка, сходят с ума от беспокойства. А вдруг у них на сегодня концерт какой-нибудь назначен?".

Варя испугалась, что у Арсения могут быть неприятности, и начала будит его. Это оказалось не просто. К успеху привели лишь поцелуи. Не открывая глаз, он ответил ей, крепко прижав ее к своему горячему телу. Она стала вырываться, и тогда он открыл глаза:

- Ты что? Тебе не приятно, что ли?

Она протянула ему мобильник:

- Сначала позвони своим друзьям, а потом все остальное.

Он вздохнул и нажал кнопочку на телефоне.

- Хай... Отдыхаю... А тебе какая разница?... Приеду... Пока...

Арсений положил мобильник на тумбочку у кровати и посмотрел на Варю:

- Теперь остальное?

Она кивнула и добавила, чувствуя, что в ней просыпается фантазия, которая доселе, видимо, дремала в стеклянном ящике рядом с сердцем:

- Только на сей раз командовать буду я.

Он потянулся к ней, но она встала с постели, включила музыку и протянула ему руку:

- Идем, потанцуем.

- Сейчас?! - он смотрел на нее недоверчиво.

- Сейчас, - подтвердила она, улыбаясь. Ей хотелось играть, хотелось снова и снова балансировать на грани удовлетворения сексуального желания, и в ее голове одна за другой возникали самые разные идеи, как это можно осуществить. Если бы даже день назад ей сообщили, что она так будет себя вести, она бы просто не поверила. В привычно-однообразном мире доктора Шаровой такое было невозможно.

Юноша нехотя встал, подошел к ней и попробовал схватить ее. Она отстранилась. Он глянул на нее удивленно.

- На пионерском расстоянии, дружок. Понятно? - нарочито-сурово ответила Варюша, улавливая каким-то шестым чувством каждую степень возбуждения юноши. Ей даже казалось, что она видит, как по его нервам идет искрящийся золотистый разряд, подчиняя мышцы, сосуды, кожу одному единому и всепоглощающему желанию.

- Издеваешься? - в его глазах загорелся огонек гнева. Он не понимал ее игры, ему казалось, что она смеется над ним.

- Нет, я не издеваюсь. Я просто хочу с тобой потанцевать. Именно сейчас. Тебе сложно сделать это для меня? - лениво протянула Варя, наслаждаясь издалека его прекрасным юным телом. Его атласной кожей. И его запахом. Варюша рассматривала своего любовника, чуя, как кошка добычу, его силу, и предвкушая, как она будет этой силой повелевать.

Арсений подчинился ей, но медленно. Неохотно положил ей руки на талию и также неохотно начал двигаться в такт музыке. Их тела были рядом, обнаженные и откровенные. И жар одного передавался другому, усиливая страсть. Варя из последних сил держала расстояние, почти умирая от желания прижаться к юноше, и в то же время наслаждаясь мгновениями ожидания. Варя видела движение каждой мышцы Арсения, трепетание каждого его нерва. Его серо-голубые глаза постепенно темнели и принимали зеленоватый - как у морских глубин - оттенок, губы приоткрылись, требуя поцелуя. И Варюша сдалась, расслабила руки, снова подчиняясь юноше. Он издал торжествующий рык, и повлек ее на постель.


Его самолет взлетел в три часа пятнадцать минут. Варя смотрела, как огоньки "Ила" отрываются от земли и исчезают в темном небе. Ей самой было не очень понятно, зачем она приехала в аэропорт. Подходить прощаться она не собиралась. Во-первых, потому, что вокруг "Бойзов" собралась целая толпа поклонниц и журналистов, а во-вторых, Арсений ее и не приглашал.

В шесть вечера он ушел от нее, торопливо поцеловав на прощанье. Их группа должна была выступать в каком-то клубе, и юноша спешил к приятелям. Он не спросил ее номер телефона и не дал свой. Сообщил только, что ночью они улетают. Варя прибралась в квартире, посмотрела телевизор, почитала книжку, а когда стрелки на часах показали половину двенадцатого, быстро оделась и побежала к метро. От "Московской" до аэропорта она добралась на частнике, содравшем с нее немалую сумму. Варя ни на секунду не пожалела о потраченных деньгах. Желание увидеть Арсения было странным, иррациональным, не объяснимым никакой логикой. Она просто хотела бросить на него последний взгляд, получше запомнить его мальчишеское лицо, задорную улыбку на все тридцать два шикарных здоровых зуба, мелированные вихры, в беспорядке торчащие на голове, его манеру двигаться - как у щенка сенбернара, немного неловко, но в то же время красиво.

Варе было очень жаль, что они больше никогда не увидятся. Ее жизнь будет проходить в больнице среди коллег и пациентов, а его - в клубах и на концертах. Свой отпуск она проведет на даче у какой-нибудь подружки, пропалывая чужие грядки, или на заливе в компании с книжкой, а он поедет на модный курорт и будет блистать в окружении влюбленных поклонниц. Разные доходы, разные миры. Такова жизнь, ничего с этим не поделаешь.

Варины подруги много раз говорили ей, что она должна измениться, дописать свою, бог знает когда, начатую, диссертацию, найти другую, более высокооплачиваемую работу, или, на худой конец, мужчину с деньгами. Варя соглашалась со всеми, она не любила спорить, но жила по-прежнему. Работа с хорошей зарплатой пугала ее другим уровнем ответственности, диссертация казалась профанацией научной работы, а богатые мужчины вызывали брезгливое недоумение. Она их не осуждала, это было не в ее характере, но связываться с ними не хотела, справедливо полагая, что ее безотказность в сочетании с их жаждой власти не принесет ей ничего хорошего.

"Бойзы" появились в аэропорту за полтора часа до взлета. За ними тянулась толпа обожательниц. Управляли этой толпой хмурые секьюрити - сдерживая ее, и журналисты - подзуживая на нелепые выходки, которые можно потом красочно описать. Варя смотрела на ребят, устало плетущихся к выходу на посадку и как будто не замечающих свою свиту, и ей было жаль их. Особенно Арсения. Он был похож на потрепанного птенца. Белесые перья прически торчали в разные стороны, лицо было серым и опухшим. На лице его чернявого приятеля темнела щетина, что делало его похожим на уголовника, а третий "бойз" - невысокий, худенький, подстриженный почти под ноль - шел, не поднимая головы и тупо глядя себе под ноги.

Они уже прошли за ограждение посадочного выхода, когда Арсений остановился и оглянулся. Он никого не искал в толпе. Он просто повернулся и посмотрел прямо на Варю. Как будто знал, где она стоит. Ей стало жарко, и из глаз сами собой потекли слезы.

- Прощай, Арсений, - прошептала она. А он поднял руку и помахал на прощанье. Толпа поклонниц решила, что этот жест для них, и радостно взвыла. Но Варя была убеждена, что Арсений махал именно ей. И, глядя на взлетающий самолет, она грустила о тех веснах, что прошли с ее двадцатилетия. "Время слишком жестоко, - думала она, - оно забирает молодость, а дает годы. Не слишком равноценный обмен. И старая песня о "годах-богатстве" - это просто самообман и попытка унять тоску по юности. Как бы мне хотелось быть моложе! С фигуркой как тростинка, с сияющим взглядом юных глаз и гладкой кожей. И чтобы все было впереди".

Последние несколько месяцев до встречи с Арсением у Вари стали появляться странные идеи. Ей хотелось уехать далеко-далеко, купить паспорт у какого-нибудь мошенника, причем, чтобы дата рождения была на десять лет позже, чем есть. И чтобы имя было другим. Например, Вика. Или Олеся. Или Ксюша. Варе казалось, что эти имена бывают только у удачливых и уверенных в себе женщин. Ее стал тяготить прилипший к ней образ недотепы. Хотя, может быть, подруги правы, и она живет без "вектора"? Но ей нравилось жить просто так, не пихая локтями окружающих, принимая мир таким, какой он есть, не пытаясь влиять на события и людей. Созерцая. Классифицируя. Как бы немного вне мира. И в то же время внутри, чтобы видеть, что же там происходит. И даже участвовать в некоторых событиях. Но так, чтобы никого не обидеть, никого не задеть и никому не сделать больно.

Конечно, Варвара Сергеевна понимала, что нужно как-то устраивать свою жизнь. Но женский стереотип счастья - муж, дети, необременительная, но доставляющая удовольствие работа - казался ей скучным. Ей хотелось идти "другим путем". Вот только она не знала - каким. Ни в одной книжке не было ни одного дельного совета на эту тему. А изобрести "новую дорогу" сама она не умела. Поэтому Варя с таким восторгом приняла теорию фатализма, подаренную ей одним из женихов. "Зачем дергаться, если все будет так, как должно быть?" - говорила она себе и успокаивалась. Закуривала сигарету, включала любимую музыку и наслаждалась жизнью. Но иногда ей вдруг становилось как-то не по себе...

И сейчас, глядя на взлетающий самолет, Варя понимала, что ее встреча с Арсением и эта сказочно-безумная ночь совсем не случайны. Так и должно было случиться. Что будет дальше? Жизнь покажет. От будущего, как и от прошедшего, человеку никуда не деться. Оно придет, хочешь ты его или нет, и оно будет закономерным результатом прошлого.

Из аэропорта Варя, вернее уже снова Варвара Сергеевна, поехала прямо на работу, когда пошли рейсовые автобусы. В больнице начался рабочий день. Сестры гоняли пациентов из кабинета в кабинет, выкачивали из них кровь и делали уколы. Врачи в ординаторской пили кофе и обсуждали выходные. Ее коллега и подруга Анюта, та самая к которой ушел господин фаталист, налила Шаровой кофе со сливками и озабоченно поинтересовалась:

- Что-то ты неважно выглядишь?

- Ага, ночь выдалась бурная.

- Кто он? - тут же заинтересовались коллеги.

- Никто. Просто мне не спалось, и я поехала в ночной клуб. Поклубилась, как говорит нынешняя молодежь, - рассказывать про Арсения Варваре Сергеевне не хотелось, хотя обычно она не скрывала от коллег ничего. Впрочем, раньше просто нечего было скрывать.

- Поклубилась?! - у Анюты едва не отвалилась от удивления челюсть, - ну, ты даешь! Тебе сколько лет, тетя доктор? Тусоваться по кабакам с сопливой молодежью - это не солидно.

- Ты думаешь? - с сомнением в голосе ответила Шарова.

- Конечно, - безапелляционно вынесла свой приговор подружка, - у этой молодежи одна наркота в голове, сами не знают что творят.

Варвара Сергеевна смотрела на Анюту и думала, что той ведь еще нет тридцати, но брак с фаталистом (который был на пару десятков лет ее старше) сделал из нее старушку. Скучную, склонную к морализаторству бабу Аню. А ведь коллеги считают Анечку особой с твердым характером, умеющей себя поставить и добивающейся того, что ей хочется. Но какая же это твердость характера, если она поддается влиянию мужа? Становиться его копией? Хотя, конечно, в Анечкином голосе, чтобы она не говорила, никогда нет и тени сомнения. А она, Шарова, всегда сомневается и боится, что ее слова могут кого-то обидеть.

Коллеги углубились в обсуждение современной молодежи, вопрос этот был для многих очень актуальным, потому что их дети были либо той самой молодежью, либо вот-вот вступали в сложный переходный возраст, и проблемы наркомании, раннего алкоголизма и беременности маячили перед родителями, как айсберги перед несчастным "Титаником". Варвара Сергеевна слушала их внимательно, но в разговор не вступала. Во-первых, ее мнение очень отличалось от общего тона дискуссии, а, во-вторых, она хотела знать об этой загадочной для нее молодежи, к которой относился и юноша Арсений, как можно больше. А чтобы услышать, как известно, лучше молчать. И Шарова слушала, запоминала названия модных кабаков, музыкальные стили, особенно любимые юными, и новые словечки, появившиеся в русском языке за последние годы, и даже, не надеясь на свою память, записывала кое-что на бумажке, спрятав ее в недрах истории болезни одного из своих пациентов.

Познавательная беседа была прервана зав отделением, пришедшим, как всегда, не вовремя и разогнавшем врачей на обход. Варвара Сергеевна спрятала шпаргалку в сумочку (не дай бог, кто увидит - опять будут насмехаться) и пошла к пациентам.

Работа врача ей, в общем, нравилась. Приносить пользу людям казалось доктору Шаровой самым достойным способом зарабатывать себе на жизнь. То, что это не очень хорошо оплачивалось, не особенно ее огорчало. Жила она одна, за деликатесами и дорогими вещами не гонялась, покупала то, что продавали на рынке, ориентируясь на цену, а не на модность и престижность, дорогих увлечений у нее не было, и ее зарплата (плюс подарочки пациентов) вполне удовлетворяла все ее нужды.

Рабочий день затянулся до семи вечера. У Варвары Сергеевны накопилось много бумажной работы, и она решила расправиться с ней именно сегодня. Просто потому, что это был самый легкий способ не думать о юноше Арсении. Дома на нее, наверняка, наваляться ненужные воспоминания и ассоциации, потом придет грусть, а от нее два шага до депрессии... В пять часов Анечка попыталась вытянуть Варвару Сергеевну из-за стола и затащить в кафешку, попить кофе и продолжить расспросы про бурную ночь. В утреннем молчании коллеги Анюта чувствовала какой-то обман, непонятную ей неискренность, и это, естественно, разжигало ее женское любопытство:

- Тетя доктор, кончай с бумагами возиться, пойдем кофею попьем, чего тут париться. Посмотри, какая погода. Теплынь. Красота. А ты тут как Кощей чахнешь.

- Извини, Анечка, у меня хвостов столько, просто подумать страшно. Не дай бог шеф мои истории увидит, выволочку устроит, а ты знаешь, я не люблю, когда меня чихвостят.

- Да ты что, у шефа сейчас другие заботы. У него отпуск через неделю, он чемоданы собирает, на хрена ему твои истории?

- Вот именно, отпуск. Наверняка, захочет перед уходом нас всех проверить и подровнять, чтобы не разболтались, пока он в море плещется.

- Ну, так у тебя еще неделя впереди, успеешь свои хвосты убрать, погода-то тебя ждать не будет. Вон по телевизору опять обещали похолодание.

- Значит, судьба у меня такая.

- Нет, вы с Вадиком просто два сапога пара! Он тоже все про судьбу гундосит. Ну причем тут судьба, объясни мне, пожалуйста. Она тебя что, к стулу приковала? Пудовыми цепями? Давай поднимайся, пойдем в "Пчелку".

- Анечка, пожалуйста, позволь мне остаться. Я не хочу в "Пчелку", не хочу кофе. У меня ночь бессонная была, дай я работу доделаю и домой пойду, баиньки, - взмолилась Шарова.

Анюта вздохнула. Ее маневры не давали желаемого результата, и она решила покориться. В конце концов, Варька никуда от нее не денется. Не сегодня, так завтра все расскажет. И Аня взяла сумочку, помахала подруге ручкой и вышла из ординаторской.

В семь часов доктор Шарова убрала истории болезней в шкаф и поехала домой. Она чувствовала себя такой усталой, что, даже не поужинав, улеглась в постель и через пять минут спала как убитая.

Проснулась она от острой боли в шее. За окном было темно. Обещанное синоптиками ухудшение погоды принесло в город серые тучи, и они закрыли небо и сделали ночь по-осеннему непроглядной. Варвара Сергеевна пошевелила головой. Боль не проходила, наоборот, стала еще более резкой. Что-то сильно кололо женщину в шею, и, не понимая, что же это такое может быть, она села на постели и включила ночник. Из-под подушки торчало нечто блестящее. Шарова откинула подушку и замерла. На простыне лежал серебряный крестик на толстой витой цепочке. Тот самый крестик, что вчера был на ее "стихийном бедствии" и так мешал ей целовать нежную выемку у основания его шеи!

- Он забыл его здесь! Он вернется, он обязательно вернется!

