# Четыре ступени

Елена Дмитриевна Квашнина

Нудное произведение о поисках любви и немного о поисках себя настоящей.

ЧЕТЫРЕ СТУПЕНИ .


КНИГА ПЕРВАЯ. Мышь белая, лабораторная.


Жить и чувствовать, что ты кроме родителей никому не нужна и не интересна - удовольствие весьма сомнительное. Ещё хуже, если осознавать это начинаешь постепенно, по нарастающей. И к тридцати годам, с накоплением какого-то опыта, у тебя формируется стойкий комплекс неполноценности. Ты, конечно, маскируешь его всеми доступными тебе способами. Посторонние ни о чём не догадываются. Но ты-то, ты... Сам от себя никуда не спрячешься, сам себя не обманешь. Кто-то в такой ситуации начинает заниматься самоанализом: почему, да как такое могло получиться, да в чём моя вина? Кто-то злится на целый свет, обвиняя его во всевозможных грехах. Кто-то записывается на аутотренинг. Светлана предпочитала жить в придуманной ею самой реальности, где мысленно создавала события, разговоры, перекладывая и адаптируя различные известные сюжеты. Если говорить ещё точнее, настоящей жизни она предпочитала книги. В настоящей жизни было холодно и неуютно. Чувство ненужности никому росло и ширилось. Читая книги, можно было на время избавиться от этого гадостного чувства, жить жизнью героев, их эмоциями, примеряя на себя то платье с кринолином, то платье с турнюром, то ещё что-нибудь. Можно было мечтать о настоящей любви, которая в реальности всё никак не могла найти Светлану. И даже удивительно, почему? Обычно к тридцати годам многие женщины умудряются не только встретить свою великую любовь, но за какое-то относительно короткое время прожить с ней целую жизнь, богатую страстями, похоронить её, оплакать глубоко в сердце и опять пуститься на поиски новой великой любви. Светлане же катастрофически не везло. Видимо, сказалось по-настоящему оранжерейное воспитание. Или приверженность книжным страстям сделала своё чёрное дело. Только Светлана мечтала о вовсе недостижимом. Если дружба, то честная, верная, бескорыстная, до скончания дней. Если любимый мужчина, то непременно истинный рыцарь. В серебряных латах, на белом коне, как ему и положено. Без недостатков, без пятен на совести. Непременно красивый, непременно умный, непременно хорошо образованный. О материальном положении рыцаря, в отличие от большинства ровесниц, Светлана не задумывалась. Ей вообще претило, если к любви каким-либо образом примешивались меркантильные вопросы. Нет, дурочкой Светлана не была. И с развитием не задержалась. Просто ей посчастливилось оказаться поздним и долгожданным единственным ребёнком. Посчастливилось ли?


СТУПЕНЬ 1. Алмаз неогранённый.


Родители любили дочь до безумия. Они серьёзно готовились к появлению на свет своего ребёнка. Читали специальную литературу, консультировались со специалистами. Сделали в квартире ремонт, выделив маленькую комнату под детскую. Мало, очень мало в мире детей, которые бы получали столько тепла, ласки, любви, внимания, сколько получала Светлана. Её не баловали, нет. Просто любили, не жалели времени на возню с малышом. Вместе читали, рисовали, играли. Никогда не ругали за оплошности. Объясняли, почему нельзя делать так, как Светлана сделала. Показывали, как надо сделать. Всё это спокойно, доброжелательно, с улыбкой и неизбывной любовью в глазах. Если и случались недоразумения, то они долго не длились. Вечером, перед сном, родители приходили в детскую пожелать дочери спокойной ночи, целовали её тёплые мягкие щёчки, тем самым показывая, что недоразумение исчерпано, никто больше не сердится и не обижается. Светлана, счастливо вздохнув, засыпала в полной уверенности: завтра всё будет хорошо, просто замечательно. И завтрашний день действительно бывал хорош, наполненный любовью родителей и новыми открытиями, новыми радостями.

Так комфортно Светлане жилось до школы. В детский садик её не водили, опасаясь различных болезней и негативного влияния других детей. С утра приезжала бабушка и сидела с девочкой до вечера, так же как и родители, читая, рисуя, играя с малышкой. Между этими важными делами бабушка как-то незаметно умудрялась заниматься и сущими мелочами: прибраться, постирать, покормить внучку, помыть посуду, приготовить ужин. Вечером с работы возвращались родители. Бабушка уезжала к себе со спокойной совестью. А мать и отец, поужинав, начинали возиться с ненаглядным чадом. В своём желании сделать присутствие дочери в мире безоблачным они напрочь забывали о реальной жизни. Им и в голову не приходило, что их доченька, их Светик ненаглядный с первых же самостоятельных шагов натолкнётся на жестокую действительность, на примитивную злобу. Да и как такое могло прийти в голову свихнувшимся от родительских чувств людям? Вот соседи, например, всегда любовались их дочкой, говорили: "Какой милый, какой воспитанный ребёнок". Во двор Светлану гулять не отпускали. Или всей семьёй ходили на прогулки в ближайший парк, или везли дочку к тем знакомым, у которых были дети примерно того же возраста, и о которых было известно, что это особы приличные, воспитанные, уделяющие своему потомству достаточно много внимания.

Думали они, как их Светику придётся в детском коллективе, в школе? Наверное, думали. Но наивно полагали, что спокойную, доверчивую, доброжелательную, вежливую и честную Светланку невозможно будет не полюбить. В какой же растерянности оказались бедные родители, когда к концу первой четверти их первоклашка однажды утром отказалась идти в школу. Уже в куртке и ботиночках, с рюкзачком за спиной, теребя в руках шерстяную розовую шапочку, она пришлёпала на кухню. Спокойно села за стол. И спокойно же, без слёз и нервной дрожи в голосе, сказала:

- Я сегодня в школу не пойду. Я вообще в школу больше не пойду.

Этот момент своей жизни Светлана помнила очень хорошо. Именно с первого класса она вела отсчёт личным неприятностям. Оказалось - одноклассники не приветствуют честность. Вернее, не всегда приветствуют. Сейчас бы Светлана назвала это политикой двойных стандартов. Но тогда она этого не знала, не понимала. Где-то нужно было соврать, притвориться, а где-то проявить принципиальность. Но где? Сначала Светлана даже не знала, что такое "врать" и для чего оно нужно. Потом разобралась и пыталась подстроиться под других детей, но каждый раз невпопад. У неё, в отличие от большинства одноклассников, не срабатывала интуиция. А может, природа и крупицы стадного чувства в неё не заложила? Дальше выяснилось, что надо объединяться с мальчиками и девочками командирских замашек против других мальчиков и девочек, дразнить, не принимать их в игру, не разговаривать с ними. И опять Светлана не понимала: зачем, за что? Нет, со временем поняла, конечно. Со временем научилась разбираться в подоплёке действий ровесников. Но поступать так же, как они, не научилась. Дома всегда рассказывала о событиях своего "самостоятельного" существования. И всегда получала поддержку от родителей, одобрение в действиях и взглядах.

- Оставайся сама собой, доча, ни под кого не подстраивайся, - наставлял отец. Он боялся, что милый и добрый ребёнок превратится в невесть что.

Отцу легко было говорить "оставайся собой". Но как же нелегко оставаться собой даже взрослому человеку, а тем более ребёнку. Над Светланой смеялись, её травили и презирали. Первое время она плакала, потом поняла - этого делать ни в коем случае нельзя. Слёзы принимались за слабость, а слабость преследовалась более жёстко и изощрённо. Во время перемен Светлана начала прятаться на других этажах школы, в библиотеке, в туалете, под лестницей первого этажа, что называется, от звонка до звонка. Ну и получилось не лучше. В школе ей стало одиноко. Через пару лет уже никто не подходил поболтать, никто не интересовался её мнением, не появилось ни одной подружки. Никому неинтересная девочка. Иногда Светлане не хотелось жить. Иногда она делала очередную попытку подстроиться под одноклассников. Но быстро выясняла, что ей и самой с ними по-прежнему не интересно, зачастую, вовсе противно. Во дворе тоже не нашлось подруг и друзей. Её теперь выпускали гулять во двор. Во-первых, умерла бабушка. У родителей оставалось значительно меньше времени для дочери, чем раньше. Во-вторых, Светлана подросла. Такая большая девочка могла пару часов погулять во дворе без присмотра. Могла-то она могла, да очень скоро расхотела там гулять. Ей непонятны и неприятны оказались те развлечения, которыми разгоняли скуку соседские мальчишки и девчонки. Их грубые слова резали слух, их манеры заставляли содрогаться. Якобы случайно попавшие в лицо снежок, в спину между лопатками камень, грязные домогательства в полутёмном подъезде вызывали малоуправляемый страх. Как надо поступить? Приспособиться? Научиться выживать, воюя со всем миром? От природы не дано, от воспитания тоже. Так что же оставалось бедной девочке? Правильно. Хорошая учёба и мировая художественная литература. Ещё осознание полного одиночества в большом мире.

У Светланы было два мира. Маленький - это дом, родители. В этом мире она являлась нужной, интересной, любимой. Он озарялся светом, наполнялся теплом. А большой мир - всё, что находилось за границами дома. И там, по представлениям девочки, хозяйничали зло, насилие, грубость, неправда. В большом мире Светлана чувствовала себя совсем чужой. И она пряталась от него в мире маленьком. До поры, до времени. В какой-то момент ей стало тесновато в этом убежище. Большой мир начал манить, притягивать. Ей захотелось стать нужной и там, интересной кроме родителей ещё кому-то, занять своё собственное место. Ведь должно же быть в большом мире у неё своё собственное место?

Первая серьёзная попытка высунуть нос в большой мир окончилась неудачно. Без особой трагедии, правда. Вот след, как осозналось впоследствии, оставила глубокий. Попытку эту Светлана помнила так же хорошо, как отказ ходить в школу. Ещё бы не помнить. Ведь она тогда влюбилась. И, как представлялось, смертельно, навсегда, иначе, чем влюблялись другие девочки.

Шёл по школьному коридору мальчик. Обычный такой. Она его знала давно. Он учился в параллельном классе и жил в одном с ней доме. Вот шёл он себе по коридору и шёл. А день был осенний. Из тех ясных, золотых осенних дней, которые вызывают у людей и лёгкую грусть о лете, и ощущение спокойствия, умиротворённости в душе. В большие окна рекреации били солнечные лучи, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Светлана выволакивала из туалета ведро с водой. Она в тот день после уроков дежурила по кабинету. И как всегда, одна. С ней никто не хотел дежурить. Да и бог бы с ними, с одноклассниками. Зато торопиться некуда, никто не подгоняет, она никого не задерживает своей медлительностью. Вот она и не торопилась. Выволакивала ведро с водой и вдруг... Увидела этого мальчика. Он как раз вступил в косую полосу солнечных лучей, падавших из окна. И словно не солнечными лучами осветился в её глазах, а другим, сказочным светом. Волосы у него запереливались всеми оттенками охры. В глазах, Светлане явственно почудилось, замерцали искорки. За минуту до того знакомый до тошноты мальчишка внезапно превратился в сказочного юношу. Юноша миновал полосу солнечных лучей. Волосы опять стали светло-каштановыми, глаза - скучного чайного цвета. Однако Светлана уже не могла вернуться к старому, знакомому образу. Она успела увидеть мальчика по-новому и не хотела это новое терять. Короче говоря, она влюбилась.

Мальчика звали Андреем. Его имя теперь казалось Светлане самым замечательным на свете. Он любил поднимать ворот пиджака, в котором ходил. Довольно глупая, претенциозная и вульгарная манера. Но она в глазах Светланы выглядела очаровательной небрежностью, не более. Он совал руки в карманы. Получалось вполне по-бандитски. Светлана не замечала, считала, что это лучше подчёркивает его осанку. Ну и прочие подобные глупости.

Их, глупостей, совершалось с избытком. Писать по ночам плохо зарифмованные вирши, где основная тема "нет, ты меня не любишь, не замечаешь". Или, например, как бы случайно попадаться Андрею на глаза сверх всякой меры. Или на школьных соревнованиях болеть не за свой класс, а за тот, в котором учится ОН. Получить в результате дополнительные неприятности от одноклассников и гордиться сим фактом. Ведь за любовь пострадала. Пусть даже ОН никогда не узнает об этом. Или выкрасть из учительской журнал ЕГО класса, выписать заветный адрес и по вечерам бродить под окнами предмета своих нежных чувств. Разве это не глупости? Ещё Светлана начала часами торчать перед зеркалом, внимательнейшим образом изучая себя. То, что отражалось в зеркале, выглядело вполне сносно. Мягкие русые волосы, чистая кожа, красивого рисунка губы и блестящие, "со слезой", зелёные глаза. Ресницы, брови достаточно тёмные, можно обойтись без подкрашивания. Фигурка приличная. И приличной длины стройные ножки. Первой красавицей королевства не назовёшь, но очень даже миловидна. Светлана иногда в транспорте ловила на себе заинтересованные взгляды парней, до определённой степени осознавала свою внешнюю привлекательность. И потому не могла понять, отчего Андрей не обращает на неё никакого внимания. Ведь не хуже других. Можно сказать, получше некоторых.

Слава богу, влюблённость эта пришла в положенное ей время, протекала в положенной ей форме и покинула девочку, как полагалось, тихо и незаметно. Андрей не стал доучиваться последние два года в школе, ушёл в техникум. Светлана осталась. Постепенно она совсем позабыла своего "солнечного мальчика". Через несколько лет, случайно сталкиваясь с ним на улице, она даже не всегда его узнавала.

Родители спокойно наблюдали за первой влюблённостью дочери, готовые вмешаться при первых тревожных симптомах. Они продолжали почитывать педагогическую литературу, из которой узнали, что первая любовь их ненаглядного чада протекала в классическом варианте. Они радовались отсутствию истерик, слёз, длительных одиноких прогулок бог весть где, неумеренного потребления косметики, приобщения к алкоголю и табаку, каких-либо серьёзных перемен в девочке вообще. Её влюблённость была почти безоблачной, безболезненной. Вот именно, что почти. Царапина таки осталась. Глубокая царапина. Самооценка Светланы незаметно для окружающих и для неё самой понизилась на целую ступеньку. Уверенность, которой и без того не хватало, потихоньку оставляла девочку. Последние два года Светлана неосознанно реализовывалась в учёбе. Одновременно она стала вырабатывать у себя такие манеры, которые позволяли бы ей с одной стороны держать окружающих на определённом расстоянии, а с другой - вызывать к себе уважение этих самых окружающих, не дающее беспричинно нападать.

Однако, уважение - не любовь. А с некоторых пор любви хотелось очень сильно. Родительской было явно недостаточно. Дружеская? Да, нужна. Та самая, которая к мужчине, о которой книги пишут? Необходима. Но здесь Светлане не везло. Вернее, она сама считала, что не везёт. Слишком высоко задирала планку требований к людям и не понимала этого. Нет, нет, с себя она требовала не меньше. Пожалуй, больше. Да только кого это интересовало?

Получилось, что школьные годы пронеслись для Светланы не слишком приятным сном. Вокруг толпились одни сплошные "не". Очнулась от своего сна она уже в институте.


* * *


Поступила в институт Светлана без напряжения. По ласковой родительской подсказке. У неё не наблюдалось особых пристрастий, ни к чему определённому не тянулась душа. Зато легко давались иностранные языки. Учить их было даже приятно. Вот и приняли на семейном совете решение, что поступать надо на факультет, где дают английский язык. Но куда? В МГИМО? В "Мориса Тореза"? В университет? Без блата не пробиться. Лучше в педагогический. Это не значит, что потом придётся идти работать в школу учителем. С хорошим знанием языка не пропадёшь. Можно устроиться гидом-переводчиком, можно просто переводчиком, можно репетиторствовать. Никому и в голову не пришло, что средней руки специалистов хоть пруд пруди. Светлана согласилась со всеми доводами. Она и сама не знала, чего хочет. Согласилась. И поступила. И почувствовала подъём в душе. Ну, вот, начинается наконец жизнь. А то словно из-за пыльного стекла эту жизнь видела. Всё теперь будет по-другому, и она станет совершенно другой.


* * *


Первые же дни в институте показали, что жизнь-то вроде и началась, да Светлана другой не стала. Испытывая прежние, полудетские чувства, не смогла быстро перезнакомиться с одногруппниками. О "потоке" вообще говорить не стоило. Когда наконец решилась, то в сложившихся микрогруппках и микроколлективчиках ей места не нашлось. Кто не успел, тот опоздал. Насилуя свою натуру и намертво укоренившиеся привычки, она присоединялась к одной компании, потом к другой. Нигде при этом долго не задерживалась. В одной компании любимым развлечением было злословие, во второй - мода, в третьей приоритет отдавался разгульной жизни и пофигизму. Подобное претило её натуре. К тому же Светлана хорошо, добросовестно училась, тем самым отталкивая от себя ребят во время семестров и притягивая к сессии. Обидно становилось. Уж и списать дашь, и подскажешь на экзамене, и никакой тебе благодарности. Пока сессия идёт, слышишь:

- Светик, ты у нас умница. Ты классная девчонка.

Начинается новый семестр и те, кто совсем недавно заискивающе улыбался, теперь и здороваться переставали. Проходили мимо, не замечая. Будто Светлана пустое место. Она и чувствовала себя пустым местом. Только старалась этого никому не показывать. Всегда подтянутая, аккуратная, ровная, вежливая и приветливая со всеми. С немалым трудом выработанная манера поведения, от которой, видимо, многих студентов просто тошнило. Ибо почему иначе они обходили Светлану стороной? Так, во всяком случае, Светлана объясняла себе сложившееся положение дел. И вдруг ситуация изменилась. Не кардинально. Но некоторый крен в её устоявшемся положении наметился.

Однажды Светлане сказочно повезло. Дело было ещё на первом курсе, перед самым женским днём. В начале марта, то есть. Она стояла рядом с первой леди их группы Алиной Митрошиной энд её компани. Совершенно случайно там оказалась. И не собиралась долго задерживаться. Но к Алине подошли парни с предложением вместе отпраздновать международный женский день у кого-нибудь из "своих". Поскольку Светлана стояла совсем близко, то парни посчитали верхом неприличия откровенно её проигнорировать. А может, пошутили. Или рассчитывали, что Светлана сама откажется? Она не отказалась. И получила первое приглашение на одну из вечеринок своей группы. Потом её стали часто приглашать. Из-за вдруг обнаружившихся у неё исключительных качеств: она почти не пила, мало ела, а деньги на выпивку и закуску сдавала по первой просьбе в требуемом количестве. Ещё она никогда не приезжала с пустыми руками. Фрукты, пирожные, домашние пирожки тащила в объёмной сумке. Просто мать-кормилица. И стол накрывала, и посуду мыла, и после убирала помещение. И помогала пьяным "в дугу" сокурсникам ловить "тачку", чтобы добраться до дома. Короче, совершенно необходимое на любом междусобойчике лицо. Её стали в некотором роде ценить, но не любили по-прежнему, считали слегка придурковатой. А она просто хотела стать нужной, необходимой. Она и была необходимой. На студенческих попойках, на экзаменах. И всё. Больше нигде. Но тогда, на своей первой вечеринке Светлана не додумалась стать сестрой-хозяйкой или матерью-кормилицей. Тогда она сама напилась. Впервые в жизни. Она и спиртное-то пробовала впервые в жизни. Впоследствии пришло озарение, что подпоили её специально. Зачем? Бог его знает, зачем. Вместе посмеяться над ней. Или, чтобы она быстрей отключилась, не портила дурацко-примерным поведением клёвую компанию. Или хотелось посмотреть, что будет, если эту пай-девочку напоить? Впрочем, неважно. Главное, она напилась.

К ней подвалил Сашка Королёв. Не подошёл, а именно подвалил. Предложил стопку коньяку с шоколадкой. Отказываться было неудобно. С другой стороны, она тогда ещё не знала, что из себя представляет Сашка Королёв. Никто тогда этого не знал. Сашку воспринимали, как полубога. Его одежда, манеры, сленг казались по-настоящему стильными. Его необъятная информированность производила сногсшибательное впечатление. Все думали - Сашка случайно, за неведомые провинности попал из супер-элитной среды к простым смертным. Это к четвёртому курсу выяснилась королёвская несостоятельность. Блефовал, оказывается, человек. И Сашку перестали принимать всерьёз. Но на первом курсе он царил среди студентов во всём своём мишурном блеске.

Он подвалил и предложил выпить с ним и с его лучшим другом. Светлана, завороженная невероятным происшествием - полубог снизошёл до последней из неприкасаемых, - согласилась. Хотя друг Королёва ей категорически не нравился. Она не могла понять, почему столь разные люди сдружились. Не могла понять, почему бьющий через край снобизм Королёва выдерживает непереносимый аромат представителя низов. Впрочем, у представителя низов тоже наблюдался некоторый снобизм. Или он пытался тянуться за Сашкой? Имя и фамилия у представителя низов были до того прозаические, что не устраивали своего носителя. Обычные "Женя", "Жека" с первых дней учёбы заменились на претенциозное "Джон". Претенциозное и мало соответствующее настоящему имени. Если только по звучанию. Фамилию упоминать вовсе не рекомендовалось. Женя-Джон начинал беситься, говорить гадости, иногда даже размахивал кулаками. Кулаки были что надо. При гренадёрском росте и широких плечах такое размахивание могло привести к тяжёлым последствиям. Странное дёрганье происходило из-за обычной и распространённой фамилии Катин. Чем она не устраивала Джона, оставалось лишь догадываться. Светлана не морочила себе голову именно-фамильной проблемой Джона. Она вообще до той минуты Женю Катина избегала. Словарный запас, манера поведения, бесконечный пустой трёп с глупой похвальбой ей претили. Она даже не замечала романтической внешности. На их курсе Катин был одним из самых интересных парней.

Она и сейчас не заметила его внешних данных. Ей только неприятно было, что Королёв вместе с Катиным к ней подвалил, не с кем-то другим. И всё ждала по этому поводу какой-нибудь каверзы. Каверзы между тем не было. Парни добросовестно подливали ей и нахально присоединившейся к ним Наталье Мальковой коньяк в рюмки, скармливали очередную шоколадку и рассказывали вполне приличные истории. Через некоторое время Светлана заметила, что не может сидеть прямо, постоянно заваливается на правый бок, Малькова же вообще с трудом открывает то и дело закрывающиеся глаза.

- Ну, девочки? - участливо спросил Катин. - Штормит?

- Что значит "штормит"? - заплетающимся языком спросила Малькова.

- Это когда у тебя в голове шторм баллов в десять, - пояснил ухмыляющийся Королёв.

- По двенадцатибальной шкале, - конкретизировал Катин.

- А если голова кружится - это тоже шторм? - уточнила Светлана.

- Тоже, - кивнул Джон. Обернулся к Королёву:

- Пора, дон Алехандро, развозить наших леди по домам.

- Дам по домам? - схохмил Королёв.

Сперва Светлану покоробили их реплики. Фраза Катина прозвучала неуклюже. Фраза Королёва отдавала двусмысленностью, требующей завершения. Сплошной выпендрёж не высшего качества. Потом ей померещился неприличный смысл в простых, в общем-то, словах. И она начала подозревать у Катина с Королёвым дурной умысел. Пыталась найти подтверждение своим подозрениям в выражении лиц, глаз, в мимике обоих молодых людей. Но тут набежали пьяные одногруппники с дикими воплями: "Спеть, спеть, Джон, ты обещал петь в этот раз". Джон подчинился и пошёл за гитарой, которую в начале вечеринки оставил в прихожей.

Светлана раньше краем уха ловила отголоски разговоров, что Катин ничего себе поёт. Но проверять информацию не стремилась. Она решила воспользоваться моментом и, пока Катин будет услаждать собравшихся, потихоньку, как говорится, по-английски сбежать домой. Благо, Королёв тоже отвлёкся, загоревшись идеей послушать вокализы друга. Однако Светлана не успела удрать. Пока она прикидывала варианты побега, медленно перемещаясь в прихожую, Катин расчехлил гитару, неприлично быстро подстроил её и запел. И... Светлана осталась, чтоб дослушать песню до конца. Потом ещё одну и ещё. Женька пел потрясающе. Мало того, что пел хорошо поставленным, красивого оттенка баритоном, наполненным и с широким диапазоном. Он умудрялся по-иному преподносить давно известные и непривлекательные раньше для Светланы песни. Она никуда не уехала. Невозможно было не слушать Джона. Она слушала. И думала при этом, что человек, обладающий истинным талантом, не может быть плохим. И вовсе не наивность в Светлане говорила. Пение Джона производило такое впечатление. Причём, всегда и на всех.

Они уехали с вечеринки вместе. Вся четвёрка. Королёв с Катиным поймали такси, запихнули в него девчонок и продиктовали шофёру незнакомый Светлане адрес. Светлана начала протестовать, дёргать Малькову за рукав и апеллировать к затуманенному алкоголем разуму Натальи. Малькова сначала не реагировала, а потом вдруг начала реагировать слишком бурно. Всё пыталась на ходу выскочить из машины. Особенно, когда они проезжали мимо американского посольства. Почему именно американское посольство произвело на Малькову провоцирующее действие, осталось неизвестно. У Натальи начались рвотные позывы. Водитель озверел и обещал выкинуть обнаглевших юнцов из машины. Прямо на проезжую часть Светлана, воспользовавшись моментом и растерянностью парней, быстренько продиктовала шофёру свой адрес. В качестве весомого аргумента продемонстрировала неслабого достоинства купюру. Кстати, единственную в кошельке, выданную родителями на месяц вперёд с учётом будущей стипендии. Водителя купюра устроила. Он выгрузил студентов у дома Светланы, порекомендовал девушкам больше не напиваться до свинского состояния и укатил. И тут плохо сделалось уже Светлане. Так же плохо, как и Мальковой.

Королёв с Катиным дотащили девчонок до нужной квартиры. Больше Светлана не помнила ничего. Нет, кое-что помнила. Например, именно Катин расшаркивался перед её родителями и плёл какие-то невероятные байки о двух рюмках сухого вина, после которых с девчонками приключилось нехорошее состояние, наверное, вино попалось некачественное. Родители, крайне неопытные в алкогольных делах, наивные, верили. Ещё Светлана помнила, что Катин говорил и вёл себя очень благопристойно, представился Евгением, кажется, ножкой пару раз шаркнул и даже сумел блеснуть не числившимися за ним ранее хорошими манерами. Всё. Дальше начиналась чернота, закончившаяся воплем Мальковой:

- Опоздали!!!

На первую лекцию они действительно опоздали. На вторую и третью пару просто не пошли, вовсе не имея сил и желания. То есть они сидели у Светланы дома. Сперва на кухне, потом в Светланиной комнате. Родители тоже не пошли на работу, отпросились. Отпаивали дочь и её подругу хорошим кофе, тёплым молоком с мёдом, пичкали аспирином, левомецетином. Таблетки девчонки потихоньку выбрасывали, остальное с трудом потребляли. Заодно выслушивали почти восторженные отзывы о Джоне.

- Такой приятный, такой воспитанный молодой человек. И красивый... - с тихим удовольствием вспоминала мать Светланы.

- Да что вы, Ангелина Петровна, - всплёскивала руками Малькова, с трудом изображавшая из себя приличную барышню.

- Да, да, - подтверждал Светланин отец. - На удивление воспитанный. Я уж думал, таких больше не осталось.

- Остались, как видите, - продолжала подыгрывать Малькова.

- А вот второй мне не понравился, - снова делилась впечатлениями Ангелина Петровна. - Не то, что не представился, даже на площадку не поднялся. Так и простоял на лестнице. Это, чтобы его лицо разглядеть не смогли?

Она смотрела на Светлану, ожидая ответа прежде всего от дочери. Но Светлана молча пожимала плечами. Ну, она-то откуда знает? И тогда мать вновь поворачивалась к Наталье. Малькова пыталась путано объясняться, не скатываясь к привычному для неё сленгу. Светлана не слушала. Она вспоминала. И воспоминания были окрашены в приятные, тёплые тона. Непременно нужно сказать спасибо Джону. Он, оказывается, человек. А Королёв струсил. На пустом, что называется, месте. Вот и пойми, кто из этой парочки чего на самом деле стоит. Нет, Джон - человек. И поёт как! Как же Женечка поёт! Светлана и не заметила, что Джон у неё переименовался в Женечку. Зато это чуть позже заметила Малькова.

- О! Уже Женечка?! Да ты, подруга, не влюбилась часом? - и добавила уточняюще, - В Джона-пижона?

Светлана краснела, отнекивалась. Тогда она ещё не была влюблена в Джона. Но уже находилась на полпути к этому. Она действительно сказала ему спасибо. Причём от души. Подкараулила, когда рядом не маячил Королёв, и сказала. Успела заметить к тому времени, что при Королёве Джон ломается, строит из себя нечто непонятное, насмешничает. Без лучшего друга становится почти нормальным человеком. К её удивлению, Джон не ждал благодарности. Смутился не меньше Светланы и пробормотал:

- Да ладно, чего там...


С тех пор, если рядом не ошивался дон Алехандро, Джон подходил поболтать по-свойски, слегка пококетничать. Учился он из рук вон плохо, постоянно прогуливал занятия. Светлана почла своим долгом взять над Женечкой шефство, как она потом объясняла Мальковой.

- Знаешь, чем это твоё шефство закончится? - скептически хмыкала Наталья. Она выбрала Светлану в подруги и приклеилась намертво. Светлана не возражала. Да и как могла? Первая подруга за всю жизнь! Многое в подруге возмущало, но Светлана терпела, предпочитая смотреть на недостатки Мальковой сквозь пальцы. В тот период Наталья начала постигать суть физических отношений между мужчиной и женщиной. Все её разговоры сводились к вопросу отношения полов.

- Глупая ты, - обижалась Светлана. - Ты меня по себе не ровняй. Мы с Женечкой просто дружим.

И срочно переводила разговор на другую тему. Отлично теперь знала привычку Натальи дотошно "жевать" мысль, что между мужчиной и женщиной дружбы быть не может по определению. По какому именно определению она, правда, не уточняла никогда, а Светлана стеснялась спросить.

Как ни странно, в отношении Джона Наталья оказалась права. Зарождающаяся у Светланы дружба с ним оборвалась внезапно. И никакой дружбой на деле не являлась.

Надо сказать, что их более тесный контакт в институте заметили, и к Светлане многие однокурсники переменились: стали обращаться по имени, чем-то интересоваться у неё, звать в столовую или покурить, хотя Светлана не курила. Мама постоянно спрашивала о Джоне, передавала ему приветы и выражала надежду, что дочка остановит свой выбор именно на этом приятном молодом человеке, так непохожем на современную мужскую поросль. Светлана молча пожимала плечами. Джон не тянул на рыцаря. Задатки, конечно, проглядывали, но только задатки. Может, самой из него сделать достойного? Первый же заход принёс сокрушительное поражение.

В конце второго семестра ректорат решил в очередной раз осчастливить родненьких студентов - устроил дискотеку по случаю надвигающейся весеннее-летней сессии и близкого окончания учебного года. Светлана не очень умела танцевать. Ей не давались быстрые танцы, на медленные её приглашали редко. Приходилось простаивать у стены. И потому она дискотеки не жаловала. Но на институтскую дискотеку пошла, поддавшись уговорам Мальковой. Малькова же устроила так, что провожать Светлану до дома отправился Джон. И без Королёва. Всё складывалось очень удачно. Особенно, если учесть одно обстоятельство. Родители Светланы с вечера пятницы отбыли к шести огородным соткам. Домой можно было не торопиться. И Светлана с Джоном никуда не торопились, всю дорогу весьма оживлённо болтая. А потом как-то так получилось, что Джон оказался у неё дома. Напросился на чашку кофе. А потом... Потом он пытался получить всё и у него не получилось ничего. Светлана, разумеется, сопротивлялась. Но не бешено. Бешено сопротивляться, как выяснилось, девушка не могла, не умела. Не тот темперамент. Джон был очень настойчив. Да только у него не заладилось. Они распрощались, крайне смущённые оба.

Светлана сильно переживала. Вдруг Джон принял её за легкодоступную девицу? Словам парней, будто общаться предпочтительней с опытной персоной, она не верила. Нет, верила, но воспринимала по-своему. В настоящих отношениях должна быть чистота. Почему Джон не смотрел ей в глаза при прощании? Может, не надо было сопротивляться? Может, он из-за того сбежал, что она не уступила? Но ей не хотелось с Джоном ничего. Даже поцелуев тех несчастных, которыми они с Женечкой начали, ей не больно хотелось. Сначала хотелось, а потом уже нет. Тем не менее, произошедшее между ней и Катиным девушка посчитала очень серьёзным. Для неё первый опыт стал началом новых, гораздо более близких отношений. При первой же встрече с Катиным в институте она радостно поздоровалась с ним. И оказалась неприятно поражена его холодностью. Недоумевала, наверное, накануне она чем-то обидела Женечку. Нельзя же после случившегося между ними превратиться в посторонних друг другу людей? Наивная. Впрочем, недоумение продолжало нарастать. Джон всячески избегал её. От ехидины Королёва не отходил ни на шаг, прикрывался Сашкой, как щитом. В сторону Светланы не смотрел. Если она стояла рядом, демонстративно поворачивался спиной. Светлана чувствовала себя наказанным ни за что ребёнком. Но долго сносить обиду молча не смогла. Надо же узнать, отчего Джон так изменился? Выбрала момент, когда Королёва отвлекли, подошла к Джону и, прямо глядя ему в глаза, прямо же потребовала:

- Жень, объясни мне, что случилось?

- А что случилось? - наигранно удивился Джон.

- У нас с тобой так всё хорошо было...

- А у нас с тобой что-то было? - перебил её Катин.

Она смотрела ему в лицо, видела наглую издёвку в его глазах, чувствовала, как её собственные глаза наполняются слезами. Совсем чуть-чуть и первая, самая крупная слеза сползёт на щеку, за ней вторая, третья - градом посыплются. Вот только этого ещё не хватало! Плакать у всех на виду. И Катину не зачем видеть, до какой глубины она ощущает своё унижение. Светлана некрасиво шмыгнула носом. Это позволило ей удержать скопившуюся влагу. Похлопала ресницами, чуть задрав голову, - разгоняла слёзы. Удалось. Катин наблюдал за манипуляциями девушки с лёгкой усмешкой. Именно его усмешка помогла Светлане окончательно взять себя в руки. Промолвила сухо, враждебно:

- Не было? Ну и не будет. Значит, ставлю точку.

Видимо, некие настораживающие нюансы было в её голосе. Катин испугался. Он по инерции пытался ёрничать, но в интонациях проскользнули жалкие нотки:

- Точку-то зачем? Давай, поставим многоточие, а?

От Светланы жалкие нотки не ускользнули. Вдруг она ясно и определённо увидела, как ничтожен, слаб, суетен Джон. Её словно из ведра холодной водой окатили. Протрезвела. И трезво ответила ему:

- Ты можешь ставить любой знак - многоточие, тире, точку с запятой. Лично я ставлю большую и жирную точку.

Ушла. Не обернулась. А буквально через полчаса, спускаясь по безлюдной лестнице, услышала обрывок разговора между Королёвым и Катиным. Очевидно, они тоже спускались на первый этаж, но двумя маршами ниже. Видно их не было. А вот слышно - хорошо. Наверное, акустика институтского здания сыграла злую шутку. Или парни считали - их никто не слышит, - потому слишком громко разговаривали.

- Что от тебя эта выдра хотела? - без особого интереса спрашивал Королёв.

- Во-первых, она не выдра, - засмеялся Джон. - Даже довольно хорошенькая.

- Ага, - согласился Сашка. - Мышь белая, лабораторная.

- Что бы понимал в колбасных обрезках!

Светлана горько улыбнулась. Спасибо тебе, Женечка, и на этом, как его, на добром слове.

- А во-вторых, догадайся сам с трёх раз, чего она от меня хотела. Вот чего хочет одинокая девушка от молодого, здорового и красивого мужчины?

Услыхав его слова, Светлана начала цепенеть. Она пока двигала ногами. Спускалась со ступеньки на ступеньку. Но делала это автоматически, словно робот.

- Травишь, Жека, - хмыкнул тем временем Королёв. - Она же - "не тронь меня, завяну я".

- Ну, как видишь, не завяла, - откликнулся бессердечный Жека.

- Да ладно...

- А что, скажешь, завяла?

Светлана решила, было, вмешаться, призвать Джона к ответу, потребовать справедливости. Не успела. Или постыдилась? Разговор между тем продолжался.

- Чего, правда? Ты её поимел?

- Неоднократно. Сама позвала.

У Светланы запылали уши, щёки, лоб, даже шея.

- И как на пробу?

- Никак. В прострацию впадает. Бревно бревном. Не интересно. Я, Саня, страстных женщин люблю.

- А сейчас она чего хотела?

- Какая нескромность, Саня. Не заставляй меня компрометировать женщину, друг мой, - в голосе Катина неожиданно прорезались барские интонации.

- Ты не заметил, что уже сделал это, приятель? - фыркнул Королёв, абсолютно точно попадая в тон Катину. - Нет, а если серьёзно?

- Продолжения хотела, а я отказал.

Они не прекращали говорить. Но Светлана уже не слышала их слов. Горела от стыда, от невозможности что-либо исправить. Ведь не побежишь к Королёву доказывать свою непорочность, лживость Катина. Куче знакомых постепенно растрезвонит. Опозорил Женечка на весь институт. Её трясло то в жару, то в ознобе. Ноги не слушались. Она привалилась к стене и стояла, не шевелясь, не двигаясь. Слёзы сами текли по лицу. Она глотала их. Потом стала непослушными руками размазывать по щекам. И никак не могла остановить солёный водопад.

Там, на лестнице, её и нашла Малькова.

- Что случилось? - переполошилась Наталья, ни разу не видавшая подругу в столь плачевном состоянии. - Ты с Джоном поссорилась?

Светлана молча помотала головой. Ей не хотелось никому ничего рассказывать. Ха! Отвязаться от Мальковой не было никакой возможности. Она вытрясла из Светланы информацию до последней крошки: про ночь после дискотеки, про точки с многоточиями, про последний, ненароком подслушанный разговор.

- Вот гады! - резюмировала Наталья. - А Джон этот - первая гадина!

Светлану её слова покоробили лишь по инерции. На деле ощущала она примерно то же самое.

- Нет, ты подумай, - вдруг восхитилась Малькова. - У самого ничего не вышло, и он за это решил на тебе отыграться! Козёл вонючий!

С этой стороны посмотреть на проблему Светлана не догадалась. А если и впрямь так? Гадость. Какая гадость. Забиться бы куда-нибудь в тёмный угол и не выходить оттуда, пока не состаришься.

Забиться в угол не дала Наталья. Благодаря ей Светлана не сгорела со стыда, не провалилась под землю и не отправилась топиться. Наоборот, согласилась со всеми доводами и эпитетами. Действительно, козёл! И действительно, вонючий, фу! По совету Мальковой она просушила слёзы, привела в полный порядок волосы, лицо, одежду и прошествовала по первому этажу мимо Королёва, мимо Катина с видом неприступной крепости. Дон Алехандро и Джон, наедине обращавшиеся друг к другу по рабоче-крестьянски - Жека, Саня, - сначала наблюдали за ней весьма насмешливо. Но когда она словно невзначай смерила их холодным, оценивающим и презрительным взглядом, заволновались. Лица их стали вытягиваться. Нет, права Натка, это парни комплексуют, изо всех сил стараясь не показать никому свои комплексы. Права и в том, что ситуация соответствует поговорке "молодец на овец, а на молодца и сам овца". Главное, притвориться поубедительней. И, кажется, получилось. Малькова исподтишка показала ей большой палец.

Столь мелкая месть Светлану, разумеется, не удовлетворила. Дала лишь временное облегчение. На стражу её интересов встала Малькова. До конца сессии она не отходила от подруги. На любую попытку однокурсников съехидничать отбрёхивалась:

- Тебе кто это сказал? Катин? Я думала, ты знаешь, какое он брехло. Сам не смог, импотент драный, а на Светку валит!

Не сказать, чтобы студенческий народ уверовал в слова Натальи полностью, однако, словам Джона уже полного доверия не было. Впереди маячили летние каникулы. Значит, и время прийти в себя, успокоиться. Не забыть, нет. Но, по крайней мере, заново научиться уважать себя.


* * *


Лето Светлана провела на даче, обихаживая родительские грядки. В самом деле, успокоилась. Для себя, словно на шахматной доске, расставила по заслуженным ими местам Катина, Королёва, тех, кто будет смеяться над ней, перешёптываться за её спиной. Она вышла из этой глупой истории посильнее. Более неуязвимой, что ли? Не совсем так. Она научилась прятать свои чувства. И ещё стала бояться ближе подходить к людям. Стала бояться боли, которую люди могли причинить ей специально или невзначай. Внешне всё такая же приветливая, отзывчивая, она закрыла душу толстой скорлупой. Относительно будущего избранника её взгляды определились окончательно и, казалось, бесповоротно. Только настоящий рыцарь. Без страха и, самое главное, без упрёка.


* * *


Со второго курса дела у Светланы пошли лучше. История с Джоном не то чтобы забылась всеми, она теперь обрела новую окраску. Джон вдруг начал ухаживать за ней у всех на глазах. Ничьих языков не боялся. Ну, не вдруг, конечно, начал ухаживать. Светлана знала причину.

Первого сентября она собиралась в институт особенно тщательно, памятуя двухмесячной давности наставления Мальковой. Даже тени на веки нанесла. Даже ресницы подкрасила. Никогда не любила косметику, а тут вдруг взяла и намакияжилась. Хотела быть во всеоружии, хотела чувствовать себя уверенней. Розовой с перламутром помадой губы себе мазнула. И осталась довольна собственным отражением в зеркале. Новые джинсы хорошо облегали бёдра, подчёркивали длину и красивую форму ног. Небольшое количество косметики слегка изменило лицо. Глаза казались глубже, загадочней. Чисто промытые волосы отливали в золотинку. Светлана и раньше иной раз подкрашивалась. На вечеринки или в честь праздников. Но так удачно у неё получалось редко. Удача придала уверенности, подняла настроение. Она и подумать не могла, что блестящие от радости глаза делали её хорошенькой без всякой косметики.

Радость радостью, а и волнение, само собой, присутствовало. Как-то её встретит не особо к ней ласковая группа? О чём подумают Катин, Королёв и другие неприятные особи?

Она столкнулась с Катиным в дверях института. Входила торопливо, боясь опоздать, не успеть перед лекцией пересечься с Мальковой. А Джон выходил. В руках держал пачку сигарет. Видимо, он пришёл раньше, поболтался по этажам и, стремясь с толком использовать оставшиеся четверть часа, отправился на улицу курить.

- Здравствуй, Жень, - небрежно бросила Светлана. Поздоровалась сама от неожиданности. Никак не предполагала первым в институте встретить именно его. Поздоровалась и сделала попытку проскочить мимо. О, как ей в тот момент была необходима Наталья! Она и рванулась в стремлении найти Малькову немедленно. Всё же успела краем глаза заметить - Джон в буквальном смысле споткнулся, увидев её. Замер сначала, не ответив на приветствие. Потом спохватился, поймал за руку и несильным рывком вернул девушку на прежнее место.

- Здравствуй, Светка!

Замолчал, глядя восхищёнными, впитывающими её новый облик глазами. Необъяснимое случилось в Светлане в один миг. Тихий хлопок в душе, словно лопнул мыльный пузырь. Исчез интерес к Катину вообще. Скучно ей вдруг стало не только смотреть на него, но и рядом стоять. Исчезла пугающая раньше зависимость от Джона и его поведения. И Катин это почувствовал, уловил невидимым душевным локатором. Нечто жалкое начал лепетать. Спрашивал, сам рассказывал. Светлана больше не торопилась сбежать. Вежливо выслушивала, переминаясь с ноги на ногу. Смертельно скучала. Не уходила. Надо ли выказывать человеку свои истинные чвства? Бедненький Джон. Но ей не было его по-настоящему жаль. Она сравнивала своё отношение к нему с обзором достопримечательности в бинокль. Раньше смотрела на Джона в маленькие окуляры и видела его увеличенным. Теперь бинокль перевернулся другой стороной. Джон выглядел таким маленьким-маленьким, ничего не значащим.

Светлана собиралась поделиться открытием с Мальковой. Никому другому рассказывать не думала, хоть её и спрашивали. Зачем? Однако, пока она искала подходящие время и случай, единственный человек, с кем действительно можно поделиться без опаски, Наталья Малькова, начала от неё отдаляться.

По правде, назвать начавшийся у Натальи роман любовью было трудно. Это к пятому курсу речь уже шла о любви. А на втором курсе никакой любви Светлана разглядеть не могла, как ни силилась. Не она одна, кстати. Все смотрели на Малькову с осуждением.

Началось с того, что Наталья попала в компанию парней из другой группы. Не одних парней, разумеется. Пара девчонок в той компании имелась. Наталья их быстро потеснила. Заняла господствующую высоту, так сказать. Самым простым способом. Она спала со всеми в этой компании, кроме девчонок. Ориентация у Мальковой была традиционная, чем она, вопреки возникшей в обществе моде, невероятно гордилась. Широта Натальиных взглядов и свобода поведения потрясали не только воспитанную в стерильной пробирке Светлану. Многие вполне раскованные и, казалось бы, бескомплексные студенты столбенели при виде мальковских выкрутасов. Её собственная компания долго не могла определить своё точное отношение к Наталье. Пока лидер компании не стал величать её "моя королева". На королеву Малькова сначала походила мало. Широкоскулая и конопатая, с прямыми соломенными волосами, с несколько тяжеловатыми бёдрами. Но Наталья сделала-таки себя. "Химия" и мелирование превратили прямую солому её волос в роскошную копну. Крем-пудра скрывала веснушки, румяна скрывали ширину скул, подчёркивая их красивую линию. Сразу стало заметно, какие пухленькие, чувственные губы у Мальковой. Широкие цветные блузы-балахоны скрывали тяжеловатые бёдра. Ну и высокий каблук, разумеется. Иногда казалось, что Малькова не умеет носить обувь на высоком каблуке. Ерунда. Наталью шатало от выпитого.

Светлана первое время пыталась как-то воздействовать на подругу, удержать её от крайностей, но получала в ответ маловразумительное бухтение.

- Ин вино веритас, - икала Наталья. И Светлана с грустью вспоминала строку Блока "...и пьяницы с глазами кроликов in vino veritas кричат".

- В жизни надо всё попробовать, - в другой раз вполне трезво отбивалась Малькова. - Вот у тебя жизнь пройдёт, правильная ты моя, а тебе на старости лет и вспомнить будет нечего.

- Ни хрена ты не понимаешь, - делала она очередную попытку объяснить Светлане непонятное. - Постель - это лучшее, что есть в отношениях мужчины и женщины. Сама попробуй. Тебя потом за уши не оттянешь.

- Промискуитет был рождён природой, - яростно кричала при очередном "разборе полётов" Наталья. - Моногамию человек придумал. Монгайта почитай. Что? Мужикам промискуитет полезен, а женщинам противопоказан? А ху-ху не хо-хо?

Светлана делала одну попытку за другой, натыкалась лишь на очередное откровение.

- Афинские ночи! О! Ими бредили поэты Серебряного века, - мечтательно улыбалась Наталья после одной из бурных вечеринок, проспав и опоздав сразу на две пары. - Мужики все такие разные. И мне с ними хорошо по-разному. Вот Дрон, например. Мне каждый раз страшно, что раздавит. А потом так хорошо от его тяжести становится. Трахается, как бог.

Малькова сладко потягивалась. Выгибалась всем телом, ровно кошка. Светлана не знала, куда отвести глаза, пока Натка делилась с ней интимным. Вернее, интимными подобные вещи считались у всех, кроме Мальковой, стыда вовсе не ведающей, утверждающей: "Что естественно, то не стыдно". После Наткиных откровений Светлана смотреть не могла на того самого Дрона, в миру прозывавшегося Юркой Дроновым.

Самый старший на курсе, по слухам Дронов успел побывать десантником, повоевать в никому неведомых "горячих точках", всё на свете знал, умел и ничего не боялся. Он ходил по коридорам института, как человек-гора. Двухметровый атлет с копной вьющихся чёрных волос, с серыми насмешливыми глазами и кулаками под размер хорошей табуретки. Он, пожалуй, даже был красивым. Но заметить его внешнюю привлекательность мешали наметившееся пивное брюшко, общая одутловатость лица и постоянные мешки под глазами. Надежды, что эти отёки когда-нибудь спадут, не оставалось. Дрон пил. Пил ежедневно, без всякой меры. И вместе с ним пила Наталья, количеством выпитого поражая многоопытных мужиков.

Светлана страдала от разговоров и сплетен, окружавших подругу. Страдала от её поведения. Ведь хороший же человек. Умный, добрый, отзывчивый. Получше многих других. Ну почему, почему Малькова пьёт? Почему на деле исповедует этот свой промискуитет? Ведь скатится в конце концов до состояния неисправимых "синяков", бомжей. Страдала Светлана и от вновь навалившегося одиночества, которое теперь переносилось тяжелее во сто крат. Она чувствовала себя брошенной, покинутой единственным другом. Настойчивые ухаживания Катина лишь обостряли это чувство. Сам собой вспоминался маленький принц Экзюпери и его гениальные слова "... ты всегда в ответе за всех, кого приручил". Или это говорил лис? Неважно. Вот Малькова приручила Светлану и бросила. Бросила. Потом, через много лет совсем по-другому оценивала Светлана эти Наткины виражи. Но тогда... Ох, как ей было горько, больно и обидно. Она замкнулась, ушла в себя. Опять никому не нужна, не интересна. Ну и не надо. Без вас обойдусь.


* * *


В почти абсолютном вакууме удалось Светлане просуществовать до середины четвёртого курса. Почти, поскольку Катин не оставил своих попыток. Жалких, надо сказать, попыток. Светлана отлично понимала, чего он добивается. Заело его. Однажды после занятий к ней на улице подошёл Королёв и с непередаваемыми интонациями поинтересовался:

- Слушай, жестокая женщина, сколько можно измываться над парнем?! Не пора ли пожалеть?

- Во-первых, не женщина, а девушка, - огрызнулась Светлана. - А во-вторых, чтобы жалеть, надо эту жалость испытывать. Я не испытываю. Ясно?!

- Экскюз ми, мисс! - оскорблено ответствовал Королёв. Он хотел ещё что-то сказать, но не успел. Светлана развернулась и ушла. Через пару месяцев ей передали, что Катин женился. И она испытала такое облегчение, будто огромный валун с души свалился. Теперь её одиночество представлялось ей более комфортным. Никому ничего не должна, никому ничем не обязана. Жаль, продолжалось сие состояние недолго.

К зимней сессии жизнь снова ворвалась на тщательно охраняемую, пустынную территорию Светланиной души. Вернулась из своих "диких странствий" Малькова. Побитая и потрёпанная неисчислимыми похождениями, перегруженная не лучшим опытом, вся больная какая-то, но, по крайней мере, не утратившая природного оптимизма. Вернулась, как будто никуда от Светланы не уходила. Светлана не смогла её оттолкнуть. Даже сердиться на неё не смогла. Приняла, выслушивала, сострадала. Никогда раньше не принимала чужие горести и радости почти как свои. Это был новый опыт. Тяжёлый и радостный одновременно. Опыт любви к другому человеку. Оказывается, она любила Наталью, не подозревая об этом. Вот со всеми Наткиными выбрыками любила. До сих пор Светлана считала, что так безусловно, безоговорочно можно относиться лишь к родителям. Но сыновние или дочерние чувства - особая статья. Родители похожи на воздух. Воздухом дышишь автоматически, естественно, не прикладывая усилий, не замечая. Замечать начинаешь тогда, когда воздух ухудшается или заканчивается. Только тогда начинаешь ценить, понимать, что к чему. Отношения с другими людьми не столь естественны и требуют определённых усилий, иногда значительных. Вот отношения с Натальей требовали усилий, требовали внутренней работы. В общем, Светлана запуталась в попытках объяснить самой себе изменившееся отношение к Мальковой.

Наталья, надо заметить, быстро отогрелась, ожила и вновь стала пускаться в авантюры. К счастью, теперь она была сдержанней, осторожней. Для страховки всюду старалась таскать с собой Светлану. Та делала попытки сопротивляться. Объясняла:

- Натка, мне учиться надо. Как я родителям в глаза смотреть буду? Они последние жилы из себя тянут. И потом... Не могу! Ни пить с вами не могу, ни прочими вещами заниматься. Ну, что я там буду делать? И вдруг опять милиция? В прошлый раз я еле убедила родителей, что ни в чём не замешана. Ещё что-нибудь подобное и их инфаркт хватит.

- Чудик мой! - Малькова обнимала подругу, кладя ей подбородок на плечо, ровно котёнок. - Вот ты-то мне и нужна, чтоб меня не заносило.

- Нет, - вырывалась из её рук Светлана. - Я не могу. Пойми, не могу. И душа всё это не принимает. Воротит меня от ваших развлечений, понимаешь? Из института тоже исключить могут. За особо удачные похождения. Вот что мы в прошлый раз у ребят из РНЕ забыли?

- Так мы же туда на экскурсию ходили. Посмотреть, что это за РНЕ такое, - напоминала Наталья.

- Ага, - язвила Светлана. - А пить зачем вместе с ними надо было? Проверить, так ли они пьют, как все остальные? Такая же у них водка, или особая какая? А на драку зачем вместе с ними потащились?

- Ты, между прочим, тоже потащилась, - обижалась Наталья.

- А кто меня уговаривал? Кто в руку вцепился и не отпускал? Кто Дрона науськивал меня силком волочь?

- Но мы же не дрались. Мы только посмотреть хотели.

- Посмотрели, - фыркала Светлана, теперь обижалась она. - Все эти ваши красавцы сбежать успели, а нас вместо них в милицию загребли.

Девушки замолкали, обиженные друг на друга. Но до ссоры никогда не доходило. Малькова первая прекращала дуться. Вдруг резко поворачивалась, крепко стискивала плечи Светланы и жарко шептала в ухо:

- Ну, Светик, веточка моя корявая! Ну, пойдём! Я очень прошу. Кто меня тормозить будет, если не ты?! А то ведь действительно допрыгаюсь.

Светлана морщилась. Не любила слышать про себя, что корявая. Наталья додумалась сократить "Светка" до "ветка". Это ещё куда ни шло. Но корявая? Морщилась, да в очередной раз уступала, за что потом корила себя долго. Ей было неуютно среди Наткиных дружков-приятелей. Не пила, как сапожник. Не материлась. Не хамила окружающим. И вообще никоим образом не эпатировала мир. Изо всех сил старалась удержаться на том уровне, какой обеспечило ей воспитание. Хотя мама стала периодически в ужасе всплёскивать руками, неожиданно слыша от неё одно из сленговых выражений. А папа недовольно хмурился. Родители молчали, не высказывались. Тем не менее, молчали неодобрительно. Сама перед собой тогда Светлана пыталась оправдаться, что в стеклянной банке весь век не проживёшь, надо хоть немного к реальной жизни приспособиться. И всё же за манерами, за чистотой своей речи начинала следить. Титанические усилия прикладывала.

После зимней сессии четвёртого курса положение Светланы в студенческом обществе сильно переменилось. Мальковская компания, внутри себя постоянно её вышучивая и презрительно над ней похмыкивая, другим этого не позволяла. По сему случаю мнения однокурсников в отношении девушки резко разошлись. Одни удивлялись, что тихоня и отличница оказалась вдруг в обществе разгильдяев. И презирали её от души. Другие заискивали. Пытались подходить с разговорами, угощать сигаретами, развлекать пошлыми анекдотами, звали на сомнительные вечеринки. От подхалимов Светлана сама старалась держаться подальше. К тому же её терзали противоречия. Она переставала себя уважать. Билась мухой в паутине, обещая себе снова и снова, что в последний раз пошла на поводу у Натальи. Обещала, клялась, снова и снова уступая. Пока не случилась история с монастырём.


* * *


Заканчивался май. Вокруг цвела сирень. Но то ли от нехарактерной для мая жары, то ли от гадостных городских условий кисточки на кустах сирени были хилыми, цветочки - мелкими и бледными, сморщенными, листья выглядели чахлыми и пыльными. Наталья вся исстоналась: "Хочу нормальной сирени". Светлана не хотела не слушать - шла зачётная сессия. Ей надо было нормально сдать зачёты, экзамены и поскорее отбыть на дачу, где разлагающее влияние Мальковой её не достанет. Зато Малькову внимательно слушал Дрон. У них что-то нехорошее с Наткой происходило. Дурацкие, какие-то детские ссоры, взаимные глупые обиды. Только раньше Дрон плевал на подобные мелочи. Жил своею жизнью. Ходил, посвистывал, ожидая, когда Малькова сменит гнев на милость и сама прискачет. Теперь он стал нервничать иной раз, суетиться. И постоянно просил Светлану помирить их. Дрон-то и предложил:

- Девчонки, я знаю, где сирень классная. В Новодевичьем. Там Лёха Скворцов калымит у реставраторов. Я к нему туда ходил и видел. Айда в монастырь!

- В монастырь? Это в каком смысле? - недобро усмехнулась Наталья. Она с утра была особо настроена против Дрона. Светлана испугалась, что вот сейчас на её глазах разыграется очередная ссора, и поспешила "перевести стрелки":

- Юр, какой монастырь?! Какая сирень?! Кто нам вообще позволит в монастыре сирень ломать? Тем более, в Новодевичьем.

Дрон, видевший по лицу Мальковой, что тучи над его головой сгущаются, обрадовался поддержке и стал объяснять:

- Мы со Скворцовым уже всё продумали. Идём вечером. За час до закрытия монастыря. На входе даём охранникам две бутылки водки. Лёха с ними предварительно договорился. Потом до ночи сидим у Скворцова в келье. У него там своя келья есть рабочая, знаете? С телефоном, с обогревателем. Потом в темноте идём на кладбище. Ломаем сирени, кому сколько надо, и охрана нас выпускает.