Варя - опять юная и беззаботная Варя - подскочила с кровати и начала кружиться по комнате, сжав в руке серебряную безделушку. Ей казалось, она начинает жизнь снова. Еще несколько часов назад она не хотела даже думать о том, что ждет ее впереди, а сейчас образы, один восхитительнее другого, закружились у нее в голове, и она счастливо смеялась, представляя все новые и новые встречи с Арсением, их чудесные ночи и замечательные дни, их беседы и ласки. О том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи.

Женщина включила телевизор, настроила музыкальный канал и стала ждать клип "Х-бойз". Как назло, на экране мелькали все нынешние звезды, кроме ее любимого Арсения. Она снова начала впадать в уныние, в голову настойчиво лезла неприятная мысль, что для юноши этот крестик ничего не значит, и он и не подумает его искать. Но ведь вчера Арси рассказывал, что этот крест куплен у какого-то шамана и должен приносить удачу! А потом она решила, что юноша может не сообразить, где именно потерял свой талисман. Может, надо как-то сообщить ему, что крестик у нее? Но как? Ничего дельного в Варюшину голову не приходило. Мир юного певца был так далек от нее, что она не знала, к кому она может обратиться в такой ситуации.

А вдруг он переживает из-за потери? Сама Варя никогда не носила ни амулетов, ни крестов, и ей были чужды предрассудки и слепая вера в неведомый и неощущаемый мир. Что, впрочем, не мешало ей быть закоренелой фаталисткой. И когда на экране, наконец, появились "Х-бойз" она успокоилась, почувствовав, что потерянный крестик - это дар судьбы, стопроцентный шанс на новую встречу.

Варя уселась в кресло перед телевизором и стала разглядывать цепочку. Странное дело, серебряная змейка была абсолютно цела. Как же тогда она слетела с Арсения? Варя четко помнила, что цепочка охватывала основание шеи юноши и соскользнуть через голову не могла. Что же произошло? В голове Варюши одна за другой возникали самые бредовые идеи для объяснения этой странности. В конце концов, она решила, что во всем виновата коварная судьба. Арси не захотел взять ее номер телефона, и за это расплатился своим амулетом. Придя к такому выводу, Варя надела цепочку себе на шею, легла обратно в постель и спокойно заснула.

На следующий день Анюта возобновила свои попытки узнать, с кем провела выходные доктор Шарова. Она просто чуяла, что без мужчины дело не обошлось, и подкатывалась к подружке со всех сторон. А Варвара Сергеевна упорно строила из себя дурочку, приводя Анечку в бешенство.

- Слышь, тетя доктор, а в каком клубе ты была?

- Ой, да я не помню название, он недалеко от Невского, минут пять пехом.

- А с кем ты танцевала?

- Господи, Анечка, нынешние танцы всем гуртом танцуют. Без разбивки на пары.

- И медляки?

- Какие еще медляки?

- Медленные танцы. Это когда парень может безнаказанно девок щупать.

- Не было там медляков. И пацаны современные в любой момент девок могут пощупать, те только верещат от радости.

- И за задницу тоже? - позавидовала Анечка.

- И за нее. И повыше, - сочиняла молодежные нравы Варвара Сергеевна. Она никогда не бывала в ночных клубах, а ее представления о них были почерпнуты из отрывков бесед, подслушанных в метро.

- И тебя щупали? - совсем расстроилась Анюта. По ее лицу было видно, что она жалеет о своем солидном возрасте и упущенной возможности быть облапанной молоденьким хорошеньким мальчиком во тьме дискотеки. Когда ей было восемнадцать, она старалась держать образ порядочной девушки и не позволяла парням вольности. А сейчас эти вольности - общепринятая норма, а она, Анечка, уже слишком стара, чтобы посещать места разврата, где можно все. Да и Вадик такое времяпрепровождение вряд ли потерпит.

- Ага, - флегматично отозвалась Варвара Сергеевна, с каким-то садистским удовольствием разглядывая несчастное лицо коллеги. Еще неделю назад она сама мало отличалась от Анюты, была такой же зажатой в тиски приличий и норм, и от этого скучной и серой. А сейчас она чувствовала себя посвященной в некое таинство, вроде масонской ложи или магического мира. И одно воспоминание об этом таинстве отзывалось сладким восторгом в ее теле.

- Дура ты, старая дура. Им от тебя только одно надо - трахнуть, и до свидания, - возмущенно возопила Анюта.

- Ну да. И мне тоже только одно это нужно. Трахнуть их, и до свидания. Так что, все в порядке, подруга. Не переживай за меня.

Но Аня расстраивалась целый день. До самого вечера она метала в Шарову страшные взгляды и тяжко вздыхала. В конце концов, на это демонстративное осуждение обратила внимание Лариса Матвеевна, в общем милая, но довольно резкая на язык старушка.

- Батюшки мои, что за взгляды! Чего тебе неймется, Анька? Ну, сходил человек в клуб. Потерся об крепкие мужские задницы. Тебе-то что? Или завидуешь?

- Вот еще, завидовать. Я о ней беспокоюсь. Так и по рукам пойти недолго.

- Ой, да кому какое дело по чему она там пойдет, по рукам или еще по чему. Варькина интимная жизнь - это ее личное дело. Она женщина свободная. С кем хочет, с тем и спит. Ты бы, Анна, за собой лучше следила. А то, как увидишь этого больного из восьмой палаты, так у тебя аж жопа от туловища отделяется, так ты ею вертеть начинаешь.

- Лариса Матвеевна, что вы такое говорите! Какой больной! Я замужняя женщина, - завопила Анька, краснея при этом не только лицом, но и шеей, и тем кусочком объемистого бюста, который был виден в вырезе халата.

Остальные доктора, почувствовав развлечение, бросили свои дела и уставились на Аню. Больной из восьмой платной палаты, действительно, был достопримечательностью отделения. Высокий, загорелый, с подтянутой фигурой, густыми светлыми волосами и изящной бородкой он очаровал всех женщин на отделении. Причем не только врачей, но и пациенток. Когда он выходил в коридор, все разговоры тут же смолкали и бесстыжие женские глаза раздевали красавчика, не стесняясь ни его, ни друг друга.

Шарова поблагодарила Ларису Матвеевну взглядом, на который старушка ответила снисходительной усмешкой, а потом тихонечко выскочила из ординаторской и поехала домой. Ей шикарный мужчина был уже неинтересен. Хотя до встречи с Арсением она, подобно всем остальным, любила пообсуждать достоинства красавчика. Причем, со свойственной многим докторам прямотой, не только открытые обозрению, но и скрытые под одеждой. Тем более, что оперировала его именно она. Он попал в больницу с перитонитом по скорой как раз в день дежурства Варвары Сергеевны.

Дома Варюша включила музыкальный канал, сделала себе простенький ужин, и села перед телевизором. Цепочку с крестиком она с утра положила в шкатулку с бижутерией, а сейчас достала и снова надела. Холодный металл согревал ее сердце, она смотрела на амулет и представляла Арсения. Вспоминала их свидание, сочиняла подробности новой встречи, и ей было удивительно хорошо. Так хорошо, как не было уже много лет. Она уже и не помнила, когда испытывала подобные чувства. Не любви, а предвкушения любви. Ожидания, когда любовная горячка накроет ее с головой. Как штормовая волна в море. Или как ливень в жаркий летний день. И ничто не сможет это предотвратить. Ни подруги, ни обстоятельства, ни сама Варя и ее воспитание и вдолбленные с детства представления "хорошо-плохо". Да и вообще, Варюше казалось, что она и не испытывала никогда ничего подобного.

Шарова помнила, что ждала свиданий со своими ухажерами, волновалась, хорошо ли она выглядит, старалась произвести впечатление. Еще она помнила, что пела, ожидая встречи. Но, пожалуй, никогда ее не согревало это странное тепло - то ли память кожи о прикосновениях, то ли быстрее текущая по жилам кровь, подчиняющаяся не в меру разогнавшемуся сердцу, то ли жар заново разгорающегося желания. Возможно, это и была пресловутая любовь. Варя не знала, может ли она назвать то, что с нею происходит, этим словом. Весь ее предыдущий опыт стал бесполезен. И женщина пока не пыталась давать своим ощущениям имя. Она просто наслаждалась ими.

Дни проходили за днями. Каждый день, возвращаясь с работы, Варя с замирающим сердцем открывала двери подъезда, ожидая, что увидит Арсения. А потом весь вечер ждала звонка в дверь. Стояла у окна до темноты, высматривая юношу среди прохожих. И ложась спать, надевала на себя серебряную цепочку. Но Арсений все не приходил. Варя начала грустить. Она старалась не показывать свою тоску подругам. Ведь тогда пришлось бы рассказать о ее приключении. Ей и так с трудом удалось не выдать свои чувства, когда она рассказывала Катюше о презентации.

Едва прилетев из Италии, подруга приехала к Варе и потребовала отчет о виденном. А Варюша едва помнила, что случилось на тусовке. Все события того вечера стерлись из памяти после ночи с Арсением.

- Давай, рассказывай, не томи меня, - подгоняла Квятская подружку, - от меня отчет об этой дурацкой презентации требуют.

Катя работала на два фронта, причем оба ее работодателя не подозревали о существовании друг друга. Потому что писала она под псевдонимами. В молодежном издании ее знали как Дусю Отвязную, а в бизнес-журнале как Анжелу Горскую. Билет на презентацию она получила от одного издателя, а в Рим полетела от другого. И теперь оба требовали отчет о проделанной работе.

- Да нечего рассказывать. Шампанское было очень даже ничего... Икра тоже... Ах да, был там один забавный дядечка. Этакий русский ковбой.

- Ага, он значит тоже приперся, халявщик старый. И что он делал?

- Да ничего. Вещал какие-то глупости.

- Надо было билет не тебе дать, а Люське. Она, наверняка, больше бы разглядела. А парни эти... я слышала они геи?

- Нет, они гетеросексуалы.

- С чего ты взяла? Это они так говорят?

Варя чуть было не ляпнула, что точно знает о нормальной ориентации ребят, но вовремя прикусила язык. Катюша, наверняка, опишет ее историю в своем журнальчике. Причем от первого лица. А Арси увидит, решит, что она использовала его в своих корыстных целях, и обидится. И никогда к ней не придет.

- Нет, они не говорят, они действуют. Я уже после презентации пошла гулять и видела их на Фонтанке в обнимку с девчонками, - сочиняла на ходу Варя.

- Ага, что за девчонки? - загорелась Катюша.

- Обычные. Как раньше говорили, петеушницы. Крашеные во все цвета радуги и с серьгами во всех мыслимых местах.

- Это уже кое-что. А что эти парни о себе рассказывали?

- Ну, родом они откуда-то с юга. Из Керчи. Нет, из Новороссийска. Их папаши моряки. Черненький такой, не помню, как его зовут...

- Дмитрий.

- Точно, Дмитрий, они его Димасом называли. Так вот, он в военном училище учился, но бросил. Потом в армии служил. Танкистом. Там петь попробовал. С тоски, видимо. Понравилось. После дембеля пошел в музыкальное училище, благо родители его заставили музыкальную школу закончить. После училища сделал группу с приятелем. Но дело не пошло, и приятель его бросил, а Димас взял мальчишку из своего родного Новороссийска. Выдрессировал его, песенок насочинял, а тут и приятель решил вернуться. Деньгу, видать, почуял. Так "бойзов" стало трое. А потом их кто-то заметил, и они взлетели наверх, как соколы.

- А приятеля, если я понимаю, зовут Игорь.

- Да, они называют его Гарри.

- Он тоже из Новороссийска?

- Не помню. Они с Димасом в училище вместе учились. В Ростове-на-Дону, по-моему... Да, точно, Гарри тоже из Новороссийска, Димас говорил, что прямо обалдел, когда Гарри увидел. Их папаши на одном корабле плавали какое-то время.

- Надо же, прямо не город, а рассадник гениев. У них что, вода там радиоактивная?

- Не знаю. Их об этом не спрашивали.

- А я бы спросила. Ну, ладно, давай дальше про этого Гарри-Игоря.

- Он закончил какой-то колледж, то ли авторемонтный, то ли радиотехнический, я не помню. Потом в Ростове-на-Дону работал на рынке продавцом, потом диджеем на какой-то дискотеке. А потом его в музучилище потянуло. Где его ждала судьбоносная встреча с Димасом. Дальше ты знаешь.

- Ясненько, - сказала Катя, дописав в своем блокнотике Варину информацию, - а солист их сладкоголосый... во, блин феномен, выглядит как дите, а поет как бородатый дядька... Арсений вроде его зовут?

- С ним еще проще. Закончил школу, попробовал поступить в мореходку, но не вышло. От армии папаша отмазал, потом пристроил сынка в клубе охранником. А Димас в том клубе на дискотеке пел, деньги зарабатывал, чтобы с голоду не помереть. Он со своими предками в контрах после ухода из военного училища. Музыка по их мнению не мужское занятие. Так ребятишки и встретились.

- Музыкального образования у Арсения нет?

- Есть. Музыкальная школа по классу скрипки, - Варя следила, как Катюша записывает в блокноте ее слова, и мучительно соображала, а было ли все это сказано на презентации. Она-то узнала биографии "Бойзов" от Арсения.

- А теперь о личной жизни. Подружки у них есть?

- Вроде у Гарри есть невеста. Ее, кажется, Танькой зовут. Она вместе с Гарри в пу...колледже училась. В авторемонтном. Остальные, как выразился конферансье на концерте, в поиске.

- Ну понятно, надо ж девчонок чем-то завлечь.

- Ага.

- Ну ладно, я думаю, этого на статью хватит, почитаю, что еще мои коллеги нарисовали, и порядок. Жаба Ивановна будет довольна.

- Как тебе поездка? - продолжила разговор Варюша, ей надоело солировать, хотелось немного послушать, тем более что Италия была ее давней мечтой.

Голубое небо, апельсиновые рощи, кипарисы, мрамор - она с удовольствием поглядела бы на это своими глазами, но, увы, приходилось довольствоваться чужими описаниями и картинкой в телевизоре.

- Ничего особенного, - скучным голосом поведала Катя, - итальянцы вовсе не так красивы, как мы привыкли думать. Мужики мелкие и суетливые, а бабы похожи на рыночных торговок. К тому же жара в Риме стояла страшная. Я просто не знала, куда от нее дется. Хоть в фонтаны лезь. И город какой-то серый. Мне больше Париж понравился. Вот там было классно.

Катюша ездила в столицу мира под Новый год, и теперь вся ее жизнь делилась на "до Парижа" и "после Парижа". Варя слушала ее рассуждения о парижских улицах, парижских кафе, парижских магазинах, парижанах и парижанках и едва сдерживали зевки. Она наслушалась подобных рассказов, еще учась на курсах французского. Большинство курсантов учили язык, чтобы с успехом применить его на практике во время деловых и отпускных поездок во Францию. А потом, естественно, делились своими впечатлениями. По их рассказам Варе больше понравились южные провинции. Виноградники, замки, небольшие деревушки и городки с провинциальной ленью и спокойствием. И она представляла себе, как, может быть когда-нибудь, приедет в один такой городок и тоже побродит по его улочкам. А большой и запутанный Париж с загадочными правилами движения и столичной спешкой ее не вдохновил. Это все ей было знакомо по родному Питеру.

Часов в одиннадцать вечера Катюша, наконец, ушла, и Варя смогла перевести дух. Она все время боялась, что разговор опять вернется к "Бойзам".

Арсений стал ее тайной. Одним из тех секретов, которым она не хотела делиться ни с кем. Юноша появился в ее жизни неожиданно, как подарок судьбы, и заполнил ее новыми, сладкими, как в детстве, мечтами. И, выходя по вечерам из больницы, доктор Варвара Сергеевна Шарова скидывала, как змея старую шкуру, двадцать с лишним лет, прошедшие со времени ее юности. Спина ее сама собой выпрямлялась, походка становилась легкой и танцующей, а губы растягивались в счастливую улыбку ребенка, ожидающего чудес. Варя бежала домой, перепрыгивая через лужи и напевая подряд все песни "Х-бойз". Каждый день ей казалось, что Арсений придет именно сегодня. И она прибавляла шагу, чтобы ему не пришлось ждать ее в темном вонючем подъезде.