Светлана ошарашено выслушала дикий, а по мнению Дрона - гениальный, план. Бред какой-то. Ненаучная фантастика. Но глаза Мальковой опасно заблестели. Очень плохой признак. И... как обычно, Наталья сумела уломать подругу на очередную авантюру. На этот раз с большим трудом. Так ведь уломала. И не её одну. Компания собралась из шести человек. Дрон со Скворцовым, Малькова со Светланой и ещё две девчонки из дроновского кагала. Лена и Лариса Корнеевы, сёстры-близняшки, хохотушки, бездельницы и любительницы халявы.

Жара стояла несусветная. Утеплиться никто не подумал. Отправились на ночную вылазку в белых брючках, в маечках с тонкими бретельками и в босоножках на голую ногу. По молодости и бесшабашности не успели пока обзавестись наблюдением, что стопроцентно срываются в первую очередь самые надёжные планы. Всегда человеческий фактор вмешивается.

В монастырь-то они свободно прошли, изображая из себя будущих или начинающих реставраторов. Сразу прошмыгнули в келью Скворцова, где Светлана начала тут же с любопытством разглядывать антураж. Шутка ли? Седая старина, шестнадцатый век. Низкий сводчатый потолок. Толстые кирпичные стены. Всё это в несколько слоёв побелено извёсткой. Прислоняться нельзя, изгваздаешься. Почему не краска? Скворцов объяснил, что реставраторы стремились максимально приблизиться к исходным материалам. И ведь приблизились! Светлана легко представила себе согбенного над столиком с огарком свечи монаха, в тёмной рясе с капюшоном. "Ещё одно последнее сказанье - и летопись окончена моя...". Как-то так у Пушкина написано. Иллюзию разрушил тот же Лёха Скворцов, заявив, что уже темнеет, и щёлкнул выключателем. Над головой зажглось сразу несколько электрических лампочек. Лампочки были голыми, без абажуров или плафонов, засиженные мухами. Их свет разогнал вплывающие в келью через узкое, зарешёченное, стрельчатое окно-бойницу мягкие майские сумерки. Сразу нелепыми показались письменный стол с телефоном, маленький обогреватель в углу, самодельные полочки с какими-то папками вдоль одной из стен.

Светлана присела на нечто, напоминающее топчан, заваленный изношенными пледами и старыми телогрейками. Тоскливо слушала гомон сгрудившейся у письменного стола компании. Всё-таки шесть человек для рассчитанной на одного кельи многовато. Тоскливо смотрела, как Дрон вынимает из бездонных, безразмерных карманов штанов и расставляет на столе две бутылки водки "для мужиков" и три бутылки шампанского "для девочек". Девочкам ещё полагалась большая шоколадка. Никакой другой закуски не обнаружилось. Совсем. Ну, как, как Светлана не догадалась сразу - не сирень погнала сюда ребят? Пьяная оргия в монастыре - вот что показалось им крутым, вот что прельстило. Да и есть ли вообще сирень в Новодевичьем монастыре?

Светлана решила напрочь отказаться от спиртного. Да скоро переменила своё решение. Скворцов не разрешал выходить на улицу, пока не стемнеет окончательно. В келье все очень быстро замёрзли. Пришлось включить обогреватель. Н-да. Прогреть стены чуть не метровой толщины вряд ли бы удалось и настоящей печкой. А ведь на улице стояла одуряющая жара. Господи! - думала Светлана, глотая шампанское прямо из бутылки в безнадёжной попытке согреться хотя бы вином. - Как же монахи здесь жили? Кошмар какой-то. А зимой?

Опытная Малькова вместе с парнями грелась водочкой и хитро поглядывала на Светлану. Только позже Светлана сообразила, что у Натальи были на неё свои виды, некий план.

Наконец стемнело, и Скворцов предложил провести маленькую экскурсию по территории, на которой хозяйничали реставраторы, Светлана согласилась первая. Ей так хотелось уже покинуть холодную и одновременно душную келью, полной грудью вдохнуть свежий вечерний воздух. Впрочем, пошли все, кроме Дрона с Мальковой. Когда Светлана через пять минут после начала экскурсии заикнулась, мол, надо бы подождать эту сладкую парочку, Лена с Ларисой захихикали, а Скворцов удивлённо глянул на неё и слегка заплетающимся языком просил:

- Кравцова! Ты дура или притворяешься?

Светлана всё сразу поняла, ответила с вызовом:

- Разумеется, дура.

Лёха хмыкнул, покрутил указательным пальцем у виска, эдаким забытым детским жестом, и продолжил историческую лекцию. А минут через тридцать сладкая парочка догнала их и посоветовала Светлане немедленно погреться. Светлана уже порядком устала от хихикающих близняшек, нудного Скворцова, монастыря и своих душевных терзаний. С радостью в гордом одиночестве отправилась в келью. И там затеялась звонить родителям, предупредить о более позднем, чем рассчитывала, возвращении. Не успела до конца номер набрать, как в помещение ввалился Лёха. Один. Демонстративно повернул ключ в дверном замке.

Скворцов не был так настойчив, как в своё время Джон. Может, выпил лишнего? Светлане и отбиваться по-настоящему не пришлось. Через десять минут она с видом оскорблённого достоинства хозяйкой отомкнула дверь и покинула Лёху. Даже не глядя на его перекошенное разочарованием и злостью лицо. Даже не вслушиваясь в те оскорбления, которые он шипел ей в спину. Догнала ребят возле старого кладбища.

- Ну, как? - заговорщически шепнула Наталья. - Трахнулась наконец?

- Нет, - спокойно ответила Светлана.

- Почему? - искренне расстроилась Малькова. Натуральное огорчение за подругу явственно звучало в её голосе.

- Потому, что трахаться не умею. И не хочу! - Светлана сверкнула глазами в сторону откровенно прислушивающегося к их разговору Дрона.

- Ну, я же тебе говорил! - возмутился Дрон, обращаясь к Наталье. - Говорил же! Я вообще представить себе не могу, чего это чучело хочет!

- Могу просветить, Юра, - недоброжелательно отозвалась Светлана, стараясь не слушать, как хихикают и что именно комментируют близняшки. - Хочу сирени. И хочу домой. Побыстрее. Можно только домой. Даже без сирени.

- Домой! Ага! Ща-а-а-аз! - злорадно усмехнулся Дрон. - Сирень мы нашли. Рви, сколько душе влезет. А вот домой не получится.

- Как? - растерялась Светлана.

- Так, - печально вздохнула Малькова. - Сами только узнали. Представляешь? Эти козлы, ну, охранники, ушли. Ворота на амбарный замок заперли и вообще ушли. Прикинь, да?

- Но ведь они же обязаны всю ночь здесь охранять?

- Наверное, ту водку, что у нас взяли, пить пошли. Лёха говорил, вроде один их охранников здесь рядышком живёт, - пожала плечами Наталья.

- И что теперь? - холодея от ужаса, спросила Светлана. Мысленно уже представляла себе, как кто-то из них пытается перелезть монастырскую стену с целью розыска охранников.

- До утра здесь сидеть придётся, - прервав поток её воображения, объяснил Дрон. - Ты сама прикинь, монастырь действующий. С утра верующие припрутся заутреню стоять. Охранники раньше должны прийти.

Светлана прикинула и помчалась назад, в келью, звонить родителям, объяснять, оправдываться. За ней поочереди звонили все остальные. Скворцов открыл последнюю бутылку и по "булькам" наливал алкоголь в две местные щербатые чашки, тщательно отмеряя каждому его порцию. До утра нужно было умудриться не замёрзнуть окончательно. Пледы и телогрейки снова ухватили близняшки, ни с кем не собираясь ими делиться.

Светлана отказалась от своей порции спиртного. Не стала претендовать на плед или ватник. Предпочла побродить на свежем воздухе. Со скуки забрела на старое кладбище, где её белые брючки моментально до колен вымокли от высокой, обильно росной травы. Ногам стало холодно и мокро. Резиновые сапоги на такие прогулки надо надевать, а не босоножки. Она кружила и кружила вокруг могил с известными фамилиями на памятниках. Запуталась и никак не могла выбраться с кладбища, словно кто специально водил. Зубы уже стучали от холода. Тело сотрясала мелкая дрожь. Хотя ночь стояла на удивление тёплая. В конце-то концов, нужно было согреваться любым способом. Девушка ничего лучше физических упражнений придумать не смогла. Клацая зубами, сначала приседала, потом прыгала и скакала вокруг одной из оград, потом бегала вокруг неё, а потом просто ходила быстрым шагом, потихонечку согреваясь. Постепенно заметила, что это могила Дениса Давыдова. Чугунный бюст героя отечественной войны с той ночи навсегда врезался ей в память. Высокий лоб, глаза немного навыкате, круглые щёки с бакенбардами, короткий, вздёрнутый нос и длиннющие закрученные усы. Наматывая обороты вокруг его могилы, Светлана незаметно согревалась и так же незаметно проникалась симпатией к Денису Васильевичу. В какой-то момент ей даже померещилось, что Давыдов озорно подмигнул. Она широко улыбнулась в ответ. Хотела заговорить с ним, но не успела. Её разыскала Наталья. И задала вопрос, показавшийся Светлане совершенно дурацким.

- Господи! Что ты тут делаешь?

- Греюсь, - вяло ответила Светлана. - Заодно приобщаюсь к истории страны.

- Нашла же место!

- Ну, заблудилась я, Натка, заблудилась, - проблеяла Светлана, без активного движения вновь начавшая замерзать. - Думаешь, легко ночью на кладбище ориентироваться? Да ещё на таком. А ты чего оттуда ушла?

- А-а-а-а... - Наталья устало махнула рукой. - Чего там делать? Свальный грех наблюдать? Я лучше с тобой побуду.

- Что, и Дрон тоже? - вытаращилась на подругу Светлана.

- А он что, не мужик? - хмыкнула Малькова.

- Но... но... - растерялась Светлана. - Вы же уже... И потом, у вас вроде любовь... Как он может при тебе с другими?

- Любовь? - с неожиданной горечью переспросила Наталья. - Ага! Любовь! Как же!

И моментально спохватилась, что выдала себя. Совсем немного, но выдала. Поторопилась исправить промашку. Заявила с весёлым нахальством:

- У нас полная свобода в отношениях. Дрон - свободный мужчина, я - свободная женщина. Никаких обязательств. Никто никому ничего не должен.

Голос её почему-то дрожал. Светлана не могла хорошо разглядеть в темноте, однако была абсолютно уверена - в глазах у Натки стояли слёзы. Утешить бы чем Наталью, да чем утешишь? Она и сама утешения не захочет.

Малькова словно прочла мысли Светланы. Вдруг засмеялась. Взяла подругу за руку и повела прочь с кладбища, объясняя, как просто найти оттуда выход. Действительно просто, поняла Светлана, когда они наконец выбрались на асфальтовую дорожку. В конце дорожки маячил электрический столб с фонарём. Подруги переглянулись, в один миг оценили друг у друга мокрые брючки, развившиеся локоны, начинающие синеть губы - ни дать, ни взять две покойницы. Две кандидатки в приведения. И захохотали, как можно хохотать только в молодости, забывая в момент о всех неприятностях. И потом до рассвета бродили вокруг фонаря, вокруг огромного штабеля красных кирпичей, вокруг обмотанного паутиной строительных лесов храма, делясь самым задушевным, самым наболевшим. Говорили не только о своём, о девичьем. О жизни вообще рассуждали. Хотя, что они тогда могли знать о жизни-то? Когда над их головами раздался первый глухой удар колокола, от которого, казалось, загудел и сам воздух, они перепугались до крайности. Вспомнили, где и зачем находятся. Понеслись назад, в келью. На их счастье никого по дороге не встретили.

Дальнейшее походило на фильм о партизанах в тылу врага. Небо над монастырём стремительно светлело. Из-за зубчатых стен поплыли жёлтые и малиновые полосы, предвестницы восходящего солнца. Начали просыпаться птицы, пробовали голоса. Звонил и звонил колокол, наполняя округу густым дрожанием звука. Орали вороны, беспорядочно кружа вокруг шпиля звонницы. От монастырских ворот к действующему храму по одному или небольшими группками шли верующие. В основном разного возраста женщины и дети. В длинных платьях, в чёрных платках, опустив головы и непрестанно крестясь. Некоторые останавливались вдруг, и после очередного крестного знамения клали поясной поклон, потом опять крестились и неспешно шли к входу в храм.

Всё это Светлана видела, сидя в кустах сирени недалеко от монастырских ворот. Их компания ещё в рассветных сумерках, после первых ударов колокола, когда небо только начало бледнеть и начали бледнеть, гаснуть россыпи звёзд над головой, когда зарозовел восток, наломала себе на кладбище по роскошной охапке сирени. Но выйти из монастыря незамеченными оказалось непросто. Тем более, что Скворцов бился в тихой истерике, беспрестанно шёпотом причитал о разных страшных карах на свою голову, если они попадутся. Вот и пришлось им поочереди переползать где на четвереньках, а где по-пластунски в мокрой от росы траве из одной купы кустов в другую, волоча за собой свои букеты. Новые кусты встречали их обильным росяным душем. Вся компания мгновенно вымокла с головы до пят, перепачкала землёй и травой одежду. С трудом дождались начала службы. Промчались по опустевшим дорожкам, будто кто им пятки салом смазал. Гады-охранники, подложившие им свинью в виде ночёвки в монастыре, ржали в след словно застоявшиеся жеребцы, выкрикивали вдогонку обидные пожелания. Точно не у божьего места охрану несут, а у борделя. Возле станции метро "Спортивная" пришлось приплясывать с четверть часа, дожидаясь открытия метро. Приплясывали молча. Разговаривать никому не хотелось. Каждый мечтал о тёплом пустом вагоне и мягком вагонном диване. А в вагоне все в два счёта закемарили и проспали пересадку.

Светлана долго потом не могла оправдаться перед родителями. Долго чувствовала себя виноватой, вспоминая белое, как мел, лицо отца, открывшего ей дверь, и покрасневшие, воспалённые глаза матери, тут же выскочившей в прихожую. В доме в то утро нестерпимо пахло валокордином. А сирень, поставленная за неимением большой вазы в ведро, через день осыпала лепестки. Вся. И мама, грустно усмехаясь, пояснила, мол, и должна была осыпаться, потому что принесена с кладбища. С кладбища вообще ничего в дом приносить не надо.

С Натальей Светлана объяснилась тогда же. Сразу после окончания экзаменационной сессии. Малькова позвала её вместе отметить перевод на последний курс. Светлана отказалась.

- Натка! Если тебе нужна моя помощь - всегда пожалуйста, но от гулянок, от авантюр разных уволь. Здесь я тебе не компания.

- Что так? - прищурила глаза Малькова.

- Мне монастыря за глаза хватило, - честно созналась Светлана. - До сих пор родителям в глаза смотреть стыдно.

- Веточка моя корявая, - съязвила Малькова. - Ты до старости будешь за мамкину юбку, за папкины штаны держаться?

Светлана не обманулась ехидными интонациями. Она давно научилась различать настроения Мальковой. Ясно поняла, что Наталья обиделась. Попыталась растолковать подруге то, чего та не понимала, никак не хотела понять.

- Натуль, я не за мамкину юбку держусь. Я своих родителей люблю, и огорчать их не хочу. Они не заслужили.

- А я своих не люблю, да? - опасным голосом поинтересовалась Малькова.

Светлана неопределённо пожала плечами. Кто знает? Может, Натка и любит своих родителей, только очень глубоко в душе. Во всяком случае, она с ними почти ни в чём не считается и, похоже, не собирается считаться в дальнейшем.

- Ну, давай, - фыркнула Наталья. - Ходи по струночке. Уродуй свою жизнь, чтобы предкам спалось спокойней.

- Почему "уродуй"? - удивилась Светлана.

- По кочану, - огрызнулась Наталья. - Жизнь совсем не такая, какой её твои предки видят. Сами от жизни наглухо закрылись и тебя от неё в стороне держат. И не понимают, что они твой век заедают. Ах, Светочка выпила, какой кошмар! Ах, Светочка грубое слово сказала, ужас просто! Ах, Светочка ночевать домой не пришла...

Наталья кривлялась, театрально всплёскивая руками и закатывая глаза. Несмотря на то, что в уголке рта у неё торчала дымящаяся сигарета, Малькова на удивление напомнила Светлане мать. Очень точно она её пародировала. Пародия была злой, жестокой. Светлана обиделась на подругу. Хоть мама и недолюбливала Натку, давно разобравшись в мальковской натуре, тем не менее этого не показывала. Всегда по-доброму принимала. И ночевать оставит, и покормит, и взаймы даст из бедненького вобщем-то семейного бюджета. Не заслужила мама такой пародии. Потому Светлана сказала, поджав губы в ниточку:

- Ты не права, Наташ! И зачем ты обижаешь мою маму? Она ничего плохого тебе не сделала. Обижай лучше свою.

- А почему это твою мать трогать нельзя, а мою можно? - окрысилась Наталья уже по-настоящему. - Моя меня, по крайней мере, понимает. Считается с тем, что у дочери своя жизнь, не лезет учить!

- К тебе полезешь - три дня не проживёшь!

- То-то ты вся такая мёртвая-мёртвая! Труп ходячий. И учишь меня, и учишь. И лечишь. Залечила совсем, - выкрикнула Малькова.

Девчонки разошлись не на шутку. Давно исподволь, как фурункул, назревавшее теперь прорвалось, брызнуло обоюдной обидой.

- Ну, так не общалась бы со мной, если тебе противно!

- И не буду! Не буду больше! На фига ты мне сдалась, мышь белая!

Они стояли посреди улицы, красные, злые, не замечая, как студенты и другой прохожий люд обтекает их, точно вода два больших валуна. Не замечали неодобрительных косых взглядов. Не замечали чудесного летнего дня, солнечного, тёплого, но не жаркого. Ничего сейчас не было важнее разрушающейся на глазах дружбы.

- А правда, на фига?! - с вызовом спросила Светлана. Она уже давно размышляла на эту тему и всё никак не могла найти верный ответ.

- Да тебя, дуру отсталую, жалко! - презрительно бросила Наталья. - Кому в этой жизни ты нужна, кроме своих предков?

И попала-таки по самому больному месту подруги. Она собиралась ещё что-то добавить, но замолчала, увидев, как побледнело, помертвело разом у Светланы лицо.

- Что же ты замолчала? - тихим, безжизненным голосом спросила Светлана. - Я тебя внимательно слушаю.

И Наталья, не остыв ещё до конца, но уже более мирно промолвила:

- Знаешь, в чём твоя беда, Светка? Ты кроме родителей никого больше не любишь. Ты не отзывчивая, вот.

- Не правда, - чисто механически защитилась Светлана. - Я тебя люблю. И я отзывчивая. Всем, кому помощь нужна, помогаю.

- Хорошо, меня, наверное, ты и впрямь любишь, - согласилась Малькова. - Больше никого. Тебе никто не интересен, никто не нужен. И помощь твоя... Она ведь от вежливости, от воспитания, от ума, не от сердца, не от души. Ты всё переживала, что никому не интересна?! Так ведь и тебе никто не интересен. И тебе никто не нужен. Сначала ты - миру, а уж потом мир - тебе.

Две крупные слезы медленно покатились у Светланы по щекам. Она повернулась и неторопливо пошла прочь от подруги. Не к метро пошла. Сама не знала, куда. Наверное, на поиски уголка, где в одиночестве можно выплакать горе и обиду.

Далеко уйти не удалось. Наталья догнала, обняла за плечи, заглянула в лицо.

- Какая же ты дура, Ветка моя корявая! Ну? Чего нюни распустила, неженка?! Я же тебе добра хочу. И правду в глаза говорю, не за спиной. Кто тебе ещё, кроме меня, правду в глаза скажет? Тут не плакать нужно, а себя переделывать. Ты уж прости, но твоих предков пороть надо. Сами любить умеют, а тебя любить не научили.

Девчонки помирились, конечно. Только что-то стало не так в их отношениях, что-то треснуло. Неизвестно, понимала ли это Малькова. Светлана трещину чувствовала отчётливо. Маялась душой. А признавать в душе правду Натки не хотела. Находила себе то одно, то другое оправдание. Сопротивлялась. Наталья её не трогала больше. Дала время прийти в себя после ссоры. Легко и весело распрощалась на лето.

У Мальковой в планах было путешествие в Крым. Заграница, пусть и ближняя. Большая отвязная компания подбиралась. С платками, с десятью рюкзаками, набитыми винищем, с гитарами, почти без денег - практически в полную неизвестность. Перед Светланой же маячили грядки на шести родительских сотках. Так и раньше случалось. Но раньше Светлана завидовала Натке. Её, в отличие от Мальковой, родители никуда не отпускали. А ей смертельно хотелось дальних поездок и походов, студенческих смен в домах отдыха, в худшем случае пикников с шашлыками. Куда там! Вместо этого родители предлагали автобусные экскурсии и своё собственное общество. Теперь Светлана не завидовала. Может, выросла? Она вспоминала рассказ Мальковой, как в прошлом году их компании пришлось возвращаться с Урала чуть не контрабандой. Они ехали в плацкартном вагоне на третьих полках, задыхались, мёрзли, прятались от контролёров. Малькова смешно рассказывала. Светлане тогда и в голову не приходило, что смешно это при рассказе, а вот на деле... Теперь приходило в голову. Кроме всего прочего, Светлане сейчас требовалось одиночество. В одиночестве легче обдумывать высказанные ей подругой претензии.

И Светлана обдумывала Наткины слова всё лето, делая перерывы лишь на выходные, когда из города наезжали родители. Впрочем, даже присутствие рядом матери с отцом её начинало тяготить. В ней шла нелёгкая внутренняя работа. Мозги пухли от мыслей. От горьких мыслей. Ну, чем она не такая, как другие? Чем хуже? Спасения от горьких мыслей не было и на грядках. Руки, конечно, заняты, но голова-то свободна. Разные непрошенные мысли и мыслишки приходят, когда им захочется, жужжат в голове осиным роем, кусают, не дают покоя. Вот Натка говорила о любви к людям. Это как? Как можно любить незнакомых или почти незнакомых тебе людей? За что? А если эти люди тебе не нравятся? Если тебя коробит от их речей, поступков, манеры одеваться, манеры себя вести? Ведь на чём-то же основано наше "нравится - не нравится". Не с потолка возникают симпатия и антипатия. И что значит "любить"? Или Наталья всё-таки не о любви говорила? Кажется, что-то об интересе к другим людям. А интересоваться другими - это как? Особенно, если с самого начала человек тебе не интересен. Если человек умней тебя, многогранней, более знающий и развитой, тогда понятно. В таком случае интерес сам возникает. Тебя тянет к этому человеку. Ты у него учишься, узнаёшь новое, сам развиваешься. А если он с твоей точки зрения дурак? С дураком скучно, тошно. Смотришь на него, вежливо улыбаешься, делаешь вид, что слушаешь, а сам изобретаешь способы сбежать под благовидным предлогом. Есть ещё хамы, скоты, морально убогие, примитивные и прочие категории. Значительными кажутся единицы. Остальные - шелуха. К примеру, Наталья значительна? Да, нет, конечно. Но ведь и не шелуха. Непонятно, что Малькова имела в виду. Светлана представляла себе, как подходит к полузнакомым или вовсе незнакомым людям и пытается интересоваться ими, их жизнью. Картинки, возникающие в голове, были настолько комичны - она не выдерживала, начинала слабо улыбаться своим фантазиям. Может, Наталья о другом говорила?

Лето заканчивалось, а Светлана так ни до чего путного и не додумалась. Заблудилась в размышлениях. И смута в душе не улеглась. Наоборот, расходилась больше и больше после одной, незначительной на первый взгляд встречи.

Родители беспокоились. Девочка их совсем замкнулась в себе. Ни с кем не общается, молчит, о чём-то своём размышляет. Они приехали на дачу в начале августа. Им всегда каким-то чудом удалось идти в отпуск одновременно. Приехали и увидели совершено одичавшую Светлану. Разумеется, не сразу, однако всполошились. Лезли с вопросами, пытались разговорить, рассмешить. Иногда даже самые понимающие и тактичные люди становятся совершенно бестактными по отношению к своим близким. Светлана выдержала неделю. Потом изобрела предлог и уехала в Москву.

По дороге к дому у неё и произошла странная встреча, помнившаяся впоследствии необъяснимо долго.

Ей пришлось больше двух часов стоять на железнодорожной станции. Электрички, оказывается, часто отменяли. Будний день, рабочее время. Длинная, почти пустая платформа. Пара старушек, явные дачницы, сидели на одной из недоломанных местной молодёжью скамеек. Несколько мужчин разного возраста стояли тут и там. Кто-то курил, кто-то читал газету. И рыжая облезлая кошка возле мусорной урны. Взгляду зацепиться не за что. Погода стояла прохладная, ветреная. По серому низкому небу неслись рваные ленты облаков. Запылённая листва пристанционных кустов вздрагивала и печально шелестела. Дальний лес мрачно темнел, топорщил зубцы верхушек, словно ратный строй, ощетиненный копьями. Неласково, неуютно было вокруг. Кажется, к вечеру дождь обещали. Светлана несколько раз прошла вдоль платформы. Из начала в конец и обратно. От нечего делать разглядывала всё, что попадалось на глаза. Погнутые металлические прутья выкрашенного синей и красной краской ограждения. Светлана вспомнила, что это цеэсковское сочетание. Кажется, Дрон болел за ЦСКА и носил вязанные шарф и шапочку. Именно сине-красные. Потом взгляд упал на станционный домик со службами и с кассой. Домик неприятного розового цвета, местами изрядно облупленный. Надписи почему-то коричневого колера украшали стену вокруг окошечка кассы. Светлане вспомнилось, что с недавних пор подобную настенную роспись стали называть красивым словом граффити. Смысл коричневых граффити был прост, груб и совершенно традиционен. Старушки, мирно сидящие на лавочке, напомнили девушке двух нахохлившихся воробушков. Они поднимали воротники своих курточек, беспрестанно поправляли внушительные букеты астр, лежащие на клетчатых сумках-тележках. Кошка шныряла по платформе, то внезапно исчезая из обозримого пространства, то снова появляясь в самых неожиданных местах. Верно, пищу промышляла. Уж больно голодной она выглядела. И тишина. Относительная, конечно. Слышался лай собак в ближайшей к станции деревне, гул машин на расположенном неподалёку шоссе, тихое бормотание старушек-дачниц да гудение, позвякивание проводов над рельсами. И вдруг - громкая, визгливая матерщина.

- Все с... и б..., п... Россию, гады. Ворьё на ворье.

Старушки вздрогнули, всколыхнулись. Кошка шмыгнула за угол станционного домика. Мужчины с интересом повернули головы туда, откуда раздавались непотребные вопли. Светлана тоже невольно обернулась.

По ступенькам на платформу поднималась живописнейшая пара. Мужчина и женщина, если их ещё можно было так назвать. Возраст обоих навскидку не определялся. Казалось, абсолютные бомжи со всеми необходимыми признаками: разномастные обноски, немытость, нечёсанность, сногсшибательный запах. Правда, нечто неуловимое подсказывало Светлане - это не бомжи и дом у них есть, может, относительно приличный дом, не на свалке и не в подвале. Скорее, они скатившиеся до нижнего предела алкоголики и лодыри, не переступившие пока последнюю черту. Но не классические бомжи. С сумками и баулами, набитыми позвякивающей стеклотарой. Оба низкорослые, с мутными глазами на морщинистых лицах. Только женщина казалась толстенькой, а мужчина выглядел сморчком. В этом тандеме явно лидировала женщина. Именно она и ругалась столь грязно и оглушительно. Не замолкала ни на минуту. И показалась девушке немного тронутой, ибо ругала весь окружающий мир без пауз, без комментариев: президента с депутатами, какую-то Таньку, отказавшуюся принимать бутылки, водителей автобусов, коммунистов с демократами, руководство железной дороги, мента Андрюху, вероятно, местную достопримечательность, российское правительство, старушек, сидевших на лавочке. Ругань лилась селевым потоком, виртуозная и разнообразная. Мужчины одобрительно слушали, усмехались. А как же? Такой спектакль. Старушки на лавочке брезгливо морщились, прикрывали глаза. Да и Светлана, когда колоритная парочка проходила мимо, не смогла удержаться. Отшатнулась немного. Непроизвольно дёрнула носиком.

- Что смотришь, б..., м... - вдруг рявкнул на неё сморчок неожиданно густым, прокуренным басом. - Не нравимся, с... с...?

Светлана готова была провалиться сквозь платформу, чтобы самой ничего не видеть, не слышать и чтоб на неё никто сейчас не глазел с болезненным любопытством.

- Не нравимся, - довольно сообщил сморчок своей спутнице. Та замолчала наконец, хитро посмотрела на Светлану и негромко заметила, остановившись совсем рядом:

- Не нравимся, ну, и ... с ней. Пошли, Кешка.

Сморчок ухом не шевельнул. Ткнул в сторону девушки грязным пальцем.

- А ты, п..., посмотри... до чего народ дошёл... в Рассее-матушке. Нос-от не вороти.

Так и сказал - в Расее, через "е".

- Слышь, профессор, - вмешалась его спутница. - Чо ты к девке привязался? Дальше пошли.

- А какого... она тут от людёв нос воротит? - оскалил прогнившие зубы "профессор".

Светлана, кося взглядом в сторону и стараясь не вдыхать через нос, чтобы не чувствовать омерзительного амбре давно немытых тел и не стираных вещей, делала попытку медленно и незаметно ретироваться. Отчего-то прямое и откровенное бегство казалось постыдным. Ещё будут ей в спину кричать на всю округу разные гадости. Но мысленно сказала спасибо этой... Женщине, что ли?

- Да, ладно тебе, Кешка. Дальше пошли, грю, - бомжиха словно поймала глазами мысленную благодарность, потащила свою бутылочную ношу в конец платформы. Но молча идти, видимо, не могла или не хотела. Опять завела матерную "карусель". Во всю Ивановскую. Мужики радостно захохотали, словно любимую музыку услышали.

Сморчок же, "профессор", и шага в сторону не сделал. Вдруг сказал совершенно другим голосом, без хриплых, прокуренных нот:

- Вы, девушка, особо-то не возноситесь. Не брезгуйте падшими. Ибо гордыня есмь один из смертных грехов. Так, по крайней мере, Библия утверждает. Неизвестно, что, например, будет завтра с вами самой. Куда жизнь заведёт? В какую трещину?

Сказал и с видимым удовольствием наблюдал растущее в глазах Светланы изумление. А как было не расти изумлению? Смысл сказанного, употреблённая лексика разительно отличались от той ругани, какою он угостил Светлану пару минут назад.

- Вы думаете, Людмила Васильевна в шутку меня профессором обозвала? - назидательным тоном продолжил сморчок. - Я на самом деле профессор. Вернее, был им лет десять - двенадцать назад. Судьба, однако, распорядилась так, что остался без работы, без квартиры, без денег. В результате и без друзей. Помирал от голода и холода на Курском вокзале, всеми презираемый и никому не нужный.

Профессор на минуту замолк, сглотнул ком в горле, тряхнул головой, словно отгонял видения прошлого. И Светлана молчала, не зная, что нужно говорить в подобной ситуации.

- Если бы не вот эта дама, - профессор кинул выразительный взгляд в сторону удаляющейся спутницы, - среди знакомых именуемая Люська-Пряник, наверное, и помер бы. Она больного меня подобрала, выходила, приютила, кормила. А чистенькие да благополучненькие лишь носы, вот как вы, воротили. И кто, спрашивается, в данной ситуации имеет звание "человек"? Вы, милая барышня? Или вечно полупьяная, полубезумная Люська-Пряник?

- Вы хотите сказать... - испуганно и потрясённо начала бормотать Светлана. Профессор невежливо перебил. Видно было, заторопился поскорее окончить беседу. Или монолог?

- Я хочу сказать, что человек не всегда выглядит, как ему должно. Сказку "Аленький цветочек" в детстве читали? Иногда чудовище с виду - и есть самый настоящий человек по внутренней сути. Внешнее уродство лишь ширма. И не всё то золото, что блестит. Позвольте откланяться.

Он снял с головы то, что с большой натяжкой опознавалась, как бывшая фетровая шляпа, бесформенная, с обрезанными полями. Шутовски поклонился, шаркнул ножкой и поспешил, гремя сумками, за своей благодетельницей. По дороге гаркнул:

- Люська, мать твою так! Заткни хлебало, чёртова баба!

Светлана потрясённо смотрела ему вслед. "Человек не всегда выглядит, как ему должно". То есть не всегда внешние проявления являются отражением глубинной сути? Если делать выводы по только что встреченной парочке, то действительно. Но не в каждом же случае. И как распознать, кто человек, а кто лишь притворяется? И что теперь? С бомжами общаться, пытаясь разглядеть в них людей? Применимо ли высказывание профессора вообще ко всем? Светлана опять запуталась в размышлениях. Аж голова болеть начала. Решила - по примеру Скарлетт О, Хаара не будет думать об этом сегодня, подумает на досуге завтра. Но нет-нет, а всплывал потом в памяти профессор с его фразой о человеке. Не ощущала тогда Светлана судьбоносность неожиданной встречи, тем не менее, тревожилась безотчётно. Сперва Наталья с требованием любить людей, потом профессор с назиданием, что не всё то золото, что блестит. Как будто кто-то тыкал Светлану носом: не проходи мимо, всматривайся, сопереживай и помогай, чем можешь. Не хотелось об этом думать, не хотелось тратить свои внутренние силы на других, не хотелось прикасаться к чужим трагедиям и житейской грязи. Хорошо, скоро начался учебный год. Внимание Светланы отвлеклось на совсем другие проблемы.


* * *


Пятый курс пролетел вихрем, принеся и унеся с собой людей, события, мысли. Светлана не думала всерьёз о предстоящей самостоятельной жизни. Она спокойно себе училась, воображая, что с красным дипломом её везде возьмут, везде примут с распростёртыми объятиями. Где именно "везде"? Она для себя не уточняла. Но было бы неплохо устроиться переводчиком в какую-нибудь приличную совместную компанию, благо, они стали возникать. Вообще, на дворе занималась заря капитализма. Жизнь обещала стать интересной, сулила разные заманчивые возможности. Не подстрочниками же в издательствах зарабатывать? Можно техническими переводами заняться. Вот ещё гидом-переводчиком тоже неплохо. После 91-го года, когда рассыпался в пыль проржавевший железный занавес, иностранцы попёрли в новую Россию, как мухи на варенье. События 91-го Светлана помнила плохо. Разве вспоминался собственный ужас при известии о распаде Советского Союза. На каком она тогда курсе училась? На третий, кажется, перешла. Она сидела на даче и точно ничего не знала. Впрочем, за глаза хватило чужих рассказов. Она смутно помнила и предшествующие кризису власти длиннющие очереди, талоны, рост цен. Кажется, у них тогда стало неважно с питанием и деньгами. Но очередями, талонами, книжками москвичей и карточками, добыванием денег и продуктов занимались родители под лозунгом "Лишь бы дочка училась, и гражданской войны не было". Светлана училась, копалась в своих внутренних проблемах, замечая бурлящую вокруг жизнь лишь краем глаза, слыша громовые её звуки лишь краем уха. На пятом-то курсе пора было уже и проснуться спящей красавице, оглянуться вокруг внимательно. Куда там! Все её интересы окончательно сосредоточились в институте. Не на учёбе, однако, сосредоточились. Потому затрещала по швам перспектива получения красного диплома. Светлана, к собственному удивлению, не расстроилась. Ей было не до того. Она влюбилась. Вернее будет сказать, ей опять показалось, что она влюбилась.

Неожиданно на курсе появилась группа новых парней. Перевелись к ним из другого института, явно более престижного. Из какого? Светлана не интересовалась. Да ей и неудобно было обращаться к однокурсникам с нескромными вопросами. Она ведь так и не нашла общего языка с другими студентами. Кто-то не нравился ей, кому-то - она. Не вписывалась она, при всём своём старании, и в развесёлую студенческую жизнь. С её-то воспитанием! Брезговала. Авантюрный опыт четвёртого курса ясно показал, до какой всё же степени она не любит попойки, перекуры с сальными анекдотами и вульгарным трёпом между лекциями, прогулы занятий ради сомнительных приключений и прочие молодёжные радости.

Малькова твердила ей, что так жить, как живёт Светлана, нельзя. Но без прежнего азарта твердила, без желания что-то переделать в подруге. Из ласкового обращения "ветка моя корявая" исчезло словечко "моя". Значит, и Наталья чувствовала трещину. Чувствовала, но всё ещё цеплялась за... За что? За видимость прежней дружбы? Может быть. Иначе бы она не затевала серьёзные разговоры раз в неделю. Неожиданно на последней паре возникала рядом и, подцепив Светлану под локоть, тащила в расположенную недалеко от института забегаловку пить кофе, заедая его выпечкой. На большее денег у них никогда не хватало. По дороге в кафешку, которую Светлана очень скоро принялась числить их с Натальей местом, Малькова в очередной раз заводила разговор, что проа бы уже начать приспосабливаться к жизни, к людям, к принятым в обществе отношениям. Умение мимикрировать заложено в человеке генетически. Зачем же глушить в себе заложенные природой качества? И Светлана тщетно пыталась растолковать Наталье, что от природы у неё тяга к иному.

- Ага, - ухмылялась Наталья. - К высокому и чистому.

- Ну, да, - краснела Светлана. Краснела и ненавидела себя за это.

- Да пойми ты, чудо в перьях, - искренно, но гораздо спокойнее, чем раньше, возмущалась Наталья, - нельзя сейчас так. Во всяком случае, в Москве. На периферии, наверное, пока можно. А в Москве нельзя. Здесь джунгли. Не ешь ты - едят тебя. Не вписываешься в определённые понятия - остаёшься за бортом большой жизни.

Слово "понятия" с некоторого времени вызывало у Светланы отторжение, поскольку прочно ассоциировалось с людьми в малиновых клубных пиджаках, живущих по каким-то там понятиям и без базара.

- Не хочу я никого есть, никуда вписываться, - вспыхивала она, ошибочно полагая, будто у Мальковой на подругу имеются очередные безумные планы. Она подозревала, что сама Наталья уже протаптывала свои тропинки в "джунглях большой жизни". Малькова теперь часто пропускала занятия. Причём, исчезала одна, без Дрона, без какой-либо компании вообще. И больше не рассказывала подруге, где пропадала и чем занималась. Светлану беспокоило, не связалась ли Малькова с бандюками при деньгах.

- А как ты жить собираешься? После института? - всплёскивала руками Наталья. - Компьютер почти не освоила. Нужных знакомств не завела. Лечь под необходимого человека не можешь. Ты у нас вообще ещё девственница. Артефакт. Восьмое чудо света. Соврать! - и то не способна. Кому ты нужна такая? Тебе прямая дорога на рынок - шмотками торговать. Хотя, нет, проторгуешься. Подумай своей головой, кому ты нужна?

Действительно, кому? Светлана хорошо понимала, о чём ей толкует Малькова, и огорчалась. За Наталью, что та, замечательный, в принципе, человек, но вот погрязла в житейской слякоти. За себя огорчалась, что не может быть иной, как ни старается. За жизнь, которую люди, в погоне за деньгами, благами и положением, превращают в джунгли для себя и других. Это только в дикой природе сильнейший и значит лучший. А среди людей совсем не так. На то они и люди. Иначе зачем человечество трепетно сберегает творчество Петрарки и Шекспира, Моцарта и Бетховена, Рафаэля и Врубеля? Что же теперь, всем в зверей превращаться? Ничего не понимала Светлана. Опять путалась в размышлениях. А тут ещё этот... Которого выделила из группы новеньких сразу. Узколицый, худощавый, высокий. С пронзительно-насмешливыми глазами. Он не понравился ей больше всех. Оттого и выделила сразу. Не понравился за свободу поведения, свободу мысли, за небрежность, с какой относился к окружающему миру.

Светлана не баловалась сигаретами и потому в перерывах между парами не неслась на улицу вместе с другими покурить. Потому и не знала, как проходил процесс притирки новеньких. Заметила только - очень быстро они в коллектив вписались. Уже начали свои правила устанавливать, давно сложившиеся нормы корректировать. И народ вокруг них вился комариным роем, заглядывая в рот. Вот она за четыре с лишним года, как ни старалась, так и не стала своей. А эти за три недели управились. И теперь вообще лидировали. Светлана внимательно к ним присматривалась: что они делают, как, о чём говорят с окружающими. Ей хотелось понять секрет обаяния четвёрки новеньких. Особенно секрет узколицего, тянущего за собой остальную тройку.

- На перекуры ходи, - словно бы ненароком посоветовала однажды Малькова, проследив за направленностью взгляда подруги. Она давно заметила у Светланы растущий интерес к новеньким. Но поняла его по-другому. Может, из-за своеобразной трактовки и молчала раньше. Она, хоть и прогуливала часть занятий, осведомлена была о всех делах в институте лучше Светланы.

- Зачем на перекуры, если я не курю? - удивилась Светлана.

- Чтобы быть ближе к объекту твоего повышенного внимания, - хмыкнула Малькова, крутя головой. Она совершенно определённо выискивала глазами Дрона.

Светлана на несколько секунд отвлеклась от своих переживаний, в тот момент остро сочувствуя Наталье. По всему было видно, Малькова из последних сил борется с собой. Они с Дроном в начале учебного года расстались. По инициативе Натальи. Она вдруг предложила Юрке пожениться. Шутливо вроде бы предложила. Он весело отбрехался. Видно, за шутливой формой у Мальковой скрывалось серьёзное содержание, она оскорбилась уже не на шутку. Дело происходило в институтском дворе. При стечении множества разнообразного люда. Наталья не постеснялась скопления народа. Обложила Дрона виртуознейшим сорокаэтажным матом. Даже дворник, ковырявшийся неподалёку со сломанным мусорным совком на длинной ручке, бросил муторное занятие, оглядел Наталью и восхищённо присвистнул. Теперь оскорбился Дрон. Он месяц шипел и плевался при виде Натальи. Потом остыл-таки. Сделал несколько заходов, желая, наверное, помириться с Мальковой, восстановить отношения. Пару раз обращался за помощью к Светлане. Что ж, Светлана честно и неуклюже пыталась их помирить. Но натыкалась на непробиваемое мальковское "нет". Пусть, дескать, без неё свою жизнь прожигает. Более никаких объяснений не давала. Однако Светлана замечала, Наталья всегда ищет Дрона глазами, а когда, наконец, находит, видит только его. Это любовь, - думала Светлана, наблюдая, как Натка меняется в лице при случайных столкновениях с Юркой и долго потом молчит с отсутствующим видом, прикусив мелкими зубками пухлую губу.

- Чудо в перьях! - Малькова вновь сосредоточилась на подруге. - А как иначе ты с ним познакомишься? Он же в другой группе.

- С кем? - не поняла Светлана. Не поняла, удивилась совершенно искренне. Но Малькова ей не поверила, фыркнула жалостливо:

- С Лешкой Овсянниковым.

Наталья втянула щёки, пальцами оттянула уголки глаз к вискам, сжала рот в ниточку. Очень похоже получилось. Только и без наглядной демонстрации Светлана догадалась, о ком речь. Как имя услышала, так сразу и догадалась. Алексей. Ну, конечно же. Удивительно подходящее имя. Не Лёша, не Лёха. Алексей. Вдруг перепугалась, что Наталья снова её неправильно поймёт. Начала путано объяснять, почему она излишне внимательно присматривается к новичкам. Наталья в один миг заскучала. Подобные разговоры её тяготили. Внезапно прервала поток её косноязычия.

- Вот и ходи на перекуры. Посмотри вблизи, как эти стервецы народ охмуряют. Умеют же, сволочи, лапшу людям на уши вешать.

Сделала резкий жест рукой, точно подводила черту под разговором. Не попрощавшись, пошла по коридору к лестнице, туда, где минуту назад промелькнул Дрон. Светлана смотрела ей вслед. Она уже начала потихоньку привыкать к новой, колючей, неласковой Мальковой. По крайней мере, не обижалась. Её только удивляла вездесущность Натки. Малькова в институте присутствовала в лучшем случае наполовину, не чаще двух раз в неделю. А информирована была значительно больше Светланы. Как ей это удавалось? Непонятно.

Поразмышляв над словами Натки, Светлана стала ходить на эти несчастные перекуры. Чем вызвала грандиозное недоумение. С её присутствием не сразу освоились. То недвусмысленно и грубо намекали, чтобы катилась колбаской по Малой Спасской. То ехидно интересовались, что забыла родовитая дворянская барышня среди хамов и быдла? Светлана терпела. И, кроме того, благодаря длительному общению с Мальковой, она научилась держать удар, иной раз довольно метко и хлёстко отвечать на оскорбительные выпады. Тонко улыбнувшись, замечала своим гонителям, что порядочным кисейным барышням рекомендуется ходить в народ. Не она первая в столь благом деле. Однокурсники, в конце концов, привыкли к её присутствию, оставили в покое. И она имела возможность наблюдать новеньких в полной их красе. Смотрела во все глаза. Слушала, распахнув уши настежь. И не понимала, не понимала. Да, есть лёгкость, непринуждённость в общении. Но ведь этого мало! А если внимательно вслушиваться в их речи? Вслушивалась. Не могла уловить ничего выдающегося, даже просто умного. Разве только Овсянников мог блеснуть оригинальностью суждений. Его изречения зачастую казались весьма спорными. Но над ними можно было подумать. А это его умение подсмеяться над собой раньше, чем начнут смеяться другие. А железобетонная уверенность в своей правоте, когда и совершенно не прав. А способность лёгкой пренебрежительностью во взоре и голосе поставить на место конкурента за внимание общества. Светлана сама не заметила, как её затянуло. Полетели в тартарары мечты о рыцаре без страха и упрёка. Если бы не Королёв, могла и не сообразить, что влюбилась.

Дон Алехандро отловил её на улице после занятий. Малькова в тот день отсутствовала. Светлана шла к метро в гордом одиночестве, наслаждаясь выпавшим накануне снегом, разом прикрывшим жестяные банки, пластиковые бутылки, бумаги, окурки, пакеты, валявшиеся там и сям по обочинам тротуаров. Улица выглядела чистой, прибранной к неведомому празднику. Чистым казался воздух. Хотелось дышать полной грудью. Воробьи, нахохлившись, серыми плодами усыпали припорошенные снегом кусты. Не чирикали, не ссорились. Грелись, очевидно. Тёмные, отсыревшие ветви деревьев так красиво были очерчены белой каймой снега. Не только улица, весь мир представлялся Светлане чистым, умытым, ясным. Ясно стало на душе. Так нет же, принесла нелёгкая Королёва.

Он дёрнул Светлану за рукав куртки и без какого-либо предисловия выдал:

- Поговорить надо.

Светлана сбилась с шага, обернулась, хотя по голосу узнала досадную помеху. Остановилась, вежливо улыбаясь, всем видом демонстрируя исключительное внимание. Невозмутимый обычно Королёв откровенно смущался. Не знал, с чего ему лучше начать.

- Ну! - поторопила Светлана. Ей хотелось побыстрее отделаться от дона Алехандро, остаться наедине со своим хорошим настроением, с ясностью в душе, пока Сашка не уничтожил их какой-нибудь чепухой.

- Ты что это? Курить стала? - неловко спросил Королёв.

У Светланы от изумления сами вздёрнулись брови. Он понял. Тут же задал ещё один вопрос:

- А чего ты теперь с курильщиками всегда болтаешься?

- А мне что, нельзя? - холодно поинтересовалась Светлана, поправляя рукой вязаную шапочку, которая, как девушка в глубине души догадывалась, была ей на удивление к лицу. Но, к великому сожалению, не к старенькой курточке.

- Можно, - пожал плечами Королёв. - Только ты раньше никогда не приходила.

- Теперь прихожу, - заметила Светлана. Стоять было холодно. Лёгкий морозец пощипывал щёки, подбородок, нос. Ноги потихоньку подмерзали в демисезонных хлипких сапожках. Она не стала любоваться игрой королёвской мимики. Повернулась и пошла дальше, к метро. Уже не наслаждалась ясностью дня и души. Всё померкло вдруг. Испортил настроение этот Королёв.

- А зачем ходишь? - Сашка пристроился рядом, время от времени пытаясь заглянуть ей в лицо.

- Интересно стало.

Светлана вовсе не собиралась отчитываться перед Королёвым. С какой стати? И с какой стати он ей допрос устроил? Вообще, странная ситуация. Они практически не разговаривали чуть ли не с первого курса. Старались друг друга не замечать. Когда на четвёртом курсе Светлана таскалась с компанией Мальковой и Дрона, Королёв фыркал в её сторону с непередаваемым словами презрением. К Дрону и Мальковой тем не менее относился очень уважительно. Светлана не могла понять столь непоследовательного поведения. Да и не старалась понять, если честно. Уже тогда всем было ясно, что собой представляет Королёв. И его мнение трогало девушку меньше всего. Тем более удивил проявившийся вдруг у Королёва интерес к её делам. Пока она обдумывала, что бы это могло значить, Сашка заявил:

- Между прочим, Джон развёлся.

Светлана остановилась, как вкопанная. Внимательно посмотрела на Королёва. Вон оно что. А ей казалось - всё давно в прошлом. Ну почему именно у неё ситуации возникают не как у людей? Ответила почти жалобно:

- Господи! Ну, я-то здесь причём?

- А разве тебе Жека безразличен? - с намёком опросил дон Алехандро.

- Да я о твоём Жеке и думать забыла аж на первом курсе, - искренно возмутилась Светлана.

- Ну-ну, мы теперь на Овсянникова заглядываемся, - зло усмехнулся Королёв. - Нам свои мужики больше не нужны.

Светлана не стала реагировать на его злую усмешку. Вполне понятная реакция низвергнутого с пьедестала идола. Раньше все поклонялись Королёву, сейчас ползают вокруг Овсянникова. Только Лёша Овсянников здесь не причём. Не он ведь Сашку с пьедестала спихивал. Он уже пустующее место занял. А коллективу всегда лидер необходим. И тут Светлана ужаснулась собственным мыслям. Оказывается, она внутренне защищает Овсянникова от Королёва? Зачем? Почему? Объективности ради, ха-ха...

Королёв тем временем что-то говорил ей. А она не слышала его слов, занятая внезапной догадкой о своей увлечённости Овсянниковым. Королёв, видимо, состояние девушки понял, замолчал. Отстал от неё шагов на пять и вдруг крикнул вдогонку громко и отчётливо:

- Жека, по крайней мере, развёлся, прежде чем к тебе снова подъезжать. Он парень честный. А твой Овсянников женат. Спроси его, почему он кольцо не носит? Чтоб девчонкам мозги пудрить.

Вот так в одно мгновение Светлана узнала, что влюблена и не имеет никакого права на нежные чувства. В том смысле, что не имеет права идти на поводу у своей влюблённости. Не должна претендовать на взаимность. Да-а-а, не самым лучшим выдался тот день. Она всё не могла решить, как ей поступать дальше. Перестать ходить к курильщикам? Но это сразу заметят, начнут приставать, задавать дурацкие вопросы, вышучивать. Опять отбиваться? Опять вести боевые действия? Пока Светлана пыталась определиться со своим дальнейшим поведением, она ничего не предпринимала. Продолжала, как и раньше, выскакивать между парами на улицу - несколько минут постоять в большой, весёлой и шумной толпе. И влюблялась в Овсянникова всё больше. Вообще, данный процесс начал развиваться стремительно, как только Светлана осознала свою влюблённость.

На беду, Катин, похоже, действительно, развёлся. Два года держался в стороне, а сейчас начал попадаться на каждом шагу, обаятельно улыбаясь. Приглашал куда-нибудь, угощал импортными конфетами. На лекциях и семинарах подсаживался к ней. Он, глупец, теперь ходил в модном длинном плаще с поднятым воротником и пижонской широкополой шляпе. Совершенно демисезонный наряд. На дворе, между тем, установилась зима. И не слишком тёплая, кстати. Воспаление лёгких на счёт раз можно схватить. Однако, и плащ, и шляпа шли Джону необыкновенно. Ни у кого не хватило духу подшутить над модником. Ни у кого не повернулся язык посоветовать ему сменить демисезонную форму одежды на зимнюю. Все видели, понимали, перед кем красуется Катин. Но молчали. Сочувствовали. Как должное принимали объяснения Джона типа "настоящий мужик холода не боится". Одна Светлана замечать и понимать не хотела, пока как-то раз Королёв на бегу не прошипел ей, что она стерва несусветная, сведёт мужика если не в могилу, то в больницу обязательно. Свалится Жека с пневмонией месяца на два как раз перед госэкзаменами.

Светлана страдала. Она не верила в якобы светлые чувства у Джона. Если любил, разве женился бы на другой? Вон как всё у него просто: легко женился, легко развёлся, легко за ней начал ухаживать. Она нутром чуяла, что это не любовь, а скорее, уязвлённое самолюбие. Несколько раз без свидетелей объяснялась с Джоном, щадя его человеческое достоинство. Честно объясняла, мол, Женечке рассчитывать не на что, ей нравится другой. Нет, Катин прилип, как банный лист. Послать бы его куда! Посылать Светлана не умела и не хотела. Человек не виноват, если ему любовь померещилась. Это беда, а не вина. Можно было посоветоваться по щекотливому вопросу с Мальковой. Можно-то можно, да нельзя. Наталья пропала окончательно. Не появлялась в институте, не звонила. В деканате грозились отчислить Малькову невзирая на пятый курс, если она не подчистит "хвосты" и не погасит накопившиеся задолженности. Светлана звонила Натке домой. Ни разу на неё не нарвалась. Мама Мальковой, Нина Николаевна, всегда тепло относившаяся к Светлане, жаловалась, дескать, Наталья и дома почти не бывает. Связалась с какими-то иностранцами. Вроде, немцы. Вроде, Наталья ещё один язык изучать хочет, во что верится мало. Но у Натальи разве поймёшь? "Но, правда, пить бросила, - добавляла Наткина мать тихим, усталым голосом. - И то, слава богу!" После этих разговоров Светлана неожиданно начинала задумываться, а каково-то родителям подрастающего поколения на самом деле приходится? Неужели все родители пренебрежения заслуживают? Но на долгие размышления о сути разных проявлений жизни её в последнее время не хватало. Слишком отвлекали внимание сами проявления. Надо было как-то избавляться от Катина, чего очень хотелось, и от болезненной влюблённости в Овсянникова, чего не хотелось вовсе. Учёба позабылась-позабросилась в связи с непривычной смутой в душе. Немного облегчил положение Дрон. На очередном перекуре подошёл и неожиданно сказал Катину, маячившему рядом со Светланой:

- Ты чего возле Светки трёшься, Жека? До сих пор не просёк?

- Чего не просёк? - нахмурился Катин.

- Что не обломится, - хохотнул Дрон и положил Светлане на плечи свою тяжеленную руку. - Давай, вали отсюда. И больше рядом с ней не отсвечивай.

Дрон был, если так можно выразиться, в авторитете на курсе. Хоть учился из рук вон плохо. Куда более уважаемый человек, нежели Катин. Кое-чего здесь Светлана понять не могла. Королёв, Катин, Скворцов, Дрон, кое-кто другой - всё это сначала была одна стая. Они раньше постоянно вместе пили, искали приключений на свои головы, учились отвратительно. Расползаться в стороны начали лишь на третьем курсе. Почему тогда Дрона уважали больше других? Действительно уважали. Вот и тут, Женечка вяло улыбнулся, ретировавшись столь тихо, что Светлана не заметила сразу. Дроновская ручища, обнимающая её за плечи, умным людям говорила о многом. Овсянников сразу посмотрел на Светлану с интересом.

- Спасибо, - благодарно пискнула девушка и чуть громче спросила. - Ты из-за Натки мне на выручку пришёл?

Глаза Дрона на неуловимое мгновение перестали озорно блестеть, чёрные кудри, казалось, присыпались пеплом, и стали заметны глубокие тени под глазами. Но он тут же встряхнулся, сказал бодро:

- Ну, конечно. Из-за Натки - обязательно. Да я бы и так тебе помог. Ты же мне давно своя, хоть и чудная. Чудна-а-ая...

Помолчал и добавил тихонько, чтобы слышала одна Светлана.

- А на фазана этого не заглядывайся. Не стоит. Он ничем не лучше Катина.

Посмотрел в сторону Овсянникова. Вроде, весело посмотрел, добродушно. Однако, Овсянников как-то подобрался весь. Прищурил и без того узковатые глаза. Взгляд стал острым, как лезвие опасной бритвы. Но губы улыбались. Растолкав свою свиту, переместился в непосредственную близость. Спросил с плохо скрываемым вызовом в голосе:

- Что, Юра, обо мне говорили?

- О тебе, - охотно согласился Дрон.

- Сплетничали, наверное?

Светлана сжалась подмышкой у Дрона. Не хватало выяснения отношений между парнями. За Юркой числилась омерзительная манера всегда говорить правду. Делал он это с весёлой, располагающей откровенностью. Многие терялись, принимая правду за глупую шутку. Она про себя умоляла Овсянникова не заводиться. И он словно бы понял.

- О чём конкретно сплетничали?

- О всяком-разном, - широко улыбнулся Дрон, добавил провокационно, - А ты что, Лёша, на сплетни реагируешь?

Овсянников только на мгновение замешкался. Вывернулся непринуждённо, красиво:

- Да боже ж мой! Сплетничай на здоровье, если тебя это радует. Я, Юрик, лишь предлог искал, чтобы подойти и с красивой девушкой познакомиться. Всех уже знаю, а её почему-то нет. Может, ты меня представишь наконец?

- Сам представишься, не маленький, - буркнул Дрон, снимая руку с плеча Светланы и недобро оглядывая Овсянникова. - Светка! Не верь ему. Он всем всегда врёт. Причём бессовестно.

- Так уж всем и всегда, - покрутил головой Овсянников. - Ты меня окончательно захвалил. Я сейчас покраснею. Света, вы не возражаете, если я в вашем присутствии сгорю от смущения и превращусь в горстку золы?

Знакомство состоялось. Светлана не знала, радоваться ли ему. Овсянников нравился ей безумно. И он был женат. Ладно, можно находиться рядом с ним, видеть его, слышать. Это уже счастье.