Но время шло, а Арсений не появлялся...


Поздняя осень в Петербурге - пора довольно гнусная. Шарова, как и большинство петербуржцев, это время года очень не любила. Темно, грязно, сыро. Настроение от одного вида этой слякоти безнадежно портиться.

"А когда тебе уже за сорок, и ты сидишь в гордом одиночестве в своей пустой квартире и поговорить можно только с собственным отражением, морщины появляются на лице сами собой. Как трещины на плохом фарфоре... И уголки губ противно опускаются, и глаза такие уставшие... Какое уж тут может быть внимание мужчин. Тем более молодых", - грустно размышляла однажды утром, разглядывая себя в зеркале, Варвара Сергеевна.

Она уже почти не вспоминала своего юного любовника. И уже не бежала сломя голову домой, а сидела до последнего в больнице. Ожидание чудес забралось в самый дальний уголок сердца, и женщина иногда чувствовала неприятную тяжесть в груди. Тогда она вспоминала об Арсении и совсем не по докторски думала, что инфаркт, наверное, происходит от несбывшихся желаний. Они просто зажимают сердечную мышцу в кольцо, и она умирает, не в силах разорвать оков. От таких мыслей Варвара Сергеевна становилась рассеянной, не слышала, что ей говорят коллеги, теряла истории болезни. Анечка очень переживала за подругу, и, как принято в обществе, решила, что все беды от незамужнего статуса Варвары Сергеевны. По больнице кинули клич, и вскоре для Шаровой нашелся жених.

Игорь Петрович был вдовцом с двумя детишками. Его жену сбил на пригородном шоссе новорусский лихач, и ему срочно требовалась новая. Внешности он был самой обычной, если не считать очень маленького роста. Варвара Сергеевна была почти на полголовы его выше, но это не смущало жениха. Работал он на оборонном заводе инженером. Зарплату он получал почти регулярно, а по ночам подрабатывал охранником на стоянке. Не пил помногу, не курил, потому что на табачный дым у него была аллергия, ну, и, естественно, как положено порядочному мужчине, не бегал по бабам. С точки зрения коллег Шаровой, Игорь Петрович был для нее идеальным женихом.

Вот только Варвара Сергеевна невзлюбила его с первой минуты их знакомства. Она не знала почему. Он раздражал ее. Его смущенная улыбка напоминала ей дохлую рыбу на рынке, его аккуратно причесанные волосы, запах поддельного Bossa с примесью какой-то химии, дешевая, но с претензией на шик одежда вызывали из недр памяти ее нелюбимую игрушку - пластикового пупса Андрюшу, которого ей подарила тетка. Этот уродец был весь из пластмассы - даже волосы, рубашка, брюки и башмаки. Варе очень хотелось узнать, а что же у него под костюмчиком. Судя по внешности, пупс был мальчиком, а пятилетняя Варенька ни разу не видела голых мальчиков. И вот, пожалуйста, в ее полное распоряжение попал представитель этой загадочной породы, которого нельзя раздеть. Конечно, сейчас Варваре Сергеевне было уже значительно больше пяти лет, и Игорь Петрович явно бы не отказался быть ею раздетым, но ассоциация с пупсом породила в мозгу женщины стойкое "нельзя" на подобные действия. "Нельзя" не потому, что это заперщено, а просто потому, что невозможно.

К тому же в глазах жениха Шарова видела некоторое снисходительное презрение. "Мол, никуда ты от меня, милочка, не денешься. Потому что тебе некуда деваться. Я твой последний шанс, и мы оба это прекрасно понимаем".

Тяжелые безнадежные мысли одна за другой приходили на ум Варваре Сергеевне. Картины постылого быта с Игорем Петровичем, его поучения (он, даже будучи еще женихом, постоянно делал невесте замечания), грязное белье, запах носков и пота нелюбимого мужчины, слюнявый однообразный секс - это был умопомрачительный калейдоскоп. Но одиночество, серое, как ноябрьские сумерки, казалось еще более мучительным.

"Не хочу за него замуж, не хочу", - закричала Варя своему отражению. И заплакала. Она уже была готова сдаться. Ее силы подходили к концу. Противостоять натиску подружек, Игоря Петровича, природы и тоски было выше ее возможностей.

Она отошла от зеркала, побродила бесцельно по комнате и через пару кругов оказалась у серванта. Взяла маленькую шкатулочку, медленно открыла, подошла к столу и вывалила ее содержимое на скатерть. Среди дешевой бижутерии ехидно поблескивала серебряная толстая цепочка-змейка. Варя вытащила ее из пластикового хлама и повертела в руках. Ей уже было ясно, что Арсений забыл про свой амулет, что он не вернется за ним. Никогда.

"Какое ужасное слово - никогда, - подумала Варюша, - оно похоже на шлепок упавшего кирпича. Или удар гильотины. Или звук захлопывающейся двери склепа, в котором тебя замуровали заживо. А у двери стоит в охране пластиковый пупс с тупой улыбкой".

Она пошла к входной двери, намереваясь выбросить цепочку в мусорный бачок, один за другим открыла все замки, и, завороженно глядя на мерцание серебра, переступила порог. Ее лоб уперся во что-то холодное и жесткое. Она почувствовала, что сильные и жадные руки хватают ее и тащат назад в квартиру. Ее бедное сердце забыло, что ему положено делать, и остановилось, руки сами собой вцепились в черную кожаную куртку, и Варя прижалась к ней ставшей вдруг горячей щекой.

- Арсений... Арсенька... Милый мой, - шептала, не слыша собственного голоса. А он целовал ее лицо, шею, нетерпеливо стягивал с нее рубашку...

Она очнулась на собственной постели, в объятих коварного певца, столько времени не подававшего о себе никаких известий. Он лежал рядом с ней, его юное тело был горячим и влажным, а дыхание неровным после любовных ласк. Зато взгляд! Господи, какой у него был взгляд! Варе казалось, что она сейчас умрет от счастья, глядя в эти сияющие серо-зеленые глаза.

- Каким ветром тебя сюда занесло? - небрежно поинтересовалась она, - я думала, что больше тебя не увижу.

- Я у тебя крестик свой оставил, - так же нарочито небрежно ответил он.

- А-а-а. Так ты за ним пришел? - в ее голосе было разочарование.

- Ну, не совсем... Вообще-то, я его специально тебе под подушку сунул... Чтобы был повод вернуться, - смущенно признался он, уткнувшись носом в ее плечо.

Она улыбнулась счастливо, обняла его и начала целовать в шею. А между поцелуями шептала на ухо:

- Солнышко мое... тебе не нужен повод, чтобы приходить ко мне... Я тебя всегда жду... И днем... И ночью...

Он поймал ее губы своими и снова начал любовную атаку...


Часа в два ночи Арсений устал от любви, и лежа рядом с Варей на кровати, гляда на ее высокие потолки, мечтательно так произнес:

- Сейчас бы пельмешек... Или картошечки с мясом... Или макарон... У тебя случайно нету каких-нибудь завалявшихся? Я б не отказался их съесть.

Варя подскочила с постели. Ей стало почти до слез стыдно. Он ведь еще мальчишка совсем, и аппетит у него такой же, как у всех юношей в этом возрасте. Она ведь столько раз слышала рассказы коллег о своих прожорливых сыновьях, сметающих все съестное в доме!

- Сейчас я тебе подогрею. Борщ будешь?

Он кивнул, оживляясь.

- А курицу жареную?

- М-м-м... У тебя и курица есть? Я ее обожаю...

Варя засмеялась:

- Жди, - и вышла из комнаты.

Арсений появился на кухне через пять минут. Его глаза горели голодным огнем.

- Я не смог ждать. У тебя тут такие запахи. Умереть можно.

- Уже готово. Садись за стол... Руки мыл?

- Не-а. А зачем?

- Подцепишь желтуху - узнаешь зачем.

- А ее что, можно просто так подцепить?

- Легко.

- А я думал, что только через шприц, - удивленно произнес Арсений, но из-за стола встал и пошел в ванную.

Вернувшись, юноша помахал перед носом подруги еще влажными руками - как в школе перед сандружинницей, и сел за стол. Варюша поставила перед ним тарелку с борщом и мисочку со сметаной. Глаза Арсения загорелись, и он с азартом принялся поедать борщ, закусывая его хлебом и сметаной. И при этом чавкая, как щенок, первый раз дорвавшийся до миски мамы-собаки. Несколько секунд Варя сдерживалась и молчала, а потом не выдержала и начала смеяться. Ее приятель тут же прекратил есть и подозрительно поинтересовался:

- Ты надо мной смеешься?

- Нет, это я от счастья. Ах, если б ты знал, как я тебя ждала!

Юноша замер на мгновение, как будто наткнулся на невидимое препятствие, потом покраснел густо-густо - как спелый помидор, и спросил холодно и отстраненно:

- Ждала? А зачем?

Варя усмехнулась:

- Не зачем, а почему. Мне хорошо с тобой было... Да и тебе вроде неплохо? - Арсений кивнул, - Вот и хотелось повторить все это. Тебя мое признание смутило?

- Не знаю... Да, пожалуй, - юноша отвечал, как будто раздумывая, - мне девушки никогда не говорили, что они меня ждут.

- А что они тебе говорили?

- Ну... что я красавчик...

- А еще что? - пытала Варя, желая понять незнакомый ей мир юных.

- Ну... Не помню... Ах да, еще они говорили, что они подарки любят, и что самый простой способ завоевать женщину - это дарить ей вещи подороже. Тебе тоже подарки нужны?

- Подарки? - Варюша задумалась, - нет, пожалуй, не нужны. Вещи - они всего лишь вещи. И они не умеют ни ласкать, ни любить.

Арсений смотрел на женщину недоверчиво. Она поняла, что ему этого объяснения мало и уточнила:

- Я тоже раньше думала, что главное - окружить себя определенными вещами. И что у каждого чувства есть материальный эквивалент. Но жизнь меня в этом понемногу разубедила. Я ведь в хирургии работаю, смерть часто вижу. И ни один человек ни разу не сказал мне, что умирает счастливым, потому что машина у него крутая была. Или квартира шикарная. Все больше детей да любимых поминали... Так что не нужны мне подарки. Мне ты нужен. Тело твое...

- Тело? - усмехнулся юноша. А Варя сразу вспомнила, как в детстве в ее голову вдалбливалось, что все, что хочет тело, это грязь и порок. И ей стало смешно и хорошо оттого, что она избавилась от этих пуританских догм. И еще ей захотелось объяснить это Арсению.

- Да, тело. Точнее, и тело. Что плохого в том, что оно мне нравится? Это ведь руками ты меня ласкаешь. И губами. И еще парнишкой своим упругим. И именно им ты мне удовольствие доставляешь. Ведь ты - это и тело, и душа. Это одно целое. И мне нужно и то, и другое. Телу - тело, а душе - душа.

- Да, ты точно не такая, как другие, - покачал головой Арсений, - я еще ни от кого такого не слышал.

- Ладно, ешь лучше, - махнула рукой Варюша, чувствуя, что особенно убеждать юношу и не нужно, - бог с ней, с философией.

- Ты еще что-то вроде обещала? - вернулся к земным проблемам юный любовник.

- Обещала, - кивнула женщина и поставила на стол тарелку с курицей.

- Это все, или у тебя еще есть?

- Есть еще парочка кусочков. Но ты сначала это съешь, - улыбнулась Варя.

- Не сомневайся, съем. Я целую курицу за раз съедаю без напряга.

- О, да ты проглот, - пошутила Варя.

Арсений засмеялся и пробурчал, набивая рот:

- У меня растущий организм.

- Смотри, не пропусти тот момент, когда твой организм начнет расти в ширину.

- Мне еще до этого далеко. И вообще, у нас в семье все худые, - ответил он, разрывая ножку на части. И замолчал, сосердоточив все свое внимание на еде.

Варя смотрела, как он расправляется с курицей, котороую она приготовила себе на три дня, со странным чувством. Раньше процесс кормления мужчин не был для нее таким приятным. Она смотрела на необходимость угощать приходящих к ней ухажеров, как на докучливую обязанность. К тому же многие из них считали своим долгом комментировать ее кулинарные таланты. Частенько с нескрываемым пренебрежением. Но с Арсением все было по-другому. Он ел, причем с удовольствием и азартом, а Варя следила за ним, и в душе у нее расцветала буйным цветом непонятная ей, но такая приятная нежность. Если бы у нее были дети, она знала бы, что именно такое чувство испытывает мать, когда протягивает своему малышу ложку с кашей, а он старательно и неумело захватывает ее своим беззубым ртом и гулит от удовольствия...

- Уф, кажется, я объелся, - пробормотал Арсений, доев последний кусок из Вариного трехдневного обеда.

- Да, Винни Пух, и теперь ты не сможешь выйти из моей норки целую неделю, - подначила его Варя.

- А кто сказал, что я собираюсь из нее выходить?

Варя замерла. Он шутит или действительно хочет остаться у нее?

- У тебя отпуск?

- Ага. На неделю. И я намерен провести его с тобой. Надеюсь, ты не возражаешь?

- Не-е-ет. Я даже возьму больничный, чтобы не оставлять тебя ни на минуту.

Он улыбнулся. Потом сузил глаза, и мечтательно произнес:

- А теперь я бы не отказался потанцевать...

Варя решила его немного подразнить:

- В три часа ночи? Мне кажется, это не самое подходящее время...

- Давай проверим? - совершенно серьезно предложил он, - если оно неподходящее, то мы тихо спокойно ляжем спать, а если наоборот, то...

- Мы будем играть в бутылочку, - опередила его Варя.

- В бутылочку? Вдвоем? - удивился Арсений.

- Да. В этой игре участвуют не люди, а... - Варя замолчала на мгновение, разжигая интерес юноши, - разные части тела.

На обдумывание Вариного предложения ему не потребовалось и секунды:

- Я передумал танцевать. Давай бутылку...


Утром Варя позвонила Гале Петренко, своей одногруппнице по институту и одновременно участковому врачу поликлиники, обслуживающей Варин дом.

- Привет, Галюнь.

- Привет, Варюха. Хочешь, я угадаю, зачем ты мне звонишь?

- Десять дней, Галюнь, позарез нужно. Вопрос жизни и смерти.

- Кто он?

- А почему ты решила, что дело в мужчине?

- Варя, солнышко, только не говори мне, что ты записалась на курсы английского по системе полного погружения.

- Надо же, как ты догадалась? Именно на это мне и нужны эти десять дней. Надеюсь, ты мне поможешь?

- А что мне за это будет?

- Ну... Банка кофе.

- Мало.

- Две банки.

- Нет, одна банка, и ты меня с ним знакомишь.

- Нет, Галюнь, не пойдет. Он женат, сама понимаешь, лишние знакомые ему не к чему.

- Женат, - разочарование в Галином голосе весьма позабавило Варю, - ну, ладно, давай две банки кофе и коробку конфет. Я знаю, тебе их пациенты дарят, так что не разоришься.

- Договорились. В больничном поставь бронхит. Я как раз вчера кашляла немного.

- Хорошо, приходи через десять дней. И кофе с конфетами не забудь. Я работаю по предоплате.

- Ага.

- Ну, счастливо отдохнуть, старая развратница, - и Галя повесила трубку.

А Варя набрала номер ординаторской.

- Аня? Привет, это Варя. Я заболела. Температура тридцать восемь с хвостиком и кашель. Предупреди, шефа, ладно?

- Одеваться надо лучше, тетя доктор. Сейчас не лето красное, а ты фасонишь. Я ведь тебе говорила, - заворчала подружка.

- Виновата, исправлюсь, - заканючила Варя. И демонстративно закашляла в трубку.

- Ну, оглушила. Смотри, сиди дома, не высовывайся, а то пневмонию подхватишь. А я тебе вечерком продуктов принесу...

Варя почувствовала легкую панику. Визит Анюты в ее планы не входил. Надо было срочно перевести энергию доброхотки в более безопасное русло.

- Спасибо, дорогая. Сегодня не стоит. У меня все есть. К тому же я планирую дождаться Галюню, а потом налопаться таблеток и завалиться спать. Сама знаешь, сон лучшее лекарство.

- Да, ты права. Тогда я тебе завтра позвоню. Часов в двенадцать. Окей?

- Давай.

- До завтра. Выздоравливай, - и Аня отключилась.

Варя повесила пикающую гудками отбоя трубку и посмотрела на своего юного любовника. Он спал на животе, разметавшись по ее старенькому дивану и заняв все пространство. Его волосы за прошедшие месяцы отросли и сейчас закрывали ему шею и лицо. Варя села рядом с ним на краешек дивана и отвела мелированные пряди назад. Он даже не шелохнулся. Только ресницы чуть-чуть затрепетали. Полюбовавшись его прямым носом, черными бровями и красивыми, еще по-детски пухлыми губами, она встала и уже хотела пойти на кухню, как почувствовала, что его руки обвиваются вокруг ее ног, и она падает назад, прямо на коварного притворщика. Он торжествующе засмеялся:

- Попалась.

- Да, попалась, - согласилась Варя, глядя ему прямо в глаза. Она уже знала, что сейчас ее затянет в их серо-сине-зеленую глубину, и тело ее исчезнет, растает от их света, и останется лишь душа, свободная, счастливая и влюбленная.

Арсений медленно приблизил свои губы к ее лицу. Он дразнил ее, она чувствовала жар его губ, но его руки, нежные и сильные, удерживали ее на расстоянии и не давали прикоснуться к нему. Он оказался талантливым учеником. Всего пара уроков, и юный любовник усвоил, что обещание наслаждения может быть не менее сладким, чем само наслаждение. И гораздо более долгим. Таким долгим, насколько хватит сил сдерживать себя, подходить к заветной черте и снова делать шаг назад, остужая свою страсть, поднимаясь все выше и выше в искусстве любви. Уводя себя и партнера в тот мир, где живут боги. И где, говорят, когда-то обитали и люди.

Проснулась Варя, когда за окном уже темнело. Она тихонечко встала, чтобы не разбудить Арси, и пошла на кухню. Поставила чайник, закурила сигарету и задумалась. Сегодня ей удалось отвертеться от Анечкиного визита, но завтра подружка непременно явится, и послезавтра все отделение будет знать о ее любовнике. Ладно бы они просто посплетничали, но, скорее всего, им снова захочется влезть в ее жизнь. Обычно воспитательные потуги коллег ей не мешали, но в этот раз Варя почувствовала жгучее желание избежать их. Можно любой ценой. Путь потом, когда юноша уедет, делают, что хотят. Пусть песочат и чихвостят. Пусть с работы увольняют. Но эта неделя будет только ее и Арсения.

Варя налила себе кофе и вернулась в комнату. Взяла телефон и набрала номер одного из своих бывших ухажеров. С Костей они расстались, потому что она познакомила его с Мариной. От которой он, не дождавшись свадьбы, сбежал. Ему предложили командировку в Екатеринбург, и из двух зол - Марина или столица Урала, Костя выбрал второе. Вернувшись через год в Петербург, он позвонил Варе и предложил стать друзьями. Варя согласилась, потому что побоялась обидеть его отказом.

И вот уже несколько лет они систематически перезванивались, беседовали о жизни и философии и иногда ходили в театры. Сейчас Варюша была даже довольна, что не отказала Косте в дружбе. У него на берегу Финского залива была дачка. Двухэтажный домик с печкой и соток двадцать леса. Роскошество это было подарком деда-профессора на получение внуком звания кандидата наук. Сейчас, в ноябре, в доме никто не жил, и Варя решила укрыться там на неделю.

- Привет, Костя, это Варя.

- Привет, как дела?

- Спасибо, неплохо. Я бы даже сказала, чудесно. Но есть одна проблема, от которой ты можешь меня избавить. И тебе это ничего не будет стоить.

- Как его зовут?

- Фу, и ты туда же.

Костя рассмеялся.

- Это просто. Почитай дедушку Фрейда.

- Ну, ладно. Мою проблему зовут Аня.

- Что?! Ты сменила ориентацию? Понятно, тебе надоело, что твои подружки уводят у тебя мужиков, и ты решила переключиться на женщин.

- Да, Костик. Я поражаюсь твоему интеллекту.

- Спасибо, Варенька. Но чем я-то могу помочь? Или твоя любовь тебе надоела, и я должен тебя от нее избавить?

- Ну что ты, Костик, неужели ты думаешь, что я буду сбывать тебе залежалый товар? Все проще. Пусти лисичку на недельку в свой домик в Комарово.

- Без вопросов. Любовь, даже однополая, дело святое.

- Тогда давай на Невском у эскалаторов наверху. Через полчаса.

- М-м-м... Давай.

- До встречи.

- Пока.

Арсений продолжал спокойно спать, когда Варя оделась и вышла на улицу. Как обычно, моросил мелкий дождь, но было довольно тепло. "Погода в Питере - загадочная штука, похлеще русской души. То снег в начале октября выпадет, заставляя осыпаться еще зеленые листья, то в ноябре все вдруг тает, и город погружается в дождливое марево, и никакой тебе золотой осени. А в воздухе порхают бабочки, спутавшие времена года", - думала Варя, шлепая по лужам, как подросток, ошалевший от первой любви. "Зря я на погоду вчера злилась. Ранние вечера приятно коротать перед топящейся печкой. И дров не нужно много таскать, потому как при плюс восьми особенно топить не нужно".

Костик уже стоял около эскалатора. Глянув на счастливо-идиотическую Варюшину физиономию, он озадаченно почесал затылок:

- Н-да, Варюха. Похоже влюбилась ты по-крупному. Сколько ей лет?

- Двадцать один, - с улыбкой ответила Варя. А потом все-таки решила не шокировать Костика, - только это не она, а он.

- Что-о-о? Ты втюрилась в пацана? Ну, ты даешь! Он же тебя бросит через полгода.

- Ага, но знаешь... На этот раз он уйдет не к моей подруге.

Костик смутился.

- Ключи давай, - протянула руку Варя. Он отдал ей связку с брелком-собачкой, - слушай, Костик, у меня к тебе еще одна просьба...

Он ухмыльнулся:

- На, держи. Я так и знал, что тебе деньги понадобятся. Правда, я думал, что на бабу... Впрочем, двадцатилетний любовник - удовольствие не менее дорогое, чем женщины.

- Спасибо, Костик. Ты настоящий друг.

- Конечно. Счастливо отдохнуть, подруга.

- Пока.

По дороге домой Варя зашла в магазин и закупила продуктов, сколько смогла унести. Магазин в Комарово был довольно далеко от Костиного дома и к тому же работал только до восьми вечера. Когда она вошла в квартиру, ей навстречу выскочил Арсений, схватил тяжеленные мешки, отнес их на кухню, после чего мрачно поинтересовался:

- Ты знаешь, что женщинам вредно тяжести таскать??

- Ну да, догадываюсь, - улыбнулась Варя.

- Тогда запомни: в магазин за продуктами ходить буду я. И на свои деньги. Усекла?

- Усекла. А теперь слушай меня. Мы едем в Комарово.

- Зачем?

- Ты хочешь познакомиться с моими подругами?

Он задумался. Потом покачал головой.

- Сейчас - нет. Может быть, когда-нибудь потом.

- Тогда собирайся. Или завтра будешь пить здесь чай в компании всего моего отделения.

- Окей, - кивнул Арси.


Дорога показалась Арсению скучной. Он смотрел в окно электрички на придорожные заросли темно-зеленых скособоченых елок вперемешку с голыми деревьями непонятно какой породы, потому что их стволы были одинаково серыми от дождя, и зевал.

- Долго еще? - спрашивал он после каждой остановки.

- Придется еще потерпеть, дружок, - спокойно отвечала Варя.

- Как вы тут живете? Серость и сырость.

- Ну да, до Черного моря нам далеко. Но здесь есть другие плюсы.

- Это какие же?

- Ну... Столичный город, больше возможностей реализовать себя...

Арсений хмыкнул:

- Это вам, питерцам, так кажется, что у вас столица. А на самом деле, ее лет так восемьдесят назад в Москву перевели. Вот это столица. Это да. А у вас...

- Молчи лучше, несчастный, - засмеялась Варя, - не дай бог, кто услышит твои крамольные речи, руки-ноги поломают.

- Да кому тут слышать, - Арсений оглядел пустой вагон электрички.

- Например, мне, - вкрадчиво ответила Варя, - вот возьму, завезу тебя в темный лес и брошу одного под кустом. Что делать будешь?

Юноша с опаской поглядел на нее. Он явно пытался понять, шутит она или серьезна. За окном было темно и сыро, лес казался угрюмым и недружелюбным, и Арсения непризвольно передернуло. Варя решила не пугать своего юного друга:

- Шучу я, солнышко мое. Неужели ты думаешь, что я смогу сделать тебе такую пакость?

Он угрюмо ответил:

- А фиг тебя знает. Мы, пока гастролировали, столько придурков встретили... Я и представить себе не мог, сколько их в нашей стране.

- А в мире еще больше... Хочешь мировой славы?

- Опять издеваешься, - ответил он устало, - честно говоря, если бы не контракт, мы уже давно разбежались бы. Меня тошнит от Гарри с Димасом. От их голосов, от их рож, от запаха их одеколонов. Особенно, Димасова. Он у нас щеголь. Одежду в бутиках покупает, дезики и парфюмерию в Париже заказывает... А мне так все равно, сколько это барахло стоит, лишь бы не мялось в чемодане. И не выливалось из флаконов.

- А Гарри? Он тоже в бутиках отоваривается?

- Не, Гарри на рынке шмотки покупает. Вернее, не сам Гарри, а его Танька. Вот уж сквалыга, просто номер один в мире. Денежки копит, которые ей Гарри дает. В баксы переводит и где-то прячет. Причем даже наш дурачок не знает где. Я ему уже устал говорить, что она его кинет, когда сумму достаточную наберет. А он все равно, все, что получит, ей отдает. И в дерьме, которое она на барахолке покупает, красуется. И на сцену выходит. Типа, парень из народа. И воняет от этого парня, как от народа. Танька ему дезики подешевле покупает, а они, сама понимаешь, при нашей работе, как освежитель воздуха на навозной куче.

- Да вы, батенька, эстет, - прокомментировала Варя.

- Не, я не эстет. Я просто устал, как собака, от этих гастролей. Самолет, автобус, интервью, три часа сна, концерт, самолет... И так уже почти год. Вот, первый раз отпуск дали.

- И ты его решил потратить на меня? - изумилась Варюша.

Он кивнул.

- Знаешь, ты была первым человеком, который от меня ничего не хотел. Ни автографа, ни билета на концерт, ни подарков, ни денег. Я все ждал, что вот сейчас ты скажешь: "С тебя двести баксов". Ну, или еще что-нибудь в этом роде. А когда понял, что не дождусь, цепочку снял и под подушку спрятал. Чтобы повод был вернуться.

- А для возвращения обязательно нужен повод?

- Ну, мне кажется, вокруг тебя мужики должны стаями виться. Я боялся, если просто так припрусь, ты меня выставишь.

Варя задумалась. Воперки мнению Арсения последнее время мужики вокруг нее не то что не вились, а даже мимо не пролетали. Если не считать Игоря Петровича. Но ему нужна была не Варя, а жена. Какая угодно. И от сравнения "жениха" и любовника, от сопоставления их поступков - заботы Арсения и нудного перечисления, что он хотел бы от жены от Игоря Петровича - Варюше стало грустно. Даже в самых идиотских мечтах женщина не представляла Арсения в роли мужа. Их любовь была игрой, мимолетной вспышкой, горячим, но кратковременным фонтаном безумных идей и желаний. От этой любви не могли родиться дети. И ей не суждено дожить до свадьбы. Скорее всего, она умрет под гнетом общественной морали и осуждения окружающих. Варя представила, как приводит Арсения на день рождения зав отделением. И какие при этом будут лица у ее коллег. Нет, это невозможно. Единственный путь - скрывать, сколько можно их отношения. А замуж она может выйти за Игоря Петровича. И это будет хорошо и правильно. Только стоит ли идти на такие жертвы? Варюша подавила вздох и улыбнулась любовнику:

- Нет, Арсений, тебя я не выставлю. Кого другого, может, и выставила бы, а тебя нет. Ну, поднимайся, подъезжаем уже.

- Ура! - завопил Арсений и, схватив сумки, побежал к двери.


Домик оказался старым и холодным. Юноша недовольно посмотрел на Варю:

- В электричке было теплее.

- Потерпи немного. Я сейчас принесу дрова, затоплю печку, - начала Варюша перечислять свои привычные обязанности.

- Опять?! - прервал ее Арсений.

- Что опять?

- А я на что? В постели кувыркаться?

- А ты не хочешь? - невинно поинтересовалась Варя, скрывая в иронии свою радость.

- Я хочу, чтобы ты воспринимала меня как нормального мужика, а не игрушку с членом.

- Арсений! Что за глупости ты говоришь! - возмутилась Варюша его грубым словам, которые ставили его в ряд со всеми ее предыдущими поклонниками. Это ОНИ так выражались, и ей не хотелось слышать подобных слов от своего юного любовника.

- Если бы на моем месте был твой ровесник, ты, не задумываясь, отправила его за дровами, верно? - сердито поинтересовался юноша.

- На твоем месте мой ровесник оказаться не может, - пожала плечами женщина, - и вообще, на твоем месте можешь быть только ты... И, пожалуйста, давай не будем ссориться.

Они стояли у окна на веранде и разглядывали друг друга, как будто в первый раз. Арсений был сердит, и не хотел так быстро сдаваться. Он, видимо, привык к долгим ссорам с подружками, и чувствовал некоторый дискомфорт от быстрого разрешения конфликта. Варе даже показалось, что у юноши, как у рассерженного кота шерсть, то есть волосы, встали дыбом. Хотя скорее всего, их просто взъерошил ветер с залива... И глаза у него стали зелено-желтые... Или это свет сорокаваттной лампочки их так окрасил? И зрачки как будто вытянулись, как у породы кошачьих... Какой же он красивый!

- Пожалуйста, Арсений, не сердись, - повторила Варя, - знаешь, мне почему-то все время встречаются мужики, главная мечта которых - сесть мне на шею и свесить ножки. То есть сначала они дарят цветы, водят в кино и театры, а потом требуют, чтобы я их обслуживала по полной программе: закупка продуктов, приготовление обеда, стирка-глажка-штопка их вещей, вытирание соплей и удовлетворение сексуальных фантазий... Вот я и решила сделать тебе приятное. По этой программе...

- Мой отец сам в магазины ходил... И обед сам готовил... И белье гладил... И себе, и мне...

- А что твоя мама в это время делала?

- Она умерла, когда мне двенадцать было, - пожал плечами юноша.

- Ой, извини, - смутилась Варюша.

- Не переживай, я уже почти привык.

- Твой отец не женился после... ну, когда твоя мама...

- Нет. Он маму очень любил.

- Знаешь, Арси, может это дико звучит, но тебе крупно повезло...

- Почему?! - растерялся Арсений.

- Потому что ты видел настоящую любовь. Такую, которая сильнее смерти. И сильнее инстинктов. Ты можешь гордиться своим отцом.

- Ты думаешь? А я считал его несчастным человеком... Неудачником...

- Почему?

- Потому что он не бегал за бабами, как многие его знакомые. Я думал, что он... ну... ни на что не годен... я имею в виду как мужчина... и бабы ему не нужны... и эти рассказы о маме... он любит о ней рассказывать... мне казалось, что он все выдумывает, и эта их любовь выдуманная... а еще один мой друг говорил, что все над ним смеются... ну из-за того, что он с женщинами не спит... как монах...