К зачётной сессии родители побаловали дочь. Купили модное зимнее пальтишко. Финское, синтетическое. Тёплое и лёгкое одновременно. Главным его достоинством, по мнению Светланы, являлся необычный цвет. Спелая брусника с синим и серебряным отливами. Цвет шёл ей удивительно. Подчёркивал бледную, неброскую красоту, высвечивая её и делая ярче. Любимая вязаная шапочка сочеталась с новым пальто как нельзя лучше. Наученная последними пятью годами не слишком обеспеченной жизни, Светлана пальто берегла. Одевала лишь в холода. При потеплении носила старую курточку. Овсянников обновку заметил и довольно метко окрестил:

- Какое на тебе сексуальное пальто, Светик! Носи всегда. Тебе к лицу.

Светлана зарделась. Заметил! Оценил! Осознание своей привлекательности в глазах Алексея грело душу. Правда, дальше осознания дело не пошло. А ещё девушка невольно отметила для себя следующее: если она приходила на занятия в пресловутом сексуальном пальто, Овсянников весь учебный день торчал рядом. Не стеснялся подходить, заводить разговор. Если на плечах у Светланы оказывалась старая курточка, Алексей девушку и не замечал вовсе. Вот тогда бы задуматься. Да разве придаёшь значение всяким мелочам, когда влюблён? Это уж потом мелочи в памяти всплывают и каждая зудит "я предупреждала", "ты меня видела, но замечать не хотела". А пока влюблён, на тревожные сигналы мелочей закрываешь глаза, не представляя, на сколько они в действительности показательны. Светлана, как и большинство до неё, смотрела сквозь пальцы на всякую вроде бы ерунду. Да и морального права не имела претендовать на внимание Алексея. Ловила отдельные удачные моменты, радовалась им. Иногда рядом, как бы невзначай, оказывался Дрон, отпугивал Овсянникова. Делал он это специально. Светлане грустно становилось. Вот ведь, взялся опекать, когда не просили. Но и приятно, что хоть кто-то о ней заботится. В ответ она начала проявлять заботу о Дроне. Помогла ему сдать зимнюю сессию. Сама при этом схлопотала одни четвёрки вместо привычных пятёрок. Жалко не было ни капельки. Её красный диплом благополучно накрылся медным тазом, как злорадно выразился Скворцов. Он ревновал Дрона. Не понимал, глупый, очевидной вещи. Дрон тосковал по Мальковой. И Светлане без неё было одиноко. Потому они и тянулись друг к другу.

Дрон изобрёл раз в неделю приглашать Светлану на кофе с выпечкой в ту же маленькую забегаловку, где раньше кофеи Светлана распивала вместе с Натальей. Если удавалось, они всегда садились за один и тот же столик. В углу, у окна. Порою туда за ними увязывался Скворцов, злившийся на Светлану всё больше. Он изо всех сил портил им удовольствие своим вечно недовольным брюзжанием.

- Кравцова, - с хмурым видом бурчал он, поедая очередную слойку и шумно прихлёбывая остывший кофе из большой чашки. - Ты сволочная баба!

Светлана давилась эклером, удивлённо переводила взгляд со Скворцова на Дрона. Дрон в ответ пожимал плечами и добродушно ухмылялся.

- Ну, ладно, Наташка, - усердно жуя, продолжал Скворцов. - Та хоть спала... с Дроном. Хоть какая-то польза. Но ты-то, ты... Вот скажи, зачем тебе Дрон? Дрон, зачем тебе Светка?!

- Хочешь ещё плюшку? - вместо ответа ласково предлагал Дрон. - Я сегодня при деньгах.

Он не собирался ничего объяснять приятелю. Считал - бесполезно, сколько ни талдычь, один чёрт, не поймёт. У Лехи Скворцова всё выглядело ограниченным, за что ни возьмись. Умственные способности, душевное развитие, кругозор, лексикон, даже порядочность имели узкие, жёстко определённые рамки. И Светлана никак не могла постичь, что объединяет таких разных людей, как Дрон и Скворцов. Может, широкая, бесшабашная натура Дрона требовала ограничения "скворцовщиной"? Во всяком случае, Юрка умел принимать людей такими, какими их создавала природа, не требовал от них больше, чем они могли. Потому и тянулись люди к Дрону, выпивохе, авантюристу, разгильдяю. Потому и уважали больше других. Или любили?

Как бы Дрон ни относился к Скворцову на деле, уважая чувства Светланы, он в день посещения кафе старался улизнуть от приятеля. Иногда совсем исчезал с последней пары и дожидался Светлану недалеко от метро. И на зимних каникулах они дважды встречались по пятницам.

Сидели в кафешке обычно по часу-полтора, негромко переговариваясь. Вспоминали старые похождения, обсуждали разнообразные новости, делились наблюдениями и планами. О Наталье не говорили. Если случайно проскакивало её имя, Дрон мрачнел, замыкался в себе, торопился скорее покончить с очередной чашкой кофе и уйти. Светлана же ценила их встречи. Благодаря им она перестала чувствовать одиночество, ненужность. Оказывается, она может быть кому-то интересна. Пусть даже в качестве напоминания о неудавшейся любви. И она деликатно щадила чувства Дрона.

Однажды в кафе случайно забрёл Овсянников. С изумлением, которого не подумал скрыть, обнаружил знакомые лица. Нацепив на лицо обворожительную улыбку, нахально присел за их столик. Сообщил:

- Ничего местечко. Не первой категории, конечно. Ладно, третий сорт - не брак.

Уходить он, судя по всему, никуда не собирался. Сделал пустячный заказ. Разговаривал в основном с Дроном. Юрку, единственного на их потоке, Овсянников не сумел пока охмурить. Теперь старался из последних сил, навёрстывал упущенное. Сперва о футболе тему поднял. Дрон, заядлый болельщик, реагировал вяло. Скучающе посматривал в окно, на Светлану. Тогда Алексей вспомнил про госэкзамены, про диплом. Начал делиться методиками улучшения оценок и прочей важной информацией. Дрон совсем завял. Сказал только:

- Лучше закончить институт с синим дипломом и красной рожей, чем с красным дипломом и синей рожей.

Поймал сердитый Светланин взгляд, извиняющимся тоном пробормотал:

- К тебе, Светка, это не относится. Ты у нас правильная.

Светлана решила не напоминать Дрону, что теперь и она может не думать о красном дипломе. В основном, благодаря ему. Ковыряла ложечкой пироженку-суфле, но есть не могла. В присутствии Алексея каждый кусочек колом застревал в горле. Алексей тем временем перешёл к сравнению достоинств нашего пива и импортного. Дрон наконец оживился слегка, порозовел. Сам заговорил. А Светлана вдруг почувствовала себя одинокой, чужой, никому ненужной.

С тех пор Овсянников постоянно увязывался за ними в кафе. За Алексеем туда потянулась его свита. Прелесть дружеского уединения с Дроном за чашечкой кофе померкла для Светланы. Среди шумных, бесцеремонных почитателей Овсянникова она ощущала себя лишней. Злилась на Дрона, что не сумел или не захотел отстоять их посиделки от посторонних. Злилась на Алексея, старательно приручавшего Дрона. Злилась на себя, что продолжала ходить на чашечку кофе. Она пыталась назначать Дрону другие дни. Но Алексей теперь вовсе не выбирался из её любимой забегаловки. Ежедневно сразу после занятий шёл туда. Светлане приходилось мириться с неприятной для неё ситуацией. Как и с тем, что кофе она пила уже одна. Остальные накачивались пивом. Однажды её терпение лопнуло. Она сорвалась.

Закончив очередной междусобойчик, они небольшой толпой покидали кафешку. Видимо, пиво играло в жилах у ребят и требовало выхода. Шли, сворачивая по дороге столики и стулья. Официантки в отчаянии ругались, грозя вызвать милицию или никогда не существовавших в сём милом заведении охранников-вышибал. Официантки были молодыми и хорошенькими. Овсянников внезапно решил произвести на них неизгладимое впечатление. Наверное, чтобы девушки больше не ругались. Ну, и на будущие времена. Он хотел продемонстрировать любимый трюк, которым часто блистал в аудиториях перед занятиями, - легко, непринуждённо, артистично перепрыгнуть через стул. Да что-то не заладилось, не получилось. Стул-то он перепрыгнул, но зацепил спинку каблуком, отчего сей предмет грохнулся, с треском развалился на части. И тут, в моментально наступившей тишине отчётливо прозвучала неодобрительная реплика не сумевшей себя сдержать Светланы:

- Гусарство, разумеется, вещь завлекательная. Особенно для дам. Но зачем же стулья ломать?

Официантки закричали ещё громче, соскальзывая в причитания. Одновременно случилось вовсе неожиданное. Овсянников смутился, покраснел, начал жалко бормотать оправдания. Светлана не стала слушать. Ей было стыдно перед официантками, перед другими посетителями. Она заторопилась первой выйти на улицу.

- Светка, ты чего вдруг? - спросил выскочивший следом Дрон.

- Мне что, восхищаться этим? Мне, например, стыдно. И подумай сам, ведь глупо же вышло, некрасиво, нехорошо.

- Глупо, - согласился Дрон, чеша в лохматом затылке.

Светлана воспользовалась тем, что они стояли одни. Овсянников и его свита пока не выходили. Скорее всего, разбирались с официантками. Кому-то надо же оплатить сломанный стул. Девушка застегнула на Дроне старенькую дублёнку и поправила ему шарф, чтоб не простудился. Одновременно занудливо бубнила:

- Вот-вот, именно. Глупо. Девчонки-официантки чем провинились? Спросят, между прочим, с них. Думаю, нас сюда пускать перестанут. Или обслуживать откажутся. А тебе это гусарство нравится почему-то больше, чем наши прежние посиделки.

- Ты ревнуешь? - вытаращился Дрон. Он и не думал отбиваться от её рук. Наоборот, ему, кажется, понравилась забота, с которой приятельница застёгивала пуговицы на дублёнке, расправляла шарф.

- По-дружески, Юр, по-дружески. Как Скворцов твой.

- Ну, знаешь, не тебе ревновать. Я даже пить в последнее время перестал. На кофе с пирожными перешёл, - Дрон с ленивой хитрецой щурил глазки, заискивающе улыбался. Светлана не купилась на мелкий подхалимаж. Она почувствовала себя в своей тарелке. Пусть воспитательный процесс сейчас был направлен не на Малькову, а на Дрона. Не велика разница.

- Ну, да. С водки на кофе. А с кофе - на пиво. Вот с пива и начинаешь опять пьянствовать. Знаешь, как от тебя сейчас пахнет?

- Как? - всё ещё отшучивался Дрон. - Разве пахнет?

- Разит, как из пивной бочки, - злорадно констатировала она.

- Губит людей не пиво, губит людей вода, - пропел над ухом голос Овсянникова.

Светлана резко обернулась, готовая дать твёрдый отпор любому хамству. Алексей мигом понял её настроение. Смешался. Выставил перед собой руки ладонями к ней.

- Мир, мир. Я что? Я ничего, - повернулся к Дрону. - Юр, ты не возражаешь, если сегодня твою девушку провожу я?

Дрон вспыхнул. С неприязнью взглянул на Овсянникова. Но перевёл взор на Светлану и смягчился. Наверное, вспомнил, в кого именно влюблена приятельница. Ответил не слишком любезно:

- Светка - мой друг, не девушка. И я ей не пастух. Провожай. Но помни! Обидишь - костей не соберёшь.

Ухмыльнулся, смягчая слова. А кулак к носу Овсянникова всё ж таки сунул. Во! Здоровенный такой кулачище. Овсянников нарываться не стал. По глазам было видно, что хотел и передумал. Слишком разными при одинаковом росте были у них с Дроном комплекции. Подхватил Светлану под руку и повлёк в сторону метро, нечто завлекательное жужжа в ухо. Светлана ни слова сперва не слышала. Обалдела от свалившегося на неё двойного счастья. Просто послушно семенила рядом с Алексеем, автоматически пытаясь подстроиться под его широкий шаг. Странно, вот когда она шла рядом с Дроном, то Юрка под её шаг подстраивался.

Сначала Светлана думала о своём первом, таком долгожданном счастии. Дрон назвал её другом. Впервые в жизни её кто-то так назвал. От невероятного события на душе быстро теплело. Стало действительно тепло и солнечно. И она кому-то нужна. Потом её мысли плавно сместились в сторону Овсянникова. То, что Алексей идёт рядом, туманило мозги, не давало сосредоточиться на его словах. Он её провожает! Нет, нет, только до метро. Чисто по-дружески. На большее она права не имеет. На большее она не претендует. А как хотелось, чтобы сам догадался и проводил до дома.

На улице стоял март. Неприветливый, холодный, со злыми позёмками. Светлана мёрзла даже в новом пальто. Однако, готова была мёрзнуть ещё несколько часов, лишь бы дорога до метро не кончалась. Тлела в душе надежда, что Алексей проводит её до дома, тлела. Не проводил. Продержал у входа в метро с четверть часа, грел в руках её замёрзшие ладошки, дышал на них, овевая своим теплом. Болтал разные ласковые глупости. Голова у Светланы поплыла и от такого мизера. Она забыла обо всём на свете. Очнулась от дурацких грёз лишь через несколько дней, увидев после занятий предмет своего обожания с хорошим синяком на скуле. Подлетела к Овсянникову. Не обращая внимания на присутствующих, выпалила требовательно:

- Алёша, кто?

Присутствующие, всё та же его неизменная свита, удивлённо переглянулись. Заухмылялись понимающе, гаденько.

- Дрон твой ненаглядный. Охранничек, мать твою... - Алексей осторожно дотронулся до распухшей щеки, скривился.

Светлана понеслась искать Дрона, но тот как сквозь землю провалился. И несколько дней не объявлялся в институте. Скворцов на расспросы отвечал неприязненно, маловразумительно. Бухтел, дескать, вечно Дрон за друзей страдает, поскольку у него душа добрая.

- А какой ты ему друг, Кравцова? Какой ты ему друг? - Скворцов с ненавистью буравил Светлану штопорным взглядом.

Светлана больше к Лёхе не подходила. Он и всегда-то её недолюбливал, теперь вовсе окрысился. Зачем же лишний раз на скворцовские выпады нарываться? Ах, как она жалела, что не додумалась раньше запастись номером домашнего телефона Дрона. Ни к чему было. Вообще, что она про Дрона знала, кроме того, что учится вместе с ним на одном курсе пятый год? Ещё радовалась, Юрка её другом назвал. Может, прав Скворцов? Никакой из Светланы друг?

В разгар у Светланы внутренней неурядицы появилась в институте Малькова. С ворохом бумаг и бумажек подмышкой стояла она у деканата и о чём-то сосредоточенно размышляла, уйдя в себя. Сама на себя непохожая. Строгая, серьёзная. В незнакомом, явно очень дорогом деловом костюме. Светлана оторопела на миг. А потом с восторженным верещанием бросилась Наталье на шею. Тормошила её, закидывала вопросами. Уже не холодная и колючая, как раньше, но какая-то чужеватая, Малькова натянуто улыбалась. Сказала, вот закончит дела и подождёт Светлану внизу, на улице.

- Натка, - запротестовала Светлана, немного смущённая сдержанностью подруги, - ты скажи, когда освободишься. Я с какой пары нужно, с такой и уйду.

- Зачем же прогуливать? - усмехнулась Малькова. - Конец года на носу. Госы, диплом. Ты не беспокойся. Я тебя дождусь. Всё равно хотела с тобой повидаться. Пойдём на наше место. Посидим, поболтаем.

Светлана вздохнула горестно. Наталья стала на себя непохожа. Вон как речь изменилась. И места их больше не было - вечно полупустого зальчика кафе. Вернее, кафе стояло на прежнем месте. Только уединиться там не было никакой возможности. Да и обслуживать некоторых лиц там теперь не очень стремились.

Наталья выслушала молча. Подумала, шевеля подкрашенными коричневым карандашом бровками. В глазах её мелькнули весёлые искры. Мелькнули и тотчас пропали. Однако, и краткого этого мига хватило, чтобы понять: здесь, здесь прежняя Малькова, никуда не делась, только спряталась поглубже в новом облике. Ну, пусть. Пусть, если ей так хочется. Главное, совсем не исчезла.

- Что-нибудь придумаем, - сказала Наталья. - Есть у меня на примете парочка баров. Далековато отсюда, конечно. Ничего, доскачем.

- Ага, - согласилась Светлана.

- Ты иди, на пару опоздаешь, - подтолкнула её Малькова и вздрогнула. Прямо над ухом громко, дребезжаще запел звонок.

Вся переполненная спокойной радостью, Светлана отправилась на занятия. Но заниматься в тот день уже не могла. От каждого преподавателя умудрилась схлопотать по несколько замечаний. Подумаешь! Чего стоят замечания, если скоро они с Мальковой будут сидеть за столиком. Вдвоём, как прежде. Всё-всё надо из Натки вытрясти. Сколько нужно ей рассказать! Светлана не замечала, что улыбается своим мыслям. Тепло улыбается, солнечно. Рассеяно озарила улыбкой Королёва и Катина. Те онемели. Поделилась улыбкой со Скворцовым. Лёха растерялся. Осветила всю группу. Народ смотрел на неё озадаченно, заинтересованно. Светлана и не подозревала, до чего красила, преображала её эта задержавшаяся на лице рассеянная улыбка, насколько в одночасье переменила она устоявшееся за годы отношение однокурсников. Не заметила и того, какими глазами смотрел на неё Овсянников. Взгляд его был тяжёл и жаден.

Она лихо увернулась от ни с того, ни с сего полезших к ней вдруг с разговорами ребят и девчонок. Никого при том не обидела. Сама удивилась своей ловкости. Раньше вот не получалось. Но мысли быстро переключились на встречу с Мальковой. Радостное оживление постепенно сменилось тревогой. Что, если Наталья уехала, не стала дожидаться? Бывали же случаи, когда Натка не дожидалась. Менялось её настроение, тут же менялись и планы. Чем дальше отходила Светлана от здания института, тем сильней её охватывали сомнения. К счастью не оправдавшиеся. Малькова ждала у метро. Подхватила под руку, пробормотала торопливо:

- Пойдём скорее, а то я замёрзла.

Повела незнакомыми улицами и переулками. Вот так вот. Проучился человек в институте почти пять лет, а окрестности его, оказывается, не знал на самом деле. Пару улиц Светлана знала, несколько дворов, любимую забегаловку, дорогу до метро и ничего кроме. Ненадолго накатил стыд. Потом девушка нашла себе веское оправдание. Москву только экскурсоводы могут знать хорошо. И то один центр. В пределах Садового кольца. Слишком уж город огромный. Два-три района ещё куда ни шло, можно освоить, а большее дано любителям-краеведам и таксистам в силу их работы. И нечего было тратить драгоценные минуты общения с Мальковой на глупые угрызения совести.

Бар оказался почти совсем пустым. Это радовало. Никто не помешает. Наталья угощала, расплачиваясь долларами и немецкими марками. Кроме кофе заказала бутерброды и по двойной порции мартини, но не с привычным апельсиновым соком, а с "Боржоми".

- Апельсиновый сок вкус уничтожает. А "Боржоми" подчёркивает, делает пикантным, - безапелляционно заявила она.

Светлане неожиданно вспомнилось, что раньше Малькова предпочитала "Кровавую Мэри". Делала её сама, отдельно заказывая водку и томатный сок. Специально для любимого коктейля всегда имела при себе белейший, свежайший батистовый носовой платок. "Мэри" у неё получалась чётко разделённой на несколько слоёв. Теперь, выходит, Наталья перешла к мартини. Мальчик-бармен вытянул шею, насторожил по-собачьи уши, прислушиваясь к словам Мальковой. Интересно, если бы Наталья не была упакована в добротное, откровенно заграничного происхождения кашемировое пальто, если бы в её шикарном, натуральной мягкой кожи портмоне только родные деревянные рублики наблюдались, встал бы бармен в охотничью стойку? Едва ли.

Они сидели долго, накачиваясь мартини и закусывая не слишком аппетитными, зато страшно дорогими бутербродами. Кофе давно остыл. К нему не притронулись. О делах Светланы не говорили, обсуждали мальковские. Наталья выходила замуж. За немца. Уезжала с ним в Германию, где у будущего мужа имелся свой собственный вполне доходный бизнес. В институте Малькова появилась зачистить "хвосты" и добиться досрочной сдачи "госов". Дело казалось невероятно трудным, почти невыполнимым. Но с мальковской пробивной энергией, с мальковской напористостью можно и горы своротить.

- Куда ты торопишься, Натка? Учиться осталось совсем ничего. Окончила бы институт спокойно. А уж потом езжай себе куда вздумается. Что, твой Ганс или Фриц, или Иоганн, кто он там, подождать не может? Как его, кстати, зовут?

- Аксель. Аксель Мюллер. Только не смейся, - Наталья предупреждающе-строго взглянула на Светлану. Вовремя взглянула. Та действительно хотела вслух вспомнить какой-нибудь глупый анекдот про Штирлица или о прыжке в фигурном катании. Успела сдержаться.

- Значит, теперь ты будешь фрау Мюллер. И когда?

- На следующей неделе. Извини, в свидетельницы не зову. Не могу.

- На следующей неделе, - Светлана притворилась задумчивой, дабы не показать обиду. - Уж больно твой Мюллер торопится.

- Это не он торопится. Это я его тороплю. Хочу побыстрее уехать.

- Хочешь уехать? - Светлана растерялась. - Зачем? Почему?

Мысль о том, что Малькова уедет из страны навсегда, бросит её, Светлану, одну, без возможности пусть изредка прибегать к дружеской поддержке, была непереносимой.

- Ты посмотри, что в стране творится! - Наталья сделала изрядный глоток мартини. - Мне пацаны с истфака популярно объяснили. ППНК - период первоначального накопления капитала. Передел собственности, если проще и применительно к нашей стране. Какие-то крыши, наезды, братки с утюгами, стрелки, разборки. Там стреляют, там взрывают, там ларьки громят. Новые русские эти с беэмвухами, с цепями в кулак толщиной на шее. Мы для них и не люди вовсе. Это что, жизнь? А цены? А работа? Куда после института идти? На рынок, торговать? Или в челноки податься, чтоб себе нормальный уровень обеспечить? Или на панель? Так я там уже побывала. Спасибо, больше не хочется.

- Как? Как побывала? - потрясённо замерла Светлана. - Когда?

- Так и побывала, - Наталья вылила в себя остатки мартини и сделала бармену жест "повтори". - Осенью. В конце сентября и октябре, когда с Дроном полаялась. Назло ему туда пошла. Показалось, что терять уже нечего, так хоть деньги заработаю. На счастье, через три недели меня Аксель снял. И началась у меня, Ветка корявая, совсем другая жизнь.

Подошёл бармен. Принёс ещё два бокала с мартини и бутылку минералки. Малькова замолчала. Ждала, пока бармен отойдёт. Потом продолжила:

- Опыт у меня куцый, с гулькин нос. Но и его за глаза хватило. Так куда же нам, девочкам, подаваться прикажешь? Ой, только не говори мне про совместные предприятия. Я уже и там поболталась. Обстановку представляю. Нет, пока этот грёбанный ППНК не закончится, в нашей стране делать нечего. Минувшей осенью, когда Белый дом штурмовали, я на Тверской ошивалась. Ты когда-нибудь видела остервеневших бабок с автоматами? Нет? Я до сих пор забыть не могу. В этот раз до гражданской войны не скатились. А в следующий? Через полгода, через год?

Светлана, пришибленная мальковскими новостями, помолчала задумчиво. Ответила, вдохновлённая неожиданно всплывшими в памяти обрывками из курса школьного обществознания:

- Натка, этот ППНК может длиться очень долго. Знаешь, сколько он в Англии длился? А в Америке?

- Да мне плевать, - непримиримо отозвалась Малькова. - Я жить хочу. Понимаешь? Хочу нормально жить. Без всего этого дерьма. Чтоб никаких братков, перестрелок. Чтоб чисто вокруг было, ухожено. Дорогие вещи хочу покупать. Собственный дом хочу иметь. И знать, что никто его у меня не отнимет: ни бандиты, ни государство. У нас ведь жить надо сегодняшним днём, неизвестно каким завтрашний окажется. Скинут завтра коммунисты Ельцина, поставят демократов к стенке и что? Опять переворот? Или того хуже, гражданская война? Нет, Ветка, не переубедишь.

Возразить Светлане было нечего. Она никогда не пыталась заглянуть в завтрашний день, никогда не интересовалась политикой, социалкой. Жила, словно в очерченном круге, за который не проникала жизнь других. И думала, что Малькова такая же. Умом сейчас Светлана понимала: частично Наталья права. Но до конца согласиться с ней не могла. Она же умудрялась как-то жить, не пересекаясь с братками в малиновых пиджаках, не попадая в разборки. Никто не наезжал на неё, на её родителей и знакомых. Телевизор смотрела, газеты читала, соседи иной раз кое-что при ней обсуждали. Только всё это шло в стороне от Светланы. Разве мама периодически, возвращаясь с недавно появившегося в их районе оптового продуктового рынка, сообщала трагическим голосом, на какую немыслимую сумму подорожала бутылка постного масла или килограмм риса. Разве вот материальное положение её семьи постепенно ухудшалось. Да ведь не хлебом единым... Денег на приличную жизнь не хватало - это правда. Но не будет же бедственная ситуация продолжаться вечно? Сейчас плохо жилось большинству, тем, кто не хотел рвать, хапать, давить окружающих. И потом, что называть приличной жизнью? У каждого своё представление.

- Получается, ты своего немца не любишь, - констатировала Светлана. - Ты по расчёту замуж идёшь. Тогда почему не за итальянца, француза, американца?

- Ой, я тебя умоляю! - простонала Малькова. - Я тебе что, та самая интердевочка из кино, которой хоть бы и за финна, лишь бы из родной страны? Французы, между прочим, жадные до ужаса. Они, Ветка, свою скупость обаянием прикрывают, поскольку больше нечем. Итальянцы чересчур темпераментные. Настрогает мне макаронник десять детей, и буду я в пелёнках ковыряться. Спасибочки. Америкашки на работе зациклены, на успехе, на судебных процессах. Чуть что не так - судиться бегут. Оно мне надо?

- Немцы, говорят, тоже очень расчетливы, - вздохнула Светлана.

- Расчетливы, но не скупы, - Малькова хмыкнула. - Откуда, думаешь, у меня дорогие шмотки, деньги в кошельке? Они просто не транжиры. Зато солидны, надёжны. У них везде чистота, порядок, уважение к труду. Всё основательно, качественно. Считаешь, не смогу приспособиться? Уже приспособилась.

- Ну, хорошо, а как же Дрон? - в последней, отчаянной надежде, затаив дыхание, спросила Светлана.

- А что Дрон? - боевой задор слетел с Натальи моментально. Голос стих. Глаза перестали яростно блестеть. - Девки сказали, он с тобой роман крутит. Вот и вся его любовь. Быстренько кончилась...

- Ты что?!! - Светлана аж задохнулась от возмущения. - Да он со мной только из-за тебя общается. Я для него - живое напоминание. Знаешь, что он мне один раз сказал? Знаешь?

Малькова отвела глаза в сторону. На подругу не смотрела. Молчала. Лицо закаменело.

- Что сейчас готов жениться на тебе в десять минут! - выпалила Светлана, совершенно не обманувшаяся показным безразличием Натки.

- Что-то новенькое, - глухо отозвалась Наталья, всё ещё смотря в сторону. Достала из пачки длинную и тонкую коричневую сигарету с ментолом. Закурила, красиво выпуская дым из ноздрей - изящными струйками. - Свежо предание, но верится с трудом. Мне он совсем другое пел. Зачем, мол, жениться, когда и так хорошо? Ещё говорил, что на таких, как я, не женятся. Такие в любовницы годятся, не в жёны. Ещё говорил...

- Это он сдуру, Натка! - перебила Светлана. - Он же не думал, что может тебя потерять. Ему, знаешь, как плохо без тебя?!

- Ему и со мной плохо было.

- Нет, - отрезала Светлана. - С тобой ему было хорошо, а без тебя плохо. И ведь ещё не поздно. Я вас помирю, хочешь?

Ответа пришлось ждать долго. Малькова курила, сосредоточившись на своих мыслях. Глаза её потихоньку наполнялись влагой. Казалось, совсем немного, совсем чуть-чуть и прольётся солёная влага на тронутые румянами щёки растаявшим градом. Светлана вздохнуть боялась. Вдруг спугнёт Натку, и та что-нибудь не то, что-нибудь неправильное надумает. Плачущую Малькову она никогда до сей поры не видела. И нынче видеть не хотела. Осторожно перевела взгляд на барную стойку, на полки за ней, где под яркой электрической подсветкой переливались бутылки с разноцветными жидкостями. Сплошь ликёры. Светлане ликёры не нравились, и мода на ликёры не нравилась. Оставалось надеяться на недолговечность ликёрного поветрия.

- Ветка корявая, какая же ты глупая! - голос Мальковой еле слышно дрогнул. Светлана опять посмотрела на подругу. Та быстро хлопала густо накрашенными ресницами, промаргивая слёзы.

- Нельзя нам вместе. Сопьёмся мы, - голос Натальи сейчас был глуховато-хрипловат, но больше не дрожал. - Дрон первым и сопьётся.

- Ну, да... - усмехнулась Светлана, несколько снисходительно усмехнулась. - Он, если хочешь знать, не пьёт давно. Бросил. У него и пивное его брюшко исчезло. Ты не в курсе просто.

- Это ты не в курсе. Так и раньше было. Когда мы с ним разбегались недельки на две, на месяц, он в завязку уходил. А когда сходились, по новой начиналось. Нет, вместе мы с ним оба сопьёмся. И он первый.

Спорить не приходилось. Надо же, они, оказывается, не один раз расставались. Светлана не знала. Со стороны незаметно было, а Наталья никогда ей не жаловалась, не рассказывала ничего толком. Получается, между Мальковой и Дроном постоянно трения происходили, а никому невдомёк.

- Ну, ты хоть встреться с ним, объяснись. Попрощайся. Как я ему скажу, что ты появлялась и не захотела его видеть? Уезжаешь навсегда? Так и скажи ему об этом сама, чтоб не ждал. Чтоб не надеялся на чудо.

- Может, ты и права, - задумчиво проговорила Малькова. - Всё равно я думала перед отъездом проставиться. Тебя позвать, нашу компанию старую. Распрощаться с прежней жизнью и с чистой совестью поехать в новую.

- Только без Мюллера твоего.

- Ему не понравится, если без него.

- Ничего, потерпит. При Мюллере ребята любую пакость учудить могут. И потом, что делать солидному немецкому бизнесмену на пьянке российских студентов? Экзотики поднабраться?

- Ладно, обмозгую, - Наталья стрельнула в Светлану колким взглядом, щёлкнула пальцами, подзывая бармена. - Рассчитайте нас, юноша.

"Юноша"! Светлана хихикнула. Малькова в привычном репертуаре. Не может, как сама же и говорит, не приколоться. Бармен по виду абсолютный их ровесник. Ко всему прочему, он не подойдёт за деньгами. Не принято. Надо им к барной стойке идти. Как бы не так! Попирая все принятые в последние годы нормы и правила, бармен возник подле Мальковой на счёт раз.

Расставались девушки совсем в ином настроении, чем встретились. Светлана - изрядно опустошённая, без начальной радости. Наталья - потеплевшая, подобревшая, погрустневшая, но с проскакивающими иногда прежними задорными искорками в глазах.

Дрон возник в институте на следующий же день. Сразу отвёл Светлану в сторонку. Спросил прямо, без предварительных заходов:

- Скворцов сказал, Натаха объявилась?

Светлане и в голову не пришло утаивать от него свою встречу с Мальковой. Да и Наталья не просила её молчать. Дрон слушал, не проронив ни слова, морщил лоб. По лицу было видно, что ему тяжело, что он старательно загоняет боль внутрь. На все рассуждения Светланы одно только и бросил с досадой:

- Да пошла она! Пусть катится в свою Германию. Не заплачем.

Убеждать его, уговаривать не имело смысла. Надо дать человеку время, чтоб остыл, перестал себя накручивать. Никогда раньше не понимавшая подобных вещей, сейчас Светлана чувствовала это ясно и определённо. Наталью она видела несколько раз. Та неожиданно появлялась, пролетала метеором и стремительно исчезала, оставляя за собой сноп искр. По курсу поползли слухи, что ей удалось выбить "досрочку". Однажды недалеко от метро Светлана увидела Малькову с Дроном. Они стояли рядышком, так сказать, нос к носу, и, опустив головы, что-то по очереди говорили друг другу. "Что, Иванушка, не весел? Что ты голову повесил?" - вспомнилось девушке из давно забытой детской сказки. Похоже, ребята выясняли отношения. Светлана не решилась подойти. И никогда впоследствии у неё не повернулся язык спросить у обоих, до чего же они тогда договорились.

Светлана считала, что никогда больше не увидит Наталью, ведь Малькова уезжала навсегда, возвращаться не собиралась ни под каким предлогом. Нужно было приучаться жить без неё. Собственные дела тоже требовали внимания. Близилась весенняя сессия, за ней - госэкзамены.

В двадцатых числах апреля Светлана ездила в центральное институтское здание на Малой Пироговке, сдавала в библиотеку кое-какие книги. На обратном пути у станции метро "Фрунзенская" столкнулась с Овсянниковым. Он словно специально её ждал. Обрадовался. Схватил за руку. Повлёк в метро. У Светланы появилось ощущение, что они давно не виделись. Действительно, за переживаниями, связанными с отъездом Натальи, с рассыпающейся на глазах любовью друзей, она в последние недели не замечала никого и ничего. Ходила под впечатлением последнего совместного сабантуя, организованного Мальковой в честь отъезда в Германию. Сама Наталья последний междусобойчик обозвала "отходной". Ни в какой кабак она друзей не повела. Накрыла "поляну" у себя дома. Ей казалось, что друзья-приятели налижутся до неприличия и по обыкновению примутся дебоширить, изобретать разные непристойные шутки. Зря надеялась. Нализался до поросячьего визга один Дрон. Остальные вели себя чинно, сдержанно, словно посторонние. Никто не додумался напомнить славные, канувшие в прошлое денёчки:

- А помнишь, Натаха, как мы...

Осталось неясным, поняла ли Наталья, что для ребят она успела стать чужой, полностью отрезанным ломтём. Светлана же почувствовала это чётко, изо всех сил стараясь сгладить некоторую царившую за щедро накрытым столом натянутость. Пыталась веселиться сама и веселить остальных. Получалось у неё плохо. Ждала поддержки от Дрона, уже привыкла её получать при необходимости. Не дождалась. Дрон пил одну рюмку за другой, налегая на жидкости повышенной крепости, в общем разговоре практически не участвовал. Если спрашивали, отвечал. И то через два раза на третий. А так мычал нечленораздельно, поводя могучими плечами. Наталья держалась крепко. Но и она через пару часов тихого, похоронного застолья была на грани истерики. Светлана, заметив это, постаралась быстрее увести ребят. Никогда раньше к её словам не прислушивались. Но тут потянулись за ней, как цыплята за наседкой. И распрощались дружно на улице, прямо у подъезда Мальковой. Разбежались в разные стороны со скоростью перепуганных тараканов. Вроде и неспешно, а не догонишь. Светлане вместе со Скворцовым пришлось заниматься благотворительностью - тащить на себе Дрона до самой двери его квартиры. В одиночку Скворцов точно бы не справился. Дрона не держали ноги. Он всем своим немалым весом рухнул на плечи ближайшему другу и Светлане. Глаза прикрыл, изредка невнятное что-то бормотал. Казалось, находился в полубессознательном состоянии. Но перемещать своё большое тело в пространстве не мешал. В метро даже помогал, из последних сил изображая относительно трезвого человека. К удивлению Лёхи и Светланы, в вагоне дремал чутко. Его не пришлось будить на нужной станции. Но на улице опять расслабился, опять навалился на плечи друзей всей своей тяжестью. У Светланы онемели рука и шея. Хорошо, идти от метро до нужного дома было недалеко. Неожиданно Дрон открыл глаза и сказал почти трезвым голосом:

- Дура... Какая Натаха дура... - вырвался из поддерживающих его рук, буркнул, - Пустите... сам дойду... здесь уже близко...

Сделал несколько неверных шажков, запнулся и точно бы рухнул, не успей Светлана с Лёхой его подхватить. От того вечера у Светланы в памяти осталось лишь удивление при виде родителей Дрона. Они показались ей маленькими, суховатыми. Особенно, когда принимали на руки пьяного в усмерть сына. Девушке пришло на ум не слишком тактичное, однако, вполне справедливое сравнение: мыши родили гору. Впрочем, родители Юрки ей понравились. Тихие, спокойные, доброжелательные. Не суетились, не причитали и не охали. Невозмутимо приняли малоподвижную тушу. Вероятно, такое случалось неоднократно. Вот они и привыкли. Отец, Петр Георгиевич, ловко подхватил чадо подмышки и поразив неожиданной силой при столь невзрачной конституции, поволок Дрона вглубь квартиры. Мать, Полина Ивановна, настойчиво приглашала Светлану и Скворцова зайти хоть на четверть часика. Отчаявшись уговорить, спросила с несмелой надеждой:

- Но это всё? Она точно уезжает? Они больше не увидятся?

Было совершенно очевидно, что под неопределённым "она" Полина Ивановна подразумевала Наталью.

- Точно, - буркнул по своему обыкновению Скворцов.

- Ну, слава богу, - вздохнула милая маленькая женщина. И Светлана заметила, как у неё дёрнулась рука - перекреститься. Дёрнулась и вернулась на место.

Наталья уехала. Светлана не знала день отъезда. Ну, и хорошо. Долгие проводы - лишние слёзы. Без того душа изболелась. Родители тревожились. Видели, что у дочки с осени дела идут кувырком. Пора, пора было заняться своими делами.

И вот они, эти дела, взяли её возле метро за руку, повлекли в уютный вестибюль станции. Светлана будто проснулась наконец. Обнаружила, что на улице, похоже, весна, рядом Овсянников и не так уж всё плохо, как представлялось.

Они с Алексеем стояли на двигающемся вниз эскалаторе. Алексей находился на ступеньку ниже и, тем не менее, глаза его по уровню были выше глаз Светланы. Она с удивлением поняла, что не знала раньше, каков цвет глаз у Овсянникова. Неопределённый, оказывается. Почему-то такой цвет было принято называть зелёным. Намёк на лёгкую зелень, конечно, имелся. Но только намёк. После общих, ничего не значащих фраз Алексей вдруг небрежно поинтересовался:

- Тебе Дрон говорил, что я женат?

- Нет, - опешила Светлана. - Но я знаю. Мне Королёв говорил. Давно уже, зимой.

- Ну, так я развёлся благополучно. О чём тебе и сообщаю.

- Поздравляю, - растерянно пролепетала Светлана. - Буквально поветрие какое-то на разводы. Сперва Катин, потом ты. Но я-то здесь причём?

- Выходи за меня замуж.

Вот так взял и ляпнул. Без предисловия. Прямо на эскалаторе. У Светланы под ногами ступенька качнулась. От неожиданности она шлёпнулась на эту самую ступеньку мягким местом. Смотрела Алексею в лицо снизу вверх, таращилась испугано. Хорошо, на "Фрунзенской" эскалаторы длинные. Хватило времени и в себя прийти, и на ноги подняться, и в глаза Алексею засмотреться - не шутит ли? Не шутил, однако.

Быть невестой у Светланы получалось с трудом. Она тихо обмирала от счастья, вся сосредоточившись на одном объекте - Алексее. Остальное - люди, события, - дружным косяком шли в стороне от её сознания. Родителям Алексей не нравился. Ангелина Петровна высказывалась в том роде, что не нашего он поля ягода. Аркадий Сергеевич считал будущего зятя чересчур скользким и тёмной лошадкой. Но активно не отговаривали. Старались не мешать. Пусть дочка будет счастлива.

Галопом промчался май. За маем - июнь. Немного пришла в себя Светлана тогда, когда ей в торжественной обстановке вручали диплом. Увы, не красный. Новенькая дерматиновая корочка диплома вкусно пахла клеем. На вкладыше по всем предметам чёрными чернилами были выведены "хорошо" и "отлично". Почерк у заполнявшего вкладыш человека выглядел округлым и красивым. Пятёрок всё же обнаружилось значительно больше. Светлане хотелось поднести диплом совсем близко к лицу и нюхать его, нюхать. Может быть, даже - вот детское желание! - лизнуть уголок. Вдруг на обложке ещё сохранились остатки клея? Лизнуть и немного почистить ноготком, а то вроде еле заметные белёсые пятнышки просматриваются на синем дерматине. Алексей сидел рядом, за ходом торжества не следил, рассказывал ей о своих перспективах. Это он в первый раз делился серьёзными планами. У Светланы же, как выяснилось, никаких планов в помине не было. И только в этот момент она осознала важность происходящего. Институт окончен. Беззаботное время, когда можно не думать ни о чём, кроме учёбы, закончилось. Надо искать работу. Но где? Какую? Через месяц она выходит замуж. К свадьбе тоже надо готовиться. А как?

Декан остановил её внизу, на первом этаже, сразу после окончания торжественной части. Начал по-отечески ругать за четвёрки в дипломе, за не лучшим образом сданные госэкзамены.

- Что на вас нашло, Кравцова? - добродушно возмущался декан. - Что вы себе думали?

- Я? - пробормотала не ожидавшая отповеди Светлана, брякнула невпопад, - Я замуж выхожу...

Декан расстроено махнул рукой, пошёл прочь, не кивнув на прощание. Девочка подавала такие надежды! А-а-а... О чём можно говорить с юным созданием, собравшимся замуж и, кажется, по любви? Ни о чём серьёзном. Разве о женихе, о совместных жениха и невесты планах на будущее. Светлана и об этом говорить не могла. В голове образовалась звенящая пустота, не позволявшая нормально принимать, обрабатывать поступающую из внешнего мира информацию.

Алексей не разрешил ей отметить получение диплома с однокурсниками. Дрону, подошедшему с повторным приглашением, объяснил достаточно миролюбиво, но с нотками тайного злорадства в голосе:

- Мы хотим только вдвоём, Юрик. Чтобы никто не мешал.

- Так Светка ж деньги сдавала.

- Деньги? - Алексей на минутку задумался, собрал кожу на лбу тонкими морщинками. - А деньги вы назад отдайте.

- Спятил? Всё уже потратили, - изумился Дрон.

- Соберите и отдайте. С миру по нитке - голому рубаха, - пожал плечами Алексей.

- Да, ладно, какие там деньги! - вмешалась Светлана. - Ничего не нужно возвращать. Забудь об этом, Юр.

- Как это не нужно? - Алексей просверлил Светлану возмущённым взглядом. - Это теперь наши общие деньги. Забыла? Тебе они не нужны, а вот нам пригодятся.

"Нам" у Алексея прозвучало значительно. Светлане, в сущности, хотелось отпраздновать окончание института вместе со всеми. Уж Дрона с неотступным Скворцовым хотелось видеть точно. И не нужны ей были те деньги. Однако, прозвучало коротенькое словечко "нам", и Светлана не стала спорить с женихом, промолчала. Решила, ему виднее. Вон, у него уже и планов на будущее целая гора. Не то, что у неё.

Дрон отошёл. Светлана кинула взгляд в его сторону. Осмелев, выпалила Алексею:

- Подожди, я сейчас...

Полетела догонять ушедшего с обидой в очах Дрона. Извинялась, заглядывая ему в лицо, объясняла. Номер домашнего телефона попросила. Так, на всякий случай. Дрон оттаял немного.

- Ладно, Светка. Я понимаю: тебе не до нас. Чего там. Но ты тоже, смотри, не расслабляйся. Звони, если что.

Светлана повернула назад, к недовольно хмурившемуся Алексею, когда Дрон окликнул её:

- Слышь, Свет?!

Она обернулась.

- Ты... это... - Дрон замялся, глянул смущённо. - Не ходила бы ты замуж за этого? Не нравится мне он...

Ну, да, конечно. Вместе с Алексеем пивом наливаться - нравится. А Светлане замуж за того же Алексея идти - нехорошо, не нравится. Где логика у парней? Светлана неопределённо мотнула головой вместо ответа. Улыбнулась на прощание. Дрона потом она не видела долго, очень долго.

В день получения диплома Алексей таскал её по городу до вечера, искал подходящее кафе. В одном ему не нравилась внутренняя обстановка. В другом они слишком долго ждали официанта, не дождались, ушли. В третьем цены были запредельные. В четвёртом кантовалось много братков. Лишь когда начали опускаться на город зеленоватые июньские сумерки, жара спала, и потянуло лёгкой прохладой, улицы украсились неоновыми разноцветными огнями, Алексей смог определиться с кафе. Светлану давно охватило безразличие. У неё опухли и гудели ноги. Каждый шаг отдавался в ступнях острой кинжальной болью. Никогда раньше не доводилось ей столько ходить пешком. Да ещё в туфлях на высоком каблуке, совершенно новых, не разношенных. Она молча терпела, не жаловалась. Но ведь должен же Алексей сам заметить её страдания? Не заметил, однако. Всю дорогу заново повествовал о своих планах, размахивая одной рукой. Другой рукой покровительственно обнимал невесту за плечи. Знакомые обещали пристроить его на телевидение. Широченные перспективы открывались. Нет, сначала надо было поработать осветителем в одной из программ, а уж потом... Для жены он со временем присмотрит тёплое местечко. Но это со временем. Светлана поддакивала, пытаясь мысленно представить их будущую совместную жизнь. Не представлялось как-то. По словам Алексея выходило, что днями и ночами он будет пропадать на работе. А она, Светлана? У окошка, видно, сидеть придётся, милого дожидаючись. Ей тоже, кстати, на работу бы надо устроиться. Пусть на временную.

- Какая работа перед свадьбой? - не понимал Алексей. - Потом. Всё потом.

А пока он водил её в театр, в кино, к друзьям. От театров девушка получала удовольствия меньше, чем ей хотелось бы. Театральные коллективы словно соревновались в авангарде и абсурдности. Актёры бестолково метались по сцене, иной раз совсем не к месту устраивая стриптиз, орали разом, и половина текста не была понятна уже первым рядам зрителей. Режиссёрские поиски нового в театральном искусстве, зачастую отдающие элементарной пошлостью, утомляли Светлану уже к концу первого действия. Алексей объяснял ей, дурочке непродвинутой, что это не московские коллективы, гастролёры, и надо им делать скидку на провинциальность - это раз; что просто период сейчас такой, переходный, все ищут новые формы, новое содержание, со временем успокоятся, вернутся к проверенным десятилетиями стандартам - это два; что в изобразительном искусстве дела обстоят много эпатажнее - это три. Были среди его аргументов номера четыре, пять, шесть и так далее. Непродвинутая дурочка Светлана имела собственное мнение. Зачем косить на провинциальность, когда вся страна за Москвой тянется, чуть из штанов не выпрыгивает. Она переставала слушать жениха. Думала о своей полной несхожести с ним. Не находилось у них точек пересечения или, на худой конец, соприкосновения. Может, потом появятся, в процессе совместной жизни? Ведь не зря же говорят, что противоположности сходятся. Значит, почва для этого существует.

С друзьями Алексея Светлана тоже быстро утомлялась. Она была девочкой консервативной. Новые течения, веяния, писки принимала с трудом и далеко не все. Среди бескомплексной, раскованной молодёжи ей становилось морально тяжело. Бескомплексность воспринималась обыкновенной невоспитанностью, нечуткостью к другим. Сама она становиться такой не желала. К её замешательству, Алексей в некоторой степени гордился ею. Уверял, что она выделяется из толпы, что очень индивидуальна. Он вообще любил всё особенное, редко встречающееся, такое, какого не могло быть у других.

- Когда ты познакомишь меня с родителями? - спросила она однажды. Росло в ней подозрение, что его родители не в курсе дел сына. Спросила без нажима. Робко так поинтересовалась. Незаметно рядом с ним перестала ощущать себя самостоятельной личностью, уступала на каждом шагу. Будущий муж уверенно лидировал в их нарождающемся союзе, диктовал условия с непередаваемым словами превосходством.

- А тебе это надо? - Алексей насмешливо щурился.

- Ну как? - она неуверенно пожала плечами. - Некрасиво ведь получится. Сын женится, а они даже не знают, на ком.

- Вот и пусть бы себе не знали, - Алексей хохотнул, отвернув лицо.

- Нет. Это нехорошо, неправильно, - заупрямилась вдруг Светлана. Она и сама не понимала, с чего решила настоять на знакомстве.

- Ладно. Будут тебе мои предки, раз очень хочется, - неожиданно легко согласился Алексей. В глазах его промелькнули нехорошие искорки.

Настал день, когда суженый-ряженый с таинственным видом повёз её к себе домой. Светлана всю дорогу волновалась. Соображала, как ей лучше себя вести, о чём говорить, вспоминала правила этикета. Переживала, что бедненько одета, незатейливо причёсана. А если она не понравится, придётся не ко двору? Нет, о неприятном думать не хотелось. Всё должно получиться хорошо.

Они пробирались через неуютные дворы одного из спальных районов. Многоэтажки, облицованные мелкой цветной и белой плиткой, нависали над головой. И кто только придумал отдающее чиновничьим снобизмом название "спальный район"? В подобном месте жить не захочется. Спать тоже. Дома небо закрывают. Между ними ветрина свищет, как в трубе. Интересно, бывает ли во дворах солнце? Наверное, бывает. Дворы большие. Кривые, тощенькие деревца, растущие из совершенно истощённой, похожей на спекшийся цемент земли, не могли дать настоящей тени, порадовать глаз пышными кронами. Трава чахлая, замусоренная, с большими вытоптанными проплешинами. Почти голые детские площадки, украшенные цветными металлическими конструкциями, призванными изображать качели, карусели, горки, прочие снаряды и развлечения, казались неуютными, страшненькими на вид. К чему, спрашивается, детям модный у взрослых минимализм? Разве только в мини-футбол на таких площадках гонять и не больше. Ещё подросткам для распития спиртных напитков некоторое удобство. Алтуфьево Светлана раньше представляла себе совсем по-другому. Очень точное название кто-то там наверху придумал. И впрямь, сюда можно только спать приезжать. Поужинать, принять душ, рухнуть в постель. Утром скоренько позавтракать и, не глядя по сторонам, чтобы не травить сердце, бежать к остановке, готовясь штурмом брать двери автобуса. Как жаль, ведь ей придётся сюда переехать. Вопрос о месте дислокации их будущей семьи Алексей решил сразу и однозначно. Обсуждению его решение не подлежало.

Светлане казалось, что Алексей должен бы жить в другом месте. Где-нибудь на престижном Кутузовском проспекте или в районе Садового кольца. У него наблюдались замашки мальчика из высокопоставленной семьи. Он просветил: родители отделили его в связи с женитьбой. Сумели надыбать отдельную квартирку за государственный счёт в обход всевозможных очередей. Правильно сделали. Очень своевременно. Молодые должны зависать отдельно от предков. Во избежание различных недоразумений и конфликтов. Чудно. Светлана вовсе не собиралась конфликтовать с его отцом или матерью. Может, его первая жена страдала большими претензиями? Даже если и так, всё равно она вернулась назад, к своим родителям.

Квартира оказалась небольшой, - в самый раз для двоих, - выглядела уютно. Алексей отомкнул дверь, щёлкнул выключателем и, пропуская Светлану вперёд, сказал:

- Проходи. Маман где-то через часик подскочит. Отец и того позже. Кое-какое время у нас есть. Давай, пока осваивайся. Кофе выпьем.

Выражение его лица Светлану насторожило. Она мало что позволяла ему, как мужчине. Удерживал непонятный страх. Не рассчитывает ли он, вот сейчас, пока не приехала его, как он сам выразился, маман... Додумать тревожащую её мысль Светлана не решилась. Скинула босоножки, повесила сумку на один из пустующих рожков вешалки в стиле "ретро", прошла в комнату. Ух, ты... Уютно. Мебель какая... Шторы... Ни у кого таких не видела. Неужели здесь ей предстоит жить? Сидеть в низких креслах. Смотреть телевизор, пользуясь пультом управления. Дома имелся старенький "Рубин". Без всякого пульта. А здесь "японец". Вдруг она не научится пользоваться? Сломает что-нибудь?

Она ходила от предмета к предмету, оглядываясь на Алексея. Он стоял в дверном проёме, снисходительно улыбаясь. Подобно расчувствовавшемуся от собственного благодеяния и её опасливого восхищения спонсору. Ждал бурных восторгов. Светлана молчала. Бурно восторгаться мешал запах другой женщины. Не собственно запах, а еле уловимое ощущение недавнего её присутствия. Ничего, вроде, от первой жены Алексея в квартире не просматривалось, никаких забытых тапочек, косметики, побрякушек, никакого застарелого аромата духов. Но в подборе вещей, в цветовой гамме, в определённом уютном порядке прослеживалась женская рука. Не было смысла пытаться представить себе, какая она, эта женщина. Вон на стене в необычной рамочке её фотография. И вон ещё. А на этом снимке они вместе с Алексеем. Расцвели счастливыми улыбками. Светлана медленно переполнялась обидой. Что же это он, не мог фотографии убрать? Значит, всё ещё любит её, свою первую жену. Светлана, по всему, в качестве заменителя идёт. Диабетики так сахар ксилитом заменяют. Ого! А здесь она не столь красива. Располневшая, с более широким лицом, но с малышом на руках. У него, оказывается, есть ребёнок. А он промолчал, не сказал. Вообще ничего о себе не говорит, уводит в сторону. От неё требует отчёта и в незначительных мелочах, сам же...

- У тебя есть ребёнок?! - Светлана очень быстро повернулась к Алексею и прямо взглянула ему в лицо. Не дала времени сообразить, подготовиться.

- Сын, - улыбка начала сползать с его губ. Выражение глаз поменялось. Теперь на неё был устремлён тяжёлый взор человека, который знает, чего хочет, и не позволит собой управлять. По крайней мере, женщине.

- Сколько ему сейчас?

- В августе год будет.

- В августе? Когда у нас свадьба?

Светлана растерялась. Она всегда считала, что мужчина, предавший одну женщину, способен предать и другую. Был бы повод. Каждое новое предательство даётся всё легче. И для него уже не ищутся серьёзные оправдания, не подводится солидная теоретическая база. Нужен ли ей муж, который бросил жену с грудным младенцем? И ради кого? Ради неумной, несуразной, неуклюжей фитюльки. Уходить немедленно. Вот сейчас повернуться и уйти навсегда. От него уйти? От того, под чьим взглядом, неважно, весёлым, лёгким или хмурым, ноги подкашиваются, дыхание перехватывает? От того, чьи поцелуи в невменяемое состояние приводят? Посоветоваться бы. Только с кем? Родители обрадуются. Это ясно. Алексей им с самого начала не нравился. Натальи нет. Уехала. С Дроном? Распалась их дружба. Светлана сама виновата. При последней встрече сказала, чувствуя себя предательницей, смотря куда угодно, только не в глаза Дрону:

- Юр, ты извини, я на свадьбу вас с Лёшей позвать не могу. Очень бы хотела, но...

- Овсянников твой против? - зло усмехаясь, перебил Дрон.

- Ага, - отчаянно покраснев, прошептала Светлана.

- Да я бы и не пошёл. Даже, если бы ты меня год уговаривала, - сплюнул Юрка. - И тебе не советую на эту свадьбу идти.

Помолчал. Смягчился.

- Приспичит если чего - звони.

- А ты? Ты тоже звони, - попросила она тогда.

- Не-е... Я - пас. Без меня как-нибудь...

Да, распалась дружба. И дружба ли то была? Они тянулись друг к другу по одной архиважной причине. Дрон для Светланы, Светлана для него были единственным звеном, связующим с Натальей. Прощальный и невольный подарок Мальковой близким ей людям. Подобно терпящим кораблекрушение, они схватились за один плотик. Жаль, плотик не выдержал тяжести третьего лица. Так что с Дроном теперь не посоветуешься. Он же ещё и позлорадствует, скажет: "Я тебя предупреждал".

Надо было Светлане всё-таки уйти. Подчиниться первому интуитивному порыву. Но пока у неё в голове мелькали разные соображения, Алексей многое понял по её лицу. Сделал невозможным отступление. Шагнул к ней. Процедил сердито:

- Она сама от меня ушла. Понятно? Сама. Я её не бросал.

И так же сердито, властно и жёстко притянул к себе. Крепко обхватил, не давая вырваться. Залепил ей рот своими губами, не давая слова сказать. Целовал долго, с ожесточением. Никогда раньше так не целовал. Наверное, раньше испугать боялся. А теперь - нет! Светлане нечем было дышать. День померк. Померкло сознание.


СТУПЕНЬ 2. ПЕРВЫЕ ШАГИ.


Жизнь не удалась. Это же надо? Просуществовать почти до двадцати четырёх лет и ничего не сделать, ничего не добиться! Ещё никем не стать, ничего не представлять из себя. До двадцати пяти лет осталось так немного. А дальше семимильными шагами начнёт приближаться старость. Светлана сидела на скамеечке детской площадки в одном из дворов неподалёку от дома. Рядом со скамейкой вылизывала лапу кошка. Не бездомная. В отличие от Светланы. Сквозь длинную шёрстку проглядывал ошейник. Наверняка, антиблошиный. Кошка вышла погулять, погреться на неярком осеннем солнышке, сделать вид, что охотится на голубей и воробьёв, пококетничать с окрестными котами. Потом она вернётся домой, вернётся к хорошенькому матрасику и блюдцу с молоком, нет, с вискасом, к любимому месту на подоконнике среди горшков с комнатными цветами. У Светланы по неизвестной причине сложилось твёрдое представление, что кошек кормят молоком, и они непременно подолгу сидят на подоконниках, глядя в окно. Она где-то слышала утверждение, будто кошки привязываются не к людям, а к месту. Наверное, это лучше и безопасней. Привязываться к людям чревато самыми разными неприятностями. В любой момент тебя подстерегают предательство и боль. Люди не любят себе подобных. Зато очень любят домашних животных. Хотя, бывает, и домашних любимцев предают. Например, отдают в хорошие руки, выкидывают на улицу или, упаси боже, отвозят в ветеринарку на усыпление. Вот в их подъезде одна жиличка, вдова малоизвестного художника, дама, так сказать, с претензиями, вдруг завела себе кошку какой-то модной египетской породы. Имя выбрала в соответствии с другой модой - Лукерья. И носилась со своей египтянкой, точно с писаной торбой. Но мода на экзотических кошек прошла. Лукерья превратилась в Лушку, была безжалостно выставлена за дверь и осталась, холёная и балованная, одни на один с суровой действительностью жизни. Светлана сама два месяца каждый вечер выносила в подъезд мелко нарезанные кусочки мяса, рыбы, курицы, колбасы на газетке, консервную банку с водой. Никакие призывы к совести, никакие упрёки на вдову не действовали. Так бы и сгинула Лушка. Да, к счастью, одна старушка из соседнего дома взяла её к себе, приговаривая: "Где двум кошкам место есть, и третьей уголок найдётся". Могла бы и Светлана взять кошку к себе. Вот именно, что к себе, не к родителям. И всё же с животными поступают плохо много реже, чем предают ближнего своего. Отчего так?

Несмотря на то, что светило солнце и день был не по-осеннему тёплым, Светлана подмёрзла. Надо не сидеть на лавочке в плохо знакомом дворе, а идти домой, к родителям, с нетерпением ожидавшим её. Домой. Нет, это не её дом. Это дом родителей. А где её? Её собственный? Нигде, получается. Странно. Потерять одно и не найти другого. Когда она вышла замуж и переехала к мужу, то в считанные недели перестала ощущать родительский дом своим. Но и мужнин своим не воспринимала. Вот так. Иметь крышу над головой и чувствовать себя бомжем. Невольно вспоминалась давняя встреча с двумя бомжами на железнодорожной станции. Как звали того дядьку? Профессор, кажется. Профессору повезло, его подобрали. Он оказался кому-то нужен. Подобрать Светлану никому и в голову не придёт. Не кошка Лукерья. Да и оскорбительно такое в её положении. Молодая, здоровая, крыша над головой есть, любящие родители. Только настроения совершенно упаднические. До чего всё неправильно устроено в подлунном мире. Может, просто Светлана неправильно устроена? Около месяца прошло, как она вернулась к родителям. И они были рады. Даже счастливы, если честно. Но у Светланы не получалось вновь прижиться на родной почве. Будто, переехав после свадьбы к Алексею, она сама себя вырвала от родителей с корнем. А надо было приживаться. Надо было. Требовалось начинать с чистого листа. Зачеркнуть прошлое. Забыть его, как плохой, тяжёлый сон.

Светлана поёжилась, заёрзала на скамейке и спугнула кошку. Та выгнула спинку, встряхнулась, пошла к ближайшему подъезду. Неторопливо пошла, всем видом излучая спокойную уверенность. Вот бы Светлане так. Ведь именно уверенности ей катастрофически не хватало - ни в себе, ни в людях, ни в завтрашнем дне. Интересно, все остальные в себе абсолютно уверены? Или притворяются? Светлане тоже тогда надо притвориться. Чтоб никто ничего не понял, не смог догадаться. Ой, сколько всего теперь надо! Развестись до конца. Работу найти. Устраиваться поудобней в новых обстоятельствах. Самое сложное - это, конечно, найти работу. Надо бы побыстрей. Не век же сидеть у родителей на шее.

Светлана вздохнула. Побыстрей вряд ли получится. Знакомства нужны, которых нет, хоть убей. Никаких. К Алексею за помощью обращаться нежелательно. В одном из последних разговоров он брякнул нечто нелицеприятное по данному поводу. Дескать, посмотрим, как ты без меня и моих связей жить сможешь. "Проживу" - тихо, но упрямо воскликнула тогда Светлана. Она представить себе не могла, что, как только шефу станет известно о её полном разрыве с мужем, он сразу потребует от неё увольнения по собственному желанию. Откровенный намёк "не уволишься сама, уволю по статье" заставил Светлану поторопиться с заявлением. Не особенно она и жалела. Деньги, конечно, неплохие. Многие мужчины меньше зарабатывали. Но статус! Что это за работа такая для девушки с хорошим образованием - секретарша? Подай, принеси, убери, пойди вон. Дурацкое требование носить исключительно мини-юбки и пользоваться косметикой, как индеец, вступивший на тропу войны, пользуется боевой раскраской. Скотские заигрывания, шаловливые ручки всех, кого ни попадя. Она, разумеется, ставила нахалов на место. Всё равно противно. Шеф отыгрывался. Светлана медленно обучалась работе с компьютером, с другой офисной техникой. И он от души орал на неё за медлительность, бестолковость. Правда, в другом придраться было сложно. Все документы в порядке. Входящие там, исходящие, внутреннего пользования, деловая переписка и прочее. До последней крохотной бумажонки пронумеровано, зарегистрировано, продублировано, разложено по папкам с файлами. У каждой папки свой шифр, своё место. Переводы, само собой, на Светлану вешали. Кофе она варила отличный. По рецепту мамы. Гостей в офисе принимала всегда на высшем уровне. Тогда шеф гордился, что у него в секретаршах не тупая тёлка 90-60-90, а умная, образованная, хорошо воспитанная молодая женщина, умеющая придать оттенок респектабельности приёму. Наутро он забывал о её заслугах. Да и перспективы на подобной работе никакой. Нет, одна таки была - стать любовницей шефа. Путь не для Светланы.

Алексей вникать в проблемы жены не собирался, сама должна выкручиваться. На дворе - 95-й год, время инициативы и самостоятельности, наглости и напористости. Пора учиться мостить дорогу к лучшему. Светлана терялась. Она инстинктивно сторонилась любой грязи. От природы брезглива. Потому и к мужу её любовь очень быстро закончилась. Если была она, эта самая любовь. Теперь Светлана сильно сомневалась. Влюбилась по уши, ничего не замечая. Физически её Алексей притягивал. Как писал один известный деятель, в порядке весенних эмоций. А ведь её предупреждали. Родители, например. Дрон тот же. Никого не слушала. Не распознала физическое влечение, приняла его за любовь. Винить себя за ошибку глупо. Сколько людей торопится вступить в брак по аналогичным причинам. Потом мучаются годами, боясь сказать себе правду. Светлана не побоялась. Это было тем более просто, что и Алексей её не любил. Очень скоренько выяснилось. Он вообще никого, кроме себя, драгоценного, любить не мог. Чудовищный костёр тщеславия, честолюбия и, бог знает, чего ещё в том же роде, полыхал в его душе яростно и неугасимо, управлял его взглядами, мнениями, поступками. В костёр этот бросалось всё: дружба, любовь, порядочность, привязанность к родителям. От подобных людей надо держаться как можно дальше, иначе сам попадёшь в категорию топлива.

Светлана наконец встала со скамейки. Прижала к груди сумочку. В ней лежали трудовая книжка и конверт с деньгами. В литературе такие деньги назывались выходным пособием. Папа употреблял короткое, хлёсткое слово "расчёт". Впрочем, как ни называй, сумма приличная. При экономном расходовании их семье месяца на три должно хватить. А то и на четыре. Недавно мама возвращалась с рынка. На трамвае. И нужно-то было всего одну остановку проехать. За этот короткий промежуток времени у неё спёрли кошелёк. Конечно, как уследишь? Переполненный трамвай, оттянутые тяжёлыми сумками руки. Было в том кошельке... Сколько? Тысяч шесть. На два батона хлеба. Но для мамы с папой и это приличные деньги. Мама рыдала. Сначала на остановке, потом дома. Светлана всегда плохо относилась к ворам. Теперь она их ненавидела. Не за украденные жалкие тысячи. За мамины слёзы. За то, что они вдвоём с отцом весь вечер отпаивали маму валерианкой. Рука дрогнула, крепче прижимая к груди сумочку. Вдруг вырвет какой-нибудь нахал? По утверждениям соседей, везде полный беспредел. Развелось всякой грязи, лезущей в князи. Причём, любым путём и любыми методами, вплоть до утюгов и паяльных ламп. Вон, в соседнем подъезде парень живёт, Кирилл Чарушин, Светланин ровесник и бывший одноклассник. По слухам, он сейчас состоит в бригаде, которая Шереметьево крышует. Крышует! Слово-то какое гадкое. Кирилл женился недавно. По тем же слухам, его приятели на свадьбе долларовые купюры сотенного достоинства к потолку на слюну клеили. Вот так залезут на стол, лизнут языком купюру, подпрыгнут и пришлёпнут её рукой к потолку. У кого качественней получится. Ещё букетиком их сворачивали, как салфетки, кулёчками. И поджигали. У кого дольше гореть будут. Две иномарки разбили. Гонки по пересечённой местности устраивали. Ну, битые машины неподалёку от ресторана Светлана и сама видела. А про купюры сосед с первого этажа, дядя Витя, рассказывал. Он в том ресторане год уже работает. Хвастался, что поутру вся ресторанная обслуга, от посудомоек до швейцара, на столы лезла, на стремянку и осторожненько вместе с побелкой доллары от потолка отскребала. Всем по две-три сотни досталось. Побольше бы таких свадебок. Завистливых соседских разглагольствований Светлана не понимала. Столько людей в стране нищенствуют! Мама вон из-за шести тысяч убивалась, простить себе не могла. А эти гады в малиновых пиджаках жируют. Подумала так, и вздрогнула. Слово "гады" покоробило. Раньше грубые словечки в мысли не проникали. Сейчас сами по себе выскакивают откуда-то. Опускаетесь, мадам. Как бы ниже плинтуса не скатиться. Сначала жаргон начинаешь себе позволять, потом сознание изменяется, потом делишки пакостные в рядок выстаиваются. Светлана даже головой затрясла, отгоняя неприятные мысли. Оглянулась, а она уже возле дома. Не заметила, как дошла. Думать много стала. Не к добру это.


* * *


Думай, не думай, но жить как-то надо. Просиживание над газетой "Работа для вас" не давало ничего. Обводя жёлтым маркером очередное подходящее объявление, Светлана невольно вспоминала американские фильмы, коими были замусорены все телевизионные каналы. Некоторые из киношных героев точно так же чиркали маркером по газетной странице. В фильмах герои всегда находили подходящую им работу. Так то в фильмах. У Светланы не получалось. На собеседованиях она честно сознавалась в слабом владении компьютером, в мизерном двухгодовом стаже на должности секретарши. Смущалась, мямлила, терялась в простейших ситуациях. Везде слышала одну и ту же фразу "мы вам позвоним". Разумеется, никто ей не звонил. Просто вежливо отделывались от неуклюжей дурочки. Слова Алексея о неспособности Светланы прожить без его связей начинали казаться зловещим пророчеством, непроглядной тенью накрывшим будущее. Можно, конечно, пойти на рынок к челнокам, продавщицей в киоск возле остановки, уборщицей, кладовщицей, фасовщицей, курьером, "Фантой" торговать, рекламные объявления по почтовым ящикам распихивать или пресловутый гербалайф людям впаривать. Светлана была готова к этому. Лишь бы зарабатывать. Лишь бы не сидеть на шее у родителей. Им тяжело приходилось в последние годы. Заметила и осознала она это только теперь. На работе постоянно задерживали зарплату. В папином НИИ ставки были крохотные. Неделю кормиться, а потом кулак сосать. Да и те гроши иной раз по нескольку месяцев не выплачивали. Отец в его-то возрасте бегал в ближайший магазин подрабатывать грузчиком. Мама боялась, что его там к бутылке приучат. Ещё он в выходные дни отправлялся с приятелем по подъездам. Где дверь починить или замок, где глазок вставить. Копейки шабашкой зарабатывал. В мамином КБ дела обстояли получше. Там начальство часть помещений сдавало в аренду коммерческой фирме за наличные. Часть прибыли шла на доплаты сотрудникам КБ. Нелегально, в конвертиках. Только нелегальщина и позволяла их семье с трудом держаться на плаву. Папа переживал, что не он семью содержит. Однако виду не показывал, терпел. Себя во всём ограничил. Газеты и книги больше не покупал, курить бросил. Но стоило Светлане сделать попытку пойти в уборщицы или приобщиться к торчанию у метро с рекламными листками, как мать с отцом, обычно мирные и ласковые, становились на дыбы.

- Ты не за тем образование получала! - гремел разъярённый Аркадий Сергеевич. Светлана, непривычная к столь бурно выражаемым у отца чувствам, снова хваталась за кипу газет с предложениями вакансий, снова "садилась" на телефон. Так могло продолжаться до бесконечности. Но однажды мать пришла на кухню, где Светлана в который раз шуршала газетой, и промолвила:

- Мне сейчас Юля звонила.

Заметив недоумевающий взгляд мужа, поднявшего голову от чашки с чаем, пояснила:

- Юля Новикова. По поводу Светланки.

Юля Новикова была старинной приятельницей Ангелины Петровны и жила в соседнем доме. Из тех благовоспитанных дам, к которым Светлану в детстве водили в гости. Высокая и полноватая женщина, очень медленно и отчётливо выговаривавшая слова. Маленькая Светлана удивлялась её неестественной манере говорить. Мама тогда, помнится, объяснила, что Юлия Владимировна учит детишек в школе. Она должна говорить именно так, чтобы детишки понимали её слова и накрепко запоминали их. Действительно ли ученики запоминали её слова? Светлане верилось мало. У неё самой, к примеру, речи тёти Юли вылетали из памяти через несколько минут. Учась в начальной школе, девочка часто встречала Новикову на улице. Вежливо поздоровавшись и ответив на вопросы, она через пару часов забывала передать вернувшейся с работы матери просьбу тёти Юли непременно позвонить. А ведь та никогда не тревожила по пустякам. Всегда у неё случалось какое-нибудь важное дело. У Юлии Владимировны был сын. На четыре года старше Светланы. Матери старались подружить своих детей, но не получилось. Более взрослому мальчику казалось неинтересным играть с маленькой девочкой. Он невыносимо важничал и употреблял, ну, совершенно непонятные слова, а при любом мало-мальски удобном случае старался улизнуть от Светланы. В период учёбы в институте она практически не встречала тётю Юлю Новикову. Образ её расплылся в памяти, стал неопределённым. Да и мама давно не упоминала о своей приятельнице. Раньше, много лет назад, они нередко ходили в гости друг к другу, постоянно перезванивались. Чаще же всего случайно сталкивались в магазинах, парикмахерской, сберкассе и, как папа выражался, зацепившись языками, болтали по часу и более. То было раньше. Последние семь лет не только опустошили кошельки у обычных граждан, но и разорвали связи между многими людьми. Не до дружеской болтовни стало, не до посиделок и частых встреч. Все вокруг тратили силы и время на выживание. А и случись пересечься старым приятелям в свободное время, разговор тогда крутился около роста цен, работы, приработков, хорошо устроившихся по жизни знакомых. Как будто, кроме способов выживания, никаких других достойных обсуждения тем не существовало. И каждый при том сам за себя. Может, оттого и поднял удивлённо брови Аркадий Сергеевич. Он не Юлю Новикову забыл. Он поразился, что она про них вспомнила.

- А что Светланка? - спросил настороженно.

- Понимаешь, - Ангелина Петровна замялась, теребя пальцы, - у Юлечки на работе вакансия есть. В смысле, не у них в школе, а в соседней. Как раз для нашей Светланки.

- Это где? - сдвинул лохматые брови Аркадий Сергеевич. - В школе?

- Ну, да... У них "англичанка" в декрет ушла. И, вроде, собирается с малышом все три года дома сидеть. Теперь, понимаешь ли, после родов три года можно не работать. Не то, что в наше время.

- Да подожди ты о декрете, - с лёгкой досадой в голосе обронил Аркадий Сергеевич. - Она предлагает, чтобы наша Светланка в школу пошла работать? Из малолетних башибузуков людей делать и самой в результате в психушку попасть?

- Не преувеличивай, пожалуйста. И потом... Не на всю же жизнь. На первое время, перебиться. Годика на три. Потом "англичанка" из декрета выйдет. А за это время дочке можно будет приличную работу найти. Сам подумай, из учителей проще на хорошее место перейти, чем из тех же секретарш.

Светлана слушала препирательства родителей молча. И впрямь, почему ей самой не пришла мысль в школу податься? Зарплата, конечно, маленькая. Зато статус повыше, чем у продавца или уборщицы. И, мама тут права, на более приличное место легче перейти из школы, чем со склада. Языковая практика, опять же. Не бог весть, какая, но имеется. И диплом на руках педагогический. Что бы ни решили сейчас её родители, она, пожалуй, пойдёт на работу в школу. Ко всему, сколько можно за неё решать её судьбу? Сперва родители, затем муж, сейчас опять родители. По правде, она сама позволяла руководить собой. Проще, удобней. У неё никогда не было твёрдого мнения по тому или иному практическому вопросу, не было сильных желаний, конкретных целей. Нет, одно желание было таки. Выйти замуж за Алексея. И что? Что из этого получилось? Поменяла руководство родителей на мужнино. Но ведь её это тогда не волновало? Нет. Если бы она знала, что Алексей её любит, то и дальше бы подчинялась ему, шла бы по жизни, как по компасу, в ту сторону, куда муж укажет. А он... При их последней ссоре Алексей крикнул ей:

- Да, я тебя хотел. И женился, потому иначе получить не мог. Ты же была "не тронь меня - завяну я". Защитничков вокруг себя развела, как собак бездомных. Один твой Дрон чего стоил.

- А я догадалась, - с горечью ответила ему Светлана. - Давно догадалась. И не меня ты хотел. Ты хотел Дрона унизить. Но у него с Наткой Мальковой любовь была, не со мной. Ошибся ты тогда, Алёша. И я ошиблась.

Да, Алексей ошибся в ситуации. Светлана не разобралась в нём, в его чувствах, сделала промашку в том, что позволяла ему собой руководить. Теперь будет позволять родителям? А если и они напутают? Хватит, пора уже повзрослеть, пора перестать бояться ответственности. Никто за Светлану её жизнь не проживёт. У неё... ну, как получится, так и получится. Когда-то всё равно придётся самой рулить.

До чего могла бы додуматься Светлана, осталось неизвестным. Родители в споре пришли к тем же мыслям, что и дочь. Отпала необходимость убеждать их, стоять на своём, может быть, даже ссориться. Вопрос решился мирным путём, к общему удовлетворению. Светлана углядела в том добрый знак. И с утра, придав себе строгий вид, отправилась в школу, где тётя Юля нашла ей вакансию. Благо, находилось сие учебное заведение недалеко, всего в трёх автобусных остановках от дома. Почему не попробовала устроиться в ту школу, которую сама заканчивала? Она была совсем рядом. Пять минут, если по-пластунски ползти. Но, во-первых, неизвестно, есть ли там вакантное место. Учебный год начался полтора месяца назад. Во-вторых, в родной школе её долго будут воспринимать, как бывшую ученицу. Ко всему, не след обижать ни маму, ни тётю Юлю. Тем более, что сейчас не она набивалась на работу, а её звали, просили помочь, выручить. Другое ведь дело, не так ли? Значит, и другое отношение к Светлане будет.


* * *


Для Светланы настали совершенно новые времена. Сама для себя она называла те дни жизнью взаймы. Верила, что это не надолго, что в один прекрасный день всё изменится. И будет у неё собственный дом, уютный, со вкусом обставленный, найдётся высокооплачиваемая работа по душе, начнутся встречи с интересными людьми, появятся настоящие друзья. Мерещилось впереди неясное, но значительное будущее. О любви она старалась не думать, забыть. Хватит с неё всяческих любовей. Огромное количество людей живут без любви. И ничего. Не умирают. Чем она хуже?

Да, без сильных эмоций прожить реально. Но вот без ощущения нужности, необходимости хоть кому-нибудь на белом свете, кроме родителей, Светлане было очень плохо. Она твердила себе, что стала полезным членом общества, учит детей. Хорошо, вроде, учит, нареканий не имеет. Однако, и "спасибо" ей никто не говорит. Уйди она завтра из школы, через полгода её там вспомнить не смогут.

А ведь приняли Светлану на новом месте доброжелательно. Директор, Лев Яковлевич Кмит, вежливо улыбался, тонко намекая на свою радость по поводу прихода в школу молодого специалиста.

- Молодёжь сейчас очень нужна, - посвёркивая маленькими, неопределённого цвета глазками и дёргая крупным носом, сказал он ей тоном заговорщика. Сам при этом внимательно изучал её диплом. Не столько диплом, сколько вкладыш с отметками. Светлана засмотрелась на Льва Яковлевича. Засмотрелась на главную достопримечательность его внешности - нос. Он был похож на большой кривой огурец сине-красного оттенка, с аккуратной то ли родинкой, то ли бородавкой на одной ноздре. Этот, по любым меркам выдающийся нос в определённых случаях выразительно подёргивался, демонстрируя отношение своего владельца к происходящему.

- Когда мы, старики, энтузиасты школьного дела, уйдём, кто тогда детей учить будет? Нам надо вовремя смену себе подготовить, - доверительно пояснял Лев Яковлевич.

Светлана кивала головой, почти не слушая. Она не собиралась весь свой век посвящать чужим детям. Рассуждения директора были ни к чему. И она смотрела на его выдающийся нос, прикидывая в уме, что, должно быть, у природы случился авангардистский настрой, когда она лепила и раскрашивала лицо директора.

Лев Яковлевич, человек умный, тонкий и наблюдательный, почти сразу понял, что распыляет красноречие зря. Пигалица, боже ты мой, совершеннейшая. Ничего ещё не понимает. Не может пока понять. Но продолжал прикидываться простаком, продолжал агитировать. Это после, много позже Светлана догадалась, насколько Лев Яковлевич - человек умный, тонкий и наблюдательный. А в процессе собеседования он показался ей весьма недалёким дядечкой предпенсионного возраста. Она не слушала его, скучала, прилагая массу усилий для сокрытия постыдного равнодушия. Дядечка предпенсионного возраста! Было ему тогда всего пятьдесят четыре года. На каких-нибудь тридцать лет старше Светланы, ровесник её отцу и матери. Однако воспринимался он ею очень пожилым человеком, старше её родителей. Таково удивительное свойство молодости - видеть в зрелых людях стариков, не понимать и не принимать многое, исходящее от этих, отставших от жизни ископаемых, не способных постичь самую суть интересов юной поросли. Ах, как Светлана тогда ошибалась! Как была юношески самонадеянна! Как не умела прощать то, чему прощения не требовалось, требовалась лишь сердечная мудрость. Но ведь мало чья душа бывает разумна от рождения. Некоторые и к смертному порогу умудряются сохранить душу капризного, избалованного ребёнка.

- Да-а-а... - вздохнул наконец Лев Яковлевич, очевидно, здраво рассудив, что сходу перетянуть на свою сторону новую сотрудницу у него не получится. - Ну, что ж, пойдёмте, я познакомлю вас с завучем старших классов. Она расскажет вам про ваши обязанности. И введёт в курс дела.

По дороге на второй этаж он пространно и со вкусом хвалился Светлане, как повезло школе с завучами вообще и с Галиной Ивановной Хмурой, завучем старших классов, в частности. При этом поминутно останавливался, хватал Светлану за руку, чтобы и она остановилась. И всё пояснял, пояснял. Конкретную информацию Светлана впитывала жадно. Ей предстояло непосредственно общаться с завучем. Только фамилия Галины Ивановны смущала. Надо же - Хмура! Кто такую изобрести сумел? Детские мысли непрошено лезли в голову. Вдруг завуч не только по фамилии Хмура, но и в жизни хмурый человек? Бывают случаи, когда имя или полностью соответствует человеку, или в значительной мере влияет на него. Что-то такое давно, в прошлой, ушедшей навсегда жизни, рассказывала ей Малькова. Натка выдумщица была несусветная, любила всякие завиральные теории.

Галина Ивановна оказалась личностью не хмурой, скорее, строгой и сдержанной. Абсолютное воплощение обожаемого Светланой английского стиля. Высокая, сухощавая, с чуть задранным подбородком, с прищуренными, как бы смотрящими на окружающих сверху вниз, глазами. Натурально светлые, гораздо светлей, чем у Светланы, еле заметного пепельного оттенка волосы были гладко зачёсаны назад, собраны на затылке в оригинальной укладки пучок. На висках топорщились короткие пушистые прядки, выбившиеся из причёски. Они, наверное, раздражали Галину Ивановну, так как завуч постоянно автоматически поднимала руку и делала попытки вернуть прядки на положенное им место. Ещё Галина Ивановна постоянно поправляла очки. Нос у Хмуры был совершенно прямой. Просто классически прямой. Очки в тонкой золотистой оправе всё время норовили, как по ледяной горке, скатиться к самому кончику носа. Мелкое очковое хулиганство вносило элемент некоторого оживления в облик Галины Ивановны. В общем, Светлане завуч понравилась, поскольку соответствовала уже сложившимся представлениям о толковой и профессионально успешной женщине. Она понравилась Светлане значительно больше после того, как Лев Яковлевич, извинившись, покинул их, и Галина Ивановна стала вводить Светлану в курс дела. Всё, что она говорила, было коротко, точно, по существу. Никаких тебе лирических отступлений. Ужаснуло лишь количество обязанностей, перечисляемых и толкуемых завучем. Светлана торопливо записывала их к себе в блокнот. В какой-то момент не выдержала, подняла голову и против воли жалким голосом спросила:

- Я смогу всё это успеть? Я справлюсь?

Галина Ивановна улыбнулась снисходительно:

- Ну, мы-то на что? Поможем, покажем. Поддержим на первых порах. Хотите, я лично возьму над вами шефство?

Светлана хотела. Очень хотела. Наставник - вот оно. Вот то, чего ей, наверное, не хватало в жизни - умного и толкового наставника, способного посоветовать, объяснить непонятное, указать путь. Стоп! Ей и так всю жизнь указывали путь. Родители, Наталья, Алексей. Ни к чему хорошему чужое руководство не привело. Да, но это в жизни. А на работе наставник, безусловно, необходим. И Светлана кивала головой Галине Ивановне, как китайский болванчик. Были раньше такие безделушки. Давно, в Светланином детстве. У одной из маминых подруг на серванте стоял болванчик. Или сидел? Фарфоровая статуэтка сидящего китайца со свободно закреплённой головой. Тронь тихонько пальчиком голову китайцу, и она начинала качаться по принципу маятника, с постепенно затухающим движением. Тронь пальчиком и сделай два шага назад. Увидишь, что сидящий китаец кивает тебе головой раз, два, три... десять... пятнадцать... А потом замирает. И возникает впечатление, что болванчик заснул.

- Я сейчас познакомлю вас с председателем методобъединения. Замечательный специалист. Редкий. По всем профессиональным вопросам вы будете обращаться к ней. Но я прошу вас не брать с неё пример в остальном. К ней - только за методическими консультациями.

То, как завуч предварила знакомство с коллегой, немного встревожило Светлану. На что намекала Галина Ивановна? О чём хотела предупредить? Толком, тем не менее, не посвятила в суть претензий к редкому специалисту. И пока они шли на другой этаж, Хмура молчала.

Прозвенел звонок с урока. Началась большая перемена. Отовсюду на лестницу высыпали школьники. Галина Ивановна здоровалась с попадающимися им по дороге учениками, почти каждому делала какое-либо замечание. По мнению Светланы, каждый раз вполне справедливое. Школьники старались проскочить мимо побыстрее. Конечно, никому не хочется выслушивать чистую правду, если она неприятна. Светлана искоса поглядывала на спутницу. Галина Ивановна нравилась ей всё больше. Захотелось научиться быть такой же спокойной, собранной, сдержанной, отпускать такие же, весомые в глазах других людей, справедливые реплики. И Светлана невольно выпрямила и без того несутулую спину. Подбородок её медленно поехал вверх. Она вовремя спохватилась. Ещё подумают, что новая "англичанка" глупо подражает. Светлана не желала выглядеть глупой и смешной. Такой, какой она увидела председателя методобъединения.

Что знакомство с редким специалистом явилось судьбоносным, Светлана поняла лишь много лет спустя, когда, оглядываясь в прошлое, пыталась найти точку отсчёта, начало верной дороги. Ну да, дороги, сделавшей её действительно человеком, научившей страдать, любить, понимать и прощать. Сначала же и мысль не могла мелькнуть об исключительной важности для судьбы нового человека.

У распахнутой настежь двери одного из кабинетов как монумент, как скала, неподвижно стояла высокая дородная женщина. Вокруг неё мелким шумным прибоем плескалась разновозрастная ребятня, радуясь перемене. Шум, гам, отдельные громкие выкрики, беготня. Светлана моментально оглохла. Женщина-скала, в первую же минуту привлекшая её внимание, вдруг раскрыла рот и гаркнула, легко перекрывая шум:

- Переверзев! Ты промахнулся! Подними свою бумажку и попробуй ещё раз, мазила.

Галина Ивановна поморщилась. А Светлана глазами поискала в толпе незнакомого пока Переверзева. И к собственному удивлению, обнаружила. Щуплый, похожий на обезьянку мальчишка лет двенадцати корчил обиженные гримасы женщине-скале. Можно было подумать, что вот сейчас она обидится. Подойдёт и возьмёт проказника за ухо. Или вмешается завуч. Ничего подобного. Галина Ивановна наблюдала, замерев в сторонке, не вмешивалась. Наблюдали вместе с ней и многие другие в коридоре.

Женщина-скала сложила пухлые руки на приличных размеров груди и столь презрительно усмехнулась, что Переверзев не выдержал. Шмыгнул носом, подбежал к пластиковому ведёрку для мусора и поднял валявшийся неподалёку бумажный комок.

- Давай, давай! - зычно подбодрила женщина-скала. - С прежней позиции, пожалуйста. Нечего задачу облегчать. Не позорься.

- Галина Ивановна, - робко поинтересовалась ничего не понимающая Светлана. - Что это такое? Что происходит?

Завуч, холодно созерцавшая происходящее, ответила, даже не повернув к Светлане голову:

- Точно не знаю. Могу лишь предположить. Вероятно, Переверзев на бегу попытался выбросить бумажку в мусорное ведро и не попал. Людмила Семёновна, как дежурный учитель, должна была заставить его поднять бумажку, выбросить в ведро. Да ещё и наказать при этом. Что она, вероятно, сейчас и делает. Своими собственными оригинальными методами. Вы потом её объяснения послушайте. Куда больше удивитесь.

Переверзев тем временем отошёл назад, придирчиво измеряя взглядом расстояние. Остановился на незримой черте. Потоптался, размахнулся и кинул бумажный комок в ведёрко. Не попал. Обернулся к Людмиле Семёновне. Та тряхнула копной тёмно-каштановых, крупно завитых кудрей. Громогласно пообещала:

- Третья попытка, Переверзев. Ещё раз промахнёшься, до окончания школы будешь ходить с кличкой "мазила".

Шум начал стихать. Видно, угроза показалась нешуточной. Галина Ивановна откровенно хмурилась теперь. Переверзев, напуганный "радужной" перспективой, собрался, сосредоточился и сделал таки удачный бросок.

- Попал! - завопил он радостно. - Я попал, Людмила Семёновна! А вы говорили: мазила!

- Я и сейчас скажу, - вновь легко, без натуги перекрывая поднявшийся гул, невозмутимо ответствовала Людмила Семёновна. - Все, кто с первого раза не попадают в мусорный бачок, все - мазилы.

На лицах мелькавшей вокруг детворы появилось забавное выражение. Чуть ли не каждый первый прикидывал в уме, можно ли его назвать мазилой.

-Ну, хватит, - решила Галина Ивановна. - Пора положить конец этому безобразию. Пойдёмте, Светлана Аркадьевна, я вас познакомлю.

Безобразию надо было положить конец изначально. Светлана, идя вслед за Хмурой, недоумевала. Почему завуч сразу решительно не пресекла развлечение учителя за счёт ученика? Потом, спустя какое-то время она узнала, как свято Галина Ивановна блюдёт педагогическую этику. Но только в присутствии учеников.

Они подошли к женщине-скале, и Галина Ивановна церемонно провозгласила:

- Познакомьтесь, Светлана Аркадьевна, это и есть тот самый замечательный специалист, о котором я вам говорила. Людмила Семёновна Панкратова. А это, Людмила Семёновна, наша новая учительница английского. Вам в пару, так сказать. Кравцова Светлана Аркадьевна. Давайте пройдём в кабинет.

Людмила Семёновна выглядела лет на десять-пятнадцать старше Светланы. Имела соответствующие внешность и комплекцию. Но солидной не выглядела. В её глазах прыгали непонятные смешинки. Она величественно кивнула, явно кого-то пародируя, и пропустила их в кабинет. Вошла последней, закрыла дверь, повернула ключ в замке и встала в воинственной позе, уперев руки в бока.

- Ну! Давай! Прорабатывай!

Светлана деликатно отвернулась. Сделала вид, будто с любопытством разглядывает кабинет, стенды и таблицы, развешанные на стенах. Она готовилась к суховатой нотации и чуть не подпрыгнула от неожиданности, услышав вполне человеческую, возмущённую тираду:

- Люська, тебе сколько лет?! Это что, игрушки?! Ты ведёшь себя хуже учеников! Устроила цирк, понимаете ли! Кто тебя после этого уважать будет, кто будет слушаться?! Ты педагог или где?

Светлану немного покоробило употребление распространённого оборота "или где". Но она моментально забыла о царапнувшем её недоумении, услыхав ответ женщины-скалы.

- Вот именно, что педагог! - весело отозвалась Панкратова. - И понимаю, как их учить надо. Ну, заставишь ты его пройтись по струночке. Ну, накажешь. Так он у тебя за спиной всё равно будет мимо ведра мусор швырять. А надо, чтобы он всегда туда попадал. И не только он.

- Да, надо, - согласилась Галина Ивановна. - Но не такими же методами!

Голос её звучал раздражённо. От сдержанной корректности не осталось и следа.

- А какими? Какими? - взвилась Панкратова. - Ты считаешь, в данном случае уместно?

- Вполне уместно.

- А ты не помнишь, кто сказал, что наказание воспитывает раба?

Наступила пауза сродни мхатовской. Светлана оторвала взгляд от шкафов с разнообразными книгами, папками, тетрадями, перевела его на спорщиц. Галина Ивановна выглядела сердитой, надутой. У Светланы неприятно сделалось на душе. Не может быть, чтобы завуч не знала, кто так сказал. Даже Светлана знала, хоть им историю педагогики преподавали в институте с пятого на десятое. Но разве можно в наши дни апеллировать к высказываниям Крупской, сделанным в сумасшедшее, дикое время? Ко всему, не была Крупская педагогом. Просто её товарищи разносили по кирпичику старый мир, ей же досталось громить педагогику. Нет, тут что-то не то было. Явно какой-то давний спор, сути которого Светлана не знала и понять не могла. Всем своим существом, тем не менее, была на стороне Галины Ивановны, а не этой... Люськи, пытавшейся воззвать к тени неопрятной старухи, воевавшей с гениальным Макаренко и отправлявшей лучшие детские книги на костёр. Светлана не любила сей исторический персонаж, жену вождя мирового пролетариата. Очочки эти её, мятые шляпки, вечно растрёпанные волосы, как будто заколок тогда не существовало. Уж для фотографирования могла бы и причесаться, подтянуть, поправить одежду. Мы не рабы, рабы немы. Или не мы? Галина Ивановна тем временем немного остыла, взяла себя в руки. Недовольно буркнула:

- Ты предлагаешь вообще не наказывать? Не у Макаренко ли твоего любимого был лозунг "раз плюнешь, три дня моешь"?

- Я? - изумилась Панкратова. Она подошла ближе к завучу. - Да я сейчас наказала этого Переверзева, как тебе и не снилось. Если бы он у тебя три дня коридор подметал, как минимум половина школы ему бы сочувствовала. У Макаренко, между прочим, другие условия были. Надо же понимать. А у меня теперь те же полшколы будут бояться мимо бачка у всех на глазах попасть. Да и в полном одиночестве тоже. Никому не хочется мазилой быть.

Нечто разумное в доводах Панкратовой, безусловно, присутствовало. Светлане не хотелось этого признавать. Не по сердцу пришлась Людмила Семёновна. Вся какая-то... развинченная, разболтанная. То ли дело Галина Ивановна? Ей неудержимо тянуло подражать.

Домой Светлана шла с головой, гудящей от впечатлений, точно пчелиный рой. Учебники, методические пособия, поурочные планирования тащила в руках. Не додумалась взять с собой на собеседование хозяйственную сумку. Шла ведь на работу устраиваться, трудовую книжку отнести, диплом представить, заявление написать. Возвращалась же, как из книжного магазина в удачный день, нагруженная книгами. Хорошо, что родители на работе были. Охнули бы, в ужас пришли. Они так же, как и Светлана, слабо представляли себе обязанности учителя. В честь первого трудового дня дочери на новом поприще они, вернувшись с работы, устроили торжественный ужин, подарочек вручили. Светлана улыбалась, изображала довольного жизнью человека. Если бы только мама с папой знали, какие именно мысли бродили в её голове, какие чувства тяготили сердце. Самостоятельная жизнь. Хм. Она вообще-то возможна, самостоятельная? Нет, не для всех. Для Светланы. Иметь свой дом, хорошую работу, немного друзей. Впрочем, много друзей быть не может. Если это, конечно, друзья, а не приятели. Ещё любимого человека встретить, детей нарожать. Нет, вот мужа как раз не надо. Одного опыта надолго хватило. И всё почему? От принципов своих отступилась. Хотела рыцаря без страха и упрёка? Вот и надо было ждать такого рыцаря. Или самой искать. Нет же, потянулась к яркой погремушке. Думала, её избранник - личность незаурядная. А ему лишь бы повыше взойти. И не важно, по чьим головам. Первая жена, маленький сын, вторая жена, лучшие друзья... Для него, впрочем, лучшими друзьями всегда были нужные люди. И он далеко пойдёт. Обязательно. Через несколько лет так высоко заберётся, что побоится вниз случайно взглянуть во избежание головокружения. Нет, мужа не надо. Любимого человека тоже. Но ведь тогда и детей не будет? Н-да. Детей будет сколько угодно. Правда, чужие дети, не свои. Но чем они хуже? Страшновато завтра на работу выходить. Как-то её примут?


* * *


Светлана думала, что ей всё уже рассказали про её обязанности. Их количество ужасало. В действительности обязанностей оказалось больше. Но бояться было уже некогда. Она сама себе удивлялась, как это не сплоховала сразу. Находчивость здесь не причём. Просто, и Светлана отдавала себе в том отчёт, повезло. Случайность помогла преодолеть первый барьер.

Ей сразу дали седьмые классы. Панкратова перед уроком проинструктировала тщательно, что и как говорить, как себя правильно держать. Проверила её конспект. Дружески хлопнула по плечу:

- Вперёд, Аркадьевна, на мины. Не трусь!

Простота, хамоватость Людмилы Семёновны, Люськи, как называла её иногда Галина Ивановна, возмутили Светлану. Она замялась у открытого кабинета, где уже сидел, ждал первый её класс. Хотела сказать Панкратовой о своей нелюбви к панибратству. Но пока соображала, как лучше и вежливей высказаться, Панкратова поняла её по-своему.

- Не тушуйся! - и впихнула в кабинет. Сожгла мосты.

Светлана вздохнула и прошла к учительскому столу. Поздоровалась. Ей ответили вразнобой, недружным хором. Ученики сидели в небрежных позах, с любопытством её рассматривали. Галина Ивановна говорила, что гайки нужно закручивать сразу, иначе на шею сядут - не сгонишь. Строгость и контроль. Контроль и строгость. Вспомнились внезапно свои школьные дни. И Светлана, сама от себя не ожидая, вежливо, но холодно поинтересовалась у класса:

- Разве в вашем классе не принято вставать, когда входит учитель?

- Ого! - пробормотал кто-то.

Тон, избранный Светланой, оказался правильным. Ребята зашумели, задвигали стульями, поднимаясь. Встали за партами.

- Выйдите из-за парт, - ледяным голосом посоветовала она. Дождалась результата. Невольно поморщилась. Какие дети корявые, сутулые. Некоторые прямо стоять не могут, на парту опираются.

- А что это вы все набок заваливаетесь? Стоять прямо не можете? Подпорка нужна?

Ученики начали неохотно выпрямляться.

- Здравствуйте, - ещё раз поздоровалась с классом Светлана. - Садитесь.

С шумом и грохотом дети занимали свои места. Ничего, она научит их делать это бесшумно. Сейчас же надо представиться.

- Меня зовут Кравцова Светлана Аркадьевна. Я буду преподавать у вас английский язык.

Светлане и самой понравилось, как она произнесла первые фразы. И она уже собралась объявить тему урока, как вдруг распахнулась дверь. Распахнулась с треском. Было полное ощущение, что её пнули ногой. Светлана глянула в ту сторону и обмерла. На пороге стоял подросток, каких часто можно встретить на вокзале, на рынке, возле станций метро. Натуральный беспризорник. В обтёрханной курточке, замызганных джинсах, драных кроссовках. Из-под неприглядной кепчонки на сто лет немытое лицо сальными прядями свисали чёрные волосы. Ужас какой! В уголке кривящегося рта у этого ужаса дымился окурок. Что передумала за кратчайший миг Светлана, трудно вообразить. Класс затих. Насторожился. Почему-то Светлане померещилось, что это не первый такой случай. Седьмой "А", сидевший сейчас за партами, уже не раз видел похожие представления. И теперь ждал развития действия, заодно чутко присматриваясь, как поведёт себя новый учитель, не даст ли слабину. Что нужно сказать или сделать, она не знала. Её не предупредили о вероятности подобных эксцессов. Необходимо было найти верное решение даже не за тридцать секунд, как в КВНе, а моментально. Решение, тем не менее, не находилось. Спас её, как ни странно, сам малолетний бомж. Он раскрыл рот и вопросил:

- О! Чё? Урок будет? Ну, вы даёте. А где тётя Люся?

Обращался он к классу. Все молчали, насмешливо стреляя глазами в Светлану. Она же, как загипнотизированная, смотрела на окурок и ждала, что вот сейчас он упадёт на пол. Окурок не падал. Он словно приклеился к нижней губе подростка и лишь слегка подпрыгивал в такт словам.

- Ну, чё, не ждали? - наконец произнёс последователь Гавроша, адресуясь к Светлане. - А это я собственной персоной.

- А вы, собственно, кто? - ожила Светлана, автоматически обращаясь к нему на "вы".

Теперь остолбенел подросток. Было заметно по его лицу, как мучительно он соображает, пытается оценить ситуацию. То ли его поразило обращение на "вы", то ли факт, что его персона, оказывается, не всем известна. Наконец он сглотнул слюну. Ответил обиженно:

- Олег я. Золочевский.

Ни про какого Золочевского Светлане пока не говорили. Про некоего Тарасова говорили, про Козырева, про Орлова и Кислого, но не про Золочевского. Она улыбнулась ему, решив быть предельно вежливой, и доброжелательно сказала:

- Очень приятно. А меня зовут Светланой Аркадьевной. Вы к нам на урок пришли или так, в гости на огонёк завернули?

Надо же было выяснить, её ли это ученик или какой-нибудь старшеклассник развлекается. По немытому лицу возраст определить не удавалось.

- Ваще-та... - Золочевский полез чесать затылок, сдвинув при этом кепчонку на самый нос. Светлана успела прийти в себя, могла рассуждать более или менее здраво. Потому холодно не то посоветовала, не то скомандовала:

- Если в гости, то будьте так любезны, закройте дверь с той стороны. Вы нам мешаете. А если на урок, то пройдите тихо на своё место. Только окурок свой выбросьте. У меня на уроках не курят.

В классе стало совсем тихо. Вконец деморализованный Золочевский пальцами затушил "бычок", сунул его в карман курточки и тихонько вдоль стены начал пробираться к своему месту. На ходу он сдёрнул кепочку и стаскивал с узких плеч куртёшку. Светлана перевела дух. Победа! Это её первая победа. Права, права была Галина Ивановна. Строгость, строгость и ещё раз строгость. Разумная, конечно. Вежливая, корректная.

Она в первые годы не раз потом убеждалась, что с самого начала повела себя правильно. Её слегка побаивались, но и уважали. Никто не проверял "на вшивость". Не срывали уроки, не пытались довести до слёз, пререкаться. Галина Ивановна её хвалила, Лев Яковлевич одобряюще улыбался. Панкратова презрительно хмыкала.

Вокруг Панкратовой всегда бушевали страсти: обиды, ссоры, примирения, невероятные события. Дурдом натуральный. Как она могла существовать в условиях полной неразберихи, непонятно. И ведь сама устраивала возле себя живой, бурлящий бардак. Не могла, не умела держаться с достоинством. Потому и фыркала презрительно в сторону Светланы. Завидовала, наверное. Так это Светлана себе объясняла. Но уроки Панкратова вела как господь бог! Светлана непременно бы у неё училась. Если бы собиралась оставаться работать в школе. Однако, она не собиралась. Искала место получше. По этой причине ни с кем в школе ближе не сошлась, не завела дружбы. К чему? Держалась ровно, приветливо и отстранённо. В результате не знала, что Лев Яковлевич высказался о неправильности избранных ею методов, что Галина Ивановна со всей необходимой твёрдостью её защищала, что других коллег вовсе не интересовал этот спор, как не интересовала и сама Светлана. Чужой для школы человек, чего с неё взять?

Не знала Светлана и своего прозвища у школьников. А оно было. Может, не совсем справедливое, может, немножечко авансом. Или с оттенком насмешки? Дети звали её Мэри Поппинс. Людмила Семёновна, когда биологичка Валечка Иванова полюбопытствовала, за что так прозвали новую "англичанку", ответила, мол, Светлана Аркадьевна воображает себя самим совершенством, вот и получила соответствующее "погоняло". Нет, Светлана не воображала себя самим совершенством и цели перед собой подобной не ставила. Ей всего-навсего нравился избранный стиль. Её устраивало существовавшее положение дел. До поры, до времени. Никто в душу не лезет, не причиняет боль. Ей никто ничем не обязан, и она никому не обязана. Полное равновесие в отношениях с окружающим миром. Паритет и невмешательство.

Иногда Светлана вспоминала себя ту, прежнюю: школьницу, студентку, секретаршу и мужнюю жену. Вспоминала слёзы по ночам, мучения из-за ненужности никому, радость несусветную, когда Дрон назвал её другом, отчаяние от потери Мальковой, мертвенную пустоту при крушении любви. Из всего вспоминаемого только дроновское "Светка - мой друг" многого стоило. Очень хорошо она драгоценный момент помнила. Пусть и расстались они скоро, она в глубине души продолжала считать Юрку Дронова своим другом. Одного осознания было вполне достаточно. Той школьницы, студентки, секретарши и жены давно не существовало. Вместо них родилась на свет с виду уверенная в себе молодая женщина без глубоких чувств и пламенных желаний. Холодноватая, да. Так что из того? Мало ли по свету снежных королев гуляет? За холодок надо людей благодарить да бывшего мужа. Они в ней чувства выморозили. Не до конца, наверное. Но в значительной степени. Много чему научили. Не подпускать к себе близко никого, к примеру. Чем ближе людей подпустишь, тем больше тебе впоследствии боли причинят. А боли не хотелось. И комплексовать не хотелось. И плакать по ночам в подушку. Пора было научиться уважать себя. Других, кстати, научить тому же. Светлана не обдумывала всё это. Просто чувства её стали такими. Спроси - букет своих чувств не объяснит, не сформулирует точно.

Родители немало были поражены переменами, столь быстро случившимися в дочери. Сначала они жалели её. Первое время Светлане приходилось нелегко. Все вечера она горбилась над книгами, над конспектами для уроков, над тетрадями. Родители ходили на цыпочках. Светланка занимается. У неё важная, очень ответственная работа. Важная работа, с их точки зрения не только была важна обществу, она отвлекала дочь от неудач в личной жизни, от разных неразрешимых проблем. Потом у Аркадия Сергеевича и Ангелины Петровны вместо жалости начало расти изумление. Ласковая раньше девочка на глазах превращалась в слишком уж уравновешенного, ненормально уравновешенного человека. Когда потребовалось, она бестрепетно сходила в ЗАГС, развелась с мужем. Вернувшись, равнодушно обмолвилась:

- Поздравьте меня. Я теперь совершенно свободный человек.

Родители, ожидавшие слёз или мрачной замкнутости, ну, хоть какого-то проявления чувств, встревожено переглянулись.

- А как Алексей? Не уговаривал тебя вернуться? - спросил Аркадий Сергеевич. Он был готов ретироваться в любую минуту. Но почему бы не сделать попытку поточнее узнать, что происходит в душе любимой дочки. Слишком уж замкнутой она становилась. Всё больше отмалчивалась. Это было непривычным. Раньше она делилась почти всем. Придя домой из школы, из института, пересказывала события, комментировала их. Теперь предпочитала коротко и неопределённо отговариваться, замолкать надолго.

- Алексей? - с искренним удивлением посмотрела на отца Светлана. - Почему он должен был меня уговаривать. Его на улице в машине другая женщина ждала.

- Уже? Так быстро? - растерялась Ангелина Петровна.

- Мамочка! Милая моя! - без всякого выражения проговорила Светлана. - Неужели ты ещё не поняла, что он женился на мне по недоразумению. Он ведь меня не любит. И никогда не любил.

- Как не любил?

- Ну, ошибся человек. С кем не бывает? - Светлана пожала плечами и отправилась к себе в комнату, уйдя, таким образом, от неприятного разговора.

Кое-чего её родители понять не могли. Разве можно было не любить добрую, славную, отзывчивую их девочку? Только плохому человеку не разглядеть чистоту её души. Светлана грустно усмехалась про себя. Не была она доброй, славной, чистой. Да и родители... Вот как можно прожить большую часть жизни и остаться столь слепыми, наивными? По-детски наивными. В большом мире любимыми, уважаемыми становились подчас не за чистоту, доброту, отзывчивость. За какие-то другие качества. За какие именно, Светлана пока не сумела понять. Сама потребность это понять исчезла куда-то.

Нужно было жить дальше. И она жила. Спала, ела, работала, книги читала, отстранённо мечтала потихоньку, мысленно представляя себе иное бытие, иных людей рядом с собой. Денег в семье не хватало. Она начала давать частные уроки. Это было полезно со всех сторон, не только с материальной. Дневное время расписано по минутам, некогда размышлять о несправедливостях судьбы, некогда биться головой о стену, сознавая себя неудачницей, некогда остановиться и поболтать то с одной, то с другой бывшей одноклассницей, гулявшими во дворе с колясками. Сил на зависть к другим, на жалость к себе не оставалось. К ночи наваливалась свинцовая усталость. Светлана падала в постель и засыпала. Спала, словно проваливаясь в глухую черноту, без сновидений, без существовавших ранее ночных страхов и радостей. Утром вставала по будильнику не совсем отдохнувшая, с мутной, тяжёлой головой. Бежала скорее в душ, после коего наконец чувствовала себя относительно проснувшейся, свежей, чистой и готовой прожить очередной день по жёстко составленному графику. Иногда мелькала мысль, что ровесники живут как-то иначе. Допустим, бегают друг к другу в гости, посещают дискотеки, веселятся в компаниях, влюбляются, сходятся и расходятся, рожают детей. В глубине души начинал точить червячок, дескать, бездарно проходят лучшие дни. Светлана мужественно отмахивалась от подобных мыслей, усилием воли давила сосущего душу червячка.

К началу мая она выдохлась. Начала считать оставшиеся до конца учебного года дни. И радовалась тому, что коллеги выдохлись значительно раньше. Даже завуч Галина Ивановна с середины третьей четверти изредка роняла: "Скорей бы каникулы". Математичка Танечка Шергунова, любимица педколлектива, счастливая жена и мать, громко и жалобно стонала в учительской при случае: "Боже, когда этот год закончится? Я устала, устала...". Её жалели, старались поддержать. С ней вместе иногда стонали в унисон. Одна Панкратова, слыша подобные разговоры, фыркала:

- Интересно знать, когда это вы успели перетрудиться?

Похоже, Людмила Семёновна считала, что по-настоящему в школе работают только она да ещё пара человек, остальные халтурят. Светлана не могла встать на её позицию. Но не могла и не признать - Панкратова действительно трудилась, аки каторжная, уходя с работы порой в десять часов вечера. Ещё Светлана боялась резких панкратовских высказываний и в свой адрес. Потому, даже просто согласиться с Шергуновой себе не позволяла. Делала вид, что всё в порядке. И как-то до конца года дотянула, ни разу не сорвавшись. Только тогда вспомнила нечто важное. За весь учебный год с её стороны была сделана всего одна попытка найти работу лучше. В самом начале. Потом о поисках нового места забылось напрочь. Уходя в отпуск, Светлана честно предупредила Льва Яковлевича, что ищет другую работу и, может статься, к сентябрю найдёт.


* * *


Человек предполагает, а судьба располагает. Эту истину Светлана начала постигать быстро. С поисками нового места дело шло туго. Никаких приличных вакансий. В некоторых местах ей прямо говорили:

- Лето - мёртвый сезон. Приходите осенью.

Настроение упало. Часто хотелось плакать от безысходности. Отпускные дни летели один за другим, унося надежды, не давая желанного отдыха.

На выходные родители уезжали. Фазенда, как теперь многие называли свои шесть дачных соток, требовала пристального внимания. Светлана туда ездить отказалась. Пять часов по жаре, в переполненном транспорте, на "перекладных". В субботу туда, в воскресенье обратно. Итого - десять часов только на одну дорогу. Ну, какой это отдых? По прибытии беги сразу к грядкам. Нет уж, приятней дома одной побыть. Действительно отдохнуть удаётся. Однажды перед отбытием на дачу мать заметила:

- Ничего у тебя не получится с работой. Её не так искать надо.

- А как? - вскинулась Светлана.

- Мне соседка присоветовала.

- Ну? - Светлана моментально успокоилась, услышав всего лишь о соседке.

- Про Валентину Алексеевну с первого этажа ведь знаешь?

Светлана знала, разумеется. И на риторический вопрос не ответила. На то он и риторический, чтоб не отвечать. Головой вежливо качнула.

- Так Валентина Алексеевна говорит, что хорошее место сейчас исключительно по знакомству получить можно. Тебе нужно свои знакомства использовать.

- Мам! - дочь бессильно вздохнула. - Какие у меня знакомства? Хорошо устроенной родни у нас нет. Тебе ли этого не знать?

- А друзья? - Ангелина Петровна смотрела на дочь пристально, требовательно.

- Какие друзья?

- Ну, были же у тебя раньше друзья? Женя Катин, например. Этот, как его... Дрон, что ли? Наталья твоя ненаглядная. В крайнем случае, ты могла бы Алексея попросить.

- Алексея? - Светлана внутренне ощетинилась вся, услыхав имя бывшего мужа. - Вот кого никогда ни о чём просить не буду, так это его. Он ведь ждёт, что я приползу. Ждёт, что я его просить буду. Ты моего унижения хочешь? Чтоб я унижалась перед ним?

- Нет, что ты... - испугалась Ангелина Петровна. - Это я так просто про Алексея вспомнила. Случайно.

Отец пил на кухне чай. Разговор матери с дочерью слышал хорошо. Так устроены панельные дома - только шёпотом в квартире посекретничать можно. Если секрета из разговора не делаешь, то его слышно в любом уголке квартиры. Таким образом, у Аркадия Сергеевича получались достаточная информированность и некоторое участие в обсуждении вопроса. Он молчал, не встревал пока. Многозначительно покашливал. Услыхав имя бывшего зятя, счёл возможным и свои "пять копеек" вставить. Появился в дверях с бокалом горячего чая.

- Ты, Геля, - сказал жене, - Алексея и впрямь напрасно вспомнила. Поганый он человек. Светланке его забыть надо. Забыть и не вспоминать.

Ангелина Петровна виновато моргала.

- А ты, доча, - он повернулся к Светлане, - от материнских слов не отмахивайся. Она тебе дело говорит. Друзья, они потому и друзья, что помогают по жизни идти. Они тебе. Ты - им. Как же иначе?

Светлана смутилась. Отвела глаза в сторону. Не станешь же сообщать, что потеряла друзей. Не звонила, не интересовалась их жизнью. Может, её помощь была нужна. Два года она о друзьях не вспоминала. Больше. Почти три. Зачем она им теперь?

Отец понял: что-то не так. Не стал допытываться. Нужда придёт, дочь сама расскажет. А сейчас на электричку бы не опоздать. Заторопился.

Светлана вздохнула с облегчением, едва за родителями хлопнула дверь. Обдумывать их слова не собиралась. О чём было думать, если она растеряла своих друзей? Нет у неё никого. Зато впереди были целые сутки одиночества. Давно уже хотелось перечитать "Сагу о Форсайтах" Голсуорси. Не на русском языке. В первоисточнике. При переводе, пусть очень хорошем половина прелести теряется.

Голсуорси на английском у Светланы имелся. Два толстенных потрёпанных тома. Мальковское наследство. Дрон Наташке подарил, ещё курсе на третьем. Малькова тогда носилась с идеей читать английскую литературу в первоисточнике. Юрка, потакая мальковским капризам, раздобыл некоторые первоисточники. Наталья же одолеть их не смогла, скинула книги подруге со словами: "Сначала ты читай, потом я". Сразу же заболела новой идеей, и забирать литературу у подруги не стала. Для чего, дескать, ей, Наталье? Светлана удивлялась, как можно от такого богатства добровольно отказаться? Она прочла книги от корки до корки. Особенно "Сагу". Очень быстро прочла. Удовольствие получила огромное. Было с "Саге" что-то, сильно задевающее, тревожащее душу. Тянуло её перечитывать иногда. Обычно времени не хватало. Сейчас время появилось.