- Все, кто над ним смеялись, на самом деле просто завидовали ему. Посмотри, сколько людей живут друг с другом без любви, просто по привычке. Или из страха остаться без средств к существованию. Или из боязни осуждения. И у них злые лица и колючие глаза. А у твоего отца какие глаза?

- Совсем не злые. Скорее, печальные... И, знаешь, взгляд такой спокойный... Я иногда ему высказывал, что я о нем думаю, а он только головой качал и никогда не сердился.

- Твой отец - счастливый человек, Арсений. У него была любимая жена и есть такой замечательный сын...

Юноша открыл дверь веранды и вышел на улицу. А Варя пошла в комнаты разбирать вещи.

Вернулся Арси с охапкой дров и с каплями дождя на лице. Молча затопил печку и подошел к Варе:

- А мы ужинать будем?

- Будем. Минут через двадцать.

- Это хорошо. У меня уже желудок слипся, - и юноша поднял свитер, показывая смуглый впалый живот, с полоской тонких белых волосков, идущих от пупка вниз.

- Знаешь, милый, мне всегда хотелось знать, - заговорщицки прошептала Варя, прижимая ладонь к горячей атласной коже живота Арсения, - что для мужчины важнее обед или...

- Или, - хрипло ответил юный любовник, обнимая Варю.

И они снова наслаждались друг другом. И, лаская Арси, Варюша чувствовала себя повелительницей стихий. Всех сразу. И огня, и воды, и ветра, и земли. И снова и снова она почти умирала от нового, необычного и немного мучительного чувства обладания. Ей самой хотелось отдаться, подчиниться полностью власти юноши, но она сдерживала себя, чтобы самой повелевать им. Чтобы дарить ему свои ласки, как воду в пустыне истомленному путнику. Как огонь, замерзшему в снегах. И его стоны, дрожание его ресниц, нервная волна по коже, а потом громкий и отчаянный финальный крик были для нее слаще всего. И в ответ на это ее накрывала такая волна наслаждения, какой она не испытывала никогда ранее.

Поужинали они очень поздним вечером, даже скорее ночью. Спать обоим не хотелось, и Арсений начал расспрашивать свою подругу о жизни. Она отвечала на его вопросы не очень охотно. Прошлое - и давнее, и вчерашнее - ушло от нее куда-то далеко, в туманное "было", и вспоминать о больнице или мединституте казалось ей странным и неуместным. Но юноша был настойчив. И к тому же обидчив.

- Ты не хочешь мне о себе рассказывать, да? - в конце концов, нахмурившись, проворчал он.

- Не хочу. Зачем ворошить то, что ушло? Давай я тебе лучше стихи почитаю. Мне один мой знакомый говорил, что книги, которые человек читает, могут рассказать о нем гораздо больше, чем все остальное. Ты ведь хочешь узнать меня получше, да?

- Да, - подтвердил Арсений.

- Тогда слушай:

В последний месяц осени, на склоне

Суровой жизни,

Исполненный печали, я вошел

В безлиственный и безымянный лес.

Он был по край омыт молочно-белым

Стеклом тумана. По седым ветвям

Стекали слезы чистые, какими

Одни деревья плачут накануне

Всеобесцвечивающей зимы.

И тут случилось чудо: на закате

Забрезжила из тучи синева,

И яркий луч пробился, как в июне,

Как птичьей песни легкое копье,

Из дней грядущих в прошлое мое.

И плакали деревья накануне

Благих трудов и праздничных щедрот

Счастливых бурь, клубящихся в лазури,

И повели синицы хоровод,

Как будто руки по клавиатуре

Шли от земли до самых верхних нот.

Это твой тезка, Арсений Тарковский. Я очень люблю его стихи, а это вспомнила, пока мы до этого домика по Комарово шли.

Арсений хмыкнул:

- Ты с ним знакома?

- Нет, он уже давно умер.

- А-а-а, ну ладно.

- Это все, что ты можешь сказать? Тебе стихотворение понравилось?

- Не знаю. Честно говоря, я стихи не люблю.

- Большинство моих знакомых мужчин стихи не любят, так что ты в этом не оригинален.

Арсений надулся окончательно. Он не стал ничего отвечать подруге, а просто уставился в окно, по давно немытому стеклу которого медленно стекали дождевые капли. Варюша тоже молчала. Она не просто любила стихи Тарковского, она частенько думала и чувствовала ими. Варюша случайно стала поклонницей поэта, купив книжку его стихов у бабульки на рынке. Но этот сборничек она зачитала до дыр, потом в Интернете нашла еще стихи, переписала их в тетрадку и как-то незаметно для себя выучила. И очень часто вспоминала, потому что настроение и ритм стихов Тарковского соответствовал ее собственным ощущениям. Варя их выразить не умела, поэтому пользовалась чужими словами.

Минут через пятнадцать, юноша смущенно поинтересовался:

- А у тебя есть его книжка с собой?

Варя кивнула.

- Дашь почитать? - попросил Арсений.

- Конечно, - улыбнулась женщина.


Утром влюбленная парочка пошла осматривать окрестности. Дождь прекратился еще ночью, и над заливом в белом холодном небе мерцало ноябрьское солнце. Темные волны Балтики лениво заползали на грязный песок пляжа, утренний бриз гонял обрывки бумаги и сухие листья. Кроме Вари и Арсений на берегу не было ни одной живой души. Юноша радостно бегал вдоль кромки воды и пинал пустые бутылки.

- Йо! Вот так тебе! И вот так! Варюха, лови! - и он бил по бутылке, пытаясь отправить ее Варе. Но в игру вмешивался ветер, и бутылка летела в другую сторону. Арсений догонял ее и снова пасовал подруге. И опять неудачно...

- Вот свинство какое! - сердился он, - ну, кто его просит дуть тогда, когда я бью? Вот смотри. Сейчас я остановлюсь, и никакого ветра не будет...

Юноша останавливался, и вместе с ним останавливалась кутерьма листьев и песка. Варя смеялась над неравной борьбой Арсения с природой и подначивала его:

- Просто ты так быстро бегаешь, что поднимается ветер.

- Ничего подобного. Я на море вырос, я знаю, что утром на берегу ветер всегда дует. Береговой бриз называется.

- А вечером ветра нет?

- Есть, но он дует в другую сторону.

- А-а-а, надо же, я тоже у моря выросла, но не знала этого.

- А у какого моря ты жила в детстве?

- Вот у этого, - и Варя показала рукой на залив.

Арсений рассмеялся:

- Это разве море? Так, лужа.

- Это залив. А залив, как известно, это часть моря.

- Все равно, это море ненастоящее.

- Может быть. Я на Черном море только в детстве была. Лет в семь-восемь.

- Это в каком году было?

- В семьдесят каком-то. Точнее не помню.

- У-у-у. Мои родители тогда даже знакомы не были.

Варя сделала вид, что обиделась:

- С твоей стороны не очень хорошо напоминать мне о моем возрасте.

Арсений удивился:

- А при чем тут возраст? Между прочим, моя мама была старше папы на шесть лет. И это совсем не мешало им любить друг друга. Так что дело не в дате в паспорте, верно? Я иногда на молоденьких девчонок смотрю и удивляюсь. Одни такие, как будто уже сто лет прожили - все им скучно, все они знают, все видели. А другие, наоборот, как двенадцатилетние девчонки. Я от таких на концертах стараюсь подальше держаться. Могут одежду порвать или зафинтилить чем-нибудь в глаз. Им даже в голову не приходит, что я не картинка из компа, а живой человек.

- Да уж, ты опять прав. Я... Ты только не обижайся, ладно, но я никогда не общалась с ребятами твоего возраста, а по рассказам моих коллег вы мне казались такими... несерьезными. И лексика ваша молодежная: "туса", "кекс", "по приколу" - весь этот набор странных слов, которые мне лично кажутся уместными для пятилетнего ребенка... Для меня немного неожиданно слышать от тебя такие рассуждения.

Он грустно усмехнулся:

- Ты думала, я безмозглый поп-идол у которого в голове шмотки и бабы?

- Ну... Вроде того... Прости меня.

- Знаешь, где-то ты права. Я, действительно, таким и был. И в поп-музыку полез, чтобы бабок нарубить и известным стать. Очень хотелось на бумере по Москве рассекать и дорогой коньяк стаканами пить... А после полугода концертной деятельности все это кажется такой чушью... Тишины хочется... Вот как здесь... Лови!

И Арсений снова принялся гонять бутылку по песку. Варя несколько секунд раздумывала, поглядела по сторонам и присоединилась к своему приятелю. Минут тридцать они носились по пляжу, толкая друг друга, притворно ссорясь из-за "неспортивных" приемов и разбрасывая, где попало, ставшие вдруг лишними куртки, шарфы и шапки. В конце концов, оба устали и уселись на скамейку. Арсений взял Варю за руку и проникновенно прошептал:

- Может, пойдем домой?

- Проголодался? - поинтересовалась Варя.

- Угу. Как черт.

- А одежду кто будет собирать?

- Какую одежду? - невинно округлил глаза юноша.

- Вон те курточки, шапочки, свитерочки...

- Ну... Не знаю.

Варя засмеялась, и Арсений вслед за нею.


Дома оказалось, что голод Арсения ничего общего с едой не имеет. Едва зайдя в дом, он начал расстегивать пуговички на Вариной рубашке, бормоча:

- Ты такая красивая... Такая розовая... Такая горячая... От тебя так пахнет хорошо... Как от маминых ватрушек...

Сравнение с пирогами сначала показалось Варе обидным, но Арси, стаскивая с нее рубашку, продолжил свой монолог:

- Я тебя сейчас съем... Начну вот отсюда - и он осторожно прикусил кожу на Вариной шее, - потом перейду сюда, - и его губы скользнули по шее вниз до груди, - а закончу там, - и рука юноши протиснулась за пояс ее брюк.

После этого Варе стало не до обид. Желание управлять горячей стихией страсти Арсения, то остужать ее, то снова разогревать, чтобы с уст его рвались бессвязные крики мольбы и угроз, было самым сильным из испытанных Варюшей за сорок лет чувством. Оно постепенно превращалось для нее в наркотик. И как любой наркотик требовало все больших и больших доз. И сладкие муки, выдумываемые женщиной для любовника, становились все изощреннее и длились все дольше. Варя доводила юношу почти до исступления, до того момента, когда глаза его теряли осмысленное выражение, наливались кровью и застилались слезами, а руки судорожно хватали простыни. И тогда женщина позволяла мужчине обладать собой, наслаждаясь его почти звериным экстазом.

И никогда со стороны Арсения не возникало даже намека на насилие. Он всегда был послушен воле своей более опытной подруги. Его первоначальная строптивость ушла, сменившись полным подчинением. Ни одна его девушка не давала ему таких ощущений - мучительных, но и бесконечно сладостных.

И ни один Варюшин любовник до Арсения не позволял ей творить такого. Все они принижали любовные ощущения, сводили их на уровень удовлетворения простой физиологической потребности, а Варю рассматривали как некий атрибут для удовлетворения этой потребности. Нет, они, конечно, не забывали о ней позаботиться, но это тоже шло не от желания сделать ей хорошо, а от необходимости для их собственного эго ощутить власть над женщиной и "осчастливить" ее, чтобы потом снисходительно похлопывать ее по заду и оценивать небрежным: "А ты ничего, крошка". А ничего, как известно, это пустое место.

С Арсением Варя не была пустым местом. Она была женщиной. Желанной. Единственной, способной дарить истинное наслаждение. И она упивалась этим, самозабвенно и восторженно.

Любовная игра закончилась, когда за окном стало совсем темно. Обессиленный и как будто похудевший юноша лежал на старом диване Костиного деда и не проявлял никакого желания двигаться. Варя пошла на кухню, растопила печь и пожарила курицу. Отломив одну ножку, она положила ее на тарелку и в качестве гарнира пару ложек салата из помидоров и огурцов. Сложив остальное на большое блюдо, Варюша принесла угощения своему приятелю. Он лениво пошевелили пальцами руки:

- Унеси это.

- Почему?

- Если я пошевелюсь, то просто умру.

- А челюстями ты шевелить можешь.

- Могу, - согласился Арсений.

Варя отрезала кусочек курицы и скомандовала:

- Открывай рот.

Юноша меланхолично подчинился. Через час с курицей и салатом было покончено, а в глазах Арсения появился интерес к жизни. Он даже сел на постели и потянулся. Одеяло соскользнуло с него, и волоски на его коже стали дыбом.

- Холодновато стало, тебе не кажется? - поинтересовался он.

- Да, пожалуй, - с улыбкой согласилась Варя, ожидая просьбы протопить печь. Но Арсений лениво поднялся с дивана, лениво натянул брюки и свитер и спросил:

- Может, ватник не обязательно одевать, а?

- Обязательно.

- А лень, - констатировал Арси.

- Все-таки ты со странностями, - улыбнулась женщина, - за дровами тебе не лень идти, а ватник одевать лень! Где логика?

Юноша шмыгнул носом, и детским голосом протянул:

- Ну, пожа-а-алуйста! Я не хочу ва-а-атник!

Варюша сделала суровое лицо и погрозила пальцем:

- Веди себя хорошо!

Арсений, вздохнул тяжко, надел ватник и ушел за дровами. Затопив печь, он уселся на пол перед приоткрытой дверцей и позвал свою подругу:

- Иди сюда.

Она взяла плед, постелила его на пол и села в самый центр. Юноша перебрался поближе к Варе и обнял ее.

- Здорово, правда? Как будто мы два доисторических человека и сидим в своей пещере после сытного ужина...

- Ага, - кивнула женщина, - только доисторические люди не умели разговаривать.

- Будем молчать?

- Ага.

И они молча сидели перед горящим огнем, наслаждаясь отдыхом и готовясь к новой любовной схватке. В том, что она будет, ни он, ни она не сомневались. Варвара Сергеевна Шарова чувствовала себя Варькой Шариком, студенткой первокурсницей, сбежавшей на дачу с одногруппником.

Вся ее долгая жизнь, прошедшая со времени мединститута, вылетела у нее из головы. Забылись мелкие и крупные неудачи. Исчезли в небытие больница, маленькая зарплата, подруга-врагиня Анька, жених Игорь Петрович и прочие малоприятные реалии. Прекрасная и полная надежд жизнь лежала перед ней, как скатерть-самобранка. И все должно было случиться в этой жизни. И счастливый брак, и дети-погодки - мальчик и девочка, и отдых на теплом море, и вечерние посиделки перед телевизором, по которому идут в бой одни старики. Иногда Варя поднимала голову и ловила взгляд Арсения. И читала в его глазах подтверждение своих мыслей-грез.

А уже под утро, когда небо из черного стало мутно-серым, они снова любили друг друга. И Варе казалось, что после каждого любовного акта она становится все сильнее и сильнее. Как будто через поцелуи и ласки ей передавалась частичка юной жизни Арсения.


Неделя пролетела незаметно. Дни были похожи, как близнецы: прогулки по заливу и Комарово, беседы у топящейся печки и любовные игры. Любовники как будто выпали из реальной жизни. Они болтали обо всем и ни о чем. Вспоминали свои прошлые жизни как будто сквозь дымку прошедших столетий. И эти воспоминания всегда были только о хорошем. Ни слез, ни обид. Один розовый и сладкий туман.

А однажды вечером Арсений вернул Варюше книжку стихов Тарковского. Женщине было интересно, понравилось ли ему, но она не решалась спросить. Врать юноша не умел, и если ему не понравилось, она это сразу поймет, и ей может быть больно. Так, как будто он отвергает ее мысли и чувства.

- А там песня есть, - сам начал разговор о прочитанном Арсений.

- Песня? Какая?

- Старая-престарая. Ее Ротару пела, - и юноша запел:

Вот и лето прошло,

Словно и не бывало.