Светлана сняла с полки первый том, примостилась на софе. Раскрыла книгу и... Вспомнила друзей. Какой гадкий психологический эффект. Стоит сказать себе, что не будешь думать о некоем предмете, как тотчас начинаешь думать о нём. Подобно богачу, отдавшемуся на лечение в руки Ходже Насреддину. Богач так старался не воображать себе обезьяну, что она стояла у него перед глазами во всей обезьяньей красе. Вот и у Светланы перед мысленным взором встали бывшие друзья. Может, они действительно помогут с работой? Но к кому обратиться? Не к Наталье, само собой. С Натальей связь была тоненькой, слабой. Малькова несколько раз в год посылала поздравительные открытки, в которых вместе с традиционными пожеланиями чиркала пару фраз и о себе. На каждую открытку Светлана отвечала подробным письмом. И некоторое время ждала ответа, ждала нормального письма. Напрасно. Тем не менее, обиды на Наталью не возникало. Натка не изменяла себе, что в какой-то мере радовало. Нет, к Мальковой не обратишься. Куда, кстати, в Германию? Чем она сможет помочь подруге из своей Германии? Абсолютно ничем. Катин? Только не он. Женечка словно верхним чутьём уловил, что Светлана рассталась с мужем. Позвонил один раз родителям девушки с целью проверки. И теперь названивал регулярно, предварительно напившись для храбрости. Пьяный он был трудно выносим. То плакался на судьбу, которая увела у него Светлану, то намекал на свои катастрофические по масштабам чувства. Читал чужие стихи, выдавая за собственные, специально написанные для любимой женщины. По большей же части хвастался. Хвастался Джон с размахом. Из всего его вранья лишь одно казалось Светлане допустимой реальностью - работа Джона в районной многотиражке. Занятие. не бог весть, какое почётное и прибыльное. На взгляд Светланы, и без особых перспектив на будущее. Кроме того, с Катиным пришлось бы расплачиваться за помощь. Известно, чем. Светлане претила даже единственная встреча на нейтральной территории. Её передёргивало при одной мысли о необходимости увидеться с Катиным. Что, если к Королёву обратиться? Хм, просить Королёва не имело смысла. Он никогда никому не помогал. Всегда находил красивые предлоги для отказа. При этом нестерпимо важничал, ловко давая понять обратившемуся к нему за поддержкой бедолаге ничтожность его просьбы. Может, два Димы захотят оказать помощь? Были такие в прежней мальковской компании. Один Дима - высокий и плотный. Савичев, кажется. Другой - маленький, щупленький. Никитин. Или наоборот. Никитин - это который выше и толще? В институтские времена Светлана всегда путала их фамилии. Она мало общалась с ними. Кто бы откликнулся и помог при возможности, так это Дрон. Он всем помогал, никому не отказывал. Только... Дрону звонить стыдно. За три года Светлана ему ни разу не позвонила, не поинтересовалась его делами, как вообще там друг поживает. Словно не было Дрона в природе. Вспомнила, когда самой понадобилось? От стыда сгореть можно. В глаза человеку прямо не посмотришь. Скворцов? Он всегда Светлану терпеть не мог. Скажет ей очередную гадость и всё. Не скажет, буркнет в своей очаровательной женоненавистнической манере. Мол, ничего бабы сами в этой жизни не умеют. На работу приличную устроиться и то не способны. Для чего вообще природа-мать баб создала? И десять минут бубнёжки в том же духе. Есть, правда, ещё близняшки Корнеевы. Лена и Лариса. Попробовать им позвонить? Светлана никогда не была с ними особенно дружна. Так ведь и вражды не наблюдалось. Милые приятельские отношения. Близняшки Корнеевы помнились хохотушками. Пальчик покажи - зальются неудержимым смехом. Душевной глубины никакой. Умственных способностей тоже не велик запас. Но почему-то таким больше везёт в жизни. Они обязательно помогут, если помощь не составит для них особого труда. Решено. Надо звонить Корнеевым. Для очистки собственной совести. Чтоб родителям потом врать не пришлось, если спросят. А то папа скажет: "Под лежачий камень вода не течёт. Шевелиться необходимо". Скажет, скажет. Мягко, но веско. Придётся краснеть, искать приемлемые объяснения. Почти врать. Врать Светлана не любила, не умела, не могла. Особенно родителям.

Близняшкам она позвонила. Отложила в сторону том Голсуорси. С некоторым трудом нашла старую записную книжку. И позвонила, в глубине души не особо надеясь на удачу. Лето, суббота. Вряд ли среднестатистические и весьма общительные девушки окажутся дома. Совершенно неожиданно ей повезло. Трубку взяла Лариса. Даже в этом повезло. Лариса была мягче, проще, доброжелательней по отношению к Светлане. Во всяком случае, не столь безразлична, как Лена.

Сначала Лариса удивилась немного, потом обрадовалась:

- Как хорошо, что ты сама позвонила. Мы с Ленкой хотели, да стеснялись. Надо ведь было у родителей твой новый телефон просить. И муж твой... Ему бы точно не понравилось.

Светлана попыталась рассказать о разводе с мужем, Лариса слушать не стала.

- Светка, давай всё при встрече. Сейчас мне некогда, убегаю. Записалась в парикмахерскую.

- Я перезвоню, - смутилась Светлана. - Скажи, когда лучше?

- Лучше будет, если ты прямо сейчас начнёшь собираться и к двум часам прикатишь в то кафе, где мы на пятом курсе зависали, - хохотнула Лариса. - Там и встретимся. Чего откладывать? Давай, собирайся, и побыстрей.

Светлана хотела узнать, для чего надо немедленно собираться, мчаться в любимую когда-то забегаловку, но услышала лишь короткие гудки в телефонной трубке. Вот так. Ни тебе подробностей, ни тебе причины, ни "до свидания". Повесила Лариса трубку. Повесила или бросила?

Светлана размышляла о воспитании, о правилах приличия, а сама всё ж таки собиралась. Приняла ванну, села красить ногти. Надо было хоть как-то трепыхаться в поисках работы, хоть что-то изобретать. Год мучений в школе отучил её зря тратить время. Встреча с Ларисой Корнеевой казалась делом пустым. Светлана предпочитала оправдываться перед собой крохотной надеждой на предполагаемый толк. А вдруг? В голове и мысли не возникало о полном праве во время отпуска встретиться с бывшей однокурсницей просто так, поболтать ни о чём и обо всём одновременно за чашечкой кофе. За семь с небольшим школьных месяцев Светлана успела забыть, что она ещё молодая женщина, которой положено просто жить, радоваться миру и людям, получать удовольствие от кучи разнообразных вещей. Она и собиралась-то как на работу. Строгий стиль, минимум косметики. О чём пожалела, как только вышла на улицу, и яркие солнечные лучи брызнули ей в лицо. Господи, боже ты мой! Да ведь лето же, отпуск! Возвращаться домой из-за необходимости переодеться не стала. По закону подлости лак на ногтях долго не сох, пару раз обдирался. Приходилось его смывать и красить ногти заново. В результате теперь она опаздывала. Боялась, не дождётся её Лариса в кафешке, уедет. Зря боялась, между прочим.


* * *


В кафе было на удивление многолюдно. И шумно. В углу, возле окна гуляла большая компания за тремя сдвинутыми вплотную столиками. Светлана, искавшая глазами Ларису в этом небольшом душном зальчике, случайно посмотрела в сторону гудящей компании и обомлела. Мамочка моя! Они! Все здесь. Или почти все. Бывшая мальковско-дроновская компания, какой была к концу пятого курса. В центре горой возвышался сам Юрка. Тот и не тот одновременно. Похудевший, подтянувшийся. С усталым, немного осунувшимся лицом. Но всё с той же буйной, кудрявой копной волос. Он печально и ласково улыбался, глядя на друзей-приятелей, которые наперебой что-то громко говорили ему. Ни дать, ни взять - добродушный, снисходительный, любящий своих подданных повелитель и эти самые подданные. Рядом с Дроном восседал Скворцов. Вот именно восседал. Проглоти он палку, и то не выглядел бы прямее. Прямой, торжественный, скорбный, точно на похоронах. Кривил губы, слушая разглагольствования двух Дим, Никитина и Савичева. Светлане показалось, будто Скворцов подсох немного, стал костлявее. Сёстры, Лена и Лариса, обе присутствовали здесь. Тоже выкрикивали неслышимые Светланой в общем гуле слова, прихохатывали. Вот смех близняшек слышался отчётливо. Он всегда отличался одной особенностью: неповторимыми, высокими с привизгом нотами. По одним этим нотам в любой толпе можно опознать сестричек Корнеевых. Ещё Серёжа Гордеев обнаружился. Малоценный член старого коллектива. Он любил спорить со всеми. Обычно по поводу необходимости и правильности какого-либо очередного развлечения. К тому же, любил постоянно исчезать в неизвестном направлении. Без всякого предупреждения. И столь же неожиданно вновь объявляться. Скворцов обзывал его диссидентом, но послушать гордеевские бредни очень любил. Все любили.

Светлану словно вернули в невозвратимое прошлое. И на несколько мгновений она почувствовала себя студенткой, без особых забот, с замусоренной мечтами о любви головой. Ощущение было столь острым, что она непроизвольно дёрнулась, поворачиваясь к барной стойке. Показалось, будто Наталья должна идти оттуда с необходимыми ингредиентами для своего любимого коктейля "кровавая Мэри". Натальи, разумеется, не было. Да и быть не могло. Зато Светлану наконец увидели.

- Светка! Иди сюда! - крикнул Дима Савичев, приподнимаясь с места и отчаянно махая рукой. - Чего ты там застряла?!

Её усадили. Подозвали официантку и потребовали дополнительный прибор. Светлана из этого факта сделала вывод, что вообще-то Кравцову не ждали. Вопросительно взглянула на Ларису. Та отводила глаза в сторону, пользуясь поднявшейся с появлением Светланы суетой. Сразу видно, объяснять ничего не собиралась.

- Тебя здесь только не хватало, - бухтел Скворцов почти на ухо Светлане. Он оказался ближайшим соседом. И моментально воспользовался данным преимуществом.

- Какого чёрта ты здесь появилась? Дрон тебя не звал. Я точно знаю.

- Случайно, Лёша, - Светлана суховато ему улыбнулась. - Нелепая случайность и только.

- Почему не звал? - вклинился в разборку Дрон. Скворцова моментально перекосило ещё больше.

- Я твоему звонил. Этому... Который муж.

- А кто у нас муж? - многозначительно хмыкнул Скворцов, не столько пародируя Андрея Миронова в роли министра-администратора, сколько намекая на поганую натуру Овсянникова.

- Муж объелся груш, - парировала Светлана, поворачиваясь к Дрону, заинтересованно спросила, - И что тебе сказал который муж?

- Да ничего не сказал. Наорал ни за что, ни про что, - ухмыльнулся повеселевший внезапно Дрон. - Я так толком ничего и не понял.

- Тебе надо было мне по старому номеру звонить. Мы с Алексеем развелись. Я теперь снова у родителей обитаю.

- Давно? - оживился Дрон. Лёха скривился, точно сосал дольку лимона.

- Осенью год будет, - ответила Светлана, больше не любуясь ни столь приятной для неё физиономией Дрона, ни противной физиономией вечно всем недовольного Скворцова. Выглядывала на столе, на разорённых тарелках с закусками кусочки поаппетитней. Есть захотелось со страшной силой. Ей как раз официантка принесла тарелку, вилку с ножом, завёрнутые в сиреневую бумажную салфетку, бокал с рюмкой. Рюмку стремительно наполнили, а вот закуски никто не предложил.

- Так за это выпить надо, - обрадовался Дрон. - Я тост скажу. Ну-ка, быстро все налили себе божественных слёз. Чокнемся, други, за Светкин развод.

- Поэт, - тихо, с изрядным скепсисом бормотнул Скворцов

- Я чокаться не буду, - упёрлась Светлана.

- Ты что?!! - возмутился Лёха. - Не чокаясь одних покойников провожают!

- А он для меня покойник и есть, - криво усмехнулась она, не замечая, как точно скопировала манеру Скворцова.

- Не гоношись, Светка, - отмахнулся Дрон. - Мы не за твой развод с Овсянниковым тогда выпьем. За возвращение боевой подруги в наши ряды. У всех нолито? Ну, вздрогнем.

И он опрокинул содержимое рюмки в рот. Словно просто выплеснул туда водку. Светлана решилась и, вопреки своим старым привычкам, не лизнула спиртное, а одним глотком выпила сразу всё. Ленка Корнеева, молча ухмыляясь, сунула ей под нос свою вилку с наколотым на зубцы маринованным корнишончиком. Светлана, краем уха ловя комментарии типа "наконец-то научилась", содрала с вилки корнишончик и отчаянно, торопливо захрустела им. Во рту, в пищеводе горело. Зато через минуту она почувствовала, как что-то расслабилось внутри неё, словно давно стягивающий душу тугой узел ослаб, отпускал потихонечку, развязывался. В надежде на полное освобождение она легко выпила вторую рюмку. Из-за чрезмерно внимательного прислушивания к внутренним своим ощущениям тост услыхала, как издалека. Пили за семейное счастье. За чьё именно, она не поняла. Не это казалось главным. Она снова была с прежними друзьями. Не надо притворяться. Не надо строить из себя то, чего на самом деле нет. Не надо застёгиваться на все пуговицы, изображая английскую королеву. В школе без имиджа стальной леди ей, конечно, не выжить. Но в частной-то жизни позволительно оставаться самой собой? Ей стало удивительно хорошо и спокойно, словно её настоящее место было здесь. Разумеется, отчаянно не хватало Мальковой. Хотя, нет. Мысли о Натке являлись всего навсего фантомной болью. Как-то сразу почти осозналось. Так бывает иногда. Повредил, допустим, человек ногу, и её ампутировали. А пострадавшему бедняге ещё долго кажется, что нога болит, чешется, мозжит к непогоде. В медицине сие явление называется фантомной болью. Выходит, у души, у сердца тоже фантомные боли случаются. Например, тоска по Наташке - давно фантом. Светлана пила, закусывала, слушала разговоры. Её о чём-то спрашивали, она спрашивала. И не думала. Ни о чём особом не думала. Просто получала удовольствие от компании. И в неудачную минуту, уже будучи изрядно подшофе, вдруг громко заявила:

- Я так поняла, что это мальчишник. Кто-то женится, и мы его пропиваем. А кто женится - не поняла.

Хохотали все столь громко, что прибежала официантка и чуть не в истерике пригрозила вызвать милицию. Её просьбе вняли по причине весьма благодушного настроя. Но ещё долго отпускали в адрес Светланы дурацкие шуточки. Раньше бы Светлана непременно обиделась. Но не теперь. Теперь она смеялась над шуточками и подколками, поддакивала и видела, как теплеют глаза у бывших сокурсников. И ей было хорошо. А через непродолжительное время Дрон заставил Скворцова поменяться местами, придвинул свой стул совсем близко и обнял Светлану за плечи.

- Я женюсь, Светка, я.

- Ты? - растерялась Светлана. - У-у-у...

Только она нашла давно потерянных друзей. Только стало тепло и комфортно её душе, как выяснилась такая досадная новость.

- Ну, что "у-у-у", что "у-у-у"? - ласково переспросил Дрон, продолжая её обнимать. Сам внимательно смотрел ей в глаза.

- Только я вас всех нашла и опять расставаться? - Светлане уже не было хорошо и уютно. Шум за столом начал раздражать. Появилась потребность срочно, прямо сейчас сбежать домой. Уехать домой немедленно, спрятаться там в самый тёмный угол и заплакать. Но под тяжёлой рукой Юрки было так приятно, так надёжно. Ещё минуточку посидеть, а лучше пять минуточек.

- Дурёха, - хмыкнул Дрон. - Это ты вышла замуж, и с концами...

- Обижаешься, да? - вспыхнула Светлана, чувствуя, что совсем немного и глаза начнут медленно заполняться слезами. - Не обижайся, а то заплачу.

- Ну, ей-богу, дурёха, - Юрка легонько щёлкнул её по носу. - Мадам, утрите свои пьяные слёзы. Они не к месту, не ко времени и не по делу. Это только вы все выходите замуж, и с концами.

- Кто вы все? - удивилась Светлана.

- Да бабы, - снисходительно просветил Дрон. - Мужики друзей не бросают.

- Не бабы, а женщины, - неожиданно для себя с капризной кокетливостью поправила Светлана.

- А это не одно и то же? - фыркнул Дрон и тряхнул кудрями.

- Ну тебя, Юр. Вечно ты... Ты говоришь, мужики друзей не бросают? Что же ты сам с концами пропал, когда я за Алексея замуж вышла?

Дрон нахмурился. Помолчал немного, помедлил. Видимо, вспоминал. Ответил неохотно:

- А ты не знаешь? Не понимаешь, да? Если бы это не Овсянников был, если бы кто-то другой. Кстати, на себя посмотри. Ты когда развелась? И когда объявилась?

- Мне стыдно было, Юр, - честно призналась Светлана, съёживаясь под его рукой. - Неудобно. Понимаешь? Если бы не Лариса...

- Неудобно штаны через голову надевать, - внезапно вмешался Скворцов, перебивая Светлану. Он с самого начала внимательно прислушивался к их разговору. - На потолке тоже спать неудобно.

- Ты-то чего лезешь? - отмахнулся от него Дрон. Как от назойливого комара отмахнулся. Так, во всяком случае, Светлане показалось. И действительно, Лёха сейчас выглядел комаром. Злым таким, занудливым. То всё молчал, то вдруг раззуделся.

- Я, Кравцова, тебя не люблю, сама знаешь, - Лёха, прищурившись, критически оглядывал Светлану. - Но я даже рад, что ты объявилась. Может, хоть тебе удастся отговорить его от женитьбы его дурацкой.

- Ну, понеслось, - с усталой досадой почти промычал Дрон. По его реакции видно было, как устал он от подобных разговоров. Верно, пилил его Лёха, сварливой жене подобно, долбил долгое время.

- Была бы хоть баба нормальная, а то так, фитюлька какая-то. Вот ответь, за каким чёртом ты женишься?

Дрон молчал. Страдальчески морщился. Терпел. Не отшучивался по обыкновению. И Светлана пришла на помощь. Как тогда, давно, на пятом курсе, в другой совсем жизни.

- Лёш, ну что ты пристал к человеку? Пусть Юра делает, как считает нужным. В конце концов, это ведь его жизнь, не твоя.

- Нет, Кравцова, ты не меняешься. Я думал, ты Дрону добра желаешь, - Леха злился всё больше. - Да если бы он любил эту... А то ведь так женится. Сам не знает, для чего.

Хорошо, остальные ребята что-то активно обсуждали между собой заплетающимися языками, перебивали друг друга. Себя-то не слышали, тем более Скворцова.

- Знаешь, Лёшенька, - Светлана задумчиво посмотрела на Скворцова. - Иногда мне кажется, что ты голубой.

Дрон, автоматически сунувший в рот ломтик сервелата, этим ломтиком и поперхнулся. Недоумённо взглянул на подругу. Не ожидал от неё такого. Да Светлана и сама от себя не ожидала. Смутилась. Раньше бы не только вслух опасное предположение не высказала. Ей бы и мысль крамольная в голову не пришла. Но совместная жизнь с Овсянниковым, год работы в школе - и вот вам, пожалуйста.

- Ты что, Светка, сдурела? - возмутился Дрон, едва справился с кусочком колбасы. У Скворцова от негодования слов не нашлось вовсе. Он только хватал ртом воздух, пытался выдавить из себя хоть звук. Будь Светлана трезвой, будь не столь зациклена на мысли о новой утрате лучшего друга, она бы поняла, как смертельно только что оскорбила Лёху Скворцова. Но не поняла. Потому продолжила развивать мысль, обращаясь теперь к Дрону.

- Ты сам посуди, Юр. Стоит только какой-нибудь женщине рядом с тобой оказаться, как Лёшик из себя выходит. Аж ядовитой слюной брызгать начинает. Ревнует до полной невозможности. Он вообще у нас женоненавистник. Поневоле подозревать начнёшь.

- Ну, это ты, Светка, зря, - покрутил головой недовольный Дрон. - Это ты палку перегнула. Лёха - мой лучший друг. Братан, можно сказать.

- Ага, - поддакнула Светлана. - И делиться тобой ни с кем не желает.

- С кем делиться-то, с кем? - вызверился вернувший себе способность говорить Лёха. - С тобой что ли, кукла безмозглая?

- Всё, всё, - завертел ладонями Дрон, пытаясь остановить разгорающуюся ссору. - Мир, мир. Чего вы ребята, в самом деле? Меня не поделили? Так я большой, меня на всех хватит. Ты, Свет мой, лучше расскажи, как живёшь, и какими судьбами здесь оказалась?

Светлана молча посмотрела на взъерошенного, готового и дальше бодаться Скворцова, вздохнула про себя, решив не ругаться с ним больше, и коротко отчиталась. Про то, что ищет работу, и потому именно звонила Ларисе, не обмолвилась. Зачем Юрку обижать и Скворцова ещё больше против себя настраивать? Умолчание же не есть враньё. Сама при этом заставила Юрку подробно рассказать, где и кем он теперь работает, как вообще живёт и что за невеста у него такая. Пока Дрон отвечал на вопросы, Скворцов немного остыл. Перестал буравить Светлану ненавидящим взглядом. В удобный момент даже встрял, угрюмо заметив, что они вдвоём решили Интернетом заняться. Перспективная, мол, для толковых людей штука. Когда Дрон начал рассказывать о невесте, о свадьбе через неделю, Леха и вовсе остыл по отношению к Светлане, перенеся свою ненависть на будущую Юркину жену. Светлана даже взгляд от него одобрительный получила, когда в осторожных выражениях отказалась прийти на свадьбу. Посиделки покатились дальше своим чередом.

Было около пяти часов пополудни. Решили разъезжаться по домам. Служащие кафе вздохнули с облегчением, видя поднимающихся из-за столов гуляк. Светлана искренно им сочувствовала. Несколько часов гвалта вынести тяжело. Саму её спасла небольшая пока школьная практика.

До метро шли долго. Останавливались каждые несколько шагов, хохоча и галдя, словно не взрослые люди, а всё ещё студенты. И у метро долго прощались, давая друг другу обещания, о которых заранее известно, что никто их выполнять не собирается. У каждого давно своя жизнь, свои заботы. Всё равно приятно было, тепло.

Дрон со Скворцовым проводили Светлану до самого дома. От приглашения зайти отказались. Попрощались и ушли. Ни разу не обернулись. Почему-то Светлане померещилось, что увидеть их больше не доведётся. Она поднялась к себе. Сварила целый кофейник кофе. И долго сидела на кухне, неторопливо потягивала кофеёк, перебирала в памяти прошедший мальчишник. Мальчишник этот представлялся окончательным прощанием с прошлой жизнью. Однако прощание было добрым, ласковым и не вызывало безысходной тоски.


* * *


Отпуск закончился. Новую работу найти не удалось. Пришлось выходить в школу. На августовском педсовете Лев Яковлевич громко порадовался Светланиному присутствию. Все оборачивались. От повышенного внимания Светлана безудержно краснела. Испытывала благодарность к Галине Ивановне. Та улыбалась ей. В улыбке завуча сквозила доброжелательная поддержка. Ещё всколыхнулась неприязнь к Панкратовой. Людмила Семёновна первый день как вышла из отпуска. Фыркнула с неодобрительным удивлением, столкнувшись со Светланой возле дверей учительской. И потом всё время косилась, невнятно бурча себе под нос. Не нравилось ей, что Светлана осталась. Недовольна была. Со всеми, кроме неё, грубовато шутила, пересмеивалась, хвастала загаром и очередными приключениями. Приключения сопровождали Панкратову постоянно. Даже в отпуске. И как человек от них только не уставал? Непонятно. Светлана решила втихомолку поменьше пересекаться с Людмилой Семёновной, не давать ей поводов для столкновений. Решила твёрдо. Но сорвалась на третьей неделе сентября. Глупо получилось.

Поскольку у Светланы не было классного руководства, то ей приходилось дежурить по школе вместе с администрацией. Иногда доставалось дежурство на этаже или в вестибюле, чаще всего - в буфете на второй и третьей перемене. В новом учебном году эта практика возобновилась. На второй перемене завтракали учащиеся начальной школы. С ними было много возни. Маленькие, бестолковые. Им требовалась сторукая нянька. Утомительно, конечно. Зато ничего сложного. А вот на третьей перемене в буфет ломилась "средняя школа". Сначала пятые, шестые и седьмые классы. Чуть позже подтягивались старшеклассники. Тут уж успевай поворачиваться, да не нарвись на откровенное хамство. У прилавка толкотня, мат-перемат, то и дело раздаётся чей-то обиженный визг или возмущённый вопль. Кто-то кого-то облил чаем, в кого-то запустили огрызком коржика, у кого-то отобрали бутерброд с колбасой. Одному учителю справиться трудно. Однажды, вот так промаявшись и даже вспотев, к концу перемены Светлана выбралась из буфета. Никаких сил не осталось. Хотелось несколько минут перед звонком на урок отдохнуть. Она пристроилась в уголке между дверью буфета и лестницей, ведущей в подвал. Можно видеть, что происходит в одной половине столовой залы, вовремя подскочить, если потребуется. Можно контролировать выход. А ещё можно передохнуть. Вроде и контроль кое-какой сохраняется, и силы перед уроком худо-бедно восстанавливаешь.

Вот так пристроилась себе Светлана в уголок, глаза прикрыла, размышляла о чудовищной невоспитанности, о первобытных манерах учеников. И тут же, почти сразу почувствовала, что кто-то подошёл. Совсем близко. Показалось, будто возле самого носа кто-то руками взмахнул. Она распахнула глаза. И оторопела. Подобная наглость ей и присниться не могла. Ученик одиннадцатого класса, как раз того, где классным руководителем подвизалась пресловутая Людмила Семёновна Панкратова, притча во языцех на три ближайшие школы Сашенька Орлов, писаный красавец и непроходимый дурак одновременно, фактически запер её в углу. Руками опёрся о стены по бокам от Светланы, склонился совсем близко к её лицу. Дышал табачным, смешанным с ментолом жвачки, запахом прямо в нос. Ростом и комплекцией мужчина. Поступок типично мужской. А мозги новорождённого. На глазах у всей школы полез приставать.

- Орлов! Что вы себе позволяете?! - возмущённо пискнула Светлана, едва придя в себя от изумления. Она пока не научилась говорить "ты" всем ученикам подряд.

- О! - глупо ухмыляясь, протянул Орлов. - Светлана Аркадьевна, ну зачем так официально? Давайте уже перейдём на "ты"? Вы будете звать меня Сашенькой, а я вас Светочкой. Чего ломаться-то?

И он с томной кокетливостью повёл красивыми глазами. Светлана на самом деле растерялась. Неподалёку, в нескольких шагах стояли два приятеля Орлова и любовались идиотизмом ситуации. Из дверей буфета постоянно выходили ученики - по одному и группками. С любопытством стреляли глазами в сторону Орлова, замершего в позе обнимающего нимфу сатира. Понимающе переглядывались, хихикали, оборачивались на ходу.

- Орлов, вы мозгами хоть изредка пользуетесь? - стараясь говорить как можно спокойней, равнодушней, холодней, но в глубине души отчаянно паникуя, поинтересовалась Светлана. Смерила его презрительным взглядом, для чего пришлось задрать голову.

- Бывает, - широко улыбнулся этот мерзавец. - Знаете, мне прямо сейчас идея в голову пришла. А давайте посношаемся?

Что произошло дальше, Светлана и сама не сразу поняла. Её рука скользнула вверх, за отсутствием свободного пространства едва размахнулась. И - хлоп! - со всей возможной в неудобном положении силой приложилась к белой орловской щеке. В неожиданно наступившей тишине прозвучал смачно чмокнувший звук пощёчины. Щека стала наливаться малиновой краской. Из одной ноздри у Сашеньки тонкой ниточкой побежала на удивление чистого алого цвета кровь. Орлов непроизвольно шмыгнул носом, подтягивая струйку, и с секундным опозданием отшатнулся. Да-а-а, плоховато с реакцией у этого акселерата. Светлана тряхнула головой, задрала подбородок а ля Галина Ивановна и гордо пошла прочь. Через несколько шагов обернулась, ледяным тоном посоветовала:

- В следующий раз сначала думайте, Орлов, потом делайте.

- Сука, - еле слышно прошипел вслед Орлов.

Можно было остановиться и прочитать нотацию. Можно было влепить ещё одну пощёчину. Но Светлана предпочла оставить новое оскорбление без последствий. Её и так всю трясло. Она как в тумане поднялась к себе в кабинет. Как в тумане вела четвёртый урок. Не переставала перебирать в уме произошедшее. Мысль, что не справилась с очевидно простой и глупой ситуацией, никак не желала исчезать. Наверное, легко было без рукоприкладства обойтись. А у неё не получилось, не получилось. И отчего-то рождалось стойкое ощущение, будто продолжение непременно последует. Оно не подвело, это ощущение. На последнем уроке в кабинет заглянула Панкратова. Неприязненным тоном поставила в известность:

- После этого урока, Светлана Аркадьевна, Лев Яковлевич ждёт вас у себя в кабинете.

Сердце вдруг ёкнуло. Людмила Семёновна ничего более не сказала, сразу плотно прикрыла дверь. Но Светлана поняла, для чего её вызывают к директору. Закусила губу. Начала соображать, какие оправдания необходимо привести в свою пользу. Опомнилась лишь через несколько мгновений. Тишина в классе вернула её к реальности. Она посмотрела на учеников. Те сидели, словно мыши под веником, жадно надеясь на какую-либо неадекватную реакцию училки. По их лицам Светлана поняла - уже наслышаны о её поступке. Не школа, а большая деревня. Она встряхнулась и продолжила урок, ничем не выдавая свои чувства. После урока, нигде не задерживаясь, стараясь вести себя обычным образом, спустилась на первый этаж. Внешне она выглядела спокойно. Тем не менее, к кабинету директора подходила на трясущихся ногах. Уже начала понимать свою вину. Не хотела, не хотела. Оправдывалась мысленно. Однако, глубоко внутри, в районе солнечного сплетения росло неприятное чувство вины.

В кабинете Льва Яковлевича собралась вся администрация: завучи начальной и средней школы, заместитель директора по воспитательной работе, в народе рекомый организатором, совсем молоденькая, моложе Светланы, девчонка на ставке социального педагога, именно так теперь называлась должность пионервожатого. Людмила Семёновна Панкратова, эта противная Люська, тоже была. Они все сидели за длинным столом, торцом приставленным к письменному столу директора. Хмурые, озабоченные. Ей присесть никто не предложил.

Сборище сие вызвало у Светланы странную ассоциацию. Заседание трибунала инквизиции, никак не меньше. Хорошо хоть, Орлова здесь пока не было. Светлана догадывалась, что не было его только пока.

- Вот, - вздохнул Лев Яковлевич и наклонил голову к бумажке, которую держал в руке. - Светлана Аркадьевна, думаю, вы понимаете, зачем мы здесь собрались и для чего пригласили вас.

- Понимаю, - кивнула Светлана.

- Расскажите подробно, что произошло сегодня после третьего урока между вами и учеником одиннадцатого "А" Орловым.

Светлана на несколько секунд задумалась, подбирая слова. На душе стало тоскливо и гадостно. Вместо того, чтобы наказать Орлова за мерзкое поведение, заставляют оправдываться её.

- Да ничего особенного, - вдруг зло заметила Людмила Семёновна. - Она просто избила ученика и всё.

- Я избила? - оторопела Светлана.

- Вы, конечно, - с брезгливостью отозвалась Панкратова. - Мальчик был вынужден обратиться в поликлинику за медицинской помощью.

Светлана переводила непонимающий взгляд с Панкратовой на Галину Ивановну, с Галины Ивановны на Льва Яковлевича. Неужто одна единственная, не самая увесистая при том пощёчина, данная слабой женской рукой из неудобного положения, способна привести к серьёзным последствиям, требующим врачебного вмешательства? Лев Яковлевич правильно понял её взгляд. Многозначительно дёрнул носом. Протянул Светлане бумажку, которую до того вертел в руках.

- Вот, Светлана Аркадьевна, справка из поликлиники.

Светлана взяла бумажку и тоже повертела её в руках. Текст был написан довольно крупным, но малоразборчивым почерком. Вполне читабельным оказалось лишь одно слово - побои. И оно, это слово, явственно выделялось среди остальных. Две положенные печати бледно-голубого цвета. Светлане на миг померещилось, что она держит в руках свой приговор.

- И ещё заявление Орлова на имя директора школы, - продолжил Лев Яковлевич через несколько секунд, давая Светлане возможность прийти в себя. - Слава богу, в милицию заявление не написал. Не стал школу позорить.

- Да, - нейтральным голосом согласилась Галина Ивановна. - Порядок разбора предложения несколько лет запомнить не мог. Здесь же весь порядок умудрился соблюсти. Всё точно по закону, по инструкции. Откуда узнал только?

Светлана обрадовалась про себя. Галина Ивановна на её стороне. Не зря же подсказку сделала аккуратненько. Дело в Панкратовой. Это она надоумила Орлова, как нужно поступить. Сам он этого не знал. Не мог знать. И догадаться не мог. У него мозги хомяка. С горошину, то есть. И Светлана решила не сдаваться. Тут же коротко, по существу, рассказала о своём первом учительском проступке. Члены инквизиционного трибунала очень долго обдумывали услышанное. Первой раскрыла рот Панкратова:

- А вы не врёте, Светлана Аркадьевна?

- Зачем? - пожала плечами Светлана.

- Чтоб себя обелить.

- Какой смысл? - Светлана снова пожала плечами. - Там довольно много свидетелей присутствовало. Да и что из себя Орлов представляет, известно всему району.

- В нашем отделении милиции его тоже хорошо знают, - как бы между прочим заметила Хмура. - Он потому туда и не сунулся. Ведь так, Люсь?

- Я-то здесь причём? - возмутилась Панкратова. - Я что ли руки распускаю? Я избиваю учеников?

- Такого изобьёшь, как же, - неожиданно сказала молчавшая до того социальный педагог, совсем молоденькая девочка Оля. - Там рост о-го-го и плечи - косая сажень.

- А что? - вмешалась тоже молчавшая до сих пор завуч начальной школы. - Может, теперь Орлова позовём? Его самого послушаем? А то ишь ты, заявление он на учителя написал, поганец.

- Его-то зачем звать? - вдруг засуетилась Панкратова. - С него какой спрос? Он же не взрослый ещё, он маленький.

- Ваш маленький весь тот год мне прохода не давал, - выпалила Оля и покраснела, опустила глаза.

- Ну, да... ну, да... - как бы про себя, тихо и раздумчиво проговорил Лев Яковлевич. - Гадости делать - не маленький, справки липовые оформлять и заявления на людей писать - не маленький. А вот ответ держать - не подрос ещё.

- Вы же знаете, Лев Яковлевич, - залебезила Панкратова, почуяв перемену ветра, оправдываясь. - У него в семье тяжело. Отец из тюрьмы не вылезает. Мать пьёт. А бабка с ним, само собой, управиться не способна. Разве можно в такой обстановке человеком расти? Он же не хулиган. Он педагогически запущенный. Вот увидите, я из него человека сделаю.

- За десять лет не сделали, за последний год справитесь? Зовите Орлова, Людмила Семёновна, прервал поток Люськиных слов директор, дёрнул носом. - Хватит уже за него заступаться. Сейчас к учительнице пристал, завтра за изнасилование сядет.

- Кто? Орлов? - изумилась Панкратова. Изумилась совершенно искренне. - Да Сашка скорей мотоцикл угонит или киоск ограбит.

- Он ещё и киоск ограбить может? - едко усмехнулся Лев Яковлевич. Опять наклонил голову, показав присутствующим намечающуюся лысину, шмыгнул своим выдающимся носом. - Давайте, зовите сюда своего маленького.

Светлана вертела головой из стороны в сторону, впитывая информацию. И знала, что сейчас учится. Учится работать, понимать людей, видеть скрытые пружины их действий.

Вошёл Орлов. Тихий, вежливый, приличный. Сама скромность и благовоспитанность. На лице маска скорби. Начал рассказывать о случившемся. Врал безбожно, не моргнув глазом. Светлана то и дело порывалась воскликнуть "он лжёт". Каждый раз Лев Яковлевич останавливал её то предостерегающим взглядом, то резким жестом. Организатор и социальный педагог хихикали, любуясь Сашенькой, который безуспешно пытался выглядеть благопристойным. Завуч начальных классов поджимала губы в скептической ухмылке. Она много лет проработала в этой школе. Орлова знала лучше всех. Галина Ивановна безразлично смотрела в угол, как будто происходящее её вовсе не касалось. Одна Людмила Семёновна поддерживала Орлова репликами, задавала ему наводящие вопросы.

- Видите, - сказала торжествующе, когда Сашеньку попросили подождать в коридоре, и он величаво удалился из директорского кабинета. - Светлана Аркадьевна не расслышала. Саша сказал "давайте пообщаемся". Вам к "ухо, горло, носу" надо, госпожа Кравцова, уши прочистить.

- Люська, - пристукнула кулачком по столешнице Галина Ивановна, переставая изображать скуку. - Совесть имей! За что девчонку под монастырь подвела? Носишься со своими трудными и носись на здоровье. Но только меру знай. Я так понимаю, что лично тебе Светлана Аркадьевна не нравится, и ты её выжить собралась. Тебе не приходит в голову, что девочка всего второй год работает? Ещё ничего не знает, не умеет.

Светлана слушала, и напряжение, сковывающее её последние несколько часов, начало отпускать, разжимать свои когти. Она вдруг заметила, что у неё затекли ноги. Принялась осторожно шевелить ступнями. В мышцах словно мелкими иголочками покалывало.

Казалось, неприятный инцидент исчерпан. Не тут-то было. Приговор трибунала ошеломил несправедливостью. Выговор за рукоприкладство. Ладно, хоть без занесения в личное дело и трудовую книжку. На первый раз. Постановили так же Светлане и Орлову извиниться друг перед другом. Сперва решили, только Светлана должна. Но...

- Пусть тогда и он извинения принесёт, - только и смогла выдавить униженная Светлана. - А то совсем несправедливо выходит.

- Пусть и Орлов извинится, - согласился Лев Яковлевич, рассмотрев её побледневшее до снежной белизны лицо.

Позвали Орлова. Вытерпели фарс обоюдного расшаркивания между учеником и учителем. И разошлись по своим делам. Цирковое представление окончилось. Директор задержал одну Светлану. Битый час наедине разжёвывал ей ситуацию. По-человечески он реакцию на оскорбление понимал, сочувствовал. Женщина и должна дать пощёчину подлецу. Это её святое право. Но не право учителя. Учитель на некоторые естественные реакции права не имеет. Он имеет власть. Власть - сила. Значит, он сильнее ученика. Сильный не должен обижать слабого. Даже если слабый подобен басенной Моське. Очень хорошо Лев Яковлевич все нюансы очертил. Просто и доходчиво. Светлана отправилась домой с тяжким грузом на душе и томиком Макаренко в сумке. Директор подарил ей "Педагогическую поэму" с наказом прочитать не меньше двадцати раз.

Читать Макаренко Светлана тогда не стала. Слишком тошно было. Она никак не могла простить себе, что ударила человека. И как смогла? Непонятно. Сроду букашки не обидела, комара не прихлопнула. Что уж о человеке говорить? Удивлялась на себя. Искала оправданий. Оправдания не находились. Использование служебного положения. Гадость какая. Разве можно после этого в школе оставаться? Надо заявление подавать. Уходить.

Ругая себя, Светлана, однако, испытывала сильную неприязнь к Панкратовой, организовавшей разбирательство у директора, пытавшейся защитить своего ученика, пакостника бессовестного. Нечестным путём защитить. К Орлову добрых чувств испытывать совсем не могла. Он представлялся ей намного противнее, чем раньше. Выходит, её раскаяние не было полным, до конца искренним. Она вдруг заметила, что Людмила Семёновна и Сашенька Орлов чем-то неуловимо похожи. Оба кудреватые, оба нагловатые. Уж не родственники ли случаем? Ловя себя на некрасивых мыслях, Светлана ужасалась. Правда ли, она стала такой злой? Куда делись привычные, свойственные ей доброжелательность, отзывчивость? Светлана не давала себе отчёта в том, что страдала. Но она по-настоящему страдала всем существом от возникшей раздвоенности, от гадких проявлений собственной натуры, от неспособности до конца принять точку зрения директора, которую понимала умом, зато непонятная субстанция внутри бунтовала против этого понимания. Кто-то ведь был неправ в случившемся. Разобраться - кто? - не получалось. Теоретические построения толкали к странному выводу - все. Все были неправы. С подобным Светлана сталкивалась впервые. Раньше получалось по-другому. Раньше вообще жизненные явления были для неё просты и понятны. Книги, которые читала, фильмы, которые смотрела, истории, которые выслушивала, житейские ситуации, свидетельницей которых оказывалась сама, обычно высвечивали правого и виноватого. Высвечивали ясно, отчётливо. А тут...

От бесконечных тяжёлых раздумий между бровей залегла скорбная складка. Старею, - думала про себя Светлана, разглядывая складочку в зеркале. Она теперь дольше прежнего стояла по утрам перед трельяжем. Боязнь опоздать на работу исчезла. Ходить в школу стало тяжело. Общественное мнение, ранее пребывавшее в относительном равновесии, качнулось в отрицательную для Светланы сторону. Её начали побаиваться и откровенно недолюбливать. Прежде всего ученики. Светлана видела эти перемены по отношению к себе. И страдала ещё больше. Опять никому не нужна, всеми нелюбима. Из принципа она старалась вести себя, как и прежде. Пыталась имитировать лёгкие доброжелательные нотки, когда-то, в доорловский период, ей свойственные. Впрочем, имитация и есть имитация. Школьников не обманешь. Нужно было тем или иным способом переламывать ситуацию. Для начала хотя бы обсудить. Только не с родителями. Родителям про историю с Орловым рассказывать стыдно. Дрон недавно женился. Как-то неудобно его сейчас беспокоить. Светлана сунулась было к Галине Ивановне - поговорить, обсудить возникшую проблему. Напоролась на жёсткое:

- Учитесь властвовать собою, Светлана Аркадьевна.

Второго урока не потребовалось. Со своими проблемами разбирайся сама, не грузи окружающих, бери пример с завуча. Действительно, Галина Ивановна, по наблюдениям Светланы, отличалась редкой самодостаточностью. Её раздражали обсуждения различных проблем, неурядиц между коллегами. Её приводила в открытое негодование манера той же Панкратовой каждому второму повествовать о своих житейских обстоятельствах, рассуждать на тему житейских перипетий учеников. Она с трудом переносила стенания Танечки Шергуновой. Душа Галины Ивановны была наглухо застёгнута, отгорожена от окружающего мира. И прежняя симпатия к ней начала потихоньку, незаметно оставлять Светлану.

Учебный год тем временем набирал обороты. Уже к концу второй четверти Светлана казалась себе выжатым лимоном. Может, потому что радости работа не приносила. Удовлетворения от хорошо выполняемого дела не было. Наоборот, изрядный дискомфорт ощущался. Как бы в противовес данному обстоятельству возникла новая тенденция в повседневности. Бывшие одноклассники. С ними Светлана пересекалась всё чаще. То на улице, то в магазине. И теперь она не пробегала мимо, торопливо кивнув вместо приветствия. Останавливалась и приветливо болтала с четверть часа, выслушивая разные новости и соображения фактически малознакомых людей. Оттягивалась, как сказала бы Малькова. Вот странно, пустая болтовня эта, ранее вызывавшая раздражение, теперь помогала чувствовать себя не хуже других.

- А ты, Светка, ничего, - сказал как-то Рома Павлов, чеша в затылке. - И почему мы тебя в классе не любили?

- Потому, что не знали и знать не хотели, - легко, без обиды откликнулась Светлана. Перевела разговор на более приятную тему. Роме её маневр понравился. Он добродушно ухмыльнулся. С тех пор сам непременно окликал её при встрече. Общие темы для интересной беседы находились часто. Павлов работал в районном отделении милиции. Тоже искал себе место поприличнее, поспокойнее. Иногда звал:

- Переходи к нам в ИДН. У нас всегда инспекторов дефицит.

- Ага! Я в школе-то с некоторыми педагогически запущенными справиться не могу, а у вас со всего района шпана. Да ещё какая! Сливки! Наши трудные ей в подмётки не годятся. Каторжный труд за ту же зарплату.

- Ну, как знаешь, - вздыхал Павлов. Потом оживлялся:

- У нас зато перспектива роста есть.

- То-то ты растёшь, - смеялась Светлана. - И потом, менять школу на милицию всё равно, что шило на мыло.

Павлов не спорил. Угощал очередной байкой из своих милицейских будней и бежал дальше по неотложным делам. Светлана же отправлялась домой с немного оттаявшим сердцем. Ещё задерживалась во дворе, недалеко от своего подъезда. Там почти всегда кто-нибудь из бывших одноклассниц гулял с коляской или с начинающим ходить малышом. Здесь разговоры велись другие. Девчонки говорили только о детях, иногда для разнообразия о мужьях. Светлана внимательно выслушивала сообщения о появившемся зубе, о запорчике, о капризах, упрямстве. Сама отвечала на вопросы. Педагог вроде как. Даже стала специально почитывать необходимую литературу, чтобы вовремя дать дельный совет. Через некоторое время заметила: её появлению во дворе начали радоваться, подзывать, угощать сигареткой или какой-нибудь сладостью, прихваченной на улицу для собственного чада. Светлана не курила, потому сигареты не брала. А сладости... Она же не маленькая. Пусть ребёнок сам ест.

В редкие свободные вечера Светлана позванивала сёстрам Корнеевым. И для очистки совести, и не желала терять связь. С сестричками не всё просто обходилось. То они радовались звонку, разговаривали по часу и больше. То без видимых причин раздражались, цедили сквозь зубы. Чаще раздражалась Лена. Лариса была мягче, покладистей и смешливей.

Звонила Светлана и Дрону. Раза три. Этого хватило для возникновения стойкого убеждения - Дрон начал попивать. Допустимо было, конечно, сомневаться в сделанных наблюдениях, уговаривать себя не спешить с выводами. Да только однажды случилось вовсе невероятное. Позвонил Скворцов.

- Светка! Очень нужно встретиться.

- Зачем? - поразилась Светлана.

- Нужно, - упрямо буркнул Лёха.

У Светланы буквально проплыло перед глазами лицо Скворцова. Впалые щёки, брови в линию над колючими глазами, удлинённый хрящеватый нос, брезгливо поджатые узкие губы.

- Нужно, так нужно, - слегка враждебно отозвалась она. - Говори, где и когда. Но учти, я могу только в субботу, в воскресенье.

Договорились встретиться в субботу, во второй половине дня у памятника Пушкину.

Скворцов оказался сверхпунктуальным. Светлана вышла из дома с запасом в десять минут. Когда же добралась до назначенного места, Лёха уже топтался возле чугунных цепей, огораживающих памятник. Как всегда выглядел недовольным. Но и растерянность непривычная проскальзывала в лице. Встревоженность, что ли? Светлана замешкалась на несколько секунд, решая, как правильно вести себя с Лёхой. Непонятная робость вдруг смутила душу. Потом решилась-таки и летящим шагом направилась к нему.

- Ну, привет, Кравцова, - буркнул Лёха. Как всегда, враждебно. Однако мелькнула в глубине его колючих глаз крохотная искорка радости.

Битый час проговорили они, сидя на одной из скамеек у фонтана. И всё о Дроне. Лёха собирался спасать друга. И хотел, чтобы Светлана помогла ему в этом. Дрон и впрямь опять начал пить, стремительно набирая обороты. Лёха рассуждал. Светлана в основном слушала, обдумывая полученную информацию. По словам Скворцова, серьёзной зависимости от спиртного пока не было. Если Юрка не хотел, то и не пил, легко отказывая себе в сомнительном удовольствии. Но беда как раз и заключалась в желании Юрки напиваться до бесчувствия. И это тогда, когда дела друзей медленно, зато вполне уверенно двигались в гору. Они назанимали денег, закупили всё необходимое, получили разрешение в районных и окружных инстанциях, прокладывали какую-то районную сетку, собирались становиться провайдерами. Или нечто в том же духе. Светлана толком не поняла, а расспросить подробнее постеснялась из боязни услышать "ну, ты и деревня, Кравцова". Сетки какие-то, подъезды, крыши, провайдеры. Вот что такое провайдер? Если переводить с английского дословно, получится "обеспечиватель, предоставитель". Но сам термин Светлана слыхала чуть не впервые.

Она сидела на лавочке, любовалась ясным апрельским днём. Солнце стояло довольно высоко, только собираясь неспешно скатываться к горизонту. То есть не к горизонту. Какой горизонт в городе? Скорее, оно собиралось прятаться за домами, отражая яркие предзакатные лучи в оконных стёклах квартир, офисов, заставляя их гореть нестерпимым пламенем. Пока оно лишь готовилось к вечернему действу, щедро обливая светом всё вокруг, создавая праздничное, истинно весеннее настроение. Мимо Светланы спешили по своим неотложным делам люди. Старые, молодые. Весёлые, сосредоточенные. Топтали ногами мокрый, просыхающий неровными пятнами асфальт. Молодёжь уже распахивала куртки, разматывала шарфы. Это весна. Весна гремела и ликовала. Почти у самых ног Светланы воробьишки с гомоном раздёргивали брошенный кем-то на асфальт кусок булки от хот-дога. Шумно ссорились, пытаясь выхватить у соперников хлебное богатство. Недалеко, на низко свесившейся корявой ветке куста, гнувшейся под нерасчетной тяжестью, ворона примеривалась, как бы поточней слететь в галдящую воробьиную стайку и одним ловким движением отнять лакомый кусок. Вот и в жизни так, - подумала про себя Светлана, отвлекаясь на минуту от проблем друга, - кто сильней, больше, тот и прав, тот и пользуется лучшим. Как бы в ответ на её мысли жизнь предложила иной вариант. Мимо весьма быстро прошли три подростка, оживлённо жестикулируя и что-то громко доказывая друг другу. Воробьиная стайка не испугалась, не разлетелась, всего немного перепорхнула в сторону, продолжая раздёргивать булку. А ворона поосторожничала, осталась на ветке, провожая подростков недовольно поблескивающей бусинкой глаза. За это время от хлеба не осталось ни крошки. Вот, - снова невольно подумалось Светлане, - кто не успел, тот опоздал. Всё нужно делать вовремя. Друзьям помогать тоже. И она, спохватившись, стала слушать Скворцова много внимательней прежнего. По студенческим временам вспоминалось: Дрон переставал пить, когда на время разбегался с Мальковой, если они мирились, то гулянки возобновлялись. Да и Наталья в одном из разговоров сама обозначила эту проблему. Может, у Юрки неадекватная реакция на женщин? Своеобразная аллергия. Скворцов обрадовался, подхватил мысль, повёл её к логическому завершению. Светлана не дождалась окончания, перебила Лёху:

- Что, мы должны попытаться развести Дрона с женой?

- Молоток, сечёшь. Не должны, обязаны, - живо подтвердил Скворцов. - Ты и сама дотумкала, что рядом с бабами он спиваться начинает. Ой, только не надо опять грязных инсинуаций. Не голубой я. Или монастырь забыла?

- Ничего я не забыла, - нахмурилась Светлана. - И голубым тебя обзывать не собиралась. Меня смущают некоторые "но".

- Какие ещё "но"? - теперь насупил брови уже Скворцов.

- А вот какие. Во-первых, кто нам с тобой дал право решать судьбу друга за него?

- Никто не давал, - неохотно согласился Скворцов и тут же нашёл оправдание, - А ты подумала, как в пьяном виде Дрона на крышу пускать? Мало ли что? Мы же не решаем его судьбу. Мы будем пытаться его спасти.

- Против его воли? - скептически улыбнулась Светлана.

- Что, по-твоему, пусть друг спивается? - озлобился Лёха.

- По-моему, для спасения Юрки от самого себя вовсе не обязательно так кардинально вмешиваться в его жизнь, - вслух размыслила Светлана. Она хотела продолжить, Скворцов перебил:

- Что ты предлагаешь, умная наша?

Светлана не ответила. Задала встречный вопрос:

- Тебе, Лёш, не приходило в голову, что, решая за Юрку, ты решаешь и за его жену? Она тебе, конечно, никто. Подумаешь, жена друга. Баба непонятная. Но она такой же человек, как и мы. И первая имеет право голоса.

- Пиво она ему на опохмелку вёдрами покупает, - выпалил Скворцов. - Вот и всё её голосование. Другая бы сама ко мне прибежала: помоги, он спивается. А эта... А-а-а, чего говорить.

Лёха безнадёжно махнул рукой, полез в карман за сигаретами. Вытащил пачку, предложил Светлане. Она отказалась.

- Так и не закурила? - Скворцов крутанул головой. - Молоток. Одобряю. Женщина должна оставаться женщиной. Не хрена за мужиками гнаться.

Светлана промолчала. Не потому, что согласилась со Скворцовым. Просто смысла не имело отвлекаться. Лёху всё одно не переубедишь, только время потеряешь напрасно.

- Я вот, знаешь, чего думаю, Лёш? - она посмотрела на Скворцова как можно более нейтрально и очень спокойно продолжила. - Человек имеет право сам распоряжаться своей судьбой. В крайнем случае, господь бог такое право имеет. Мы, получается, хотим себе его функции присвоить. А кто мы такие? Кто нам позволил чужими жизнями командовать?

- И что ты предлагаешь, пустить на самотёк? - Скворцов опять ненавидел Светлану всеми фибрами своей души. Переход от нормального восприятия к застарелой враждебности произошёл столь мгновенно, что Светлана растерялась. Ко всему, конкретных толковых предложений не имела. Пропаганда здорового образа жизни никого пока не вытягивала из пьянства. Необходимо очень сильное воздействие на Юру. Но какое? У Скворцова тоже никаких путных идей не возникало. Всё, о чём они смогли договориться в тот ласковый апрельский день, сводилось к одновременной с двух сторон долбёжке.

Светлана до самого июля честно выполняла свою часть соглашения. Ни секунду не сомневалась, что и Скворцов действует в рамках достигнутой договорённости. Они не созванивались, не встречались больше. Видимо, и одной встречи Лёхе за глаза хватило. Вторично переломить свою натуру, своё отношение к Светлане у него не получалось. И слава богу. Она всегда крайне дискомфортно чувствовала себя в его обществе. Если бы не Дрон, стала бы она со Скворцовым общаться, как же! Увы, у них был один друг на двоих. С таким положением дел приходилось считаться.

Светлана, памятуя о бескорыстном и частенько весьма своевременном заступничестве Дрона, положила себе два раза в неделю непременно звонить Юрке, при случае и встречаться. По возможности тактично наседать на его пристрастие к алкоголю. К собственному удивлению, решение своё проводила в жизнь неукоснительно. Сначала Дрон недоумевал, для чего это она начала бомбардировать его звонками. Больше радовался, чем тяготился. Потом догадался. Взмолился однажды:

- Светка! Ну что ты меня всё время пилишь? Я на ком женат, на тебе или на Таньке?

- А что, Таня терпит? - нарочито театрально изумилась Светлана. Она никогда не видела Таню. Знала о ней совсем немного. То, что посчитал возможным обнародовать Скворцов. Да, пожалуй, отдельные реплики и оговорки Дрона давали скудную информацию.

- У меня лучшая в мире жена! - расхохотался Дрон. - Мы тут у меня гулеванили одной компанией. Сутки, наверное. Перебрали, само собой. И разом все отключились. Просыпаюсь на следующий день, к обеду где-то. головка бо-бо, сама понимаешь. Еле глаза продрал. Гляжу мутным взором, а на столе пиво стоит. Два баллона, не меньше. Прикинь, да? Мне все мужики завидуют.

- И Скворцов? - ехидно осведомилась Светлана.

- Нет, - снова захохотал Дрон. - Лёха Скворцов - это та же Светка Кравцова. Только в портках и с кислой рожей. Лучше расскажи, как у тебя на работе.

Юрка всегда точно знал эффективный способ не только прервать нравоучения приятельницы, но и подтолкнуть разговор к завершению. Светлана не особо распространялась о рабочих делах. Не любила. Достаточно того, что однажды попросила помощи в поисках нового места. Получила обещание пусть и не сразу, но поспрошать народ и вообще иметь в виду данный вопрос. На том успокоилась. Старалась не заикаться о своих делах. Впрочем, дел-то никаких особых не было.

Жизнь походила на конвейер. Дом, где помещались любящие и любимые мама с папой, старающиеся ходить вокруг ненаглядной дочери на цыпочках, где эта дочь спала, ела, читала, готовилась к урокам и пряталась от реальности. Школа, где не было душевно расположенных к ней людей, где всё время приходилось быть начеку, контролируя каждый жест, взгляд, слово, где тратились все силы и лучшие дни жизни. Ещё дорога между домом и школой, где происходили ни к чему не обязывающие встречи со знакомыми лицами и разговоры ни о чём с этими лицами. Иногда продуктовые, промтоварные рынки и книжные магазины. С лотков Светлана книг не покупала. Брезговала. Не лотками, книгами в их ассортименте. По субботам регулярно случались поездки на оптовый рынок вместе с родителями. Таким приблизительно манером обстояли у Светланы дела. Она вдруг начала мечтать об отпуске на даче. Там обычно лениво и неторопливо один день перетекал в другой, знаменуя эти перетекания по большей части буйными красками закатов и нежными, пастельными тонами рассветов. И разговоры с родителями, с соседями или просто знакомыми людьми так же неторопливо, плавно возникали, не обрываясь на полуслове. И спалось крепко. И светло мечталось на ступеньках крыльца. Там можно не прятаться от реальности.

Светлана с трудом дождалась окончания экзаменов, во время которых ей пришлось сидеть в комиссии вместе с Панкратовой или, значительно чаще, дежурить за столиком в вестибюле. Накануне отъезда последний раз позвонила Дрону. Попрощалась до сентября. Заискивающе попросила:

- Постарайся не прикладываться к рюмке до осени, ладно? Если ты пьяным с крыши свалишься, я даже узнать об этом не смогу вовремя. У меня сейчас единственный близкий человек - это Дрон. И если с ним что-нибудь случится, я останусь одна, никому не интересная. Ты мне очень нужен, Юр.