На пригреве тепло.

Только этого мало.

Только, только, только этого мало.


Всё, что сбыться могло,

Мне, как лист пятипалый,

Прямо в руки легло.

Только этого мало.

Только, только, только этого мало.


Понапрасну ни зло,

Ни добро не пропало,

Всё горело светло.

Только этого мало.

Только, только, только этого мало.


Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала.

Мне и вправду везло.

Только этого мало.

Только, только, только этого мало.


Листьев не обожгло,

Веток не обломало...

День промыт, как стекло.

Только этого мало.

Только, только, только этого мало.

- Да, действительно, была такая песня, теперь я вспомнила. Надо же, я столько раз это стихотворение читала, но не узнала ее, а ты с первого раза сообразил! Тебе понравились стихи? - Варя все-таки решилась на этот вопрос.

- Они очень грустные, - задумчиво ответил Арсений.

- Это плохо?

- Не знаю. Скорее, нет. У меня такое ощущение, как будто я вспомнил какие-то давние свои чувства. Тогда, много лет назад мне было больно, а сейчас... Ну, вот, как будто выпустил их из сердца, и они ушли... И уже не больно, а спокойно.

Варя улыбнулась и кивнула:

- Мне он поэтому и нравится.

- Мне тоже, пожалуй, нравится, - кивнул Арсений.

После этого разговора юноша стал Варюше еще более дорог. До этого они сливались телами, объединяя чувственные желания в одно, почти до боли усиливая ощущения друг друга. Их организмы впитывали как губка выделения партнеров, создавая один, общий для двоих запах. И Варе казалась, что она уже не самостоятельная особь, а частичка одной двутелой. Расставание даже на час - когда нельзя просто подойти и прикоснуться к руке или прижаться горячим лбом к груди - было мучительным, как ломка у наркомана. Поход в магазин - только вдвоем. Прогулка по пляжу - только вместе. Ни шагу поодиночке, ни минуты раздельно.

После беседы о стихах Тарковского Варюша почувствовала, что они и мыслят на одной волне. Она стала замечать, что их внимание привлекают одинаковые фрагменты пейзажа - корявая сосна на пляже, кусочек пронзительно синей крыши над высоким забором, оранжевый след реактивного самолета в белесом небе. И каждый раз ее захватывало ощущение восторга - с мурашками по коже и головокружением - от потери собственной индивидуальности и обретения нового двойственного "я".

Рассказы Арсения о концертах - когда он стоит перед огромным залом в свете прожекторов, и обожание тысяч людей волнами накатывает на него, опьяняя, как вино - вызывали у Варюши такое ощущение сопричастности, что она почти верила - это ее голос сводит с ума поклонников. Цветы, лимузины, дорогие вещи... И Варя уже не замечала убогости собственного серого свитера и застиранности джинсов. Костина дача казалась шикарным особняком, развалюха-диван - королевским ложем... Мир стал иллюзией. И лишь огонь в печке с запахом березовой смолы и белое бесконечное небо над соснами были настоящими.

За день до отъезда, когда они сидели, как обычно, перед печкой на старом одеяле Арсений признлася Варе, что соскучился по приятелям.

- Ты ведь не переносишь их? - с улыбкой ответила она.

- Мы столько пережили вместе, - объяснил он, - этот год был и тяжелым, и классным. Мы почти всю Россию объездили, на Ураине побывали, в Белоруссии. И все проблемы и радости у нас общими были. Ребята помогали мне много. Я до этого из дому никуда не выезжал. Этакий папенькин сынок. Конечно, трусы-носки я стирать умел, а вот с людьми общаться - не очень. Одних надо на расстоянии держать, а с другими можно и расслабиться... А я как теленок на выпасе со всеми как с лучшими друзьями... Ну, и получал иногда по полной программе... Даже ревел по ночам в подушку... А Гарри за меня всегда заступался, когда я глупость очередную делал... А Димас однажды одному журналюге в глаз дал. Этот козел написал про меня в своей статейке, что я девушек боюсь, и из-за этого до сих пор девственник. Ну, и одна девчонка... Она мне понравилась очень... А из-за этой статьи смеяться надо мной стала... Они классные ребята... Наш новый гастрольный тур в Питере начинается. Послезавтра. Подряд три концерта в каких-то кабаках. Ребята должны завтра днем приехать... Мы ведь тоже завтра в город едем?

Варя грустно кивнула. Вот и все. Сладкая жизнь закончена. Золотой туман рассеялся, обнажая морщинки на ее лице - тонкие, как трещинки на старом фарфоре.


Мобильник Арсения проснулся в тот момент, когда они входили в Варину квартиру.

- Это Димас, - радостно сообщил Варе юноша и нажал кнопочку ответа, - Я в Питере... Да... А Гарри?... Давайте встретимся... Отлично, через два часа... Окей.

- Ты сейчас поедешь к ним? - поинтересовалась Варя.

- Да, мы договорились встретиться в клубе, пивка выпить... Мы успеем поужинать? Не люблю пиво на голодный желудок.

- Я могу сварить пельмени.

- Давай я лучше картошку почищу, а ты за грильной курицей сгоняешь, ладно?

- Ладно, - согласилась Варя.

Обед прошел в молчании. Арсений сиял в предвкушении встречи с друзьями, а Варе не хотелось портить ему настроение своей грустью. Он неизбежно угадал бы ее настроение, если бы она сказала хоть слово. Допив кофе, юноша схватился за губку для мытья посуды.

- Я помою, иди собирайся, а то опоздаешь, - обратилась к его спине Варя.

- Не-е-ет. Я вас, женщин, знаю. Мне одеваться - пять минут, а тебе - полчаса. Так что иди одевайся сама, - не поворачиваясь, ответил Арсений.

- А мне-то зачем одеваться? - не поняла Варюша.

Он положил губку в раковину, повернулся к подружке и спокойно, но с начинающейся обидой, поинтересовался:

- Ты со мной идти не хочешь?

- Я?!!! С тобой? - оторопела женщина.

Такого поворота она не ожидала. Ей почему-то казалось, что их отношения должны закончиться в тот момент, когда он вернется к друзьям.

- Конечно, хочу, но я не думала...

Арсений покачал головой:

- Странная ты все-таки. Тебе со мной хорошо?

- Да.

- И мне с тобой хорошо. Причем не только в постели. Так почему ты не думала, что мы пойдем вместе?

- Не знаю. Это мои дурацкие привычки. Девочки отдельно, мальчики отдельно.

- Надо с такими привычками расставаться... Собирайся, - и Арсений вернулся к мытью посуды.


В кабаке было полутемно и шумно. Все столики были заняты молодыми людьми и девчонками в модных шмотках, пирсинге и татуировках. Все болтали, пили пиво из высоких стаканов и курили. Варя почувствовала себя Золушкой, приехавшей на бал без нарядного платья. Будь ее воля, она бы дальше порога не пошла. Но Арсений крепко держал ее за руки и вел за собой. Димас и Гарри сидели в самом дальнем углу. Когда Арсений подвел к ним свою подружку, они ошеломленно замолчали. Первым очнулся Димас:

- Привет, Сенька. Так вот почему ты домой не поехал. Ну, знакомь нас со своей дамой.

- Варя, знакомься: это Дима, это Игорь. Ребята, а это Варя, - перечислил Арсений. Парни встали и пожали Варе руку.

- Очень приятно познакомиться, - приветливо улыбаясь, сказал Гарри. А Димас ехидно засмеялся:

- Я вспомнил, где я тебя видел. На презентации в июле. Точно?

- Вот уж не думала, что у меня такая запоминающаяся внешность, - холодно ответила Варюша.

- А на тебе одето было что-то такое странное. Как будто из секонд-хенда.

- Нет, Дима, ну что вы, секонд хэнд для меня слишком дорого. Я на рынке отовариваюсь у бабулек, - спокойно парировала она.

Димас не понравился ей еще летом. Его презрительно прищуренные глаза и надменная улыбка напомнили ей мальчиков-мажоров из ее юности. Тех самых юнцов, которые целыми днями крутились на галереях Гостиного двора, выпрашивали или покупали по дешевке у иностранцев шмотки и жвачку, а потом ими спекулировали. Они себя считали аванградом советской молодежи, и на весь мир смотрели сверху вниз. А Варе они напоминали драных помоечных котов. Те же манеры и отсутствие собственного достоинства. Хотя она допускала, что ее мнение о них могло быть неправильным. Ей не приходилось близко с ними общаться, а то, что за последние двадцать лет, все моральные нормы перевернулись с ног на голову, завставляло ее не осуждать их безоговорочно. Они не нравились ей чисто внешне. И Димас на презентации тоже не понравился из-за его манер, не более того.

Потом, когда Арсений рассказывал о своем приятеле, Варе он показался вовсе не таким уж неприятным. Во всяком случае, ничему плохому он своего младшего товарища не научил. Да и песни "Бойзов", написанные Димасом ей понравились. Особенно в живом исполнении Арсения под аккомпанемент старенькой Костиной гитары.

Сейчас она снова почувствовала к Димасу антипатию. Все-таки для женщин внешность - самое чувствительное место, а он, ничтоже сумняшеся, по нему ударил. Да еще в присутствии Арсения. Но реакция юноши заставила ее взглянуть на выступление Димаса по-другому.

- Знаешь, Димас, оказывается, не все заморачиваются из-за шмоток. Есть и такие, кому до фени какой фирмы на них трусы, - ехидно ответил юнец, и сел на скамейку, притянув по-хозяйски свою подружку к себе поближе. А в глазах Димаса Варя заметила отблеск тщательно скрываемой зависти. И развеселилась.

Ей сразу же представилась Анька. Ее подруга, наверняка, извелась бы, узнав, что из-за нее, Вари, два мужчины, один моложе другого, готовы биться рогами, как олени в брачный период. Но, с другой стороны, ей было очень странно, что эти ребята в ней нашли. Она же совершенно обычная. И ее ровесники на нее не обращают никакого внимания. А один из них даже ехидно сказал ей как-то:

- Ну, что, Варвара, вот мы и дожили до того момента, когда не мы, мужики, за вами, бабами, бегаем, а вы за нами. Вы теперь второй сорт. Секонд хэнд.

А вот поди ж ты, и на нее, даму далеко не первой молодости, кто-то позарился. И даже не просто кто-то, а кумиры тех самых молодых девок, за которыми гоняются ее ровесники. Так кто же остается за бортом жизни? Ну, явно не она, Варя.

Ребята делились друг с другом подробностями своего отдыха. Димас провел его на курорте в Турции. Море, тепло, сногосшибательные блондики, тусовки до утра. Все в лучшем виде. Парень рассказывал об этом со снисходительной усмешкой, но пару раз Варя ловила его быстрые взгляды. Это был не просто рассказ. Димас стремился произвести на нее впечатление. А Арсений, тоже это заметивший, тихо злился.

Гарри радостно сообщил друзьям, что они с Таней купили квартиру в Москве. Ну, точнее не в самой Москве, а в очень близком пригороде. И на самом деле это хрущоба, но, зато, теперь у них есть свое гнездышко. И можно подумать о создании настоящей семьи. Сначала свадьба со смокингом для жениха и белым воздушным платьем для невесты. Потом дети. Гарри очень любит детей, и давно уговаривал Таню родить ему малыша, а она ссылалась на отсутствие жилья и не слишком большие их доходы. Теперь она должна согласиться. Он пока с ней на эту тему не разговаривал, не до этого было. Весь отпуск ушел на оформление документов на квартиру.

Арсений молча слушал приятеля, и постепенно на его лице появлялось странное выражение. Этакая смесь жалости и недоумения. Варя не могла понять, что ее приятелю не нравиться в рассказе Гарри. Но, когда разговор перешел на документы, он не выдержал и поинтересовался:

- А на кого квартирку-то вы оформили?

Гарри растерянно посмотрел на Арсения. Ему ответ на этот ворос был очевиден:

- На Таню, конечно. Я постоянно в разъездах, а там всякие документы подписывать надо, счета оплачивать. Тане удобнее.

- Дурак, - припечатал Арсений, - я же говорил, что он непроходимый дурак. Готов поспорить на что угодно, что к Новому году Танька его из квартиры выкинет.

- Сам ты дурак, - обиделся Гарри, - ты в каждой женщине суку видишь. Тебя Светка кинула, вот ты и злобишься. А Таня честная девушка, и если ты еще раз про нее гадость скажешь...

- Молчу, молчу, - Арсений поднял руки, демонстрируя полную капитуляцию.

А Варя решила перевести разговор в другое русло:

- А что вы дальше делать собираетесь?

- Гастролировать, - оветил Димас.

- И куда вы поедете?

- Ну, три концерта здесь, а потом Москва, средняя полоса России, Краснодарский край. А потом Украина. А еще Борис Геннадьевич обещал, что в Израиль поедем. На Новый год.

- Здорово. В Израиле тепло, - восхитилась Варюша.

- А ты пробовала в жару работать?

- Я в жару что угодно могу делать. И работать, и отдыхать. А вот холод не люблю.

Арсений обрадовался.

- Класс. Значит, ты не откажешься поехать со мной в Израиль.

А его подруга опять растерялась.

- Как это, с тобой в Израиль?

- Ну, мы туда едем на Новый год. На десять дней. А это как раз российские выходные. Так что ты можешь запросто с нами поехать.

- У меня может быть дежурство в больнице, - сопротивлялась Варя, - да и паспорта нет.

- А ты постарайся от дежурства избавиться. Подменись с кем-нибудь. Или заболей опять. А паспорт - это не проблема. Завтра сходим в любую турфирму, закажем его тебе, и через два дня он будет готов.

- Это дорого.

- А вот это уже не твоя забота. И о билетах не беспокойся... Учти, если откажешься... В общем, лучше этого не делай...

- Х-хорошо, - согласилась Варя, в голове уже прокручивая, что она скажет коллегам, и что ей ответят, и как Анька будет допрашивать ее - напрасно допрашивать, потому что Варюша не собирается делиться с подругой тайнами своей интимной жизни. И нарисованные картинки были такими приятными, что уже увереннее она добавила, - я с удовольствием поеду с тобой хоть в Израиль, хоть в Антарктиду.

Димас странно улыбался, слушая их разговор, а Гарри все еще сидел надутый. Варе показалось, что ему хочется отплатить Арсению за насмешки над подругой, но он не решился. То ли не хотел ее обидеть, то ли побоялся нарваться на отповедь. Варюша еще мало знала этого парня, чтобы судить о мотивах его поступков. По рассказам Арсения он получался честным, добрым, доверчивым и стеснительным. Хотя ее приятель называл Гарри дураком и за глаза, и в глаза, у нее сложилось впечатление, что молодой человек совсем не глуп. Просто тот набор душевных качеств, которым он обладал, в наши дни приравнивается к глупости. И ей было даже немного жаль Гарри.

Чем-то он ей напоминал воробья. Летом его волосы были коротко острижены, а сейчас отросли и торчали в разные стороны, как перья у маленького несмышленного воробушка-слетка. И светло-карие глаза, и небольшой нос с горбинкой, и движения - немного угловатые, резкие, как будто прыжками - все напоминало смешного и милого птаха. В общем, к концу вечера Варя про себя называла Гарри не иначе как Воробушком.

А Димас получил прозвище Тиграс - слово-симбиоз тигра и матраса. В глазах главного "бойза" Варюша видела опасные вспышки, напоминающие ей голодный блеск в узких зрачках породы кошачьих. И движения у парня были мягкие, вкрадчивые, бесшумные. А матрас появился откуда-то из глубины подсознания, как некий символ непреходящей пошлости. В общем, Дима женщине категорически не нравился. И даже его внимание и попытки произвести приятное впечатление почти ничего не меняли.