Дрон ошарашено помолчал. И совсем тихо, серьёзно ответил:

- Хорошо, Свет. Постараюсь. Ради тебя, солнце моё.

Они распрощались до осени. На сердце у Светланы было спокойно. Юрка не любил обещать. Но если уж давал слово, то держал его твёрдо. Морщился, пыхтел, чертыхался сквозь зубы, а слово держал.


* * *


Отпуск. Блаженное для учителя слово. Сорок пять рабочих дней, пятьдесят шесть календарных. И состояние блаженное. Жаль, осознание блаженства наступает в последние дни перед выходом на работу. И становится до слёз обидно, что вот едва начал отдыхать, едва почувствовал свободу. А она уже и заканчивается через неделю. И опять уроки, планёрки, заседания методобъединений, педсоветы, журналы, отчёты, тематические недели, Иванов избил Сидорова, Петров украл журнал, Степанова шарила по карманам, Николаев и прочие из двоек не вылезают, прогульщики записные. Вроде, оглянуться не успел, в себя прийти, глянь, уже лето к концу потянуло. Ночи вызвездились. Небо днём высокое, холодной ясной голубизны. Облака перистые. Солнышко ещё обжигает плечи, а зайди в тенёк и хочется кофточку набросить. Ветер порывами, холодный, рвущий полы ситцевого сарафанчика, треплющий волосы, срывающий с веток первые пожелтевшие листья. И рябина у калитки горит закатным пламенем, обещает морозную зиму.

В новый, третий по счёту, учительский свой год Светлана шагнула бестрепетно. Сцепила зубы и шагнула. Решение лежало на дне души, бессознательно принятое, тем не менее, твёрдое, окончательное. Не ждать, когда наконец начнётся настоящая жизнь. Такая, какой хотелось. Она может не начаться никогда. Надо принимать как данность то, что имеешь. Появится шанс поменять место работы - не упустить. А пока трудиться в школе. Появится любовь - не пробежать мимо. А пока обходиться без неё, окаянной. Появятся желающие стать друзьями - шагнуть навстречу. А пока постараться самой не отталкивать от себя людей. И учеников тоже. Проживать каждый день полноценно, не откладывая на потом горе и слёзы, смех и радость. Другой жизни не будет, потерянные дни назад не вернутся. О завтрашнем дне думать? Надо, разумеется. Да не зацикливаться на нём, не жертвовать ради него всем.

И третий год, на удивление, дался значительно легче. История с Орловым благополучно всеми забылась. Даже Панкратова перестала кидать в сторону Светланы косые взгляды. Галина Ивановна по-прежнему относилась благосклонно. Лев Яковлевич весело ухмылялся при встрече. Однажды довольно сообщил, что та, чьё место временно занимала Светлана, после декрета решила уволиться. И Светлане, мол, нечего теперь портить нервы, подыскивая другую работу. Завуч начальной школы Розалия Борисовна и социальный педагог Оля иногда обращались за помощью или просто так задерживались рядом, поболтать минутку. Светлана начинала чувствовать себя своей для них, для некоторых других коллег. Не окончательно своей, но в значительной степени. Буфетчица Валентина, низкорослая, шкафоподобного сложения женщина, теперь периодически подмигивала Светлане с видом заговорщика, когда та дежурила по буфету. Это означало, что после четырёх часов нужно заглянуть в подсобку к Валентине за оставшимися после продлёнки двухсотграммовыми пакетиками молока. Детишки из групп продлённого дня молоко не слишком жаловали. Чай, какао и уж конечно соки обычно выпивали, молоко же их почему-то не устраивало. Валентина не взрезала все пакетики, не хотела переводить продукт. Дожидалась очередную группу, стоя возле стола с подносами, на которых поблёскивали пустые стаканы. В руках держала большие острые ножницы. Требовала у малышей:

- Поднимите руку, кто молоко будет!

Глазами пробегала по кучке детишек, в одно мгновение пересчитывая желающих. И только тогда начинала вскрывать пакетики, разливать молоко по стаканам. Оставшееся невостребованным она уносила в подсобку и к концу рабочего дня делила между собой, посудомойкой Шурой и некоторыми симпатичными ей учителями. Если оставалось невостребованными несколько обедов либо завтраков, Валентина посылала кого-нибудь из учеников пригласить в буфет избранных ею учителей. Пусть пообедают, бедолаги. А то вон какие заморенные, вечно без лишней копейки денег в кармане. Симпатии Валентины выглядели неустойчивыми. Неожиданно появлялись, столь же неожиданно через некоторое время исчезали. Совершенно непонятно было, на чём, собственно, они базируются, что явилось в каждом конкретном случае толчком к их возникновению или уничтожению. Светлана вскоре бросила попытки разобраться. Валентина, вероятнее всего, и сама не знала, почему на прошлой неделе ей нравилась Танечка Шергунова, а математичка Тамара Николаевна вызывала отвращение. Вне перепадов настроения буфетчицы оставались трое. "Трио", как про себя окрестила этих людей Светлана. Лев Яковлевич с Галиной Ивановной. Ну, с ними ясно, главные персоны в школе, если забыть про завхоза. Третьей к ним примыкала Панкратова. Она единственная из простых смертных вызывала у Валентины чувства положительные и постоянные. Может, манера поведения Людмилы Семёновны была близка буфетчице? Светлана не знала тогда ещё, что Панкратова являлась матерью-одиночкой, что у неё периодически крали зарплату, что от вечного безденежья противная Люська зачастую ела один раз в день, вечером, по возвращении с работы. Много чего тогда не знала Светлана. Надо заметить, её финансовые дела тоже складывались не лучшим образом. Мама была вынуждена уйти на пенсию. Не сама ушла, настоятельно попросили. Отцу до пенсии оставалось около двух лет. Никаких сомнений не возникало, что его тоже настоятельно попросят. Да и заработок у отца небольшой, с постоянными задержками. Его мелкая халтура по подъездам в воскресные дни приносила гроши. Получалась печальная картина. Учительская зарплата Светланы стала основным стабильным источником существования. Репетиторство не спасало. Не в тех, наверное, семьях Светлана репетиторствовала. Не те деньги за частные уроки запрашивала. У неё не хватало смелости называть настоящую цену. Опасалась показаться бессовестной. И гарантию высокого качества обучения она дать не могла. Не всё ведь от преподавателя зависит. Короче, Светлана пыталась строить отношения с нанимателями на честной основе.

В личной жизни установился полный штиль. От Мальковой по-прежнему приходили к праздникам открытки с несколькими фразами. Часто названивать сёстрам Корнеевым теперь представлялось невозможным и не совсем удобным. Сначала Лариса выскочила замуж и уехала жить к супругу, в другой район города. Затем Лена быстро подыскала себе партию. Близняшки жили очень активно. Тут не до Светланы. Светлана не обижалась. У самой времени мало на что хватало. Она и Дрону звонила всё реже, несмотря на упрощение процедуры. У Дрона умерла одна из бабушек и оставила ему в наследство однокомнатную квартиру у метро "Каширская". Дрон моментально переехал туда. Для начала позвал на новую квартиру друзей - отметить подарок судьбы. Приехали только Лёха Скворцов и Светлана. Между прочим, жена Юрки, Татьяна, так и не соизволила засветиться на новоселье. Светлане показалось, что Дрону без жены было легче и свободней принимать гостей. Весь вечер на крохотной кухоньке они пили пиво, грызли воблу. Парни рассуждали о своей фирме. Расставаясь, Дрон мечтательно заметил:

- Заживём мы теперь с Танькой... Как боги. Сами себе хозяева.

Поэтому Светлана через несколько месяцев была сражена наповал известием, что Дрон разошёлся с женой, правда, разводиться спешным порядком не собирался, тянул резину. Они опять втроём встретились в Юркиной квартире. Опять пили на кухне пиво, закусывая воблой. Обмывали очередные перемены в дроновской жизни. Долго потом не виделись, общаясь при помощи телефона и при неожиданном участии Скворцова.

Как и следовало ожидать, образ жизни Дрона отрезвлялся буквально на глазах. Дело, которое они со Скворцовым затеяли, не загнулось. Но и доходов особых не приносило. Так, на скромную жизнь. Особые доходы планировались в туманном будущем. А пока каждая копеечка вкладывалась опять-таки в дело. Насколько Светлана смогла понять, Юрка с Лёхой уже сколотили целую бригаду энтузиастов-любителей, опутали проводами микрорайон и теперь тянули свою сетку, а заодно жадные щупальца в микрорайоны соседние. Говорить с обоими можно было исключительно о "всемирной паутине" и сопутствующих этой "паутине" заморочках. Терминология Светлану оглушала.

- Деревня ты, Кравцова, - брезгливо пыхтел Лёха, старательно цедя пиво из большой стеклянной кружки. Пиво Скворцов очень уважал, можно сказать, любил. Трепетно и нежно.

Они сидели в пивбаре недалеко от дома культуры МАИ. Дрон вытащил Лёху со Светланой на спектакль одного из двух маёвских театров. Светлана радовалась, как не радовалась уже давно. Ей нравилась пьеса, нравилось, как искренно, с каким азартом и старанием играли студенты. Настоящий праздник среди серых трудовых будней. Естественно, Скворцов праздник испортил. Всё первое действие ныл на ухо Дрону. На них со всех сторон шикали и ругались, поскольку Лёха ныл довольно громко. В антракте Дрон жалобно посмотрел на Светлану.

- Прости, солнце моё, но придётся уйти. Лёха скорее удавится, чем даст приобщиться к культуре.

И повёл их в пивбар. Вот там Скворцов почувствовал себя свободно. Пока Дрон ждал у стойки заказанные кружки с пивом, Лёха выбрал самый дальний угол за одним из длинных деревянных столов. Плюхнулся сам, показал Светлане, где лучше сесть ей. И вот теперь, вцепившись в вожделенную кружку обеими руками, рассуждал на излюбленные темы.

- Чего головой крутишь? - пренебрежительно поучал Скворцов. - Я тебе дело говорю. Через несколько лет каждый второй будет сидеть в Интернете. А ты просто компьютер освоить не смогла.

- Почему? - обиделась Светлана. - Что-то и я умею.

- Да, ладно, Лёха, - примирительно улыбнулся Дрон. - Станет Светка юзером. Куда ей деться? А больше многим и ни к чему.

- Не-е-ет, - вредным голосом отозвался Скворцов и пустился в нудные разглагольствования о необходимости полной компьютеризации, а затем интернетизации населения. Его размышлизмы угрожали перерасти в двухчасовую лекцию.

- Ну, завёл шарманку, - пробормотал себе под нос Дрон и со скучающим видом начал рассматривать интерьер пивбара, словно видел его впервые. Изредка подавал реплики. Светлана была вынуждена и вовсе слушать молча.

От той встречи осталось двойственное впечатление. Удовольствие видеть друзей, ненадолго прикоснуться к другой, более яркой и наполненной жизни. Настоящий отдых, слишком редкий за последнее время. Это с одной стороны. А с другой...

- Плохо выглядишь, солнце моё, - напоследок констатировал Дрон. - Что, трудно приходится?

Светлана кивнула. Плакаться в жилетку Дрону ей не хотелось, но и отпираться она смысла не видела. Смотрела на Юрку и удивлялась, как он переменился. Даже речь стала немного иной. Люди вокруг Светланы по большей части употребляли сленг - невообразимую смесь нормального языка с блатным, подростковым и тусовочным, сдобренными матом. Юрка же от этого сленга уходил дальше и дальше. Одно обращение "солнце моё", адресуемое им не только Светлане, чего стоило. Оно в его устах звучало весьма старомодно. Проскакивали в Юркиной речи давно не слышанные ни от кого словечки и обороты "ежели", "душевно", "благодарю покорно", "честь имею...". Нет, они не пересыпали его речь, а именно проскакивали иногда, создавая определённый колорит.

Юрка не дождался от Светланы подробностей. Попросил:

- Потерпи, Светкин. Найдём тебе нормальную работу. С "языком", за хорошие деньги.

- Хрен что сейчас найдёшь для Кравцовой приличное, - прокомментировал Лёха. К удивлению Светланы, хоть и сварливо прокомментировал, однако с проглядывающей доброжелательностью.

- Да я ничего, - она пожала плечами. - Я терплю. Не жалуюсь вроде.

На том они и расстались. И опять долго потом не виделись. И чем больше времени проходило, тем светлей и приятней были воспоминания у Светланы. Она бережно прятала их на самом донышке сердца. А когда становилось уж вовсе невмоготу или случалась очередная неприятность, точно фотографии из альбома, добывала эти воспоминания из их хранилища, бережно перебирала, пытаясь восстановить мельчайшие нюансы. Причём, не столько самих воспоминаний, сколько чувств, испытанных в прошедших встречах. Иногда удавалось хорошо, иногда - не очень. Отчего так получалось? Светлана не пыталась разобраться. Не до того было. Практически полностью её мысли занимала работа. Постоянно возникала то одна нестандартная ситуация, то другая. Рома Павлов, посмеиваясь, называл их нештатными. Светлана иногда обращалась к нему за советом. Чаще же решение по ситуации необходимо было принимать немедленно. Времени на обдумывание, как кавеэновской разминке, полминуты и ни секундой дольше. Кто может сходу принять правильное решение? Вот именно, кроме господа бога, единицы, одарённые от рождения мудростью и талантом. Ни мудрости, ни таланта у Светланы не имелось. Она пыталась анализировать свои и чужие слова, поступки, позицию. Читала литературу по возрастной психологии и педагогике, жалея, что вместе с другими однокурсниками когда-то не считала эти предметы важными. Приставала с вопросами к коллегам. Поразительно, лишь одна Панкратова всегда была готова ответить на любой вопрос. Остальные зачастую не имели понятия о том или ином интересующем Светлану предмете. Галина Ивановна Хмура, правду сказать, понятие о многом имела. Рассуждала теоретически правильно, логично и доказательно. На практике её воззрения, однако, давали сомнительные результаты. Или у Светланы не получалось как надо? Люська же, Людмила Семёновна, несмотря на якобы парадоксальность мыслей, практические советы давала толковые. Её рекомендации почти всегда приводили Светлану к желаемому итогу. Всё чаще теперь Светлана воспринимала Людмилу Семёновну как Люську. И не слишком удивилась, когда Панкратова однажды предложила:

- Слышь, Аркадьевна? Давай уже на "ты" перейдём. Сколько можно "выкать"? Одно ведь дело делаем.

Это произошло в самый разгар четвёртого года работы Светланы в школе. Она тогда заглянула по какой-то надобности в кабинет к Панкратовой и застала ту за мытьём пола. Удивления своего сдержать не смогла.

- Людмила Семёновна! У вас что, дежурных нет?

- Есть, - выдохнула Панкратова, тряся головой в надежде откинуть со лба мокрую прядь. Руки её в тот момент были заняты грязной тряпкой.

- Зачем же вы сами моете?

- Объясню, - пообещала Панкратова, но вместо объяснения спросила, - Кофе будешь? Банка и кипятильник в нижнем ящике стола. Кофе и сахар в тумбочке под телевизором. Стаканы там же. Ты пока кофе делай, а я пол домою.

Светлана кипятила воду, заваривала растворимый кофе. Людмила Семёновна, пыхтя, елозила шваброй с намотанной на неё тряпкой по затёртому, кое-где порванному линолеуму. Попутно растолковывала свою позицию.

- Дежурные есть. Класс каждый день убирают. И пол каждый день моют. Но как! Три часа подряд у них над душой стоишь, всё равно чёрт знает как убираются. Навыков нет нормальных. Не приучают их сейчас родители. Что поделаешь? Делают тяп-ляп. А мне мой кабинет жалко. Я его десять лет по кусочку, по ниточке, по гвоздику собирала. Вот и перемываю за дежурными ежедневно. Зато, посмотри, какая у меня красота!

Она выпрямилась и повела в воздухе рукой, приглашая оглядеть класс. Слов нет, кабинет смотрелся картинкой. Чистенький, ухоженный, переполненный различными пособиями, аккуратно надписанными, расставленными, развешанными. Множество цветов в одинаковых пластиковых кашпо тянули листья с подоконников, шкафов, со стен, придавая помещению нарядный и весёлый вид. Не то чтобы Светлана позавидовала. Но и ей захотелось так же законно гордиться своим кабинетом. Она приняла слова Панкратовой к сведению, посчитала их для себя рекомендацией. Именно в тот раз, когда они впервые пили вместе кофе, и предложила Людмила Семёновна перейти на "ты". Сначала мучаясь от неловкости, потом, быстро входя во вкус, Светлана уже через два часа сравнительно легко обращалась к Панкратовой предложенным образом. Они обсудили кое-что. Люська обещала повозить Светлану по урокам к своим знакомым в разные гимназии и колледжи города. Надо, дорогая моя, учиться своему делу, повышать мастерство. Посоветовала периодически ездить в институт усовершенствования учителей на консультации. Не столько по своему предмету, сколько в кабинет психологии. А через день сама подошла к Галине Ивановне, ведя за собой Светлану, как телка на верёвочке, и попросила:

- Галь! Тут человеку денег надо подработать. Светлана Аркадьевна у нас, случайно выяснилось, один работник в семье. Родителей фактически кормит. У тебя есть знакомые при деньгах, которым репетитор по "языку" нужен? Есть, я знаю. Помоги девчонке. У неё, кстати, второй "язык" - французский.

Галина Ивановна смерила Люську холодноватым задумчивым взглядом, суховато промолвила:

- Помочь могу. Но ты для начала за себя попросила бы. Всё о людях, о людях. Когда о себе думать начнёшь? О себе не хочешь, о дочери подумай.

Светлана готова была провалиться сквозь землю. Вернее, сквозь пол. Завуч вела себя так, будто Светлана рядом не отсвечивала. Зачем-то приоткрывала постороннему человеку Люськину жизнь, Люськины проблемы. Нехорошо, некрасиво. Её после слов завуча охватил стыд. Получается, у Панкратовой тоже финансовая сторона страдает. Как-то неудобно принимать помощь от человека, который нуждается не меньше тебя. Если не больше. Родители, что ж, люди взрослые, тренированные нелёгкой жизнью. А Люське дочку поднимать надо. Девочке постоянно новая одежда требуется, обувь. Растёт ведь ребёнок. Фрукты нужны, соки, питание хорошее. Плюс школьные расходы. Светлана, пользуясь моментом, когда ни Хмура, ни Панкратова не смотрели на неё, вглядывались в глаза друг другу, принялась очень незаметно, мелкими шажками отползать в сторону. Лучше на безопасном расстоянии оказаться, не слушать, не наблюдать бестактное, ставящее в глупое положение Люську, поведение Галины Ивановны. Как у всех действительно хороших учителей, у Панкратовой было замечательно развито периферийное зрение. Вроде, продолжала всматриваться в глаза завучу, но и маневр Светланы заметила, не оставила без внимания.

- Куда?! - чуть не зарычала. Схватила протеже за руку. - Стой здесь. Стесняется она, видите ли. Не тебе сейчас краснеть нужно.

Галина Ивановна сжала губы в узкую ленточку. Подбородок её медленно пополз вверх. Сумела сдержаться. Ровно, вежливо пообещала:

- Я посмотрю, что можно сделать. Думаю, выход найдётся. И не сверли ты меня глазами, Люська. Дырку просверлишь.

Как не сочетались эти "Люська", "дырку просверлишь" с интонациями, с манерой поведения, с обычно употребляемой завучем лексикой. Светлану посетила мысль, что внутренне Галина Ивановна совсем не такая, какой хочет казаться. Нет, не совершенство. И не стремление к оному. Старательная маскировка под него. Она вздохнула с облегчением, дождавшись окончания разговора. Завуч, исполненная чувства собственного достоинства, первая отправилась по делам.

- Ну, вот, - хитро поглядывая вслед Галине Ивановне, потёрла руки Панкратова. - Дело сделано. Сегодня после уроков зайдёшь к ней в кабинет, обговоришь условия. Только не забудь, иначе потом от неё фиг чего добьёшься. Галка - зануда по призванию, педант по диагнозу. Необязательных людей терпеть не может. Да, и не бери у неё телефоны клиентов, свои координаты оставь. Не ты должна звонить людям с предложением, а они тебе. Ещё и упрашивать. Поняла?

Светлана потрясла головой. После уроков она опрометью бросилась в кабинет завуча. И через неделю уже обзавелась частными уроками, более высокооплачиваемыми, чем у неё случались раньше.

Мама посоветовала выказать благодарность завучу. Совет выглядел вполне разумным. Коробку конфет "Раффаэлло", купленную с первых же денег за новое репетиторство, Галина Ивановна встретила благосклонно. Она безмолвно качнула головой, прикрыв на секунду глаза и подбородком показывая место, куда следовало поместить конфеты. О, этот уникальный подбородок Галины Ивановны! Зачастую по нему прочитывалось многое в её настроении, мыслях, как, например, сейчас. Жестом оборвала лепет "спасибо... так признательна... если что нужно..." и жестом показала, мол, иди, иди. Светлана послушно ретировалась. Не забывала после к каждому празднику нести Галине Ивановне небольшие подарки в знак благодарности.

Она действительно была благодарна завучу. В материальном плане дела Светланы немного поправились. К некоторому облегчению, мама устроилась на работу. Уборщицей в небольшой офис пошла. В другие места по возрасту не брали. Полная обеспеченность, конечно, не наступила. Зато не приходилось тратить время перед прилавками магазинов и витринами рыночных ларьков, обдумывая: брать вот те сосиски, вот эту рыбу, фарш или без них нужно обойтись, чтобы денег до следующей зарплаты хватило. Могла теперь Светлана позволить себе одежду подороже, обувь покачественней. Преподаватель английского языка принадлежит к педагогической школьной элите. Одеваться должен соответственно. Пусть с барахолки, но так, чтобы никто не догадывался.

Время утекало, словно вода сквозь пальцы, за кучей забот летело незаметно. То нужно сделать и то, и вот это. Некогда остановиться, подумать о себе самой, о личной неустроенной жизни. Оно и к лучшему. В свободное время требовалось отдохнуть насколько возможно, а не тосковать о бездарно пролетающих днях, в которых нет любви, своего дома, друзья подолгу пропадают, не вспоминая о тебе месяцами, и кроме родителей ты, по большому счёту, никому не нужна.

Тосковать Светлана не желала, гнала от себя печальные мысли. В душе холила и лелеяла гордость. В самом деле, почему бы не гордиться собой? Всегда подтянутая, аккуратная, вежливая, работу выполняет хорошо, качественно, ничего никогда не забывая, зарабатывает на содержание семьи свои трудом. Особенно гордилась Светлана тем, что всё успевает. Многие ли способны? Аркадий Сергеевич подшучивал иногда, дескать, в "синий чулок" дочь скоро превратится. Светлана не обижалась, поскольку ничего страшного в "синих чулках" не наблюдала. Если родители начинали озвучивать переживания о нескладной судьбе дочки, отмахивалась. Судьба как судьба, как десятки тысяч других таких же судеб.

Только в юности человеку кажется, что именно он совершенно уникален, что именно ему предстоит совершить нечто необыкновенное - мировое открытие, например, спасение человечества, высокий подвиг, - или же разбогатеть несусветно, или каким-то другим способом непременно прославиться, по крайней мере, жить интересно, значительно. Взрослея, ныряя с головой в реальную жизнь, теряешь иллюзии по поводу собственной исключительности. В результате кто-то ломается душевно, озлобляясь на мир и людей, кто-то пускается во все тяжкие, кто-то кичится обыкновенностью. Есть и такие, которые не задумываются. Светлана задумывалась. Однако переход от юношеского эгоцентризма к трезвым взглядам взрослого человека совершился в ней плавно и незаметно. Просто однажды она поймала себя на мысли, что не ждёт впереди чудес, грандиозных праздников, неординарных событий, что научилась искренно радоваться малому, и в радости малому есть истинная глубокая прелесть. Выходя утром из дома, она останавливалась и оглядывалась вокруг. Соседние дома, спешащие по делам люди, деревья, смотря по сезону, голые или одетые листвой, кошки и бродячие собаки у подъездов, голуби на карнизах, неяркое утреннее солнце или серая пелена неба - всё казалось чистым, вымытым до прозрачности. Линии чёткие, цвета пастельные. И, как будто впервые видя этот мир, Светлана радовалась ему. Улыбалась и домам, и людям, и солнцу, если конечно, день обещал быть солнечным. Радовалась, подходя к школе, когда приходилось всё чаще отвечать на приветствия. Радовалась хорошо прошедшему уроку, радовалась, когда негодник Иванов или пакостник Сидоров делали то, что от них требовалось. О, какое удовольствие можно было получить от вымечтанной книги, нечасто покупаемого пирожного, любимого старого фильма, вдруг показанного по телевидению. Увы, праздники почему-то перестали приносить былой восторг. Светлана радовалась им. Радовалась, как дополнительным выходным. Можно поспать подольше, поваляться в ванне с горячей водой и подаренной учениками на 8-е марта ароматной пеной, посмотреть телевизор. Забыв о конспектах к урокам и репетиторстве, о суете будней, о долге и обязанностях. Маленький кусочек свободы.


* * *


Замечательно, что именно в тот бесцветный период произошла у Светланы очередная судьбоносная встреча. Из тех, которые переворачивают жизнь и заставляют взглянуть на окружающее по-новому.

По странной прихоти судьбы происходят особые встречи, когда их давно перестаёшь ждать. Несут они с собой совсем не то, чего бы хотелось и чего ожидалось в глубине души, но удивительным образом расставляют в твоей жизни всё по своим местам. Иной раз особая встреча подобна грому с ясного неба, иной раз проходит спокойно и обыденно. Так обыденно, что её судьбоносность предугадать невозможно. Выходишь себе на работу из отпуска и застаёшь в учительской жужжащий рой радостно взволнованных коллег. Обсуждение полным ходом. Вопросы, вопросы.

- А как зовут?

- Женат?

- Какой предмет вести будет?

- Красивый?

- Где же его Лёва раздобыл?

И становится ясно, что пришёл к ним на работу новый учитель. Мужчина. Словесник. Не молод и не стар. Одинок. Говорят, недурён собой. Раньше, чем на педсовете, не увидишь.

Светлана смотрела на происходящую ревизию косметичек, на подтягивание и поправление деталей одежды, на толкотню у небольшого зеркала, висящего в уголке учительской, и вздыхала. Грустная, конечно, картина. Не извечным женским стремлением понравиться мужчине, пусть пока никому из училок неведомому. Вдруг он урод? Или подлец? Неустроенностью жизни многих преподавателей грустная. У половины мужей нет. Вообще мужчины. Пусть плохонького, пусть приходящего. А коллектив женский. Учителя труда и физкультуры не в счёт. Староваты оба, обабились среди пятидесяти женщин за много лет. Духа в них нет того, заставляющего женщину подтянуться, выпрямить спину, проплыть мимо, осознавая себя прекрасной, манящей, таинственной. При трудовике и физкультурнике, помнится, не раз женщины показывали друг другу купленное на распродаже дешёвое нижнее бельё. Чего стесняться? Из этих двоих даже одного мужика не выкроишь. Бывало, у них совета спрашивали, мнением интересовались. Трудовик с физруком тоже стесняться отвыкли. Почему бы и не поучаствовать? Стыдиться-то некого, все свои. Разве только в присутствии Танечки Шергуновой краснели, да, пожалуй, Светланы. Потому и грустно было Светлане переполох в учительской наблюдать. Уйма предвкушения и, вероятно, робких надежд у обделённых судьбой. А с другой стороны, появление нового представителя сильного пола вовсе не помешает, встряхнёт коллектив на время. И то хлеб - в небогатом на события существовании.

На традиционный августовский педсовет в тот раз никто не опоздал, даже самые отъявленные любительницы. Раньше положенного собрались. Все красивые, весёлые. Головами по сторонам вертели. Нового словесника пытались высмотреть в пустых коридорах и рекреациях. Хоть бы тень мелькнула. Ничего. Прятал Лев Яковлевич нового словесника, сюрприз подчинённым хотел сделать. Так хорошо прятал, что Люська озадачила собравшихся вопросом:

- А может, никакого новенького? Слухи одни пустые?

Коллеги толпой стояли возле кабинета, где должен был проходить педсовет. Но заходить туда ни одна не торопилась. Посмеивались, перебрасывались шутками, делая вид, что вопрос Панкратовой не расслышали, потому как новеньким вовсе не интересуются. Одна Галина Ивановна отозвалась:

- Почему пустые слухи? Я его лично видела, когда он устраиваться приходил.

И постаралась тут же предотвратить лавину вопросов, готовую обрушиться на неё в любой момент.

- Сейчас сами увидите. Заходите в кабинет, не тяните время.

Сказала она это сухо, строго. Прищурившись, осмотрела собравшихся предупреждающе-суровым взором. Не то что вопрос задать, пошутить никто не решился. Умела завуч дисциплину поддерживать. Не только среди учеников.

Перешучиваясь практически шёпотом, женщины потянулись в кабинет, стараясь захватить места поудобней, там, где отлично видно и слышно, а ты сам в глаза не слишком бросаешься.

Панкратова тем временем задержалась, потянув Галину Ивановну за пояс юбки. Вместе с ними невольно притормозила и Светлана. И перепугалась немного, услышав за спиной Люськин хрипловатый голос:

- Ты чего это, Галька, вырядилась сегодня? Тоже в конкурсе красоты участвуешь? Глазки, я смотрю, накрасила, чёлку начесала.

Светлана автоматически обернулась, обозрела внешний вид завуча и хмыкнула мысленно. Надо же, не услышь Панкратову, внимания не обратила бы. Действительно, Хмура выглядела эффектней обычного. Более женственной, что ли?

- Для меня августовский педсовет всегда праздник, Людмила Семёновна, - ледяным тоном парировала завуч и, не удержавшись, чисто по-женски подпустила маленькую шпильку. - Для вас, полагаю, тоже сегодня праздник?

Уже входя в кабинет, Светлана краем уха уловила жаркий шёпот Люськи:

- Галька! Совесть имей! У тебя семья замечательная. Муж любящий, два пацана. У тебя вообще всё прекрасно. Какого чёрта тебе ещё надо? Дай шанс остальным.

- Тебе, прежде всего? - недоброжелательно поинтересовалась Хмура. - Вот уж не знала, что ты страдаешь от недостатка мужского внимания.

- Кроме меня здесь и других одиночек полно, - огрызнулась Люська. Она продолжала сердито выговаривать Галине Ивановне. Светлана уже не слышала, вошла в кабинет, выискивая глазами место подальше, на "галёрке". Одно хорошее место к её облегчению нашлось. В самом углу. И она поторопилась его занять. А потом, дожидаясь начала педсовета, ни с кем не разговаривала. Переписывала взятое накануне у Панкратовой поурочное методическое планирование. Зачем тратить на это свободное время, когда на педсовете делать особо нечего? По традиции заседание длится часа два-три. Полезной же информации на пятнадцать минут, максимум на полчаса. Светлана, привыкшая расписывать свой день чуть не по минутам, частенько подобным образом экономила время.

Когда в кабинет торопливо вбежал Лев Яковлевич, отдуваясь и шумно пыхтя, словно тащил за собой не человека, а тяжело гружёную баржу на прицепе, Светлана не заметила. Но вдруг сообразила: как-то сразу и резко установилась нездоровая тишина. Подняла голову от тетрадок.

Новенький был хорош собой. Не красив, а именно хорош. Оттого мгновенно замолчал педколлектив, ошеломлённый поразительным явлением. Женщины потрясённо разглядывали нового коллегу и не особо верили своим глазам. Мужчина лет тридцати пяти - сорока, с пушистыми, зачёсанными назад русыми волосами, с ясными серыми глазами под непозволительно длинными чёрными ресницами. Нежный румянец окрашивал хорошо вычерченные скулы. Прямой аккуратный нос. Тщательно ухоженные, чуть закрученные на кончиках усы. Довольно волевой подбородок. Нечто необъяснимо старинное, дореволюционное проглядывало в облике новенького. Не сильно проглядывало. Так, чуть-чуть, лёгким намёком. "Как с прабабушкиных фотографий", - позже высказалась Люська, подводя итог кулуарным обсуждениям. Это позже. А тогда Светлана подумала, что новенькому сюртука не хватает или офицерского мундира с эполетами. Да, скорее, офицерского мундира. Светлана не меньше остальных была заворожена картиной мужской привлекательности. Рост, ширина плеч, фигура - всё удивительно точно, хорошо и в меру. Природа, любительница конвейерной штамповки, явно лепила нового словесника по индивидуальному образцу.

Лев Яковлевич, сполна насладившись впечатлением от преподнесённого своим девочкам "сюрприза", откашлявшись, начал:

- Позвольте, милые дамы, представить вам вашего нового сослуживца. Дубов Павел Николаевич. Будет вести русский язык и литературу в старших классах.

Светлана вытянула шею, пытаясь отследить реакцию Хмуры, которая вела в старших классах упомянутые предметы. Галина Ивановна спокойно и доброжелательно улыбалась. Должно быть, вопрос согласовали заранее, для завуча сообщение директора обидной неожиданностью не являлось. Однако, столь интересный мужчина, да ещё и филолог, да ещё и школьный учитель. Усматривалось в этом что-то неестественное, неправильное, противоречащее опыту Светланы и наблюдениям её коллег. Словно отвечая на её мысли, Люська громыхнула:

- Ну, такой у нас долго не задержится.

Само собой, похожие мысли посетили многие головы. Люська только озвучила. Лев Яковлевич скривился.

- Вы редко ошибаетесь, Людмила Семёновна. Но я очень надеюсь, что на сей раз промахнулись. Проходите, Павел Николаевич, присаживайтесь. И давайте уже начнём педсовет.

Дубов примостился за одной из первых парт, на педсоветах и планёрках обычно пустовавших. Светлана хорошо видела его аккуратно стриженый затылок, ухо и часть щеки. Она забыла о поурочном планировании, о полезной информации, всегда поступавшей в первый час педсовета. Непонятная задумчивость напала. Рассматривала светло-серый джемпер, ослепительно белый воротничок рубашки Павла Николаевича, русые прядки на затылке. Странные мысли приходили ей в голову, сменяясь другими, такими же странными и рассеянными. Почему он в джемпере? Галстук, вроде, был. Или нет? Был, синий, в косую полосочку. Всё равно, в строгом костюме значительно лучше. А может, у него нет строгого костюма. Или он не захотел выглядеть слишком официально. Он, конечно, очень интересен, но в костюме, наверное, совершенно неотразим. Только фамилия подкачала. Ду-бов. Ну, что такое Дубов? Коротко, тяжело, грубо. Малькова когда-то утверждала, будто имя воздействует на своего носителя, привносит определённые черты и качества в характер. Бред, разумеется. А вдруг? Вдруг и фамилия отражается на человеке? Ду-бов. Нечто тупое, упёртое, непробиваемое. С другой стороны - крепкое, качественное, надёжное. Или всё-таки тупое? В самом деле, не может такого быть, чтобы один человек был хорош кругом. Совершенство недостижимо. Глуп, вероятно. Или урод моральный.

Эти странные, рассеянные мысли медленно притекали и столь же медленно утекали, особо не задерживаясь, не концентрируя на себе внимание.

- Ты, Аркадьевна, тормознутая какая-то сегодня, - по обыкновению грубовато заметила ей Люська, когда они спустя четверть часа после окончания педсовета разбирали в библиотеке новую литературу, специально отложенную для них библиотекаршей Верой Алексеевной. - Уж не влюбилась ли в этого красавчика? С первого взгляда, а?

Светлана кинула на Панкратову непонимающий взгляд, потом спохватилась, сосредоточилась.

- Я, как ты любишь выражаться, по жизни тормознутая. Меня всегда в этом упрекали.

- Но сегодня особенно, - хмыкнула Люська и потянулась за очередной брошюрой. - Между прочим, не удивляюсь. Мужик - картинка. А если у него в голове ещё нормальный мозговой трест...

- Сама не теряйся, - улыбнулась Светлана, вспомнив нечаянно горячий шёпот Люськи, адресованный Галине Ивановне.

- Не-е-е... - вздохнула Люська - Мне не светит. С моими-то данными. Ты Золочевского помнишь?

Ха, ещё бы Светлана могла забыть его, свой самый первый сюрприз на педагогическом поприще. Она заулыбалась уже во весь рот.

- Такого забудешь! Под гипнозом не получится.

- Ну, так вот он всегда утверждал, что я похожа на олимпийского мишку.

Люськина улыбка получилась гораздо шире, чем у Светланы. Панкратова была высока и производила впечатление могучести. Скала, монумент. Но и от олимпийского мишки в ней что-то просматривалось. Верно Золочевский подметил.

- У тебя шансов больше, - Люська сгребла кучу книжек, сформировала изрядную стопу, глазами показала Светлане дальнейшие действия. Светлана послушно вытянула руки и приняла книжную стопку. Вздохнула с напряжением:

- Нет. Он на Танечку Шергунову заглядываться начнёт. Увидишь. Даже у Галины Ивановны шансов больше, чем у меня.

- А ей что надо? Не пойму, - нахмурилась Люська, взяла подмышку несколько книг и пошла к двери, кивком приглашая Светлану следовать за собой. - Это точно, что Галька влюбилась. Она раньше всех его увидела. Документы оформляла, наверное, вместо Лёвы. Уж раза три до педсовета видела его, как пить дать.

Светлана не слушала рассуждений Панкратовой. Она смотрела в её широкую спину и решала, возмутиться Люськиным поведением или оставить без последствий? Давно заметила за Людмилой Семёновной одну черту, которую можно было посчитать забавной, а можно было принять за беспардонность. Люська очень не любила физические работы и нагрузки. При появлении возможности проехаться за чужой счёт, пользовалась такой возможностью без зазрения совести. Как, например, сейчас. Светлана тащила огромную кипу книг, придерживая, чтоб не развалилась, подбородком. Эту кипу они потом разделят на двоих. Люська несла три книжонки, весьма громко разглагольствуя о признаках влюблённости Хмуры в нового словесника. У кого чего болит, - со скукой думала Светлана. И почему у одиноких женщин одна любовь в голове? Будто нет на свете других вопросов, достойных обсуждения.

- Разрешите вам помочь? - раздался над самым ухом незнакомый голос. Светлана повернула голову и растерялась, замерла на месте. Вблизи Дубов был не менее привлекателен. Эти серые глаза. Словно подсвеченные изнутри. Чистые, спокойные. Как зеркало. Том смысле, что в зеркале можно увидеть своё отражение, но и только. Вглубь не проникнешь, не заглянешь. И здесь заглянуть вглубь оказалось невозможно.

- Давайте мне ваши книги. Ведь тяжело. Или не доверяете? - Павел Николаевич, не дождавшись ответа от замешкавшейся Светланы, взял у неё сразу всю стопку. Она смутилась, покраснела немного, ответила с запинкой:

- С-спасибо.

Панкратова, услышав негромкий разговор у себя за спиной, тут же притормозила, обернулась. Стояла, с понимающей миной на лице любовалась зрелищем. Второй неприятной чертой Люськи являлось её ничем неистребимое любопытство, обыкновенно не прикрываемое удобными предлогами, а наоборот, демонстрируемое откровенно, напоказ. Дубов и бровью не повёл. Донёс книги. Вежливо попрощался, ушёл по своим делам. Желания завязать знакомство с его стороны не обнаружилось.

- У-у-у, - резюмировала Люська. - Я думала, ты ему понравилась. А он просто джентльмен. Хреновый у него мозговой трест.

- Вежливый мужчина. Хорошо воспитанный. Разве это плохо? - пробормотала Светлана, делая вид, что отбирает книги. Она мысленно ещё видела серые, зеркальные глаза Павла Николаевича.

- Нет, конечно. Только подобные мужики - вид вымирающий. А знаешь, почему?

- Почему? - Светлана встряхнулась.

- Потому, что этот вид нежизнеспособный, - Люська сделала обманное движение и ловко выдернула из-под рук Светланы спорный учебник, давно ожидаемый, но полученный лишь в одном экземпляре. Светлане осталось досадливо вздохнуть. Придётся теперь, каждый раз ходить на поклон к Панкратовой. Потому она и ответила немного раздражённо:

- Нет, не поэтому. Просто женщины всё на себя берут. Стараются доказать мужчинам, что ничем не хуже, а даже лучше. Приходиться мужчинам защищаться, как могут. Хамством, грубостью в том числе.

- Да ладно...

- Конечно, - Светлана села за парту, подпёрла щёку рукой. - У меня мама любит смотреть передачу "Я сама".

- Это где Машка Арбатова на всех наезжает? - Панкратова присела на широкий подоконник, подвинув задом горшки с цветами.

- Да, да. Так вот, я как-то сподобилась одну такую передачу посмотреть. Там героиня всё умела сама. И палатку поставить, и джип свой починить, и ремонт в квартире сделать, и вообще всё. Только мужчины от неё сломя голову бегали. Никак бедная женщина не могла личную жизнь устроить. А так - всё сама. Арбатова в полном восторге была.

- Ты тоже?

- Я? Я-то здесь при чём? Здесь главное - реакция мужской аудитории. Там один дядечка весьма резонно заявил: "Если она всё сама, тогда для чего ей мужик? И для чего мужику она?". Знаешь, меня его слова заставили задуматься. Он ведь прав, дядечка-то.

- Ага! Прав! - возмутилась Люська. - У тебя своего мужика нет, вот и не знаешь. А ты его себе заведи и потом иди, допросись от него чего-нибудь. Так и приходится многим женщинам всё на себя взваливать.

- Ну, а я о чём? Всё на себя взваливаем и тем самым приучаем мужчин к безделью. В самом деле, зачем трепыхаться, если жена и так сделает, что нужно? Куда проще на диване лежать или пиво с друзьями пить. Мужчина же изначально был и должен оставаться кормильцем, защитником, оберегателем.

- Брось, Аркадьевна. Вон американки борются за свои права, так у них мужики на цырлах ходят, пикнуть не смеют.

- И что в этом хорошего? И потом... Нашла на кого кивать. Американки! Думаешь, они за права женщин борются?

- А за что?

- Он ведут борьбу за мужские права. Так старательно стремятся стать мужчинами, отвергая исконно женское, что у них давно настоящих мужчин нет, одна пародия на мужской пол. У них и семей нормальных очень мало. По большей части деловые союзы, в которых обе стороны только партнёры. И мы, в принципе, по той же половице идти норовим. Мужчины, того и гляди, начнут за права женщин бороться. Много сейчас тех, кто дорогу уступит, место в транспорте, дверь перед женщиной откроет, пальто подаст, тяжести поможет нести?

- Тебе же помогли? - Люська смотрела с весёлой задиристостью.

- Помогли. И тут же некая Людмила Семёновна решила, что неспроста сей знак внимания. Не иначе, как определённый интерес у мужчины возник. То есть, просто так, без интереса, мужчина посторонней женщине не поможет. Но ведь это неправильно. Не так должно быть.

- Должно, не должно, - уныло вздохнула Люська. - Надо исходить из того, что есть.

- Может, и надо, - задумчиво согласилась Светлана. - Но ужасно жалко, что нормальные мужчины нынче редкость.

- А кто сказал, что твой Дубов нормальный? Может, он сейчас помог, потому что у него настроение хорошее было, а завтра мимо пройдёт, не оглянется?

Но и завтра, и послезавтра, и через месяц, и всегда новый преподаватель поражал воображение коллег отменным воспитанием. Сперва женщины, непривычные к вежливому мужскому вниманию, ссорились между собой. Каждая считала, прежде всего к ней он проявляет непрофессиональный интерес. Со временем постепенно привыкли к манере Дубова любой женщине помочь надеть пальто, сумки до метро дотащить, если ему по дороге, вперёд пропустить. К хорошему привыкаешь быстро. И быстро во вкус входишь. Следовало ожидать, что у Павла Николаевича не сложатся отношения с трудовиком и физкультурником. Ничуть не бывало. Преотличненько сложились. Трудовик с физкультурником вдруг спохватились - ба, они же не бесполые, а вроде как мужики, - и пыхтели, стараясь соответствовать гордому званию. Без привычки оказалось трудно. Опозориться друг перед другом - стыдно. Стыд перевешивал. Смешно сказать, но присутствие Павла Николаевича всех заставило вести себя более сдержанно, воспитанно и корректно. Атмосфера в педколлективе неуловимо поменялась.

Дубов нравился Светлане. Она осознавала это. Понимала, что такой мужчина не для неё. Прикладывала все усилия для сохранения равновесия в сердце. И всё же, и всё же... Наблюдала за ним, обдумывала его слова, поступки. Иной раз чисто по-человечески завидовала. У него не возникло проблем с коллегами, не возникло проблем с учениками. Вторая четверть не закончилась, а у Павла Николаевича образовалось своё собственное, только его место. Стало казаться, что он работал в их школе всегда, и уже привычен, необходим не меньше завуча или самого директора. Вот ведь, умеют же некоторые. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, всё было тем самым нужным, правильным, без внутренних противоречий, без лицемерия и ханжества. Так, во всяком случае, Светлане казалось. Да и не ей одной. Спокойно, незаметно, непонятным образом в два счёта приобрёл он нешуточный авторитет. Часто к нему обращались с неясным, спорным вопросом, спрашивали совета, интересовались в первую очередь его мнением. Школьники, к удивлению, признали право нового словесника быть несколько старомодным. Не поднимали насмех манеры и речь Павла Николаевича, не корчили рож за спиной, не передразнивали и не ехидничали. И даже прозвища ему никакого не дали. Оценить натуру Дубова точно, хлёстко, в одно, два, три слова - не выходило.

Лев Яковлевич был в полной мере доволен новым сотрудником. Галина Ивановна начинала таять при одном взгляде на Дубова. Одинокие, молодые и не очень, училки продолжали делить между собой Павла Николаевича, не собираясь уступать его конкуренткам. Одна Панкратова время от времени высказывалась нелицеприятно. Не везде, не для всех, как привыкла, а только в обществе Светланы. Люська не верила своим глазам, искала подвоха, подземного течения, скрытых от людей гнили и червоточин. Не находила. Потому подозревала Дубова неизвестно в чём ещё больше.

- Слишком хорош. Слишком правильный. В природе такого не бывает. Не так что-то с этим Дубовым. Нутром чую, - делилась она со Светланой. Светлана не отвечала. Отмалчивалась. Люськино нутро было инструментом сверхчувствительным, точным подобно микронометру. Но оно вполне могло дать сбой. Тем более, что, тайно не доверяя положительному в Павле Николаевиче, Люська умудрилась в некотором роде сойтись с ним ближе остальных. С единственной из всех коллег, с Панкратовой, он перешёл на "ты". Остальным неизменно "выкал". Его манера обращаться ко всем на "вы" Светлане импонировала. Стимулировала как её, так и других. Появлялось некое уважение к себе, ощущение себя умной, интересной, достойной. Чувство собственного достоинства просыпалось, вот.

Теперь Светлана бежала по утрам на работу едва ли не в припрыжку. У неё изменилось настроение. Морской волной нахлынуло желание работать, тянуться за Дубовым, подражать ему, учиться у него. Очень понятное желание. Какие бы ситуации ни возникали, правым всегда выходил Павел Николаевич. Логика его выглядела безупречной. Светлане не терпелось постичь образ мысли, подход, взгляды Дубова и перенять, сколько получится. Люська посмеивалась. Но и она стала следить за своим языком, поступками и за своим внешним видом, чему коллеги удивлялись. Впрочем, за своим языком, поступками, внешним видом в достаточной степени принялись следить все. Особенно трудовик с физкультурником. Никому не хотелось оказаться причиной вежливой и тонкой, иронично-язвительной усмешки Павла Николаевича. Вроде, ничего не сказал человек, а ты уже вспотел с ног до макушки, прекрасно понимая, чему непосредственно адресовалась усмешка.

Сам Дубов, похоже, не подозревал, какие значительные сдвиги произвёл в школе за сравнительно короткое время. Он просто жил, работал, общался с людьми. Свободно и естественно. Закулисное пространство его не интересовало. Частенько, правда, он выглядел задумчивым, ушедшим в себя. Тогда хмурая складка появлялась на его переносице. Или же он начинал приставать с расспросами к учителям, жившим в районе местонахождения школы. Танечка Шергунова поделилась информацией. Вроде Дубов пытается найти кого-то из знакомых, живущих неподалёку. Танечке не особо верили. Во всём, не имевшим прямого отношения к математике, Шергунова точностью не отличалась. Она путалась, забывала важное, добавляла от себя детали и собственные соображения частенько выдавала за реальные факты. Но при этом Танечка была столь мила, очаровательна, готова принести извинения, если её ловили на несоответствиях или прямой фальсификации, что ей прощались скопом все грехи. Приучились делить шергуновские сообщения на два, а то и на три. Вот и тогда не обратили внимания. Впоследствии Светлана жалела, что не догадалась расспросить Танечку подробнее. Пока же её целиком поглотили наблюдения за Павлом Николаевичем. Постепенно она убеждалась в его принадлежности к рыцарскому сословию. И чем более его таковым признавала, тем сильнее страдала от несправедливости жизни. Ну, почему, почему ей не везёт? Ждать много лет, с каждым днём теряя надежду, а когда рыцарь появился, выяснить, что он не про тебя. Не к твоему рылу крыльцо.

- Дура ты, Светка, - поучала Панкратова, заметившая нездоровый интерес Светланы к Павлу Николаевичу. - Старый он для тебя. У вас разница лет в пятнадцать.

- В тринадцать, - поправляла Светлана, краснея. Она, как бы ненароком, однажды поинтересовалась точным возрастом Дубова у Галины Ивановны.

- Тебе молодой мужик нужен. Чтоб любил жарко. Лет на пять старше, но твоего поколения, понимаешь? А этого ещё в разгар советской власти клепали. Другой менталитет, восприятие, другие принципы. Всё, короче, другое. По моим прикидкам он занудой должен быть и педантом.

- Чепуху ты городишь, Люсь, - Светлана упрямилась, закусывала нижнюю губу. - Придумала себе неизвестно что.

- Ничего не придумала, - вдруг грустнела Люська. - Не слепая, вижу, как ты на него смотришь.

Светлана пугалась. Неужели так заметно? Впрочем, особой наблюдательностью в школе одна Панкратова славилась. Остальным невдомёк было.

- Ты за меня не переживай, Люсь. Он на меня и не смотрит. Ему не интересно.

- Зато ты на него постоянно смотришь. Мозоли на глазах ещё не натёрла? Эх, Аркадьевна, энтим макаром только жизнь себе портить. Зациклишься на мужике, а тебе обломится. И всё... Тыщу лет только о нём будешь думать, на других не посмотришь. Или того хуже, всех остальных будешь с ним сравнивать. Не в их пользу. А годы идут. Оглянешься, ан время твоё ушло безвозвратно. Всех нормальных мужиков давно разобрали, остались одни обмылки.

Люська говорила серьёзно, без обычного озорства в выпуклых глазах, без нагловатой ухмылки. С горечью говорила. Про себя, про свой опыт, - поняла Светлана. Вообще, серьёзных вещей о себе Люська никогда не рассказывала. Не любила. А сейчас приоткрылась. Зачем? Почему? Светлане доверяет? Светлана внимательно изучала Люську. Старалась понять. Жалела её из глубины существа. Люська жалость уловила, вмиг закрылась привычной грубоватостью:

- Ты на меня подумала, что ли? Зря. У меня с мужиками полный порядок. Пруд пруди. Выбирай - не хочу. Я их вообще меняю по расписанию.

- Это как? - оторопела Светлана.

- Список составила, и меняю. Сначала с первым по списку полгода живу, потом со вторым, и так далее.

Люська шутила, конечно. Но Светлана помнила ехидную фразу Галины Ивановны о достатке у Люськи мужского внимания. Где же здесь правда?

- Я вот что тебе, Аркадьевна, посоветую, - Панкратова опять всерьёз озаботилась судьбой Светланы. - Ты себе Дубовым голову не забивай. Мозги замусоришь. Отвлекись на дело какое-нибудь.

Совет показался хорошим. Отвлечься и впрямь не мешало. Хоть немного подумать о чём-нибудь, кроме Дубова. Очень кстати в тот момент нарисовались Дрон со Скворцовым. Они купили машину. Одну на двоих. Жаждали покрасоваться перед Светланой, поделиться радостью с человеком, не способным завидовать.

Светлана шла с работы домой. Изрядно уставшая, задумавшаяся, как всегда в последнее время, о Павле Николаевиче и своих отношениях с ним. Потому не сразу сообразила, что сигналят. Сигналили, между тем, отчаянно и, видимо, всё-таки ей. Никого другого в тот момент в обозримом пространстве не наблюдалось. Но сигнал-то автомобильный. Недалеко от подъезда приткнулась тёмно-синяя тойота. Это уж потом Светлана узнала - тойота, а не что-то другое. В автомобилях не разбиралась. Могла определить, отечественное авто или иномарка. Но какая именно - не могла.

Иномарка эта продолжала истерично сигналить. У Светланы среди автовладельцев практически ни одного знакомого не числилось. Не считая Ромы Павлова. Тот, правда, владел "москвичом" последней модели, цвета взбесившегося помидора. А в данном случае красовалась благородная иномарка с зализанными, обтекаемыми формами. И Светлана не среагировала на сигналы. Решила, это кого-то из дома на улицу вызывают. Водитель, лодырь несчастный, из-за руля выползать не хочет, уродует свой клаксон, аккумулятор сажает. Про клаксон и аккумулятор ей Рома Павлов объяснял по схожему случаю. Каково же было её удивление, когда обе передние дверцы иномарки распахнулись и возле них выросли знакомые до одури фигуры.

- Светка! Оглохла, что ли?! - гаркнул Дрон, совершенно не заботясь об окружающей среде. - Мы тебя зовём, зовём.

Светлана осторожно подошла и шёпотом, заранее пугаясь предполагаемого ответа, вместо приветствия спросила:

- Вы что? Машину угнали?

И она сама, и её вопрос, наверное, показались парням слишком комичными. Они радостно захохотали. Причём Скворцов смеялся даже громче Юрки, довольно хлопая себя ладонями по бёдрам.

Они повезли Светлану по городу. Просто так. Катались. Демонстрировали возможности новоприобретённой машины. Увеличивали скорость, резко тормозили. Восторгались стеклоподъёмниками, автоматической коробкой передач, лёгкостью в управлении. Чисто дети, ей-богу. Немного сетовали на какую-то подвеску. Светлана ни слова не понимала. В салоне было много комфортней, чем у отечественных автомобилей. Комфорт она оценила в полной мере. С удовольствием болтала, отчего-то не переживая за свою безопасность. Помнила про десантный опыт Дрона. Представление о десантниках имела по фильмам. Исходя из него, считала, что Дрон умеет всё на свете и умеет хорошо. Весело интересовалась:

- Как машину делить будете?

- Никак, - беспечно отозвался Дрон. - Она нам для работы нужна. Для дела. Ну, ещё Лёхиных предков с дачи, на дачу перевезти.

- А твоих?

- А у моих дачи нет.

- Родители, наверное, гордятся? - Светлана радостно оглядела друзей. Она-то ими точно гордилась. Дело их развивалось вполне успешно. Приобретение машины - весомое тому доказательство.

- Юркины гордятся, - помрачнел вдруг Скворцов. - Мои не очень-то.

- Почему? - Светлана растерялась, почувствовала неловкость, видя, как гаснет постепенно, покидает оживление Лёху. В самом деле, непонятно.

- Жаба задушила, - неожиданно откровенно признался Скворцов. - Машину на Дрона оформили. Мне только доверенность сделали. Папахен иззуделся весь, почему оформили не на меня.

- Он Дрону не доверяет? - опешила Светлана.

- Он никому не доверяет, - Лёха, сидевший на переднем сидении рядом с Дроном и бесконечно поворачивавшийся к Светлане с пояснениями, сел прямо. Надувшись, как мышь на крупу, смотрел в боковое окно.

- Да ладно, ребята. Не будем о грустном, - Дрон перестроился со скоростной полосы в правый ряд. - Радоваться надо уже тому, что есть. Придёт время, у каждого по машине заведётся.

- А эта?

- А эту продадим. Или на фирму запишем чуть позже. Лёха, ну, хочешь, мы на тебя нашу ласточку перепишем?

"Счастливый у Дрона характер, - подумалось Светлане, - щедрая какая натура". Действительно, Юрка не был обидчивым, жадным, склочным. Мог без звука снять с себя последнюю рубаху и отдать тому, кто попросит, кому нужнее. Для супруги, для родителей тяжко, скорее всего. Для прочих подарок судьбы. Редкое ныне качество - доброта. Из Юрки доброта била фонтаном, орошая всех подряд, без какой-либо избирательности. Учитывая армейское прошлое Дрона, оставалось лишь удивляться. Кругом только и разговоров было о постафганском, постчеченском, вообще постармейском синдроме. Из горячих точек парни возвращались психически нездоровыми, неуравновешенными, делившими мир на десяток "своих" и всех остальных - "сволочей", "врагов". Дрон же, как после клинической смерти, неуёмно любил мир, людей. Активно радовался жизни, заражая своей радостью тех, кто находился рядом. Вот и сейчас сумел отогнать гнетущее ощущение чего-то тяжёлого, неправильного. Скворцов улыбнулся краешком губ. Взгляд его смягчился.

- Как сделали, так и будет. Если моего папахена слушать, то повеситься можно.

- Тогда забудь, - легко посоветовал Дрон. - Скажи лучше, где машину обмывать станем?

- Вы что, ребята?! - возмутилась Светлана. - Только не сегодня. У меня дел невпроворот. И без того полночи просижу. А если сегодня, то без меня.

- Ну как без тебя? - Скворцов глянул через плечо. - Без тебя не по правилам получится. Дрон в дрю-сю-сю напьётся. С ним и поговорить не о чем будет.

- Скажи лучше, что тебе некому будет лекцию о компьютерах читать. И поучать некого будет.

- Это тоже, - вдруг согласился Скворцов, снова покосившись через плечо. Проверял реакцию Светланы, надо полагать.

- Да, солнце моё, - Дрон посмотрел на Светлану в зеркальце заднего вида, - всё спросить хочу, но стесняюсь. Ты сегодня какая-то не такая, странная. На себя не похожа. Что-то не так?

Светлана пожала плечами. Всё было так. Даже лучше.

- Уж не влюбилась ли ты часом, голубка наша?

Скворцов моментально кинул на Дрона настороженный взгляд. Опять через плечо покосился на Светлану. Та медленно краснела, не зная, куда деть глаза. Ответила, стараясь казаться равнодушной.

- Нет, вроде. Не думаю.

- Ага, - беспричинно разозлился Скворцов. - Не знаю, наверное, может быть.

Дрон опять внимательно взглянул на приятельницу в зеркало.

- Покраснела. Значит, точно влюбилась

Лёгкие, радостные нотки в его голосе исчезли. Остались добрые, ласковые. Светлана огорчилась. Она ненавидела собственную манеру краснеть по любому поводу, выдавая себя с головой. Ненавидела, но поделать ничего не могла. Теперь надо выкручиваться.

- Да не влюбилась, - она досадливо вздохнула. - Просто нравится один человек. Если нравится, значит, непременно влюбилась?

- Кто он? - вопросом на вопрос среагировал Дрон.

- Так... На работе. Словесник новый.

- Хороший человек?

- Очень.

Скворцов теперь сидел нахохлившись. В разговор не встревал. Обиделся. А на что, спрашивается? Светлана тоже нахохлилась. Не могла же она до конца жизни одна быть? На какое её поведение, интересно знать, эта сладкая парочка рассчитывала? Придёт время и женится Дрон, обзаведётся семьёй Лёха Скворцов. А ей, получается, век одной куковать, чтобы друзья не огорчались? Счастливый характер Дрона не позволил тишине надолго повиснуть в салоне.

- Ладно, не хочешь - не говори. Сиди молча, слушай меня. Я намедни картинку одну забавную имел удовольствие наблюдать. Даже Лёхе ещё не рассказывал. Третьего дня ехал в маршрутке от метро "Речной вокзал". И влезла к нам молодая мамаша с дитём лет четырёх. Дитё пакостное, вредное. Ноет каждые три секунды: "Мам, купи покемон"...

Дрон повествовал артистично, не растекаясь мыслию по древу. Где он такие истории умудрялся подсматривать? Натуральные анекдоты. Этого не знал и Скворцов. С трудом верилось, что они случались реально. Юрка божился в отсутствии плагиата. Своими глазами видел, своими ушами слышал. Может, и не врал. Чего только в жизни не случается.

- Вышли они. Все вздохнули с облегчением. Кто глаза прячет, кто посмеивается в кулак. И тут моя соседка на весь салон говорит: "Дура! Уж лучше бы она ему покемон купила".

Скворцов хохотал так, что сполз с сиденья. До слёз смеялась и Светлана, хотя и краснела, пока Дрон рассказывал. Бывает же такое. Нарочно не придумаешь. Наверное, судьба Юрке особое везение подарила. Куда ни пойдёт, всюду с анекдотом столкнётся. Оно и хорошо. Поездка закончилась весело, без обид. Договорились в субботу обмыть машину. Опять у Дрона. Опять пивом с воблой. У Светланы организм нежный, водку трудно принимает. Скворцов же всегда пиву предпочтение отдавал. А Дрон шёл на поводу у большинства.


* * *


Обмыли машину. Хорошо посидели, душевно. И разбежались, как всегда, на неопределённое время. У Дрона с Лёхой свой бизнес, у Светланы работа. Все заняты, всем некогда. И опять Светлана вернулась к мыслям о Дубове. Вернее, мысли эти вернулись к ней. И рада бы избавиться от них. Но если ничего равноценного в жизни нет, разве избавишься? Странное существование наступило. Как в полусне. Просыпалась, точнее будет сказать, возвращалась в реальный мир Светлана тогда, когда реальный мир её теребить начинал, требовал активного участия. Чаще всего трясла Светлану Панкратова. То детей вместо неё на окружную олимпиаду надо свозить, то предметную неделю провести, то придумала Люська поставить спектакль на английском языке. Выбрала для постановки ни много, ни мало "Пигмалиона". Светлане пришлось дома по вечерам возиться с текстом пьесы, адаптируя его для почти не знающих английского языка учеников. Та ещё работёнка! Затем и Галина Ивановна решила Светлану встряхнуть. Вызвала однажды к себе в кабинет, начала интересоваться свободным временем, делами, частными уроками, которые сама же и обеспечила. Яснее ясного, это она издалека заход прокладывала, не торопилась к делу приступать. Светлана не любила всякие дальние подступы. Спросила:

- Галина Ивановна, что-то нужно? Так вы прямо скажите.

- Понимаете, Светлана Аркадьевна, у меня к вам просьба. Большая просьба. Вы, конечно, имеете полное право отказаться. Никто не обидится.

- Да в чём дело-то, Галина Ивановна?

- Тут одному человеку помощь нужна. Длительная, постоянная. Бесплатная.

Бесплатная постоянная помощь? Репетиторство задарма? Ох, не похоже это было на Галину Ивановну. Стоило вспомнить, как она обычно выговаривала Люське, когда у той крали зарплату, или сама Панкратова упускала выгодное репетиторство. Деньги Галина Ивановна любила, счёт им знала. Бессеребренники вызывали у неё не то насмешку, не то жалостливое недоумение. Что вдруг поменялось?

- У одной моей знакомой... э-э-э... дальней родственницы сын - надомник. Числится в соседней школе. Мальчик хороший, умный. Одна беда - инвалид. Учителя к нему, конечно, ходят. Но вы сами понимаете, что там за уроки.

Светлана понимала. Год назад у неё был ученик на домашнем обучении. Два урока в неделю, по полчаса каждый. Эти уроки дополнительно проводились. Помимо основной нагрузки. За копейки. Лишняя тягота для учителя. Многие учителя в уроках с надомниками халтурили. Ни уроками сию халтуру назвать было нельзя, ни уж тем паче обучением. Галина Ивановна, убедившись в правильной, ожидаемой реакции Светланы, продолжила:

- Я оказываю некоторую помощь этой семье. Занимаюсь с мальчиком русским языком и литературой. Нашла для него приличного математика. Надо подготовить ребёнка к самостоятельной жизни. Чтобы мог сам зарабатывать. Не выходя из дома, так сказать. И вот мы с его матерью подумали, что мальчику в будущем очень пригодились бы иностранные языки. Хотя бы один. Английский. Проблема в том, что семья очень бедная, оплачивать частные уроки не может.

- Ваша знакомая мать-одиночка? - уточнила Светлана.

- Нет. Но дело в том, что у неё и муж - инвалид. Представьте себе этот кошмар! Два инвалида на одних руках. Муж, правда, лечится активно. Есть надежда, что через некоторое время сможет нормально ходить. С сыном сложнее. Им все знакомые помогают, сколько могут. Всё равно нищета беспросветная. Почти полная безнадёжность. Не приведи бог, что-нибудь случится с моей знакомой. Куда тогда деться её инвалидам? В интернаты? Вот уж не хотелось бы. Известны случаи, когда инвалиды, не выходя из дома, сами себе на жизнь зарабатывают. Мы решили подготовить мальчика к такому повороту. Возьмётесь помочь с английским языком?

Ну что тут скажешь? Альтруизм чистой воды. Отказаться? И кто ты после этого есть? Бессердечная кукла. Согласиться? Значит, добровольно взвалить на себя дополнительную и неудобную нагрузку, тягостные обязательства, лишить себя энного количества свободного времени, которого и без того почти нет. А если не выдержишь, устанешь? Лучше, наверное, сразу честно отказаться, чем впоследствии позорно дезертировать. Но Галина-то Ивановна какова! Шкатулка с сюрпризом. Не стыдно ли ей, Светлане, пасовать рядом с Галиной Ивановной? Завучу трудиться приходится в несколько раз больше. На работе часы, тетради, административная нагрузка, совещания разные, дома муж и двое сыновей-подростков. Спит ли она вообще при такой жизни? Взялась семье инвалидов бесплатно помогать. Люди, ясное дело, различаются по закалке, по выносливости. Светлана не двужильная, как завуч. Только...

- Хорошо, Галина Ивановна, - Светлана отвернулась немного, ругая себя, что не посмела отказать, постыдилась. - Я попробую. Обещать высокие результаты, сами понимаете, не могу. Сделаю всё, что в моих силах.

- Вот и хорошо, Светлана Аркадьевна, - чуть просветлела лицом завуч. - Не подумайте, что вы обязаны теперь. Вы всегда сможете отказаться. Но пока я на вас надеюсь. Возьмите!

Она протянула сложенный вчетверо тетрадный листок.

- Что это?

- Домашний адрес, телефон.

- А как хоть зовут Вашу знакомую?

- Я не написала? - спохватилась Хмура. - Ну, сами запишите. Вот вам ручка. Её зовут Ольгой Александровной, а сына Павликом.

С бумажкой в руке Светлана побрела к себе в кабинет. По дороге пыталась осмыслить, как могла попасть в мышеловку, из которой без ущерба для совести теперь не выбраться. Нужно было обдумать новое расписание, то есть составить новый распорядок дня, сдвинуть кое-какие дела. Да что там - сдвинуть, вообще всё сместить.

Панкратова, заметив лёгкую задумчивость Светланы, приставала пару дней. Светлана либо отмалчивалась, либо неуклюже отшучивалась. С Люськой делиться своими новостями не хотела. Заранее известно: сначала Люська будет ругать Светлану за согласие, приводить различные веские доводы, потом помчится ругаться с завучем, потом полгода будет рассказывать каждому встречному-поперечному, какая Светлана тетёха и рохля. Действовать будет с треском, шумом. Голова распухнет Кому это надо?

Неделю Светлана не решалась позвонить по данному Галиной Ивановной номеру телефона. Пыталась представить себе, как это произойдёт, что нужно будет сказать, не получится ли неловко. Вообще неловкость ситуации сильно смущала. За сомнениями и раздумьями не заметила, что Дубов вдруг обратил на неё внимание. Стал пристально вглядываться в проходящую мимо, погружённую в неприятные мысли Светлану. Еле уловимая симпатия отражалась теперь на его лице при встрече. Порой сам останавливал её с каким-либо вопросом. Приятно было. Тем не менее, все душевные силы Светланы сконцентрировались на решении дилеммы: начать оказывать помощь протежируемой завучем семье или вовремя, пока не возникло обиды со стороны Галины Ивановны, ретироваться.

Чем больше представляешь себе будущее событие, тем большую силу оно начинает приобретать, раздуваться в своей значимости. Из мухи, так сказать, в слона. На деле же всё оказалось предельно просто. Позвонила, договорилась и пришла к условленному времени, мучаясь чувством неловкости. Неловкость стала исчезать при виде блочной пятиэтажки, обшарпанного тёмного подъезда и нужной двери. Двери обычной, деревянной, сто лет в обед. Звонок тренькал скромно, без переливов. И женщина, открывшая дверь, оказалась самой обычной. Чего, спрашивается, надо было представлять себе это событие во вселенских масштабах? Светлана вошла в тесную прихожую, огляделась. Уже там проглядывала беспросветная, по выражению завуча, нужда. Выцветшие обои, старая вешалка для верхней одежды, на полу рядок поношенной обуви. Деревянные костыли в углу. Хозяйка походила на все эти вещи сразу. Немолодая, выцветшая, потрёпанная жизнью. Светлана старалась не пялиться. Однако вобрала внешность женщины буквально с первого взгляда: высокая, костистая, коротко стриженая, волосы можно было определить, как тёмные, но выглядели они сивыми из-за обильной седины. Зато голос хозяйки, манера говорить понравились сразу. Вообще манеры казались милыми и приятными. Ну, некрасивая. Страшноватенькая даже. Так это не вина, а беда. Светлана разом как-то успокоилась, почувствовала себя уверенней. Сын хозяйки, тот самый больной мальчик, понравился мгновенно. Худенькое, бледное существо с умными синими глазами. Отменно воспитан, но робок. Позже выяснилось, что он начитанный, способный и старательный.

Ольга Александровна предпочла вначале обрисовать ситуацию. Смущалась, часто приносила извинения за беспокойство. Поэтому предварительная беседа затянулась. Светлана с глубоким сочувствием выслушала кучу медицинских терминов и комментарии к ним, из коих сумела только понять, что болезнь Павлика заключается в трудноисправимых дефектах крови и сосудов. Подобное успешно лечат за границей, но нужны огромные деньги. Может, когда-нибудь случится чудо и... Вот поправится муж , Константин Алексеевич, у которого несколько лет назад случилась тяжёлая травма позвоночника, и тогда появится возможность зарабатывать деньги на лечение Павлика. Так же Светлана сумела понять, что сперва Константин Алексеевич обзавёлся травмой, а уж потом на свет появился Павлик, болезнь которого и была обусловлена плохим здоровьем отца.

Идя домой после первого урока, Светлана возмущалась про себя. О чём, интересно знать, люди думают? И чем, собственно, думала эта Ольга Александровна, рожая ребёнка от мужа-инвалида? На что рассчитывала? Своё желание иметь детей осуществляла. Боялась, её женское время выйдет. Вон какая старая. А мальчику теперь всю жизнь мучиться. И все вокруг скакать должны, бросив собственные дела, помощь оказывать. Хуже всех, разумеется, ребёнку. Ольга Александровна должна была просчитать последствия своих желаний. Ладно, хотелось ей трудностей, пусть. Но сын её ради чего страдать должен?

Надо заметить, подобные, прагматичного характера, мысли скоро оставили Светлану. Чем дольше она ходила в этот дом, тем больше ей там нравилось. Удивительно уютная атмосфера. Атмосфера очищающей всё вокруг себя любви. С таким явлением Светлане сталкиваться пока не приходилось. Дрон обычно говаривал ей, мол, всё когда-нибудь происходит впервые. Но здесь, Светлана это знала определённо, случай редчайший, чуть ли не единичный. Можешь специально целую жизнь искать и не найдёшь. Ей просто колоссально повезло встретиться с невероятным. В её семье, например, тоже был тёплый любовный настрой. Ан, не такой. Сдержанный, стыдящийся проявиться в полную силу. В доме Ольги Александровны любовь не знала тисков расчёта, осуждения, страха за будущее, всего, что обычно останавливает её у других людей. Она бескомплексно и свободно осеняла своими крылами Ольгу Александровну с Павликом и, вероятно, хозяина дома, Константина Алексеевича, увиденного Светланой впервые очень нескоро. Он стараниями друзей находился на излечении то в больнице, то в санатории. А любопытно было познакомиться с человеком, способным сотворить нечто необыкновенное, настоящее чудо в убогой квартирке панельного дома. Не он один творил, конечно. Ольга Александровна с Павликом тоже. Но они с таким восторгом, с таким придыханием говорили об отце и муже. Впрочем, друг о друге они упоминали не менее трепетно. Светлана вскоре перестала тяготиться дополнительной работой, перестала воспринимать её благотворительностью. Ходила к Ольге Александровне и Павлику в гости, к добрым друзьям, не помощь оказывать. И после уроков ей было жаль покидать их, покидать их уютный дом. Ольга Александровна перестала казаться староватой и страшненькой. Нет, она была очень красивой женщиной. По-настоящему красивой. И вовсе не из-за сияющей любви, проглядывающей в каждой морщинке, каждой складке постаревшего до срока, усталого лица. Следы тяжёлых, трудных лет, горя и усталости скрывали её красоту от невнимательного взора. Светлана не сомневалась - в молодости Ольга Александровна была очень хороша собой. Да и осталась бы такой, но... превратности судьбы помешали. К парикмахеру Ольгу Александровну надо, к косметологу, в бутик за хорошей одеждой. Мир тогда ахнет. Пока ахала одна Светлана. Мысленно. Как удавалось этой обделённой судьбой женщине держаться на плаву? С утра Ольга Александровна убирала некий офис, после обеда мыла подъезды. Уложив Павлика спать, садилась шить на заказ, делать мелкий ремонт одежды для соседей. В промежутках готовила, убирала квартиру, стирала и гладила, занималась с сыном и принимала гостей. Да, да, именно гостей. Замечательно, что Павлик стремился из всех своих маленьких сил облегчить матери жизнь, проявлял недетскую самостоятельность. От него Светлана узнала, что мать с сыном любили петь. В доме присутствовало фортепиано. Старенькое, подержанное. Кто-то из друзей нашёл бесплатный вариант с самовывозом и организовал этот самовывоз. Теперь Ольга Александровна потихоньку обучала сына. Он играл за второй класс музыкальной школы. Вполне сносно. Хвастался, что умеет петь по нотам. Мать научила. О пении по крюкам толковал. Оставалось диву даваться. Не злобствуют люди, не терзаются отчаянием, не сжигают себя завистью. Радуются всему хорошему и петь по нотам учатся. Друзей, добрых знакомых у этой семьи насчитывалось великое множество. Вечно кто-то звонил, приходил, помогал. Светлана за всю свою жизнь не встретила столько отзывчивых, бескорыстных людей, сколько за год в этом доме. Сначала ей казалось - это люди совесть свою умасливают. Потом поняла, не так, не правильно ей казалось. Кто в наше время со своей совестью считается? Да никто. За редким исключением. С реалиями жизни считаются, да. Со своими интересами. С выгодой - тоже. Здесь другой случай наблюдался. Абсолютно уникальный. Людей как магнитом тянуло к яркому свету настоящей любви, душевного тепла. Нравилось быть нужным. Нравилось видеть адресованную тебе радостную улыбку. Ольга Александровна, несмотря на явную хроническую усталость, подобную неизлечимой болезни, каждого знакомого встречала с радостью. Интересовалась делами, заботами. Чутко всматривалась, вслушивалась в настроения своих гостей и угадывала то, что человек прятал в себе глубоко из-за различных неосознанных страхов. Стремясь отогреться подле чужой любви, щедрой доброты и света, оттаять, почувствовать и себя искренно любимым, действительно значимым, тянулся в убогую квартирку самый разнообразный народ, готовый за право выпить чашку чаю с Ольгой Александровной горы сворачивать. В любой иной ситуации Светлана закомплексовала бы, почувствовала бы себя ущербной, принялась бы сравнивать чью-то необходимость с собственной ненужностью никому. Но не в этом случае. Она сама точно так же, словно мотылёк, летела на свет яркой божьей лампады. Какое сердце билось в груди Ольги Александровны! Необъятное. Всех вмещало. Всем доставался в нём индивидуальный уголок.

- Не понимаю, как у вас сил хватает, - однажды не утерпела Светлана. - Откуда вы столько любви черпаете?

Ольга Александровна на секунду лишь задумалась, сдвинув красивого рисунка брови. Ответила солнечно:

- Любовь - штука странная, знаете ли. Сколько ни отдавай, всё назад возвращается. Если это любовь, конечно, а не мираж, не обман чувств. Даже когда невзаимно любишь, готов со всем миром поделиться. А уж если, как у нас с Константином Алексеевичем, две любви складываются, то через край бьёт. Разве вам в моменты счастья никогда не хотелось поделиться им с первым встречным?

Хотелось. Светлана с удивлением вспомнила два месяца перед свадьбой с Алексеем. Действительно, счастье переполняло её, било через край. Им и впрямь хотелось поделиться со всяким встречным. Только... очень быстро исчезло куда-то такое желание. Как, впрочем, и ощущение счастья.

- Но ведь у других людей совсем иначе? Не так?

- Если настоящая любовь, то так. Это чувство безмерно. Его на целую толпу может хватить.

- Значит, настоящая любовь - очень большая редкость, - задумчиво проговорила Светлана больше для себя, чем для Ольги Александровны. Та ласково усмехнулась с едва заметной жалостью высшего посвящённого к осваивающему азы неофиту.

- Каждому в жизни даётся шанс.

- Нет, - Светлана покачала головой. - Редко кому. Девяносто девять процентов вообще без всякой любви обходятся. Некоторые её искать-то перестают.

- И тем не менее, - Ольга Александровна тряхнула коротко стрижеными седеющими волосами. - Каждому судьба даёт возможность.

- Только счастливых людей единицы, а несчастных - миллионы.

- Хм... здесь не любовь, не судьба тому причиной. Люди сами виноваты.

- Как это?

- По-разному случается, - Ольга Александровна вздохнула, словно вспомнила что-то нелёгкое из своей жизни. - Эгоизм, слабость натуры, расчёт, комплексы всякие. Системы ценностей у людей разные. Поверьте, мне многое пришлось увидеть, понять. Одни боятся любви. Слишком многое она требует отдать, ничего не обещая взамен. Боятся и сбегают. Другие невнимательно смотрят. Знаете, эдак целеустремлённо вперёд взгляд направляют. Точно знают - их любовь там, за горизонтом, как в одном старом шлягере пелось. А она в тот момент совсем близко, рядышком. Только руку протяни. Идёт бок о бок, ждёт, когда её, бедную, заметят. Не дожидается обычно, умирает. Случается, некоторым вот именно сейчас не до любви, потом когда-нибудь. А пока надо погулять вволю или карьеру делать, или иной какой интерес справлять. Ещё бывает, что продают её. За блага и выгоды.

- Это, если говорить о любви между мужчиной и женщиной, - упрямо тянула своё Светлана. - А если о любви в широком смысле? В самом широком?

- Любовь всегда надо понимать в широком смысле, - засмеялась Ольга Александровна. - Некоторые путают страсть, желание обладать с любовью.

- А разве не так?

- Любовь только тогда действительно любовь, когда стремится в первую очередь отдать, а не взять. Она дарит и ничего не требует взамен, потому что дарить для неё - - счастье. Ваши родители, наверное, для вас всё готовы отдать?

Светлана согласно кивнула.

- И что они просят взамен?

- Ничего. Лишь бы я была счастлива.

- Значит, они вас по-настоящему любят.

Странный то был разговор. В тесном коридорчике, где взгляд упирался поочереди в засаленное пятно на обоях, в сношенные, чинёные-перечинёные туфли, в длинные деревянные костыли с коричневыми подушками для подмышек. Видимо, Константин Алексеевич - очень высокий человек, раз костыли такие длиннющие.

Странный разговор тот, тем не менее, долго не выходил у Светланы из головы. Изо дня в день она обдумывала его, мысленно то споря с Ольгой Александровной, то в чём-то соглашаясь с ней. И сама не замечала, как меняется её душа. Незаметно, миллиметровыми шажками меняется. А, следовательно, менялось поведение, менялись слова, интонации, жесты, выражение глаз. Столь сильного положительного воздействия, какое оказывали на неё Ольга Александровна с Павликом, она никогда раньше не испытывала. И ей ни с кем не хотелось делиться новыми впечатлениями, ощущением радости, потихоньку, мизерными дозами проникавшим в глубь её существа. О, как далека она ещё была от цели, ненароком очерченной для неё Ольгой Александровной. Даже с Люськой не собиралась Светлана делиться новым в своей жизни. А между тем, Люська постепенно занимала рядом то место, которое раньше принадлежало Мальковой. Иногда Светлане казалось, что можно бы поделиться с Дроном. Дрон поймёт. Он, кстати, немного смахивал на Ольгу Александровну всем своим поведением. Ему была доступна любовь в самом широком её смысле. В узком, наверное, тоже. Достаточно вспомнить Наталью. Дрон наверняка бы пришёлся ко двору. А Лёха Скворцов мог отогреться возле Ольги Александровны. И Павлику могла польза выйти. Но нет. Ни с Дроном, ни тем более с Лёхой Скворцовым Светлана пока делиться не собиралась. Не была готова. Процесс отказа от принципов "хочу", "дай" и замена их на "возьми, мне не жалко" шёл трудно, со скрипом. А всё-таки шёл. Сама Светлана его не замечала. Замечали окружающие. И так же медленно, постепенно изменяли своё к ней отношение. Чаще Люська торчала у Светланы в кабинете. Чаще заглядывали туда же Галина Ивановна, новый социальный педагог Лариса, завуч начальных классов Розалия Борисовна, кое-кто из молодых учителей. Чаще под разными благовидными предлогами рядом оказывался Павел Николаевич. Тяжесть последних недель учебного года скрадывалась для Светланы новыми ощущениями. Улыбнуться миру - это хорошо. Улыбаться часто и вовсе замечательно.

- Чему ты теперь всё время улыбаешься, ненормальная? - ворчала Люська, которая, по мнению Светланы, улыбалась миру гораздо чаще.

- А что, нельзя? - посмеивалась Светлана, ничуть не обманутая хмурым видом приятельницы. У Панкратовой семь пятниц не на неделе, на дню случались. Настроения порой сменялись мгновенно.

- Смех без причины - признак дурачины.

- По себе судишь? - Светлана хитро посматривала на Люську. - Не судите, да не судимы будете.

- Ага, давай... Ты мне ещё что-нибудь из Библии процитируй.

Поводов ворчать у Люськи всегда хватало. А она себе новый изобрела. Заметила некоторый интерес Дубова к Светлане. Удовольствие от данного факта вместе со Светланой разделять не желала. Павел Николаевич ей не нравился. Настораживал. Нет, сам по себе он ей нравился. Но не в качестве приложения к Светлане.

- Я смотрю, наш мозговой трест вчера тебя охмурял полчаса.

- Охмурял? - тут Светлане стало ясно, отчего Люська брюзжать начала. - Слово-то какое выкопала. Он просил меня перевести ему один текст. Ничего более.

- Точно? - Люська, подобно строгой мамаше, требовательно всматривалась в лицо Светлане.

- Точно.

- Смотри, Светка, наплачешься!

- Да почему?

- Не тот он человек. Нутром чую. Старый зануда.

- С чего ты взяла?

- Так... - Люська неопределённо пожимала плечами. - Ощущаю. Но можно и по-другому. Вот раскинь умишком своим убогим. Мужику лет сорок. В самом соку, что называется. Так?

- Так, - Светлана, не обидевшись на едкую характеристику своих умственных способностей, с интересом следила за тем, как Люська демонстрировала прославленную панкратовскую логику.

- Хорош собой до чёртиков. Так?

- Ну... - теперь неопределённо повела плечами уже Светлана. - Приблизительно.

- Так или не так?

- Да так, так.

- Умён. С этим ты спорить не будешь?

- Не буду.

- Образован. Воспитан. Наши бабы от его манер на радостях в обморок падают.

- Ну, - Светлана изо всех сил сжала губы, чтоб не расхохотаться, настолько смешно выглядели и сама Панкратова, и её рассуждения.

- А ты не "нукай", не запрягла, - рассердилась Люська. Обиженно надулась. У неё и обида выглядела уморительно.

- Дальше-то что?

- Что, что. Человек весь из сплошных достоинств состоит, а женщины рядом с ним нет.

- Если он официально не женат, это не значит, что рядом с ним вообще женщины нет, - весёлость начала постепенно оставлять Светлану. Она иной раз задавалась вопросом, существует ли у Павла Николаевича какая-нибудь... допустим, подруга. Пожалуй, определённый резон в словах Люськи всё-таки присутствовал.

- Точно тебе говорю: один твой Дубов, как перст. Нет, как дуб в чистом поле.

- Он не мой.

- Вот именно. Он вообще ничей. Уж поверь мне. У меня на мужиков глаз набитый. С ходу могу тебе всё про каждого рассказать - где, как, что и почём. В связи с изложенным мной выше возникает интересный вопрос. А почему же это почти полное собрание достоинств в двадцати томах пребывает в гордом одиночестве? Не-е-ет, здесь точно что-то не так. Бегут от него бабы, скорее всего. Или он от них бегает. Опять же, почему?

- Почему? - Светлана не улыбалась больше. Смотрела на Люську задумчиво.

- Полагаю, он педант и зануда. И с ним в быту повеситься можно. Или ещё что-нибудь в том же роде. А ты тут сидишь и мечтаешь. Размечталась, наивная. Слюнки пустила, улыбаешься.

- Улыбаюсь я, Люсь, совсем по другому поводу.

- По какому же, интересно знать?

- Тебе радуюсь.

Панкратова ошеломлённо замолчала. Таращилась на Светлану непонимающе. Перепугано даже. Возникло впечатление, что она сейчас подойдёт и пощупает у приятельницы лоб: не горячий ли, не бредит ли человек?

Действительно, часто ли мы радуемся другим людям, не стараясь это скрыть, не боясь обиды, непонимания, боли? Некоторым воспитание мешает откровенно радоваться. Люська, как и подавляющее большинство людей, не была избалована личным вниманием, интересом к своей персоне со стороны. Потому не знала: то ли польститься словами приятельницы, то ли принять их за насмешку. Махнула рукой недовольно, мол, чего от тебя, недоделанной, ждать. Отправилась к себе в кабинет. Журналы в порядок приводить, различную документацию готовить. Конец учебного года на носу. Не сделаешь всё аккуратно и вовремя, Хмура душу вытрясет. Удавит за пару бумажек с отчётами.

Светлана только вздохнула вслед. Занялась своими делами, мечтая об отпуске. Строила планы на следующий учебный год. И не вспомнила, как ни странно, что так хотела другую работу найти.


* * *


Люська всегда говорила: "Загад не богат". Человек предполагает, а кто-то там, наверху, располагает. Все планы, которые насочиняла себе Светлана в мае, за лето детально в мыслях разработала, рухнули в один миг. На августовском педсовете Лев Яковлевич, объявляя о распределении нагрузки и классного руководства, вдруг сказал:

- У нас Татьяна Александровна, Танечка Шергунова на сохранение ложится, потом сразу в декрет уйдёт. Её шестой "Б", то есть теперь уже седьмой, остаётся без классного руководителя. Мы тут покумекали и решили Кравцову нагрузить.

Светлана растерялась до такой степени, что и слова из себя сразу выдавить не могла. Лишь через минуту с опозданием пискнула:

- Лев Яковлевич, как же так? Вы обещали...

- Потом, Светлана Аркадьевна, потом обсудим.

Директорское "потом" означало в лучшем случае, что ей убедительно и веско докажут производственную необходимость такого шага, в худшем - вообще обсуждать не будут. Есть приказ по школе. Иди и выполняй. Или увольняйся.

После педсовета Светлана сидела у себя в кабинете за одной из парт. Злая, расстроенная до нельзя, готовая в любую минуту за плакать от надвигающегося отчаяния. Люська кружила по классу, без остановки работая языком.

- Не трусь, Аркадьевна, справишься. Я помогу. Тебя и так слишком долго берегли. Лелеяли, можно сказать. Вот сколько лет ты у нас уже работаешь? И всё без классного руководства. Это тогда, когда классных не хватает. Лёва тебя жалел. А сейчас ему деваться некуда.

Светлана молчала. Боялась, не выдержит, раскричится или, того хуже, расплачется навзрыд. Не жалел её Лев Яковлевич. У них изначально договор был не грузить Светлану классным руководством. Она на этом условии работать согласилась. А теперь... Директор воспользовался моментом. Уйти-то ей пока неуда. Дрон присмотрел вроде место, но просил потерпеть некоторое время, подождать, когда вакансия освободится.

- Светка, хочешь честно? - Люська наконец прекратила бестолковое кружение. - Это Дубов твой Лёве посоветовал.

- Что? - Светлана вскинула недоверчивые глаза.

- Ну, да, Дубов.

- Так пусть и брал себе этот седьмой "Б", раз самый умный.

- У него уже есть класс. Ты забыла что ли? Два классных руководства на человека повесить даже у Лёвы рука не поднимется. Не изверг же он, в самом деле?

- Ещё какой изверг, - буркнула Светлана и поймала себя на том, что буркнула совершенно по-скворцовски. - Он ведь обещал, понимаешь?

- Обстоятельства переменились, - отвернулась Люська. - И потом, почему именно тебе нужно льготы предоставлять? У тебя муж, семеро по лавкам? Ты на других посмотри. Вон Ольга Петровна как корячится. Двое детей, мать - инвалид лежачий, муж пьёт, гад. И ведь хорошо работает человек, ответственно. Не жалуется.

Светлана отмолчалась. А что тут скажешь? Права Люська. И формально права, и по существу. Только не справиться Светлане с седьмым "Б". Шергунова распустила свой класс до предела. Вроде, маленькие детки, но управы на них найти никто не может. Во что они к одиннадцатому классу превратятся? Это беспокоило весь педколлектив.

- Ну хорошо, - Светлана с робкой надеждой посмотрела на Люську. - Пусть классное руководство. Только не в седьмом "Б". Разве не может Дубов со мной классным руководством поменяться?

- Чудачка, - хмыкнула Люська. - Столько лет работаешь и не знаешь. Он ведь должен хоть один час в своём классе вести. Тогда ему нагрузку менять надо. Лёва на это никогда не пойдёт. Это же всем нагрузку переделывать придётся. Галька вас с Лёвой своими руками придавит где-нибудь в тёмном уголке. Так что поменяться ты можешь только с тем, кто в седьмом "Б" часы имеет. Но, думаю, дураков нет.

- Я главной дурой в школе оказалась? Да?

Не зря Люська слыла талантливым педагогом и тонким психологом. Она сделала серьёзное лицо и проникновенно сказала, так проникновенно, что Светлана почти поверила ей:

- Ты у нас подающий надежды молодой специалист. Очень может быть, что даже звезда российской педагогики в будущем. Да и просто добрый человек. Видишь, Лёва в тебе не сомневается, раз самое трудное поручил. И я думаю: справишься.

- Справлюсь, как же, - проворчала слегка польщённая Светлана. - Теперь неприятностей не оберёшься.


* * *


Неприятности начались уже первого сентября. Светлана шла из кабинета директора, неся в руках деревянную табличку с обозначением класса. Табличка была в форме кленового листа на длинной рейке. Светлане нужно было на площадке перед школой встать в указанном месте, высоко подняв табличку, собрать около себя седьмой "Б" и обеспечить приличное поведение класса. Не дай бог, испортят поганцы общее торжество. А потом в своём кабинете провести классный час, посвящённый дню знаний. Урок знаний ей помогала разработать Панкратова. И теперь Светлана постоянно прокручивала в голове его конспект, чтобы не забыть. Не по бумажке же читать? Засмеют.

Возле огромного стенда со списками классов и классных руководителей небольшим стадом толклись ученики седьмого "Б". Митинговали. Светлана растерялась. По инерции прошла несколько шагов и замерла совсем рядом с митингующими.

- На хрена она нам!

- Куда нашу Мальвину дели?!

- А ты не знаешь? Рожать отправили.

- Да, ладно... Может, срастётся ещё...

- С кем срастётся? С кем? С Мэри Поппинс?

Вот так Светлана узнала прозвище Танечки Шергуновой, а заодно и своё. Или, как теперь ученики выражались, погоняло. Но не знала, обидеться ли, возгордиться? Не знала, как правильно реагировать на стихийный митинг возле стенда с информацией. Стояла, слушала.

- Я тогда в нашем классе учиться не буду, в другой переведусь!

- А пошли все к директору? Заяву напишем.

- Ты чё, сбрендил, козёл?

- Сам козёл!

- За козла ответишь!

- Такой крутой? Круче, чем варёные яйца? Тогда иди к Шнобелю, заяву пиши.

Шнобелем вся школа звала Льва Яковлевича за его выдающийся, цвета поспевающего баклажана, вечно шмыгающий нос.

- И пойду!

- Иди. Что, слабо?

- Я-то пойду! Мне не слабо!

- И мне не слабо. Но у меня котелок варит. Не то, что у некоторых. Знаешь, куда Шнобель твою заяву сунет?

- Мальчики! Хватит ссориться! Думать нужно, что делать!

Они яростно спорили между собой. Заводил, совершенно очевидно, Витька Рябцев. Его слушали внимательней других. Обычный, вроде, пацан. Росточка среднего. Жилистый. Взлохмаченные русые вихры. Веснушки разбрызганы по всему круглому, немного плоскому лицу. Одет, как все остальные мальчишки: широкие штаны, в школьном просторечии именовавшиеся трубами, широкая же футболка с длинными рукавами, кроссовки, по размерам больше напоминавшие протекторы от КАМАЗа. Но нечто волевое, решительное мелькало в глазах Рябцева. Даже лучший дружок его Ковалёв побаивался противоречить, отступал перед рябцевским напором. Даже Рушанна Галиуллина, очень высокая, красивая и бойкая девочка, пасовала перед Витькой, хоть и старалась это скрывать.

Светлана смотрела во все глаза. Ведь именно с ними ей теперь придётся тесно общаться. Когда ещё случай подойдёт увидеть своих учеников настоящими? В этот момент Серёжа Николаев случайно повернул голову и заметил её. Пискнул от неожиданности:

-Ой, Светлана Аркадьевна...

Сам тем временем начал активно тыкать пальцами во всех одноклассников, стоящих рядом. Дескать, рты закройте, обернитесь. Старался делать это тайком от Светланы. Ребята поворачивались. Кто сам услышал писк Николаева, догадался. Кто под воздействием толчков, щипков. На лицах появились улыбки, глаза осветились доброжелательностью.

- Здрасьте, Светлана Аркадьевна...

- А вы у нас теперь классным руководителем будете?

- А классный час у нас будет? А учебники раздадите?

И только Рушанна фыркнула по привычке. Она и раньше фыркала. Ей, видимо, не нравились манеры Светланы, стиль одежды, почти полное отсутствие косметики. Но фыркнула она в этот раз тихонечко, особо не нарываясь.

Светлана повела их за собой на асфальтированную площадку перед школой. В одной руке держала неохотно отданные ей букеты цветов, другой - табличку. Думала же о детях, с которыми без предупреждения свела её судьба.

Вот так: не любят, не уважают, может статься, и презирают. Пока не видят, пока не лицом к лицу, а за спиной. И ведь знают её плохо. Между прочим, на уроках она никогда не кричала на них, не ругалась. Всегда была спокойна и вежлива. Никого не обижала. Двойки ставила, да. Так заслуженно, не с дуриков. И без различий: отличник, хорошист или отстающий. Старалась по справедливости с ними обходиться. Так за что же не любят, не уважают? Ишь, как за глаза высказывались. А как в глаза, так заулыбались смущённо, подобрели. Неловко себя почувствовали? И это тоже. Любой бы на их месте... По молодости лет не хватает решимости правду в глаза высказать? Или уже лицемеры? Такие маленькие ведь. А что? Учатся дети не только в школе. И не столько. Дома учатся. На улице. У родителей своих с пелёнок учатся. К тринадцати годам почти полный курс родительского обучения успевают пройти. Не в одной, наверное, семье раздаются поучения типа "ласковый телок двух маток сосёт". Не в одной семье старшее поколение младшему подзатыльники отвешивает за то, что не в том месте, не в то время, не тому человеку правду сказал. И учат вертеться, чтобы жить получше, чтоб проблем было поменьше. Не фальшью это называют, не притворством, не лицемерием - умением жить. Иногда добротой к людям обзовут, подменяя в умах собственных детей понятия. Сами потом в старости пользуются плодами такого воспитания и сокрушаются: ну откуда, мы не этому чадо учили, не этому. Вопрос, разумеется, тонкий. Грань между тактом и лицемерием не просто найти.

Погружённая в невесёлые размышления, Светлана не заметила, как прогремела речами и традиционными школьными песнями парадная школьная линейка, как плавно протёк урок, посвящённый дню знаний. Очнулась лишь при раздаче тех учебников, которые не успела выдать классу Танечка Шергунова. Вглядывалась в знакомые лица учеников и понимала, что они совершенно незнакомые. Парад абсолютно новых для неё планет, таинственных и опасных.

Да, она боялась. Боялась сказать не так, сделать не то. Боялась не справиться. В собственный класс на урок шла теперь, как на каторгу. Она не знала своих учеников, не знала, что они себе там думают. Потому никак не могла выбрать правильную линию поведения, ту самую, единственно возможную. Класс конфликтовал со всем миром и по любому поводу. Доставалось за конфликты Светлане. Особенно от Галины Ивановны. Дня не проходило без её замечаний и выволочек, без поучений и нотаций. Ни одной планёрки не случалось без разноса завучем бестолковых действий классного руководителя седьмого "Б".

- Терпи, - смеялась Люська, случайно опрокидывая ей на план мероприятий стакан кофе. - За одного битого двух небитых дают. Да, хрен с ним, с планом. Новый напишем. Всё равно этот никуда не годится. Смотри, как надо.

Светлана терпела. Однако недоумевала больше и больше. Чего это Галина Ивановна к ней цепляется? Раньше симпатизировала, сейчас не знает, к чему бы ещё придраться.

- Ревнует она, - поучала Люська. - На Дубове зациклилась. Ты думаешь, она просто так себе модельную стрижку сделала? Тыщу лет пучок носила. Без дебильной фиги на затылке я её и не помню. Нате вам, постриглась, как школьница.

И впрямь, Галина Ивановна поразила школу тем, что подстриглась. Нечто современное, стильное ей в салоне соорудили, не к её лицу. В результате и оправу для очков требовалось поменять, и гардеробчик обновить. Хмуре невдомёк было. Как и то, что модельная стрижка ежедневной укладки требует, рук профессионала. Галина Ивановна гордо потряхивала короткими, топорщившимися в разные стороны прядками, объясняя непонятливым про "зубья пилы". Ревновала она в действительности или нет, Дубов и впрямь принялся легко ухаживать за Светланой. Сперва как бы невзначай по работе помогал. Её неуправляемый седьмой "Б" сумел припугнуть. Класс начал худо-бедно Светлану слушаться, ценные её указания выполнял, скрипя зубами. Потом Дубов на выставку вышитой картины в музей Востока Светлану пригласил. Несколько раз водил в театр. Сдержанно так, корректно. До подъезда после проводит. И поминай, как звали. Ни разу обнять не попытался. Под локоток вёл. А Светлана каждый раз надеялась, что обнимет, что войдёт в подъезд, проводит до квартиры и поцелует наконец. Она смотрела на капризный изгиб её губ, на пухловатую для мужчины нижнюю губу. Пыталась представить себе первый его поцелуй. Что она тогда ощущать будет? Ничего, скорее всего. При таком старомодном ухаживании десять лет ждать надо, пока человек предложение руки и сердца надумает сделать, потом под венец поведёт, и уж только затем поцелуй себе позволит.

Светлана десять лет ждать не сумела бы. Тело её, неожиданно для хозяйки, вдруг проснулось, потребовало необходимого, должного. То ли от периодических откровений Люськи, то ли от иной раз возникающего рядом привлекательного во всех смыслах мужчины. Не ясно. Но тело, словно дерево по весне, гудело, наливаясь соками, обещало буйно расцвести. И кружилась голова от неясных предчувствий, от смутного томления и жара в крови. Никакого особого смущения по поводу разбушевавшегося организма Светлана, тем не менее, не испытывала. К собственному недоумению. Да, грешила в мыслях. Ну и что крамольного? Вон сколько лет монашкой прожила, не до себя было. А тут вдруг любовь. Если это любовь, конечно. Очень уж судьба Светланы иллюзии уважала. Подсовывала их подопечной подобно заправскому фокуснику. И не то чтобы боялась Светлана ошибиться в Павле Николаевиче, но... Почему-то восприняла зарождение неформальных отношений с ним, как последний для себя шанс, последнюю возможность. Казалось, в тридцать лет жизнь закончена. Не жизнь вообще, а женское её время. Дальше только клубы "кому за тридцать" посещать, газету знакомств выписывать да фото свои в Интернете размещать. Павел же Николаевич всем взял: красив, умён, образован, воспитан отменно. Как иначе должен выглядеть рыцарь? Делом они общим занимались, интересы их, можно сказать, пересекались. Хотелось любви. Светлана и влюбилась. Не отчаянно, как это у многих бывает в юности, до слёз, до истерик. Болезненно, робко влюбилась. Разница лет и опыта больно велика. Пугала её разгаданная шестым чувством невзаимность. Проявляет человек некоторый интерес, а не верится в его интерес. Может, надо поближе подойти, чтобы понять, обманывает шестое чувство или нет? Все условия для сближения имелись. И Светлана совсем было решила небольшую инициативу проявить, да судьба, как назло, вмешалась. Видно, против была судьба, другой расчет имела.

В седьмом "Б" случилось ЧП. И ладно бы втянутой в это ЧП оказалась сама Светлана или кто-то другой из учителей. Нет же, по закону подлости в центре событий маячила Галина Ивановна.

Завуч первый год вела свои предметы в Светланином классе. Дисциплину держала жёстко, требовала много. Но, похоже, перегнула-таки палку. Решила провести контрольную. По давней привычке заранее начала пугать класс. Дескать, работы будут проверять в РОНО, по результатам кого-то заставят посещать дополнительные уроки во время летних каникул. Ну, и всё в том же роде. Хотела завуч добиться серьёзной подготовки к изложению, ответственности со стороны седьмого "Б". А получила... Перед началом урока с учительского стола исчез сборник с изложениями. Лишь через двадцать минут активных поисков в своём кабинете, рытья в сумках и шкафах Хмуре стало ясно, что сборник вульгарнейшим образом стырили. Разумеется, некто из седьмого "Б", хитрейших среди прочих. Не только контрольная работа, урок вообще был намертво сорван. Первый случай в личной практике Галины Ивановны. Она срочным порядком вызвала Льва Яковлевича. Светлану заставила бросить урок в девятом классе и присутствовать на разборке. Провела следствие, коим сама и дирижировала. Лев Яковлевич успешно играл роль пугала: супил брови, шмыгал носом, в нужных местах поддерживал Галину Ивановну отдельными фразами и междометиями. Светлана присутствовала в качестве потенциального стрелочника. Ей, в отличие от Льва Яковлевича, Галина Ивановна слова не давала. И правильно сделала.

Очень Светлане хотелось возмутиться и тем, как следствие проводилось, и тем, кого в виновные зачислили. Ну, не мог Рябцев украсть методичку. Не додумался бы. Не от того, что глуп. Мозги у Витьки работали отлично. Только по-другому немного. Ему проще эту контрольную прогулять. Или лак для ногтей учителю на стул налить. Или самодельную крохотную бомбочку под тот же стул подложить. Специально для Галины Ивановны. Пропажа методички - план скорее женский, чистенький, с минимальными затратами сил. И Светлана внимательно смотрела на Рушанну. У той по русскому языку между двойкой и тройкой. Без существенной надежды до этой самой тройки дотянуть. Летние каникулы, как Светлана однажды случайно краем уха поймала, Рушанка ждала, словно манны небесной. Обычно она проводила их у бабки в деревне. Где-то под Нижним Новгородом. И вроде, приключилась у девочки в деревне некая романтическая история с продолжением. Без сомнения, Галиуллина методичку спёрла. Сама или подговорила кого, неважно. Но разве поверит сейчас Галина Ивановна в её вину? Слишком уверенно себя Рушанка ведёт. И на Рябцева с Ковалёвым стрелки переводит. Она якобы видела их выходящими из кабинета за минуту до звонка на урок. Таким образом, одним выстрелом двух зайцев кладёт. Свою проблему решает и одновременно уничтожает конкурентов за лидерство в классе. Как бы сейчас мальчики не отбрёхивались, девочки за Рушанну горой встали.

Как и следовало ожидать, виноватыми получились Рябцев с Ковалёвым. Матерей их в школу вызвали, дневники красными чернилами изукрасили, различных ужасов с три короба наобещали. Смешно становилось. Ведь ничего из обещанных ужасов реально воплотить Лев Яковлевич права не имел, а ученики если и не знали о его возможностях точно, то догадывались. Вся воспитательная работа Галины Ивановны, по выражению Люськи, пошла псу под хвост. Единственным результатом скандала явилось перенесение контрольной на следующий урок. На который, кстати, не явился весь класс. Коллективный такой прогульчик. Опять дирижёром Галина Ивановна, пугалом Лев Яковлевич, стрелочником Светлана. Опять виноваты Ковалёв с Рябцевым. И вызов матерей в школу, и дневники в красных чернилах, и три короба ужасов.

- Ты, Аркадьевна, к выговору готовься, - усмехаясь, предупредила Люська.

Светлана, по незаметно сложившейся традиции, под кофеёчек обсуждала с ней происходящее. Сидели в кабинете у Панкратовой

- За что выговор? - удивилась Светлана.

- За отсутствие воспитательной работы в классе. Или я Гальку не знаю, - Люська была невозмутима.

- Из-за такой малости?

- Если я хоть что-нибудь в школьной практике смыслю, это только начало, - Люська шумно отхлебнула из стакана горячей жижи. - Ты кого подозреваешь, Галиуллину?

- Ага, - кивнула Светлана.

- И я бы на твоём месте Рушанку трясти начала. Но трясли, наказывали-то Рябцева с Ковалёвым. Думаешь, они долго без вины виноватыми ходить согласятся? Теперь они журнал сопрут. Вот увидишь.

- Господи! Зачем им журнал красть?!

- Затем... Один раз контрольную сорвали? Сорвали. Во второй раз её прогуляли? Прогуляли. Причём демонстративно. Никуда с территории школы не уходили. Толклись возле спортивной площадки. Я в окно видела. Наказать их серьёзно Галька никак не сможет. Если только нервы потрепать. У неё с её дебильными представлениями о педагогике всего один выход: за эту контрольную всему классу единиц понаставить. Частокол нарисовать. И твоя Рушанка пойдёт на крайние меры. Но не своими руками. Рябцева с Ковалёвым подбивать станет. А те будут рады стараться учителям в ответ насолить. Сопрут журнал, посмотришь.

- Ты что, в мой журнал заглядывала, и частокол там увидела? - ужаснулась Светлана.

- Не, в журнал не заглядывала и частокола пока не видела, - откликнулась Люська.

- Откуда же ты знаешь?

- Кто тебе сказал, что знаю? Предполагаю только.

Она ещё кое-что высказала, исходя из своего опыта и умения анализировать ситуацию. Люськины предсказания всегда почти стопроцентно оправдывались. Никаких точных знаний не нужно. Достаточно послушать панкратовское "предполагаю, что...".

После разговора с приятельницей Светлана прямой наводкой отправилась в учительскую. Добыла свой журнал из стопки других, раскрыла на нужной странице. Горько усмехнулась. Частокол наличествовал. Вертикальный. Двадцать девять человек в классе - двадцать девять единиц. Столбиком. Ну, Галина Ивановна, спасибо! Вы ошибки делаете, ляпы педагогические, и мне же потом за собственные ошибки выговор вкатите. Хорошо, Люська надоумила.

Но как бы Светлана не следила за журналом, через два дня он всё-таки пропал. Светлана внутренне психовала. Напророчила Панкратова. Пифия районного масштаба. Точно по нотам партия разыгрывалась. Свежий скандал завертелся, закрутился. Специальная планёрка, малый педсовет. И везде Светлане доставалось по первое число. Где уж тут о робкой любви своей думать. Мимо Павла Николаевича она старалась быстрей проскочить. Краснела, отводила глаза. Стыдилась, одним словом. Вроде, не виновата была в происходящем, но чувствовала себя виноватой. Потому не видела, какое сочувствие наполняло взгляды Дубова. И хорошо, что не видела, не замечала. Жалости бы его не перенесла.

Журнал скоро отыскался. Опять через пару дней. На перемене подбежала, запыхавшись, Ирочка Кахаева.

- Светлана Аркадьевна! Вас завуч к себе в кабинет зовёт, - перевела дух, в лицо не смотрела. Светлана насторожилась.

- Зачем? Не знаешь?

- Знаю, - выдохнула Ирочка. - Наш журнал нашли. В мусорном баке, за школой.

У Светланы похолодело внутри. Перед мысленным взором замаячил напророченный Люськой выговор с занесением в трудовую книжку. Спросила немеющими, деревянными губами:

- Обгорелый?

- Ой! Откуда вы... - распахнула глаза Ирочка. Не договорила фразу.

"От Панкратовой, - мелькнуло в голове у Светланы. - От провидицы школьной". На негнущихся ногах она отправилась в кабинет к завучу. Ирочка растерянно смотрела ей вслед.

Если бы к другим неприятностям выговор в трудовую книжку всё-таки вкатили... Тогда бы Светлана уверовала в Люську, как древние греки в дельфийского оракула. Однако, как всегда, предполагаемый ход событий был нарушен человеческим фактором. Неожиданно вмешался Дубов.

По поводу ЧП, одно за другим следующих в классе Светланы, созвали дополнительный педсовет. На сей раз расширенный. Поначалу долго ругали классного руководителя. Затем так же долго решали, как наказать обнаглевший седьмой "Б". Журнал новый заводить, оценки восстанавливать, пусть детишки зачёты по всем темам всех предметов сдают. После уроков, само собой, в свободное время.

- Делать мне больше нечего, как только до конца мая после уроков у них зачёты принимать! - выкрикнула математичка Сорокина так, что перекрыла общий гвалт. Понять Сорокину было можно. У неё же одни письменные зачёты намечались. В таком количестве! Одуреть! Ставку Шергуновой на текущий год Лев Яковлевич разделил между собой и Сорокиной. Только у директора изначально было шесть часов нагрузки, а у Сорокиной двадцать восемь. Плюс тетради. Контрольные, самостоятельные и прочая ковыряловка, не считая кабинета и классного руководства.

- Вы что-то предложить намерены? - встрепенулся директор.

- Ничего особенного, - недовольно отозвалась Сорокина. - Про двойную бухгалтерию вспомнила.

В кабинете почти сразу установилась тишина. Тема, затронутая математичкой, именно в их школе негласно находилась под запретом. Многие учителя в обычных общих тетрадях или в ежедневниках дублировали страницы журналов тех классов, где вели часы. Очень удобно. Можно рисовать любые знаки, зачёркивать, исправлять, ставить бесконечные точки или плюсы с минусами, делать пояснительные записи. Можно работать с оценками дома. В результате педагоги на уроках пользовались своими тетрадками, в конце недели перенося все оценки и буковки "н" в официальные журналы. Кое-кто, бессовестный, и в конце месяца. На школьном жаргоне назывались сии действия ведением двойной бухгалтерии. Всю неделю журналы пустые, а в пятницу уже "расписанные". Галина Ивановна жутко боялась проверок из "района" и "города". Вдруг нагрянут без предупреждения среди недели, и что? Пустые журналы. Гоняла за двойную бухгалтерию почём зря.

- А кто двойную бухгалтерию не ведёт? - раздался чей-то осторожный голос. Явно человек подстраховывался от "наездов" завуча. Та уже приняла боевую стойку, приготовилась к исполнению обязанностей прокурора. Её, слава богу, опередил директор.

- Тот и будет до конца мая зачёты принимать, - отрезал он.

Галина Ивановна чуть не подавилась. Кинула взгляд на директора и поняла, что на сей раз свою позицию отстаивать бесполезно. Но, ох, как ей не хотелось сдаваться без боя. Ох, как не любила она, когда последнее слово не за ней оставалось.

- Хорошо, Лев Яковлевич, оценки в новом журнале мы по двойной бухгалтерии восстановим. А седьмой "Б" у нас без наказания останется? Этим наглецам, что, так с рук и сойдёт?

Лев Яковлевич задумался, постукивая пальцами по столешнице. И остальные задумались. Наказать надо обязательно. Но как? Как их накажешь? Нет в школе действенных методов наказания. Раньше исключить можно было. Насовсем или временно. Сейчас учитель права не имеет ученика с урока выгнать. Ученики сами себя с превеликим удовольствием с уроков повыгоняют, только намекни. Как поступить? Родителей вызвать? Родительское собрание провести? А толку? Ну, нет механизмов наказания в простой средней общеобразовательной школе, и всё тут.

Галина Ивановна тем временем победоносно оглядывала вымершее, опустевшее поле битвы.

- Давайте, Кравцову накажем, как классного руководителя. Она в гневе обязательно придумает, как наказать свой класс, - нашёл нестандартный с виду ход физкультурник. Светлана возмущённо повернулась в его сторону, но успела только выпалить:

- Николай Николаевич!

- Зачем вообще кого-то обязательно наказывать? - раздался спокойный голос Дубова. Светлана моментально крутанулась на стуле в его сторону, тайно надеясь, что вот сейчас её рыцарь без страха и упрёка придумает выход, устраивающий всех.

- Как же без наказания? - растерялась завуч. - Павел Николаевич, что вы такое говорите?

- А вы проанализируйте ситуацию, Галина Ивановна, - Дубов говорил так, будто в кабинете, кроме Хмуры и него, больше никого не было. - Дважды класс провинился. Дважды его наказывали. Помогло? Нет. Класс вообще пошёл в разнос. Знаете, почему? Наказание было неадекватно преступлению. Оба раза наказали сильнее, чем оно того стоило. Седьмой "Б" почувствовал себя несправедливо обиженным. В результате мы сейчас ломаем голову, как наказать их ещё крепче. И получим, извините за выражение, обвал в горах. Мне вот что удивительно. Класс бестолковый, разобщённый. Не только коллектива в нём нет, но даже ядро для будущего коллектива не просматривается. А противостоять нам начинает коллективно.

- Господи, коллектив-то здесь причём? - всплеснула руками Галина Ивановна, не понимая, куда Дубов клонит. Жест был крайне нехарактерен для неё. Это о многом говорило внимательному наблюдателю.

- Коллективом управлять легче, наказать его проще, - лениво, как бы нехотя подала голос Панкратова, сидевшая в самом дальнем углу и до того молчавшая. - Это азы школьной психологии и педагогики. Вот у Макаренко...

- Да погодите вы со своим Макаренко, - нетерпеливо и довольно грубо оборвала Люську Хмура. - Так что нам делать-то? А, Павел Николаевич?

- Коллектив в классе создавать, - пожал плечами Дубов.

- И как это делать прикажете? - не удержавшись, подпустила ехидцы в голос Галина Ивановна.

- Совместными значимыми для класса делами. Учиться осталось всего ничего. Полтора месяца, не считая майских праздников, - Павел Николаевич размышлял вслух. - Сейчас ничего особого для них уже не придумаешь. Хотя... Пусть их Светлана Аркадьевна после практики в поход с ночёвкой сводит.

- Что? - обомлела Светлана. - Павел Николаевич! Да вы... Да я...

- Это вместо наказания им поход? - высокомерно поинтересовалась Хмура.

- А что? - оживился Лев Яковлевич. - Мысль хорошая, интересная. Палатки, снаряжение походное у Николая Николаевича в подсобке лет десять без толку пылятся.

- Да, но... Лев Яковлевич! - отчаянно запротестовала Светлана, в эту минуту ненавидя Дубова изо всех сил. - Не могу я!