Три дня питерских концертов пролетели как утренний сон. Каждый раз после выступления Арсений приезжал к Варе, и ее старенький диван становился полем битвы. Впрочем, не только диван. Но и стол, и скрипучие стулья, и даже полосатый коврик на полу. Но для Варюши в этих ночных игрищах появился какой-то привкус горечи. Все эти вещи, простоявшие в квартире много лет и видевшие лучшие времена, напоминали женщине о ее возрасте. И уже не было легкости и ощущения будущей бесконечной и прекрасной жизни. Давно знакомые выбитые пружины на диване ранили, как ножи. Узелки на обивке стульев натирали кожу, и утром натертости алели уродливыми пятнами на желто-серой от плохого освещения коже. И зеркала отражали ее уставшее лицо с лихорадочно блестевшими глазами. Там, в Комарово, она была избавлена от этого зрелища, потому что в Костином доме не было зеркал. Но самым неприятным была распадающаяся на части их общая жизнь - до концерта, на концерте, после концерта. От Арсения пахло духами поклонниц, спиртным и еще чем-то незнакомым, из чужой недоступной концертной жизни. То ли пластиком гитар, то ли углекислым дымом. Иллюзия сопричастности исчезла, оставив дурной привкус, и Варюша злилась, потому что позволила себе поверить в несбыточное.

Арсений уехал утром, попрощался нежно, напомнил о новогодней поездке в Израиль, оставил деньги на паспорт и исчез. Как будто его и не было. Варюша приняла душ, и пошла сдаваться Галюне. У кабинета сидела толпа больных. Варя не стала нарываться на скандал и села в уголочке, подальше от кашляющих и чихающих. Минут через тридцать Галюня выскочила в коридор проводить пациента в кабинет завотделением и увидела подругу. Брови ее сурово сдвинулись на переносице, но Варя тихонечко потрясла пластиковым пакетом с подарками, и гроза рассосалась, не начавшись. Вернувшись от зава, Галя пригласила Варюшу к себе в кабинет.

- Ну, рассказывай, где была? Я тебе раз пять звонила, никто трубку не брал.

- Мы у него на даче были, - почти не соврала Варя.

- Где?

- В Комарово.

- Ничего местечко.

- И дачка тоже неплохая. Особенно двуспальная кроватка мне понравилась.

Галюня хмыкнула:

- Старая развратница.

- Опыт доказывает, что еще не очень старая. Да, кстати, это тебе. Баночка от него лично, в благодарность за содейсвтие, - присочинила Варвара, чтобы доставить подруге удовольствие.

- Вежливый мужчина.

- А то ж!

- Мне, кстати, Анька твоя звонила.

- Где ж она твой телефон раздобыла?

- Без понятия. Я не спрашивала, она не докладывала. Мы в основном тебе косточки перемывали.

- Да? Не могли заняться чем-нибудь более оригинальным?

- Не могли. У твоей подружки ты как бельмо на глазу. Она все боится, что ты одинокая, стройная и прекрасно сохранившаяся у нее Вадика уведешь.

- А это идея, - хмыкнула Варя, - не все ж ей у меня мужиков уводить.

- Она еще кого-то кроме своего благоверного у тебя увела? - удивилась Галя.

- Ну, не то чтобы увела, он не сильно моим был... Колебался мужчина, то ли ко мне приклеиться, то ли к Анюте.

- И?

- Бюст победил.

- Да, против этого оружия редкий мужик устоит.

- Точно, особенно если это оружие без передыху демонстрировать. А что ты ей про меня сказала?

- Что у тебя тяжелый бронхит, и ты уехала лечиться к своей тетке. Якобы у тебя отопление отключили, и ты, чобы не замерзнуть насмерть, к старушке и перебралась.

- А у меня тетки-то и нету, - грустно заметила Варюша.

- Как нет? Анюта утверждала, что ее зовут Лидия Николаевна, и она в Купчино живет, - притворно-изумленно ответила Галюня. И женщины дружно засмеялись.

В кабинет тут же просунулась голова пациентки:

- Доктор, сейчас моя очередь, а вы эту даму принимаете. Хихикаете тут.

- Дама - медработник, и имеет право идти вне очереди. Закройте дверь и не мешайте мне работать, - сурово отчитала нахалку Галя. Больная, ворча, выполнила требование доктора. Варя вздохнула:

- Ладно, пора и честь знать. Здорово с тобой болтать, жаль видимся редко.

- Да уж, - согласилась подруга, - на, держи твой больничный, и не забудь пропечатать его в страховом столе.

- Спасибо тебе.

- Не за что. Будь здорова.

- И тебе того же. Пока.

- Пока.

Варюша вышла из кабинета и под суровыми взглядами больных пошла к выходу. Ей было немного стыдно, что она заставила этих больных людей ждать ее, здоровую, как лошадь, поэтому в страховом столе она отстояла очередь вместе со всеми, разглядывая пациентов и выслушивая жалобы и ругань. И снова от контраста - мир Арсения и ее мир - Варе стало грустно.

У юных - веселье, музыка, планы на жизнь, беззаботная болтовня, а в поликлинике - причитания, злость, безнадежность. Там - блеск глаз, задор, южный загар, красивая одежда, приятные запахи духов и одеколонов. Тут - равнодушные или злобные взгляды, синяки под глазами, серо-желтая кожа и дешевые, у некоторых даже рваные, бесформенные одежды. Варвара Сергеевна оглядела свой наряд: вытянутый свитер, брюки с рынка, все в катышках и с растянутыми коленками. Да, если б Арсений увидел ее сейчас, он точно прошел бы мимо. И даже, может быть, брезгливо поморщился бы. А тогда, в июле на презентации, она была загорелой (после выходных на Анькиной даче), в цветастом сарафане (настолько старом, что уже успел снова стать ультра модным), с легким макияжем (косметику ей на время дала Катька), надушенная дорогими духами (тоже Катькиными). А потом юный любовник видел ее чаще раздетой, чем одетой. Вот так и столкнулись эти разные далекие миры. Совершенно случайно. Благодаря взбалмошной журналистке Катьке Квятской.

Впрочем, сейчас причина встречи уже была не важна. Главное - в жизни Варюши появился Арсений. И уж теперь-то женщина готова была на многое, чтобы не упустить свою удачу.


Возвращение блудного доктора в родную больницу было бурным. Коллеги обступили Варю и наперебой спрашивали, что с ней произошло. Ее несчастный вид, мешки под глазами (от бессонных страстных ночей) и неприятный кашель (удачно подхваченный во время вчерашнего визита к Галюне) вызвали безоговорочное сочувствтие и упреки в слишком скором выходе на работу. Варюша смущенно улыбалась и жаловалась, что соскучилась по коллегам и работе. Анька, наливая подруге чаю с малиновым варньем, ворчала:

- О чем ты думаешь, тетя доктор? Так нельзя. Мы без тебя тут нормально справлялись, могла бы еще недельку отдохнуть. Вот свалишься на месяц, тогда мы взвоем. Тем более, Новый год на носу. Ты знаешь, что тебе дежурить первого?

- Уже знаю, - кивнула головой Варя, беззлобно подумав, что коллеги, как всегда, бросили ее на амбразуру.

- Смотри, не вздумай разболеться снова, у нас у всех планы. Я с Вадиком собираюсь на дачу уехать тридцатого, Алевтина Петровна со своим в Египет едут, Леночка в Эстонию...

- А Варвара тоже, может, хочет куда-нибудь поехать, - как всегда вступилась за безответную коллегу Лариса Матвеевна.

- Да куда она может ехать? - удивилась Анька.

- Например, в Израиль, - бросила пробный шар Варюша.

- Ты? В Израиль? - захохотала Анна, - у тебя, никак, еврейская бабушка обнаружилась? Или семиюродная сестра? Варька, золотце мое, глянь на себя в зеркало, а потом мечтай.

- Мечтать с любой мордой можно, - опять подала голос ехидная старушка.

- Ой, Лариса Матвеевна, бесплодные мечты - это последнее дело. Прямой путь в Скворечник, - парировала Анечка.

- Мечты, красавица моя, отличают человека от обезьяны. Но тебе это все равно не понять.

- Это почему? - возмутилась Варина подружка.

Лариса Матвеевна пренебрежительно махнула рукой:

- А тебе уже мечтать нечем. Мечталка у тебя усохла и отвалилась.

- Опять вы про меня гадости говорите, Лариса Матвеевна. Вот скажите, чем я вам так не угодила?

- Да какая тебе разница? Не угодила и все, - старая докторша дразнила молодую коллегу и не скрывала этого.

Аня обиделась и, демонстративно хлопнув дверью, ушла к пациентам. Разошлись и остальные доктора, а Варя пошла к завотделения, докладываться.

Вечером Варя ехала домой в сопровождении Ани и Леночки. Общее собрание отделения решило, что отпускать ее одну в прилетевшую из Москвы метель было неразумно. Едва войдя в Варину квартиру, Анюта развила бурную деятельность. Поставила чайник, загремела катрюлями, проверяя их содержимое. Естественно, они были пустыми. Только в одной сиротливо жались ко дну сваренные вчера вечером макароны. В общем, в квартире царили запустение и разруха. Подружка была удовлетворена. Не то чтобы она не верила Вариной сказке о тете, просто ее женская интуиция подсказывала ей, что все было не совсем так, как рассказывает Варюша. И Аня настойчиво искала доказательства обмана. Но не нашла и успокоилась. Последнее время ей стало казаться, что Варя уходит из-под ее опеки, становится самостоятельной, а это было совершенно лишним. Анюта прекрасно помнила, что сначала ее Вадик влюбился именно в Варвару, и ей все время казалось, что в один далеко не прекрасный момент он вспомнит о своей любви и уйдет. Тем более что с годами Варя ничуть не теряла своей женской привлекательности, а она, Анюта, расползалась как тесто на хороших дрожжах.

Декабрь прошел быстро. Варя получила паспорт, потом визу в Израиль, потом бродила по распродажам, покупая вещи для поездки. На работу она одевалась по-прежнему - в купленные на рынке дешевые вещи. А вечером доставала из шкафа обновки. Модные брюки с заниженным поясом, оставляющие открытым живот и полосочку кружев на трусиках. Свитерок в обтяжку, сквозь ажурную вязку которого проглядывал бюстгальтер, стоивший столько же, как и ее старые зимние сапоги. Изящные кожаные туфельки. Надев все это, Варюша вызывала такси и ехала в какой-нибудь ночной клуб. И каждый раз был как первый. Снова и снова женщина переживала восторг погружения в другую, непривычную еще жизнь. Ловила заинтересованные взгляды мужчин, млея от счастья. А потом уезжала, чувствуя себя юной и прекрасной принцессой, наконец-то вырвавшейся из заколдованного замка.

Арсений появился всего один раз. Приехал, прямо в коридоре сорвал с Варюши одежду, набросился на нее со стоном измученного зверя. Женщина с наслаждением опять погрузилась в угар их любовных игр. Снова терзала его поцелуями и ласками, требуя безоговорочного подчинения. И он безропотно подчинялся. Дрожа как осиновый листок, лежал на белой простыне. А Варя осторожно водила кончиком языка вдоль его вен. Сверху, с шеи, вниз по рукам, смуглому животу, ниже, еще ниже - до кончиков пальцев на ногах. И ей казалось, что из этих горячих синих жил и жилок в нее проникает его молодость, его сила, его прекрасная и бесконечная жизнь.

Потом он заснул. Даже скорее провалился в сон, измученный и обессиленный.

Утром едва сумел раскрыть глаза, с трудом поднялся, со счастливой улыбкой пробормотал Варюше "Ах ты моя вампирша", поцеловал ее в нос, положил на стол пачку денег, уточнил на прощанье: "Тридцатого летим в Израиль" и ушел. Даже не стал завтракать.

В тот же день Варвара Сергеевна пошла к зав отделения, и сообщила ему, что дежурить в Новый год не будет. Напомнила, что последние несколько лет она брала эту почетную обязанность на себя, жалея коллег, и теперь пришла их очередь пожалеть ее. Вечером в отделении разгорелся скандал. Все привыкли, что в праздники дежурит Шарова, и считали чуть ли не подлостью с ее стороны отказаться от дежурства в этом году. Несчастным докторам пришлось кидать жребий. Он выпал Алевтине Петровне. И прогоревшая путевка в Египет стала причиной травли, продолжавшейся до самого Нового года. Доктора демонстративно не замечали Варю, говорили про нее гадости пациентам, выкидывали в помойку ее посуду и еду. Одна Лариса Матвеевна относилась к подвергнутой остракизму коллеге по-прежнему. Впрочем, ситуация на работе мало волновала доктора Шарову. Она ждала Новогодний праздник. Все ее мысли и желания были в Израиле. Там будет тепло и солнечно. Там будет рядом юный Арсений. Там будут жаркие ночи, которые и не снились ее коллегам. И Варе было даже немного жалко бывшую подругу Аньку, вынужденную проводить ночи с занудным и лишенным всякой фантазии Вадиком. Постельные антиталанты господина фаталиста были Варюше хорошо известны.


Увы, вопреки ожиданиям, поездка в Израиль началась грустно. Как обещал Арсений, Танька все-таки кинула Гарри, и он стал похож на сбежавшую из пирамиды мумию. У парня оказался нейродермит, и от переживаний кожа у него на лице и руках слоилась и сыпалась. Ни Израильское солнце, ни чудо-мази из местной аптеки не помогали. Варюше было жалко парня, и она старалась отвлечь его хоть немного. Арсений вроде как не возражал. Но на самом деле он, конечно, ревновал, когда его подруга уходила с Гарри гулять по тем городам и городкам, в которых выступали "Х-бойз". И после концерта юноша набрасывался на Варю, требуя ласк и наслаждений. И Варюша не отказывала ему. Снова и снова она терзала его юное прекрасное тело, уже изученное до последнего волоска. Женщина хорошо знала, что доставляет ее любовнику наибольшее наслаждение. Выучила все его чувствительные и холодные зоны. И играла на них, как хороший музыкант на своем инструменте. Впрочем, это можно было скорее назвать импровизацией. Зная, что мужчины больше всего не любят рутину, Варя каждый раз выбирала новый способ и новый путь. В ход шло все, что попадало под руку.

Но иногда Шарова ловила себя на ощущении, что ласкает своего любовника как-то машинально. Откуда-то из далеких времен юности приходило сравнение с гетерой, умевшей доставить наслаждение мужчине. Варя отталкивала его, пытаясь вернуть такое сладостное ощущение общности. Напрасно. Различность их существований давила все больше и больше. Мелкие привычки - ее нищенские, зажатые в узком мирке, и его, объездившего полмира - в самые неожиданные моменты больно били по самолюбию Варюши. Она глотала их, как горькие пилюли, потом запивала шампанским и ананасами, но горечь все равно накапливалась в ее душе, как гнилой осадок на дне непроточного водоема.

В Новый год Варюша вытирала сопли напившемуся и рыдавшему Воробушку. Праздник начался хорошо: тосты, веселье, петарды. Арсений пригласил Варю танцевать, потом начал ее целовать. Жарко и откровенно, на глазах у всей достопочтенной публики. Все радовались, и не заметили, как Гарри глотает дринк за дринком. Потом он куда-то загадочно исчез. Заметив отсутствие приятеля, Арсений перепугался и побежал его искать. Вернулся мрачный, сообщил Варе, что Гарри рыдает у себя в номере и обещает повеситься, и попросил что-нибудь придумать. И пришлось доктору Шаровой успокаивать несчастного Воробушка.

Сначала она просто беседовала с ним. Потом гладила по голове, взяла за руку, обняла. Нежно, по-матерински. Воробушек прижался к ней. Перестал рыдать. Спросил совета - как младший у старшей - что ему дальше делать. И Варвара Сергеевна объясняла ему, что она поняла про эту жизнь, и как к ней нужно приспосабливаться. И как нужно уметь от нее прятаться. Он смотрел на нее доверчиво светло-карими прозрачными глазами, иногда всхлипывал, как обиженный ребенок. Варе было немного противно, но с другой стороны очень жалко этого наивного мальчика. Хотя на самом деле Воробушек вовсе не был ребенком. Ему было двадцать девять лет, вполне зрелый возраст. И Варя думала, что цифры прожитых лет сами по себе очень мало значат. С юным двадцатилетним Арсением она чувствовала себя на равных, а с почти тридцатилетним мужчиной оказывалась в роли мамы. Временной парадокс похлеще Эйнштейнова!

Арсений иногда тихонько заглядывал в комнату, но Варя гнала его, и, в конце концов, он показал ей жестом, что уходит спать. Варюша кивнула ему. Гарри дернулся, заметив ее жест, забормотал:

- Тебя Сенька ждет. Ты иди.

- Ничего, подождет, - пожала плечами женщина, - ты сейчас важнее.

- Правда? Ты правда так думаешь? - стал допытываться Воробушек.

- Да, правда.

Гарри смущенно улыбнулся. Потом спросил:

- Сенька говорил, что у тебя поэт любимый какой-то особенный. Якобы тот, который "Солярис" снял.

- Да, почти, - кивнула Варя.

-А почитай, а? - заискивающе попросил парень.

Ладно, слушай, - согласилась женщина. Читать наизусть стихи Тарковского она могла в любое время и в любой ситуации.

И эту тень я проводил в дорогу

Последнюю - к последнему порогу,

И два крыла у тени за спиной,

Как два луча, померкли понемногу.


И год прошел по кругу стороной.

Зима трубит из просеки лесной.

Нестройным звоном отвечает рогу

Карельских сосен морок слюдяной.


Что, если память вне земных условий

Бессильна день восстановить в ночи?

Что, если тень, покинув землю, в слове

Не пьет бессмертья?

Сердце, замолчи,

Не лги, глотни еще немного крови,

Благослови рассветные лучи.

Гарри выслушал, потом отвернулся и пробормотал:

- Счастливчик Сенька.

- Это почему? - удивилась Варя.

- Потому что ты его любишь, - бесхитростно ответил Воробушек, - ты не такая, как другие... Ты даже стихи особенные читаешь... Не Пушкина там или Есенина, а какого-то поэта, которого вообще никто не знает.

Варя молчала, растерявшись от неожиданного признания. А Гарри тем временем продолжал:

- Скажи, почему Сеньке так повезло? Он что, особенный? Чем он лучше меня? Он мне говорил, что Танька меня бросит, а я не верил... Я дурак... И ты со мной сидишь сейчас из жалости. Из жалости, да?! - последние слова Воробушек выкрикнул, сжав кулаки и даже топнув ногой.

- Нет, что ты, - забормотала Варя, вдруг, как полгода назад на презентации почувствовав мужскую силу, только на сей раз исходящую от Гарри. Это был и призыв, и вызов. Варюша вдруг поняла, что Воробушек хочет ее. И еще, что она тоже хочет его. Хочет владеть им так, как она владела Арсением. Хочет, чтобы он задыхался от страсти и стонал от ее ласк. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, а потом Гарри впился в Варины губы горячим и бестолковым поцелуем. Женщина отпрянула, забормотав:

- Нет, так нельзя. Я ведь с Арсением... Он любит меня...

Но Гарри не хотел ее слушать. Он снова схватил ее и попытался поцеловать. Секунд тридцать Варюша позволяла ему терзать свои губы, но потом выскользнула из объятий и положила ладонь ему на лицо. Он замер, пытаясь успокоиться. А в женщине вдруг возникло странное ликование. Она чувствовала нечто совершенно необычное. Оказывается, обладать можно и не давая наслаждения! Обладать можно, отказывая!!! Ведь сейчас, страдающий и возбужденный Воробушек принадлежал ей не меньше, а может быть даже и больше, чем Арсений. Неутоленное желание овладевает человеком гораздо сильнее, чем реализованное. И эта мука и тоска в глазах Гарри были Варюше слаще, чем стоны Арсения. Она смотрела в светло-карие глаза Воробушка, наслаждаясь его страданиями. И телесными, и душевными. Под ее взглядом он слабел, начал горбиться, потом упал на постель лицом вниз и затих. А Варюша возвышалась над ним, как победитель над поверженным рабом.

Сейчас она могла встать и уйти. Гарри уже не собирался расставаться с жизнью. Просто не мог. Но Варюше захотелось оставить его себе. Захотелось, чтобы он снова и снова вымаливал у нее ласки и получал отказ. Поэтому она положила руку ему на плечо и сказала тихо:

- Ты же понимаешь... Пока я не могу быть с тобой, Игорь... Я не могу причинить боль Арсению.... Но если он меня бросит... Я приду к тебе.

Потом встала и вышла.

Медленно, покачиваясь, как пьяная, Варюша шла по коридору в свой номер. Ее голос сам собой фальшиво и визгливо выводил "У любви, как у пташки крылья", а сердце билось в ребра как молот. Женщине хотелось вернуться к брошенному Воробушку, чтобы снова и снова терзать его. Впрочем, она знала, что на самом деле для Гарри она никуда и не уходила. Ей казалось, что она слышит, как он продолжает бормотать ее имя и мольбы о любви. Она видела его сухие губы и несчастные светло-карие глаза. В номере ее ждал Арсений, готовый к новой любовной схватке. Но Варя не спешила. Она шла от одного мужчины к другому, наслаждаясь тем, что каждый из них принадлежит ей. И тем, что они принадлежат ей оба.

Арсений не спал. Он ждал ее, сидя на кровати, обхватив руками колени. Когда она вошла, он бросил на нее испытующий взгляд. Варя покачала головой:

- Бедный Гарри. Он, наконец, заснул. Сволочь эта Танька. Такого парня обидеть.

- Ага, - согласился юноша.

Варя пошла в душ, стала раздеваться. Арсений последовал за ней. Некоторое время молча наблюдал, а потом спросил:

- Ты с ним переспала?

Варюша усмехнулась, потом отрицательно помотала головой:

- Нет, Арсений. Я с ним не спала.

- Почему?

- Потому что я не обезумевшая от секса сучка, которая хватается за все восставшие перед ней члены. Я хочу быть с тобой. И больше ни с кем.

Это была ложь. На самом деле, то, что произошло между Варей и Гарри, вполне можно было считать изменой. Во всяком случае, теперь в мыслях Варвары Сергеевны Шаровой было два мужчины. И оба доставляли ей наслаждение. Более того, от понимания того, что она обманывает Арсения, Варя получала не меньшее наслаждение, чем от обладания его телом. Да, один с ней спал, а другому она отказывала. Но оба были ее мужчинами. И от этого по Варюшиной спине ползали сладкие мурашки, что-то приятно екало в животе и вставало теплым и немного злым комком в горле.

Последующая неделя оказалась самой счастливой в жизни Варвары Сергеевны Шаровой. Она ловила солнечные лучи, ела странные фрукты, пила вкусное вино. Днем ее тело горело под тоскливо вожделеющим взглядом одного мужчины, а ночью его ласкал и любил другой. Утром, томная после акта любви с Арсением, Варюша спешила к Воробушку. Увидев ее - еще не остывшую от постельной битвы - Гарри вздрагивал и опускал голову. Но женщина успевала заметить то, что мужчина хотел скрыть, и ликование во сто крат усиливало то наслаждение, которое она получала с Арсением.

Варенька была нежна и внимательна с Игорем. Расспрашивала, как дела, будто невзначай касалась его руки, гладила по голове и скользила пальчиком по шее. Ее участие казалось искренним, но, увы, таковым не было. Все больше и больше она распаляла мужчину, и, когда он готов был броситься на нее, заставляла замереть. Слова любви и желания рвались с его губ, но Варя не позволяла им выйти на свободу, и они застывали в глазах Игоря мукой и тоской. А Варюша пила страдания Гарри, как эликсир жизни. Кровь бежала по ее жилам так быстро, как никогда до этого. И разглаживались морщины на ее лице, а глаза сияли, как у юной девушки.

И вот светящаяся от счастья, Варя приходила к Арсению, и видела, что он ревнует. И еще быстрее стучало сердце. И внизу живота становилось горячо-горячо...

Между двух мужчин, как между двух огней. "Как же я жила раньше без этого?" - вопрошала себя Варя и не находила ответа. "Я не смогу теперь жить по-старому", - потом говорила она себе. И был права. "Я никогда не буду жить как прежде", - ликовала женщина. Ей казалось, что спуститься с той вершины, на которую она забралась, невозможно. Но она забыла, что с нее можно упасть...

Однажды в укромном уголке Варюшу поймал Димас-Тиграс. Грубо схватил за рукав тонкой блузки и прошептал нагло:

- А мне дашь?

- Тебе? - переспросила Варя, освобождая руку. Затрещала рвущаяся ткань. Варюша улыбнулась, - тебе не дам.

- Почему?

- Потому что у тебя нет души. Я даю только в обмен на душу, дружок.

Димас растерялся, а Варвара Шарова улыбнулась презрительно и ушла, снова торжествуя победу.


Варя вернулась в Петербург другим человеком. И начала с того, что, встретив в коридоре больницы Вадика с Анькой, подошла к мужчине и, не глядя на его жену, прошептала:

- Вадюша, как тебе живется? Как ночки проводишь? - она осмотрела демонстративно его расползшееся тело и воскликнула, - О-о! Да у тебя же зеркальная болезнь! Да, какие уж тут ночки!

И пошла по коридору, покачивая бедрами, легкая и изящная. И спину ее согревали два взгляда: один тоскующий и раздевающий, а второй испепеляюще-ненавидящий.

Потом к ней пришел Игорь Петрович. Пришел, как положено, с цветами и тортом. Варя небрежно бросила и то, и другое на стол, подошла вплотную к мужчине, оттянула ремень его брюк, заглянула в штаны изучающе, потом уставилась прямо в глаза с глумливой ухмылкой. И под ее взглядом пластмассовый жених задергался, завонял потом сквозь дешевый дезодорант, покраснел до макушки. На губах его вдруг запенилась слюна. И крича что-то неразборчивое, он бросился прочь. Не забыв, впрочем, ни торт, ни цветы.

Все летело к черту. Коллеги ненавидели, подруги разбежались, как тараканы. Варюша осталась одна. Арсений с Гарри ездили по миру, распевая свои песенки. Они были далеко. У женщины остались лишь воспоминания. По ночам, забравшись в ванну, она поливала себя струей горячей воды и вспоминала стоны Арсения и взгляды Воробушка. И снова замирало ее сердце от восторга. И разгоралось в животе сладкое тепло...

Январь прошел, как сон. Начался февраль. Близился День Влюбленных, на который Арсений обещал Варе приехать...

А шестого февраля в больницу по скорой привезли молодого человек. Смуглого, голубоглазого, с темно-каштановыми волосам и красивым телом. Варюша приняла его, осмотрела, проводила в палату. Сама, лично. И, прощаясь, улыбнулась призывно. Она вообще-то не собиралась с ним крутить роман. Просто ей хотелось поиграть немного.

А на следующий день ее вызвал в кабинет зав отделением.

- Варвара Сергеевна, - начал он без обиняков, - на вас поступила жалоба.

- От кого? - равнодушно поинтересовалась Варя.

- От больного, которого вы вчера принимали.

- Да? И в чем проблема?

- Он утверждает, что вы вели себя... - заведующий притворно замялся, но ехидный блеск в глазах выдал его с головой, - неподобающим образом... Видите ли, Варвара Сергеевна, этот больной - птица высокого полета, и вряд ли он у нас задержится, но неприятную славу создать нам может. И я, Варвара Сергеевна, очень, - зав сделал многозначительную паузу, - очень прошу вас, держаться в рамках. Я понимаю, к вам вдруг пришла вторая молодость... Но хирургия - дело серьезное...

Начальство еще что-то вещало, но Шарова уже не слышала и не понимала смысла слов. Она вдруг увидела себя нынешнюю глазами прежней - доарсениевой - Вари. И ужаснулась. Она выставила себя на посмешище. Вся больница, все знакомые и все знакомые знакомых потешались над ней. И глупая курица Анечка. И расплывшийся как квашня Вадик. И умный и ехидный Костик. И рассудительная Галюня. И даже пластиковый Игорь Петрович...

Любви все возрасты покорны... Что за чушь! Что дала ей, в общем-то успешному и уважаемому доктору Варваре Сергеевне Шаровой, эта глупая любовь? Короткие мгновения восторга. Такие короткие, что Варя даже не могла найти, чем она готова пожертвовать ради них. И что забрала любовь? Практически все, чем дорожила уважаемая и солидная доктор Шарова.

Варвара Сергеевна едва помнила, как добралась домой. Разделась донага. Включила весь свет в комнате. Встала перед зеркалом.

Перед ней была некрасивая, с обвисшим животом, целлюлитными бедрами и нелепо торчащими грудями женщина. Лицо этой незнакомки было серым, вокруг глаз и рта морщины, щеки повисли бульдожьими брылями. Раньше - до Арсения - Варвара Сергеевна никогда не разглядывала так внимательно свое отражение в зеркале. Ей это было не нужно. Старые, еще студенческие, одежки легко влезали на нее, весы показывали одну и ту же приятную цифру, и Шаровой казалось, что ее тело ничуть не меняется. Лицо да, лицо стареет, оно более подвержено влиянию времени, да и нельзя, нанося макияж, не заметить предательских морщинок. Но это мелочи, их можно прикрыть косметикой...

И вдруг выяснилось, что за мелочами Варвара Сергеевна не заметила главного - чудовищных разрушений, виновником которых было время. Эти ужасные складки потерявшей упругость кожи, эти бугры жирка, которые когда-то были мышцами, эти повисшие груди... Никакая косметика не скроет этого кошмара. И ничто не вернет молодость. Можно, конечно, пойти к пластическому хирургу, отрезать тут, подтянуть там... Но зачем? Варвара Сергеевна уже не станет Варенькой, ради которой прекрасные брюнеты будут готовы на все... Прекрасных брюнетов надо было сводить с ума двадцать лет назад... И никто не виноват - кроме самой Вареньки - что она тратила свои двадцать лет... А на что же она их тратила?

Шарова мучительно пыталась вспомнить, что же она делала в двадцать лет. Но из глубин памяти всплывали только формы склонения латинских глаголов, которые она зубрила на первом курсе, и вкус "подошвы" - песочной полоски, которую продавали в студенческой столовой.

Варвара Сергеевна еще раз критически осмотрела свое отражение в зеркале и спокойно сообщила ему:

- Это я. И ничего нельзя изменить.

Потом надела старую рваную пижаму, которую не доставала с июля месяца, и легла спать.

Сон пришел к Шаровой сразу, как и раньше - в те времена, когда в ее жизни не было Арсения. Она спала спокойно, без тревожащих и приятных сновидений, посещавших ее каждую ночь последние полгода. Утром проснулась, собрала в мешок вещи, купленные на деньги юного любовника, и вынесла их на помойку. Жизнь снова стала плоской и скучной. Но разве это так уж плохо?


Арсений приехал, как обещал. Четырнадцатого вечером, возвращаясь с работы, Варвара Сергеевна Шарова обнаружила его сидящим на лестнице.

- Варюха! - радостно закричал юноша.

- Привет, - равнодушно ответила Варя, - тебе чего?

- Как чего? - удивился он, - Ты не рада меня видеть?

Варвара Сергеевна пожала плечами. Арсений растерялся совсем:

- Что случилось? Ты меня больше не любишь?

Она снова пожала плечами.

Тогда он почти закричал:

- Объясни мне! Что с тобой?! Я так хотел тебя увидеть... Черт! Я люблю тебя!

- Любишь? - переспросила Варя, - Любишь... А ты можешь мне вернуть мою молодость? Можешь вернуть красоту моему лицу, упругость коже, гибкость телу? Ты можешь вернуть мне те двадцать лет, которые я потратила сама не знаю на что? Можешь? Нет? Ты меня любишь? Извини, мальчик, но мне этого мало.

Устало сгорбившись, женщина вошла в квартиру и закрыла за собой дверь.