- Почему? - удивился директор.

- Я никогда в жизни в походы не ходила!

- Что, ни разу?

- Ни разу. Ничего не знаю, не умею. Даже отдалённого представления о походе у меня нет.

Лев Яковлевич хитренько улыбнулся, заиграв мелкими морщинками:

- Вот и получите представление. На практике. Научитесь кое-чему. Надо же когда-то начинать. Потом ещё и за уши вас от походов не оттянешь. Мы вам в помощь Людмилу Семёновну дадим. Она у нас походница старая, опытная. Людмила Семёновна, вы как?

- Если после экзаменов. И если дежурить меня на выпускном не поставите, - недовольно назвала свои условия Люська. Она-то, в отличие от Светланы, хорошо знала, что идти в поход, тем более после окончания учебного года, ни её, ни Светлану Лев Яковлевич заставить не может.

- Я тоже помогу, - вмешался Дубов. - Пойду руководителем группы, раз Светлана Аркадьевна у нас новичок.

- Ах, вот как! - выдохнула Галина Ивановна. При этом было в её интонации нечто многозначительное, намекающее, сразу Светланой уловленное.

Не прозвучи особая интонация в голосе завуча, Светлане бы и не углядеть двусмысленность предложения Дубова. Первоначальная радость от его слов сменилась неловкостью, стыдом, окрасившим щёки.

- Спасибо, - пролепетала она Павлу Николаевичу, не смея поднять на него глаза.

- Да не за что, - легко бросил он в ответ.

Педсовет вскоре завершился. Светлана поторопилась сбежать к себе в кабинет и там закрыться. Не хотелось никого видеть. Даже Люську. Люську, если по правде, особенно. Очень нужно её намёки и подковырки выслушивать, подначки терпеть. Не сейчас. Для панкратовских подначек около двух месяцев остаётся. Одуреть точно успеешь.


* * *


Идея похода очень тревожила Светлану. О, если бы в студенческие годы! Но не сейчас же начинать, когда без малого тридцать? Рядом с ним, таким всё умеющим, таким всё знающим, показать себя слабой, неумехой, никчёмным человеком? Кто придумал это издевательство? Ах, ну, да ж, он сам, Павел Николаевич, и придумал. Изверг! Для чего ему поход понадобился? Для создания коллектива в её классе или..? Люська бы сказала: или. В самом деле, какой коллектив из седьмого "Б" создать можно? Ну, Витя Рябцев, положим, сгодится. Шурик Ковалёв тоже подойдёт. Он за Рябцевым таскается, как Санчо Панса за Донкихотом. Рушанна, пожалуй. Но ведь кроме них в классе ещё двадцать шесть человек. Всякие Артёмы Тихомировы, Серёжи Николаевы, Маши Цветковы. Тихие троечники, ничего никогда не желающие, от всего отказывающиеся, живущие своей, не пересекающейся со школой жизнью. Самодостаточные дети. Кисель натуральный. Теперь тащи этот непонятный кисель в поход. Ой, а перед ними ведь тоже нельзя себя слабой неумехой показать. Надо хоть теоретически подготовиться. У Павла Николаевича спросить. И ещё у Дрона. Вот кто может многим поделиться. И без всяких насмешек, без тонких понимающих улыбочек.

С Павлом Николаевичем Светлана проконсультировалась. Получила от него целый список необходимых для подготовки похода дел. Например, маршрут похода он составил сам. Но с лесничеством на предмет разрешения ночной стоянки и разжигания костров для приготовления пищи предстояло договариваться ей. Тащить в двухдневный поход примусы Дубов посчитал нерациональным. Нужно было разыскать координаты этого лесничества и телефон. За разрешением тоже было необходимо ехать ей. Люська отмахивалась:

- Не бери в голову. Мы раньше всегда без разрешений от лесничества в походы ходили. Оформим только маршрутный лист как положено.

- Маршрутный лист? А что это такое?

Люська начинала подробно объяснять. Рылась в шкафах в писках старых, сохранившихся с советских времён бланков. Светлана хваталась за голову. Как, разрешение медсестры на каждого участника похода? Со штампом? А разве приказа по школе недостаточно?

- А ты как думала? - посмеивалась Панкратова. - Ладно, не дрейфь, Аркадьевна. Документацию я на себя возьму. Ты за это нашу палатку понесёшь. Мне знакомые немецкую палатку одолжили. Она лёгкая, всего полкило весит.

Светлана согласилась, не представляя, что лишние полкило в рюкзаке вещь в походе весьма существенная. К прочим прелестям её начали терзать всякие Рябцевы и Галиуллины, пронюхавшие о походе. Без конца приставали с одними и теми же вопросами. После уроков толклись в кабинете, мешая работать.

Как-то Светлана не выдержала. На одном из занятий с Павликом сорвалась, заплакала. Испуганный Павлик пошёл за матерью. Ольга Александровна увела её на кухню. Налила чаю, расспросила. И тоже надавала много ценных советов. Голова распухла окончательно.

Из всех людей на свете безоговорочно Светлана доверяла одному Дрону. Ей хотелось, чтобы он помог разобраться в ворохе свалившейся на неё информации: что отбросить за ненадобностью, что запомнить накрепко. Как назло, Дрон куда-то пропал. Не подходил к телефону ни утром, ни днём, ни вечером. Светлана дважды звонила его родителям. Никто не брал трубку. Может, случилось что?

До майских праздников оставалось несколько дней. Надо было торопиться. Не то усвищут Дрон со Скворцовым куда-нибудь недели на две. Ещё две недели потом в себя приходить будут. Толку не добьёшься. Светлана решилась и позвонила Лёхе Скворцову, заранее приготовясь выслушивать пакости. Пакости, разумеется, были. Как же без них? Но несколько необычные.

- Наконец-то, - зло заявил Лёха, едва Светлана успела поздороваться.

- Наконец-то? - переспросила Светлана. - Ты так говоришь, словно я должна была позвонить.

- А ты не должна? - совсем разозлился Лёха. - Вот скажи, почему когда ты дозарезу нужна, ты вечно где-то шляешься и от тебя ни слуху, ни духу?

- Я не шляюсь, - надулась Светлана. - Я работаю. Очень много работаю, между прочим. И я не знала, что нужна.

- Разве тебе твоя мамахен не передавала, чтоб ты мне перезвонила и побыстрей?

- Не-е-ет, - протянула Светлана, пытаясь вспомнить, говорила ли ей мама вообще о звонке Скворцова. Получалось, не заикнулась ни разу. Забыла, наверное. У Ангелины Петровны, буквально на глазах, развивался классический склероз. Она забывала элементарные вещи. Врач прописал кое-какие лекарства, только пользы от них не прослеживалось.

- Лёш, не сердись. У мамы в последнее время с головой очень плохо стало. Она всё на свете забывает. Ты, если что нужно, папе моему передавай. Его Аркадием Сергеевичем зовут.

- Вечно у тебя, Кравцова, не как у нормальных людей!

- Планида такая, Лёш, - сказала Светлана и сразу вспомнила источник отговорки, Натку Малькову, но тряхнула головой, отгоняя лишнее сейчас воспоминание. - Лучше скажи, зачем я потребовалась. Случилось что?

- Угу. Случилось, - мрачно подтвердил Скворцов. - Дрон в реанимации.

- Что?!! - ахнула Светлана.

- Вот то!

Дальнейшие переговоры со Скворцовым превратились в сплошной сумбур. Светлана спрашивала. Получала ответ. Не понимая смысла звучавших из телефонной трубки фраз, заново переспрашивала. Руки тряслись. Мозги плохо соображали. Впервые в жизни где-то в левом боку появилась острая боль. Словно тело насквозь проткнули длинной раскалённой иглой. Под самой лопаткой. И девушка охнула от боли, сбилась, замолчала, вдруг забыв, о чём ей говорил Лёха.

- Кравцова! Эй, Кравцова! Ты чего там?! - заорал Лёха так, что мембрана трубки завибрировала. - Ты чего молчишь?!

- Сейчас, - выдавила Светлана, медленно приходя себя. - Ничего, Лёш. Сейчас.

- Ну, ты даёшь, Светка, - начал остывать Скворцов. - Перепугала меня. Я думал, ты там, того и гляди, ласты склеишь.

- Не дождёшься, - сквозь зубы, с трудом выравнивая дыхание, отшутилась она.

- Ты во сколько освободишься?

- К Дрону поедем?

- Поехать-то можно. Но к нему не пускают. Даже предки в коридорчике перед закрытой дверью сидят.

- Это хорошо, что не пускают.

- Офигела?

Светлана вздохнула. Глупый какой.

- Лёш, по слухам, в реанимацию пускают только, когда надежды на спасение человека не остаётся. Раз к Дрону не пускают, значит...

- Ладно, - оборвал Скворцов. - Понял, не дурак. Был бы дурак, не понял.

- Но всё же давай съездим. Хоть под окнами постоим. Или под дверью этой закрытой. Говорят, на таких дверях информацию вывешивают о состоянии больных.

- Да я вот и звонил тебе... С собой позвать. Мне с его предками одному встречаться неловко, сама понимаешь.

Честно говоря, Светлана была не в том состоянии, чтобы вообще что-то понимать. Всё смешалось в голове. В душе тоже тот ещё бедлам учинился. Она собрала силы и договорилась с Лёхой о встрече на следующий день. С облегчением попрощалась. Облегчение было временным. После разговора со Скворцовым пришлось отчитываться пере родителями, всполошившимися до крайности. Дружбу с Юркой они первоначально не слишком одобряли, однако со временем привыкли, считали Дрона своим человеком. Видя реакцию дочери на плохое известие, разнервничались. Не столько из-за Дрона волновались, сколько за Светлану переживали.

Светлана вынесла охи, ахи, расспросы, предположения. Покорно приняла валерианку. Отправилась в постель пораньше, забыв о конспектах к урокам, о непроверенных тетрадях. Забыв, собственно, обо всём, кроме одного. Она могла потерять Дрона. Думать об этом было невыносимо.

Снотворного в доме никогда не держали. Не возникало надобности. Теперь Светлана жалела об отсутствии в аптечке снотворного. Заснуть так и не удалось. Она лежала, смотрела в темноту сухими глазами и старалась ни о чём не думать. По-прежнему болел левый бок, но уже слабее. Терпеть можно. Терпеть нельзя было другое. Дурацкие воспоминания, связанные с Юркой, так и лезли в голову. Почему-то все - институтского периода.

Светлана и предположить не могла, что где-то в глубинах памяти хранятся, казалось бы, давно забытые эпизоды. Перед мысленным взором нёсся по институтскому коридору двухметровый широкоплечий парень, потряхивая копной тёмных кудрей. Это он тогда торопился Малькову отловить, помириться в который уже раз. Светлана тогда не знала, каков Дрон на самом деле. Думала, что он, пожалуй, был бы красив, не порть его мешки под глазами да пивное брюшко. Она, кажется, немного побаивалась его в те времена. Малькова хвастала: бывший десантник, крутой, выпить может больше всех, ничего не боится, всё умеет. Или вот другой эпизод, который вовсе непонятным образом затесался среди прочих. Дрон сидит на нижней ступеньке лестницы, вытянув вперёд длинные ноги. Носом уткнулся в книгу. Студенты, преподаватели спокойно обтекают его. Никто замечаний не делает. Весь вид Дрона олицетворяет самоуглублённую тягу к познанию. Ни у кого духу тогда не хватило сказать ему хоть слово. На каком же курсе это было? На первом или втором? Они не были знакомы. Она его и не замечала, пока Малькова с ним не схлестнулась. А вот, поди ж ты, помнятся и более ранние времена. Выходит, замечала? В монастыре Юрка вспомнился. Как он тогда Наталье сказал? "Я не знаю, что этому чучелу надо". Или он не чучелом Светлану назвал? Пугалом? Без разницы. Так обидно было. И жалко было обоих, Малькову и Дрона, прощающихся у метро. Натка замуж выходила, в Германию на ПМЖ отбывала. Они стояли, опустив головы, тихо говорили. Светлана не решилась подойти. И не спрашивала потом, о чём они говорили. Язык не поворачивался спрашивать. У Дрона после Наткиного отъезда глаза сделались глазами побитой собаки.

Ворочаясь с боку на бок, постоянно перекладывая подушку, то сбрасывая одеяло, то заворачиваясь в него с головой, Светлана встретила рассвет. На сердце мелкими волнами плескалась маята. В одно верилось беспрекословно. Дрон жив. Она бы почувствовала, случись самое худшее. Она иногда чувствовала Юрку. Только значения своим ощущениям раньше не придавала. Если можно перелить в него хоть капельку своих сил, пусть они перельются. Малькова давным-давно рассказывала о подобных вещах. Термин называла. То ли биоэнергетика, то ли парапсихология. Светлана напрягалась всем организмом, и ей мерещилось: невидимая глазу энергия истекает из неё в нужном направлении. Лишь бы дошло до Юрки. Лишь бы он жил. Дрон права не имеет умирать, когда так нужен разным людям. Как воздух, нужен ей, Лёхе Скворцову, своим родителям. Наташке Мальковой тоже нужен. Никто сейчас не смог бы разубедить Светлану, что за тысячи километров, в своей чистенькой, сытой, благополучной жизни Натка не мечется от непонятной тревоги, не вспоминает Дрона. Если Светлана, очень любящая Дрона, как человека любящая, страдает, то Малькова, любившая его, как мужчину, и подавно должна. Пусть. Пусть хоть тревога её беспокоит, предательницу. Разве можно любовь предавать? Как она вообще могла Юрку бросить? Ведь это же Юрка!

Весь рабочий день Светлана производила на окружающих впечатление зомбированного существа. Сама она чувствовала себя обессиленной. С тяжёлой, мутной головой. С тревогой на сердце и в мыслях. Павел Николаевич подходил к ней несколько раз, задавал непонятные вопросы. Она поднимала на него беспомощные глаза. Морщилась, силясь понять, о чём он ей толковал. Не понимала. Люська заглянула после шестого урока. Взашей вытолкала дежурных, убиравших класс. Закрыла дверь. Спросила требовательно:

- Ну, что произошло? Колись давай!

Светлана очнулась, вернулась в реальность от её грозного тона. Ответила тихо, с жалобным всхлипом:

- У меня друг умирает. Лучший друг. Самый лучший. Понимаешь? А к нему не пускают.

Люська села рядом. Помолчала. Поинтересовалась грубо:

- Это Дрон твой, что ли?

- Ага, Дрон... - и опять получился всхлип.

- Лекарства нужны?

- Не знаю. Я ничего толком не знаю. Сегодня, наверное, будет ясно.

Люська опять помолчала. Ни о чём больше расспрашивать вопреки обыкновению не стала. Поняла, не до обсуждений Светлане.

- Вот что, Аркадьевна. Топай-ка ты, мать, домой. Поспи немножко. Приведи себя в порядок. А то на тебя смотреть страшно.

- Я днём спать не умею, не могу.

- А ты через "не могу". Ты что, хочешь от переживаний прямо в больнице в обморок рухнуть? У друга на глазах? Вот тогда он точно в ящик сыграет.

Люська чушь молола, но некоторая справедливость в её словах просматривалась. Светлана не стала спорить. Пошла домой. На глазах у изумлённой матери забралась в постель и... уснула крепчайшим сном.

Впервые в жизни, если, конечно, не считать младенческого периода, она днём спала. Измученная нервная система жаждала передышка, отдыха. Не только жаждала, но и сон цветной себе позволила.

Странный, надо заметить, сон. Как будто ранним ясным летним утром стоит Светлана на огромном поле. По щиколотку в мягкой траве стоит. Босая, в сарафанчике. Небо чистое, светлое. Ни облачка. Солнце яркое. Надо бы панаму надеть, иначе солнце лицо и шею, и плечи мелкими веснушками обрызгает. Мучайся потом, своди эти солнечные знаки отличия. Но так ласково ветерок лицо овевает, так нежно волосы треплет. Не хочется панаму надевать. Ничего вообще не хочется. Стоять вот, подставляя ветерку лицо, ни о чём не думать, впитывать в себя счастье единения с окружающим миром. И вдруг Дрон проявился. Как на фотобумаге, лежащей в реактивах. Тёмный весь. Кругом свет золотой, а Юрка весь-весь тёмный. Но каждую чёрточку разглядеть можно, каждую мелкую деталь. За спиной мешок - не мешок, рюкзак - не рюкзак, поклажа неясная. Светлана знает откуда-то - парашют. И знает, что Дрон прыгать собрался. Особой сложности затяжной прыжок сделать хочет. Отговаривать его надо от глупой затеи. Страшно Светлане. Словно ледяным холодом повеяло. Солнце. Жара. А ей холодно. Просит Юрку:

- Не надо. Не прыгай сегодня, Дрон.

- Ты что это, Свет? - он ласково щурится.

- Ну его, этот прыжок диковинный, - нервничает она. - Вдруг не получится?

- Да у меня таких прыжков без малого сто, - Дрон ухмыляется. - Одного как раз до сотни не хватает.

- А тебе непременно сотня нужна? - начинает злиться Светлана, неясным образом озарённая пониманием - Дрона не отговорить, как ни старайся.

- Непременно, - серьёзно отвечает Дрон. - Вот прыгну последний раз и буду свободен. Делай тогда из меня хоть фарш на котлеты.

- От чего свободен, Юр? От чего? - срывается на крик Светлана.

- От обязательств, Светка. От всех и всяческих обязательств.

Светлана молчит. Непривычно для себя злится на Дрона. И всё больше злится, всё больше. Того и гляди, на части её разорвёт от злости. Дрон тоже молчит. Внимательно оглядывает приятельницу, как будто запомнить хочет. Навсегда запомнить.

- Прощаться не будем, - вдруг прерывает молчание Дрон. - Примета нехорошая. Давай-ка мы с тобой, Цветик-семицветик, расцелуемся... не на прощание, нет, на счастье, на удачу.

- С парашютом своим целуйся, - непримиримо отвечает Светлана. - Он тебе сейчас нужнее.

- Ну, как знаешь, - хмыкает Дрон. - Тогда пока. Я пошёл.

И он очень уж быстро начинает удаляться. Только сейчас рядом был, а через мгновение уже на другом краю поля. Издалека - совсем маленький и наконец освещённый солнцем. И тут с неба гром как шарахнет! С чистого абсолютно неба. Такой ужас Светлану пробрал от этого грома, словами не передать. Показалось ей, что это предупреждение свыше. Закричала отчаянно:

- Юра-а-а-а-а!

- Света, Светочка!

Светлана подхватилась, подскочила. А это она спала, оказывается. И во сне кричала. Мама её разбудила. Криков дочкиных перепугалась. Да и Лёха Скворцов позвонил. Решил напомнить, что встречаются через два часа у Савёловского вокзала. Светлана отвлеклась немного. Но так ясно, так отчётливо держался в голове сон, таким до ужаса реальным всё ещё казался и после телефонного разговора с Лёхой. Она не удержалась, поделилась с матерью.

- Вот и хорошо, что не поцеловались, - высказалась Ангелина Петровна, ставя перед дочерью чашку с крепким сладким чаем. - Попей-ка чайку перед уходом.

- Спасибо, - автоматически поблагодарила Светлана, вцепилась в чашку, сделала глоток. - Что же хорошего? Надо было попрощаться, поцеловать его. Такую малость один раз попросил у меня. И то... не в жизни, во сне. А я и на это оказалась неспособна.

Ангелина Петровна отошла к окну, отодвинула шторку, вглядывалась в происходящее на улице. Сказала тихо, неизвестно чему улыбаясь:

- Нет, это хорошо, что не поцеловались. Во сне целоваться - к разлуке.

- К смерти, что ли? - всполошилась дочь.

- Почему обязательно к смерти? Просто к вечной разлуке. Может, потом и увидишь человека несколько раз, но так... незначительно. Рядом его уже никогда не будет. Жизнь разведёт. В твоём случае... Хорошо, что не поцеловались. Жив будет твой Дрон.

- Господи, мама! - Светлана аж чашку с чаем отодвинула. - Ну ты-то откуда знаешь?! Ты разве толковательницей снов стала? Вроде никогда подобными вещами не увлекалась.

А у самой сердце забилось в страхе и надежде.

- Не увлекалась, - Ангелина Петровна повернула голову к дочери и улыбнулась добро, как только любящая мать умеет. - У нас на работе женщина одна была. Очень хорошо сны толковала. К ней со всего КБ бегали. Представь, и мужчины иногда. А у нас с той женщиной столы рядом стояли. Я много чего слышала. Кое-что и запомнила.

- Мам, как ты помнить можешь? У тебя ведь... - Светлана ляпнула и замялась, боясь договорить, обидеть мать.

- Склероз? - ещё раз по-доброму улыбнулась Ангелина Петровна. - Так это я вчерашний и сегодняшний день забываю. А давнее - то всё хорошо помню. А ты собирайся, собирайся. Тебе уже пора, наверное.

Светлана, недоверчиво косясь на мать, отправилась собираться. Конечно, мама могла придумать зацепку, поддержать ненаглядное чадо. Но вдруг не придумала? Вдруг правда? Неспроста же такой сон приснился? Яркий, реальный до жути. Обычно сны у Светланы через пять минут после пробуждения начинали таять в памяти, терять чёткие контуры и большую часть деталей, оставляя лишь смутные ощущения. Этот держал во власти цепко, не уходил, всеми своими подробностями продолжал волновать. И робкая надежда поселилась в сердце. Так хотелось верить маминым словам, так хотелось.

Она оделась поприличнее. Подкрасилась. Волосы щипцами подкрутила. Словно Юрка мог её видеть в этот день, оценить и от одного её нарядного вида начать поправляться. Если бы Юрка увидел, то непременно оценил. Сказал бы одобрительную фразу. Подмигнул бы. Не то, что Скворцов. Который и не Скворцовым вовсе должен зваться, а Курицыным. Увидел Светлану и раскудахтался:

- Ты куда намарафетилась, ворона? Не в театр идём, в больницу.

- Сам ты ворона, - беззлобно отмахнулась Светлана. - А я очень даже симпатичная молодая женщина.

Хотела обидеться, но передумала. Для чего обижаться? Давно надо привыкнуть. От Лёхи доброе слово услышать - до морковкиного заговенья ждать придётся.

- Ворона ты и есть, - пробубнил Скворцов, - В павлиньих перьях.

- А может, у меня повод есть в павлиньих перьях покрасоваться?

- Интересно, какой? - озлобился Лёха. - Дрон загибается, а ты повод для веселья нашла?

Как он её в ту минуту ненавидел. Аж трястись начал. Светлана внимательно смотрела ему в глаза. Сказать? Не сказать? Не поверит ведь. Пошлёт куда подальше. Обидных слов наговорит столько - чёрт на печку не втащит. И таки не смогла не поделиться своей надеждой, радостью. Не удержалась, выпалила:

- Мне, Лёш, сон приснился хороший!

- Какой такой сон? - поразился Скворцов. - У тебя, Кравцова, с горя крыша поехала? Я тебе про Фому, ты мне про Ерёму.

- Говорю тебе: хороший. Понимаешь? Хороший.

- Ну вот. В огороде бузина, в Киеве дядька, - окончательно разгневался Лёха.

- Не злись. Мне сон приснился, что Дрон выживет.

- Чего? - Лёха резко к ней повернулся.

Мама не придумала. Оказывается, мужчины тоже в вещие сны верят. Но признаваться не хотят. Стыдятся. Лёха всю дорогу вытрясал из Светланы подробности. Сомневался. Говорил гадости. Ёрничал. Вновь возвращался к обсуждению подробностей. Сам пытался толковать сон. Про Фрейда вспомнил. Постоянно переспрашивал: "А ты точно знаешь?". И наконец выдал:

- Хрень одна все эти ваши сны. Дурь бабская.

Но, тем не менее, повеселел, краешком губ улыбнуться соизволил. Они стояли уже посреди больничного двора, перед одним из корпусов. Не знали, куда идти, где искать нужное отделение. Как назло, больничный двор был пустынен. Хоть бы медработник какой промелькнул или приживалы больничные. Пришлось минут двадцать потратить, разбираясь в хитросплетениях местоположения корпусов и отделений. Наконец они добрались до нужной реанимации, до той самой двери, за которой находился Дрон.

Они шли по коридору первого этажа, когда заметили родителей Дрона, смирно сидевших на удивительно длинной банкетке. До того Светлана видела их несколько раз мельком. Вряд ли бы узнала, приди одна. Но Скворцов весь как-то подобрался, повиновател всем своим обликом. Она сразу догадалась: родители Юрки. Ей вспомнилось, что это Дрон от Лёхи домой возвращался, когда в переплёт попал. За девушку заступился. Разогнал хулиганов. Красавицу спас, а сам не уберёгся. До припаркованной на соседнем углу машины дойти не успел. Через сто метров от места драки на него напали сзади, огрели куском металлической трубы по голове. После избивали лежащего Юрку той же трубой, ногами, чем придётся. Спасибо, до смерти не убили, беспредельщики поганые. Спугнул их кто-то. Нашлась добрая душа, вызвала "скорую". Только Скворцов здесь совсем не причём. Дрон в любое время и в любом месте мог на беспредельщиков наткнуться. С его-то способностью кидаться на помощь людям без рассуждений. Зря Лёха терзается чувством вины.

Терзаемый напрасным чувством вины Лёха тем временем медленно приблизился к родителям Дрона, тихо, еле слышно поздоровался:

- Здравствуйте, Полина Ивановна, Петр Григорьевич. Ну, как? Что?

Светлана тоже поздоровалась. И стояла молча, не зная, что нужно сказать.

- Светочка, - неожиданно слабо улыбнулась Полина Ивановна. - Как хорошо, что и вы здесь.

Она была бледна до прозелени. При том удивительна спокойна. Спокойствием смертельно уставшего, вымотанного до предела человека. Спокойствием человека, потерявшего надежду. И надо же? Светлану помнила. Непостижимо. Не до приятельниц Дроновых ей, верно, сейчас.

Пётр Григорьевич неторопливо объяснял Лёхе положение дел. Похоже было, состояние Дрона немного улучшилось. Иногда он на несколько минут приходил в себя. Девушку какую-то звал.

- Наталью, вероятно, - вздохнула Светлана.

Полина Ивановна и Пётр Григорьевич, оба разом недовольно посмотрели на неё. Лёха с натугой раскашлялся, взглянул красноречиво: ну, ты, мол, Кравцова, и дура. Ей стало неловко. Плохую память оставила о себе Натка. Светлана могла бы сообразить, не напоминать бестактно. Спеша загладить невольную вину, сообщила:

- А мы вот яблоки привезли, апельсины, творог, сок.

- Нельзя ему ничего, - Полина Ивановна отвернулась. Заметно было, как она старается не допустить слёз.

- Сейчас каждые два часа изменения наблюдаются, - Пётр Григорьевич попытался говорить бодрым тоном. Вместо бодрого тона получилось едва внятное бормотание. - Да вы и сами можете у врача спросить. На звонок нажмите и врач выйдет.

Светлана и Лёха одновременно повернулись в ту сторону, куда подбородком указал Пётр Григорьевич. Вот она, заветная дверь. Металлическая, тяжёлая. Почти как в военном бункере. И звонок. Мирный электрический звонок. Никакой информации, вопреки слухам, на двери не висело. Рядом с дверью тоже. Светлана испугалась отчего-то. Жалобно взглянула на Скворцова. Лёха помедлил и нажал-таки на кнопку звонка. Сразу же отошёл назад. Мог и не торопиться. Ждать пришлось минут десять. Потом дверь приоткрылась. Выглянул врач. Армянин - не армянин, непонятно. Не русский точно, явный кавказец. Спросил с лёгким гортанным акцентом резко и неприязненно:

- К кому?

- К Дронову, - быстро проговорил Лёха.

- Информацию даём только близким, - отрезал врач. Лёха растерялся. Светлана наоборот заторопилась:

- Мы близкие. Мы очень близкие.

Врач тут только заметил её. Быстро окинул взором. Чуть заметно усмехнулся.

- Передачу принесли? Можно только минеральную воду и памперсы, да?

Памперсы? Лёха со Светланой переглянулись. Подумать о памперсах не догадались как-то. Да и какого размера нужны памперсы для Юрки? На слона?

- Есть у вашего Дронова памперсы, есть, не переживайте. Родители принесли. Но дня через два ещё понадобятся, да?

- А... а как он себя чувствует? - робко поинтересовалась Светлана. Этот резковатый и, видимо, любивший скорости врач пугал её.

- Хорошо себя чувствует, да? Жить будет, красавица, мамой клянусь. Не плачь, да? После девятого мая в общую палату переведём.

- Спасибо, - пролепетала она, краснея. Слишком заинтересованным, откровенным мужским взглядом смотрел на неё врач. И ошибся, явно приняв за невесту либо гражданскую жену Дрона.

- Не за что. Медсестра выйдет, минералку заберёт, да? А вы, молодые люди, лучше стариков отсюда заберите.

Родители Дрона, до того сидевшие тише воды, ниже травы, зашевелились, заканючили жалобно:

- Гарик Геворкянович, мы тихо, мы не мешаем.

- Вы посмотрите на них, да? - возмутился Гарик Геворкянович. - Зачем вам здесь сидеть? Позвонил по телефону, узнал новости, отдыхай. Нет, ездить надо, да? Хорошо. Приехал раз в день, два раза. Со мной поговорил, да? И отдыхай. Нет, ездят, ездят. Сидят здесь с ранний утра до поздний вечер, да? Думают, толк выйдет. Думают, их сидение здесь поможет, да?

Врач сердился. Сильнее звучал южный акцент, чаще коверкались слова и чаще звучало армянское, повышающее голос и придающее фразам вопросительную интонацию "да".

- Доктор, простите, - Светлана порылась в сумке с передачей для Дрона и начала извлекать оттуда пакет. - Мы бы хотели вам...

Гарик Геворкянович вскипел, недослушав:

- Что?! Взятка?! Пошли вон отсюда, да? Немедленно! Думаете, если врач - лицо кавказской национальности, так он только за взятка лечит?

- Не взятка, - неизвестно с чего расхрабрилась Светлана. - Презент.

Хотя... известно с чего расхрабрилась. Конечно, получилось неловко - хорошего человека обидела. Так ведь хороший же человек попался, не взяточник, не гад. А это здорово!

- Какой ещё может быть презент-мезент, да? - продолжал бушевать врач. Но глаза его случайно скользнули по пакету в руках у Светланы. И буря моментально улеглась. Гарик Геворкянович смолк, а потом осторожно вопросил:

- Это у вас кофе, да?

- Кофе, - кивнула Светлана, позволив себе тень улыбки.

- А какой? - на смуглом лице врача замелькали алчные всполохи.

- Кения.

- Не может быть. Его просто в Москве не может быть, да? - бормотал врач. Сам же не мог глаз отвести от пакета.

- А вы проверьте, - посоветовала Светлана и сунула пакет ему в руки. - Это вам кофе. Наш презент.

- Хорошо, - вцепившись в подарок, сдался врач. - Такой презент возьму, да?

Он тут же распечатал пакет и сунул в него свой большой, крепкий нос. Наверное, с минуту, прикрыв глаза, нюхал, вбирая в себя запах. По лицу его начал расползаться лёгкий румянец. Ни дать, ни взять, токсикоман с клеем "Момент". Потом прищёлкнул языком и застенчиво попросил:

- А вы ещё такой кофе достать не сможете? Вы не думайте, я заплачу, да?

- Дело не в деньгах, - смутилась Светлана. - Его достать трудно. Но я попробую.

Этот кофе в необычной упаковке с африканским орнаментом через знакомых добывала ей Люська. Весь процесс занял больше месяца. Стоил настоящий кенийский кофе безумно дорого, но по праву считался лучшим если не в мире, то у отдельных российских знатоков уж точно. Светлана старалась для Ольги Александровны. Собиралась сделать ей хороший подарок к дню рождения. Такой, чтоб по душе пришёлся. С собой в больницу она его захватила на всякий случай. По совету матери. Случай и подошёл.

- Вы подождите, сейчас сестра за минералкой выйдет, да? - Гарик Геворкянович кивком головы попрощался и скользнул за дверь, прижав пакет к груди бережно, как бесценную вазу. Дверь с тихим щелчком захлопнулась. Все облегчённо перевели дух. Полина Ивановна похлопала по банкетке рукой, обозначая место рядом с собой, предложила:

- Садитесь, Светочка. Медсестра обычно долго не выходит. Я вам так благодар...

Она не успела договорить. Металлическая дверь снова открылась. Выглянула сосредоточенная, но чуть-чуть улыбающаяся медсестра.

- Кто тут к Дронову?

Вся минералка, какая была с собой у Светланы и Лёхи, у родителей Юрки, перекочевала к медсестре.

- Это всё кофе, - радостно заявил Пётр Григорьевич, развернувшись к Светлане. - Как правило, бутылку берут, много две. Вы удачно с кофе придумали.

Вчетвером они пошли по коридору к выходу, обсуждая кофе, Гарика Геворкяновича, состояние Дрона и пытались заразить друг друга надеждой на лучшее.


* * *


Всё когда-нибудь заканчивается. Закончились и бесконечные майские праздники. Дрона перевели в общую палату на четыре койки. Первые дни он только мычал сквозь бинты и слабо шевелил загипсованными пальцами. Светлана с Лёхой ездили к нему через день. Поочереди. Сидели возле его койки по часу и более. Рассказывали смешные истории и всеми силами внушали оптимизм. На самом деле поводов расстраиваться хватало. Под угрозой потери находился левый глаз Дрона, шейные позвонки не очень красиво продемонстрировали себя на рентгеновских снимках. Достало и мелочей. К счастью, угроза жизни миновала. В некотором смысле, можно было вздохнуть с облегчением. Светлана и вздохнула. И сообразила, что уже середина мая, скоро конец учебного года. Практика. Потом поход этот окаянный. Месяц до него остался. Или около того. А ещё личная жизнь, на которую стоило наконец обратить внимание.

Павел Николаевич снова держался немного в стороне. Посматривал с осторожным интересом. Вероятно, ждал, когда Светлана очнётся от неведомых ему проблем. Она очнулась. И даже собралась поделиться с ним только что пережитыми страхом за друга, продолжающимися волнениями. Впрочем, так и не решилась. Показалось отчего-то - не поймёт Дубов. Делиться без опаски можно было с Панкратовой. Но та обычно говорила:

- Ох, и нежная же ты тварь, Аркадьевна. Кисейная барышня, блин. Это друг у тебя на тот свет собрался, и ты чуть дуба не дала. А если бы родителям поплохело? Тебя, наверное, первой бы хоронить пришлось.

- Типун тебе на язык! - возмущалась Светлана

Ну, как такому человеку душу открывать? Грубостей наслушаешься и только. Приходилось груз переживаний носить в себе. А он тяготил, этот груз, давил на уставшее сердце. Помощь пришла со стороны. Откуда не ждали, что называется.

На одном из занятий с Павликом Светлана сделала подарок Ольге Александровне по поводу дня рождения. Задним числом, естественно. И не удержалась, когда смутившаяся Ольга Александровна исходилась в благодарностях, посетовала.

- У меня специально для вас роскошный кофе хранился, но... Пришлось врачу в реанимации отдать.

- А что случилось? - всполошилась Ольга Александровна.

Тон её был столь участлив, выражение глаз такое сочувствующее. Светлана рассказала ей всё. Начала кратко, сдержанно, в основных чертах. И сама не заметила, как, подбадриваемая тактичными замечаниями, осторожными вопросами, выложила подноготную. Фактически наизнанку вывернулась. Даже всплакнула немножко. Более понимающего слушателя вряд ли бы удалось найти. Ольга Александровна сама в прошлом перенесла нечто схожее. Нет, страшнее. У неё не друг умирал, а любимый. И она с полным знанием внимала, подбадривала Светлану. Помощь предлагала.

- Окулиста, жаль, нет. Знакомый специалист по травмам позвоночника есть. Можно его попросить. Он - блестящий специалист. Константина Алексеевича лечит. И человек очень хороший.

- Что вы, - смутилась Светлана. - у нас таких денег нет. Это ведь очень больших денег стоит.

- Какие деньги? О чём вы? Он за деньги не пойдёт, обидится, - тряхнула головой Ольга Александровна. Светлана, оказавшись в крайне неловкой ситуации, продолжала сопротивляться:

- Нет, нет, невозможно. Неизвестно, как Юра себя поведёт. Он капризный стал до одури. С ним теперь очень тяжело.

- Капризный? - Ольга Александровна посветлела лицом. - Это хорошо, что капризный. Это значит, на поправку пошёл, выздоравливает.

- Да? - растерялась Светлана.

- Ну, конечно. Он ведь сильный мужчина, ваш Юра?

- Очень. Представляете себе, бывший десантник? Два метра роста, косая сажень в плечах. Автомобиль за бампер немного приподнять может. Вернее, раньше мог.

- Да я не про это, - засмеялась Ольга Александровна. - Морально он сильный? По натуре?

Светлана задумалась. Никогда раньше не пыталась оценивать Юрку с моральной стороны. В голову не приходило. Пожала неопределённо плечами:

- Ну... не знаю... Мне кажется, он... настоящий.

- Вот видите, здоровый, сильный мужчина. Настоящий, как вам кажется. И, наверное, болел редко?

- Не припомню вообще, чтобы он болел.

- Да, да. А теперь он лежит. К постели прикован. Беспомощный. К тому же в перспективе инвалидность. Что же вы хотите? Погодите, от всех этих обстоятельств он ещё беситься начнёт. Константин Алексеевич, помнится, как только двигаться немного начал, вещами разными в меня швырялся. Гнал от себя. Я в коридоре отсиживалась. Посижу с полчасика, поплачу, потом глаза вытру и, как ни в чём ни бывало, обратно в палату иду.

Ольга Александровна замолчала. На минуту ушла в себя, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям.

- Знаете, - спохватилась Светлана, невольно возвращая Ольгу Александровну из невообразимых глубин памяти, - А ведь и у меня похоже. Дрон такие гадости говорить начал! Просто ужас берёт. Только что вещами не швыряется. Наверное, не может пока. Руки загипсованы. И тоже гонит. Говорит, чтобы больше не приходила.

Ольга Александровна внимательно посмотрела на Светлану. Выглядывала понятное лишь ей одной. Спросила осторожно:

- А вы уверены, что он вам друг?

- Самый настоящий, самый лучший, - горячо откликнулась Светлана, не сообразив, к чему клонит собеседница.

- Жаль, - вздохнула Ольга Александровна.

- Жаль, что он мне друг? - поразилась Светлана. Получила в ответ тонкую, ускользающего значения улыбку.

- Жаль, что ваш друг в столь трагическом положении оказался.

Беседа с матерью Павлика подействовала самым благотворным образом. Светлана облегчила душу, несколько успокоилась, перестала волноваться из-за ряда вещей. Остался, правда, после разговора небольшой осадок. Совсем крохотный. Будто Ольга Александровна тончайшим образом намекнула на некие обстоятельства, коих Светлана углядеть не сумела. Вместо размышления о неких обстоятельствах она постаралась изгнать из мыслей мелкую занозинку, оставленную разговором. В более приподнятом настроении схватилась за дела насущные. Дома скопилась куча хозяйственных дел, которые теперь маме её давались с трудом. Отец пытался помогать, но зачастую портачил, не имея привычки и необходимых навыков. На работе много долгов набралось. Заканчивался учебный год, шла активная подготовка к экзаменам. Ворох документации призывал к действию. Дрону тоже требовалась помощь. Ольга Александровна договорилась со своим прекрасным специалистом, и он несколько раз бывал у Юрки. Почему-то именно Светлане надо было договариваться на сей предмет с лечащим Дрона врачом, организовывать доставку специалиста в больницу и домой.. Хорошо хоть, у Скворцова были права и доверенность на машину. Отпала нужда тратить немалые деньги на такси. Лёха сам возил медицинское светило. Как совладелец небольшой частной фирмочки, Скворцов ни от кого не зависел, мог бросить дела ради Дрона или перенести их на другое время.

У Светланы, наоборот, со свободным временем получалось напряжённо. Чтобы с трудом успевать, ей приходилось метаться, как угорелой. Она быстро исхудала, стала раздражительной. Изо всех сил сдерживала себя с учениками, с Панкратовой, с Лёхой Скворцовым. Павлу Николаевичу виновато улыбалась. На последней в году планёрке не заметила, как заснула. Лев Яковлевич, конечно, заметил. Все заметили. Но будить её никто не стал. И она испытывала искреннюю благодарность за неожиданную добросердечность коллектива. Ученики не были столь благодушно настроены. Однажды в буфете Светлана услышала, как ей перемывали косточки её же собственные семиклассники.

- Ты заметила, что Мэри Поппинс сбрендила?

- Стопудово. Чума просто.

- Не-е-е, девки, у неё наверняка дома напряги.

- Сам ты напряги. У неё крыша съехала... на почве этого... как его...

- Крышу-то надо крыть андулином!

Ребятня расхохоталась. Светлана поспешила быстрее выбраться из буфета. Расстроилась донельзя. Скорей бы уж год заканчивался. Ещё поход этот, будь он неладен.

От всяческих огорчений Светлана вдруг поругалась со Скворцовым. Он позвонил в один из вечеров и сказал приказным тоном:

- Кравцова, тут кое в чём помочь надо. Полине Ивановне. Она не справляется. Давай послезавтра дуй к ней.

- Не могу, - отказалась Светлана.

- Что значит, не могу?

Лёха сделал попытку наехать, наговорить мерзостей, обидеть. В традиционном для него репертуаре. Светлана молча выслушала. Дождалась момента, когда источник вдохновения у Лёхи иссяк. Вкрадчиво поинтересовалась:

- Ты всё сказал, что хотел?

- Всё.

- Отлично. Теперь я говорить буду. А ты не перебивай, пожалуйста, - и далее, разгоняясь сильнее и сильнее, повышая голос и периодически срываясь на истерические ноты, она живописала ему свою жизнь за последний месяц. Целых пять минут бушевала раненым мамонтом. Скворцов пикнуть не посмел. Привык к тихой, спокойной, немного застенчивой приятельнице. Такую Светлану, как сейчас, он не знал. Такую Светлану она и сама до сего дня не знала. Испугалась. Завершила монолог мирно:

- Что ж, по-твоему, я уже и не человек вовсе? Робот-автомат?

- Ты человек, Светка. Очень даже человек, - сдал позиции ошалевший от её выступления Лёха. - Ладно, остынь. Чего там. Это я зарапортовался. Прости козла вонючего.

- Да ну, какой ты козёл? - смягчилась Светлана, приятно удивлённая заискивающим тоном Скворцова.

- Мир?

- Мир.

Действительно, не ко времени было ссориться. Не поссорились, слава богу. Лёха ещё ей свой рюкзак отстегнул с хорошими, широкими лямками, на станке. И флягу с карабином - на пояс цеплять. Для похода.

Уставшая до предела Светлана похода начала ждать, как отпуска, способа отдохнуть за два дня, отключиться от проблем и трудов. О том, сколько нужно будет трудиться в походе, быть начеку, нервничать, она, к счастью, не подозревала. Вспоминалось сказанное Галиной Ивановной с намёком "Ах, так?". Неясные желания и туманные надежды опять стали будоражить кровь, гонять её по всем веночкам. Что-то будет. Что-то непременно должно случиться важное в этом походе. Не зря же Павел Николаевич сам вызвался идти. Сердце замирало при мысли о возможности остаться с ним наедине. А дети? За детьми Люська присмотрит. Нет, нет, обязательно должно произойти между ними нечто значительное. От предчувствия Светлана волновалась по нарастающей. Судьба её наконец решится. Разве может быть иначе?


* * *


Великий день настал. Отец сам неумело сложил, упаковал Светлане рюкзак. Люськина палатка туда не поместилась, и он привязал её снизу. Светлана бестолково переминалась с ноги на ногу рядышком. Дрон, прощаясь накануне, бормотал некоторые полезные советы, дескать, то да сё, и в рюкзаке надо мягкое к спине. Она не решилась сказать об этом отцу. Как сложил, так и сложил. У неё-то вообще рука не поднялась рюкзак укладывать. Зато она с толком потратила время на свой внешний вид, и выглядела как картинка. Сидящий по фигуре почти новый спортивный костюм, кокетливые полосатые носочки, новые, ослепительно белые кроссовки. Под клапаном рюкзака аккуратной скаткой покоилась новая же цветная куртка.

- Вот, - сказал Аркадий Сергеевич, приподнимая рюкзак за одну лямку. - Килограмм на десять потянет. Как донесёшь? Ума не приложу.

Светлана легкомысленно отмахнулась. Таскали сумки и потяжелее. Рюкзак, говорят, нести легче, чем хозяйственные сумки. Вся нагрузка не на живот приходится, а на спину. Но, уже подходя к школе, поняла - отец был прав. Десятикилограммовый груз казался непосильным. А ведь дорога до школы - только начало пути. Опозориться перед учениками нежелательно. Опозориться перед Павлом Николаевичем немыслимо. И палатка Люськина, лишняя тяжесть. Зачем, спрашивается, согласилась? Главное сейчас, правильное выражение лица сохранять. Тогда никто ни о чём не догадается.

Правильное выражение лица соблюсти не удалось. Неприятности начались прямо на школьном дворе. Дубов, увидев её, замер на мгновение, распахнув свои зеркальные глаза. Затем демонстративно окинул с головы до ног критическим взором. При первой возможности, когда рядом не болтались всякие Ковалёвы и Рябцевы, выдавил почти враждебно:

- Это вы куда собрались, Светлана Аркадьевна? На пикник?

Светлана вспыхнула. Стыдливо потупилась. Сам Дубов оделся в вещи поношенные, но ладные, хорошо подогнанные. Выглядел исключительно. Настоящий такой мужик. Спокойный, уверенный в себе. Ответила ему, давясь неизвестно откуда взявшейся слюной:

- Одела, Павел Николаевич, как вы и говорили, самое удобное. У меня другого нет. Я никогда в походы не ходила. И на пикники никогда не ездила.

- Ну-ну. Изгваздаете всю эту красоту, потом не жалуйтесь, не нойте.

- Я что, когда-то повод давала? - возмутилась Светлана. После памятного разговора с Лёхой Скворцовым некие перемены произошли в её натуре. Она постигала искусство отпора при несправедливых наездах. И процесс этот начинал приносить ей удовлетворение.

- Ещё будет время мне повод дать, - отговорился Дубов. - Да снимите вы свой "сидор", поставьте вон туда, к моему рюкзаку.

Интересно, куда вдруг разом подевались его отменные манеры, его старомодное воспитание? Светлана, по правде говоря, надеялась на помощь Павла Николаевича. Встретила ничем не объяснимое раздражение. Будто он ни с того, ни с сего возненавидел её. Вот тебе и нечто значительное, решающее судьбу. Как эта самая судьба иной раз шутит - зло и обидно.

Люська, конечно же, по своему неискоренимому обыкновению опоздала. Примчалась в последнюю минуту. Запыхавшаяся, весёлая. Дубов, непонятно чем раздражённый, и ей сделал весьма нелюбезное замечание. Панкратова не обратила внимания, удачно отшутилась. Пока Дубов делал перекличку учеников, пообщалась немного со Светланой.

- Отлично выглядишь, Аркадьевна. Пять баллов. А чего это Пэ Эн такой злой?

- Кто? - не поняла Светлана.

- Павел Николаевич. Ему с нами деток вести западло? Тогда чего ради набивался?

- Не знаю, спроси у него. Он и на меня собаку спустил. Как только увидел, так сразу...

- А-а-а... - протянула Люська многозначительно. - Тогда понятно.

- Что тебе понятно? - покосилась на неё Светлана.

- Выглядишь ты обалденно, вот что, - пояснила Люська. - То вся замотанная была, страшненькая. Типичная загнанная лошадь. А сегодня королевна. Ему небось и подойти стало боязно. Одно дело, знаешь, наклониться к бабе, снизу её подбирать, и другое - на коленках к ней ползти. Не любят мужики на коленях-то.

- Ну тебя, Люсь. Вечно ты чепуху городишь.

Они не успели обсудить вопрос до конца. Дубов построил ребят колонной, подошёл к женщинам и быстро распределил обязанности между ними. Светлане выпало идти замыкающей. И она, опять же, не имея опыта, радовалась новой роли.

Автобус, метро, электричка. Это было ещё по-божески. Светлана кое-как справлялась с переноской рюкзака, не подавая виду, что ей тяжело. Худо-бедно выполняла обязанности классного руководителя, держалась достаточно уверенно. На маршруте же, образно выражаясь, сдохла. И была благодарна Павлу Николаевичу, поставившему её замыкающей.

Они сошли на станции "Тучково", опять построились в колонну и двинулись по шоссе. Конечной целью наметил Дубов берег Москвы-реки в километре или двух от какого-то известного раньше санатория. Теперь уже бывшего санатория, наверное.

По шоссе идти было приятно. Это вам не просёлочная дорога. Значительно легче ногами двигать. И всё же каждая новая сотня метров давалась Светлане с превеликим трудом. Вроде, прошли немного, а она мечтала о привале, как о величайшем благе. К несчастью и одновременно к её радости, начал накрапывать дождик, постепенно усиливаясь. Впереди, по правую руку, виднелась железная конструкция автобусной остановки. Светлана намеревалась под благовидным предлогом спасения от дождя засесть на остановке, скинуть проклятущий рюкзак и немного передохнуть. Взглядом поискала Павла Николаевича и Люську. Колонна учеников сильно растянулась, перестала быть колонной. Некоторые группки ребят давно миновали автобусную остановку. Прежде всего мальчики. Они пытались тянуться за Павлом Николаевичем, идущим ровным, упругим шагом невообразимо далеко. Нёсся вперёд, не оглядываясь. Истукан. Люська приближалась к остановке.

Светлана не удивилась, когда Панкратова нырнула под навес. За ней туда поспешили некоторые ребята. Дождь пошёл сильнее. Подул свежий ветер. Светлана прибавила шагу. До остановки добралась как раз вовремя. Дождь уже лил.

Павильон остановки имел только две стенки - железные листы, сваренные углом, - нещадно продувался ветром. Находиться там было холодно. Зато сухо. Светлана пристроилась на рюкзаке рядом с Люськой и блаженно вытянула ноги. Пятки начинали подозрительно гореть.

- Если нам придётся идти ещё столько же, я сотру себе ноги.

- М-м-м, - промычала Люська и прищурилась, глядя на струйки воды, бежавшие с кромки навеса. - Я отсюда вообще никуда не пойду, пока дождь не закончится.

Говорить не хотелось обеим. Они и молчали, слушая гомон вновь прибывающих под крышу учеников. Даже те из мальчиков, кто успел далеко ушагать в погоне за Дубовым, возвращались назад. Никто не желал мокнуть.

Светлана присиделась на рюкзаке, размышляя, как ночёвку устраивать, если дождь не закончится. Костёр не разведёшь. Сушиться негде. И тут увидела Павла Николаевича. Мокрого и злого.

- Что это вы все тут попрятались? Походники называется. Мелкого дождичка испугались.

Дождичек был вовсе не мелким. Однако возразить никто не посмел. Не говоря о Панкратовой, один Дубов мог считаться опытным походником. Остальные имели законный статус новичков. И если Павел Николаевич преисполнился возмущения, значит, повод для возмущения реально существовал.

- Ну-ка, быстро все на маршрут!

Ребятня нехотя, но послушно потянулась под негостеприимное дождливое небо.

- Павел Николаевич, - миролюбиво заметила Люська. - Может, не стоит под дождём по шоссе идти? До леса неблизко. Промокнут все насквозь. Где их сушить? Заболеют на нашу голову.

- Людмила Семёновна, - Дубов вдруг стал привычно вежлив, снизошёл до объяснения. - Дождь может и не закончиться. Надо дойти до места, разбить стоянку, развести несколько костров, чтобы согреться, обсушиться, приготовить еду.

- Не лучше ли тогда вернуться в Москву?

- Не лучше. Если не доведём дело до конца, ребята нам верить перестанут.

- Господи! - недовольно вздохнула Люська. - Можно подумать, они сейчас нам верят. Да ни боже мой!

Дубов не стал её дальше уговаривать. Строго взглянул на Светлану.

- Светлана Аркадьевна, вставайте! Вы подаёте детям дурной пример!

Светлана без всякого желания поднялась. Сцепив зубы, кое-как взгромоздила на спину рюкзак и шагнула под дождь. Люська проводила её насмешливо-сожалеющими глазами. Павел Николаевич тихо сказал ей на ухо:

- Вот теперь умница. Всегда меня слушайтесь.

Панкратова презрительно хмыкнула. Она и не думала покидать убежище. Правильно сделала, кстати. Просидела под навесом полчаса, пока дождь не кончился. Затем быстро догнала едва волочившую ноги группу. Она единственная оказалась сухой, остальные промокли насквозь. Дрон впоследствии сердито просвещал Светлану, какой идиот достался им в руководители группы. Ни один опытный командир не погонит своих людей под дождь, если в том нет срочной оперативной нужды. Задача хорошего командира состоит не только в выполнении поставленной задачи, но в сохранении своего подразделения целым и по возможности невредимым. И Светлана верила Дрону, как верила сначала Павлу Николаевичу. Но это после. А тогда она тащилась позади всех, ощущая, как всё сильнее промокает одежда, неприятно липнет к телу, за воротник стекают струйки воды, щекоча кожу. Рюкзак казался вдвое тяжелее, чем прежде. Содержимое его, по всему, изрядно промокло. Надо было вещи в целлофановые пакеты сложить. Дрон советовал, да она забыла. В следующий раз такой глупости не совершит. Тщательно приведённые по утру в порядок волосы свисали на лоб слипшимися мокрыми сосульками, мешали смотреть вперёд. Светлана замучилась убирать их с лица, потому смотрела под ноги. Новые кроссовки, влажные и ставшие неудобными, сильно натирали ноги. Нельзя было кроссовки на рынке покупать. Только в специализированном магазине. Говорил же ей Дрон. Не послушалась, денег пожалела, теперь мучайся.

Дождь закончился, когда они шли опушкой леса. Между раздуваемых ветром туч сразу проглянуло яркое летнее солнце. Светлана кинула взгляд на ручные часики. Полдень. Так рано? Ей казалось, они шли целую вечность и скоро должен наступить вечер. Выясняется, до вечера ой как далеко. Есть шанс обсохнуть за несколько часов, при условии, что солнышко не спрячется.

Павел Николаевич выбрал отличное место для стоянки. На большой поляне, словно специально созданной господом богом среди сосен. Совсем рядом с рекой. От воды поляну отделял невысокий обрыв уступами, поросший редкими молодыми берёзками и чахлым кустарником. И тенёк есть, и солнечное место близко.

Переодеться в сухое, у кого оно нашлось, Дубов разрешил. Поваляться на травке, передохнуть не позволил. И не потому, что трава подсохнуть не успела. Погнал палатки ставить, хворост и дрова для костра собирать, сушить, воду носить. Вдруг снова дождь случится? Всем дела и заботы выискал. Ни с того, ни с сего подобрел к Светлане. Она, выполнив свой урок, сидела на сухой кочке и пыталась снять чуть не намертво прилипшие к пяткам кроссовки. Люська с аптечкой наготове примостилась рядом, скрестив ноги по-турецки. Он подошёл, помог осторожно снять кроссовки и носки. Вместе с Панкратовой начал обрабатывать Светлане пятки перекисью водорода, какой-то неизвестной женщинам жёлтой фармацевтической дрянью. Светлана умудрилась в кратчайший срок натереть себе кровавые мозоли, лопнувшие и слегка уже подсохшие. Боль была изрядной.

- Вы плачете, - тихо пробормотал Павел Николаевич, ловко накладывая на мозоли бактерицидный пластырь.

- Но не плачусь, не жалуюсь, - так же тихо огрызнулась Светлана. Вспомнила его утреннее предупреждение на школьном дворе.

- Не сердитесь, - он заискивающе улыбнулся. - Виноват. Больше не буду. Я вас за свою считаю. А к своим, увы, я всегда строг.

- Да я не сержусь, - смутилась Светлана. - Просто больно очень.

Люська молча переводила любопытные глаза с Дубова на приятельницу и обратно. Не ухмылялась.

- Вы пока обувь не надевайте, - Павел Николаевич поднялся. - Походите босиком. Пусть ранки заживут немного.

- Трава мокрая, - встряла наконец Люська.

- Это ничего. Земля тёплая. Сейчас босиком походить полезно. И приятно.

Дубов отошёл, на ходу снимая с себя наполовину просохшую уже штормовку, а следом за ней и футболку. Пошёл пристраивать одежду на куст, под солнечные лучи. Не супермен, конечно. Но и стыдиться такого торса, как у Дубова, не приходилось. Женщины провожали его взглядами. Люська тихонько, по-мужски, присвистнула.

- Вполне приличный экземпляр. Ну, Аркадьевна, держись. Что-то сегодня будет точно. Я там, на обрывчике, место хорошее видела. Потом покажу. Ты, если чего, туда его ночью веди.

- С ума сошла?! - возмутилась Светлана. Постаралась скорей забыть бестактный намёк, выбросить из головы. И свои грешные мысли отогнать.


КНИГА ВТОРАЯ. По дороге к вершине.


Ступень 3. "Повесть о Павле".


Темнота была летняя, прозрачная. И лунная. Они сидели на обрывчике. На том месте, о котором днём говорила Люська.

Июньские ночи светлые. Окрест видно многое. Да и луна, похожая на истончённую слюдяную дольку, заливала рассеянным бледным светом деревья, кусты, реку. Где-то недалеко, в стороне и внизу, темнел подвесной мост. Длинный, гибкий, похожий на провисшую чёрную ленту. Павел Николаевич планировал вечером завтрашнего дня провести по нему группу на другой берег и добраться до ближайшей железнодорожной станции через лес.

Мост немного беспокоил Светлану. Но лишь немного. Москва-река в этом месте была неглубока, не очень широка. Светлана не могла похвастать глазомером. Для себя навскидку определила расстояние от одного берега до другого метров в пятьдесят - шестьдесят. Видимо, местные власти считали накладным строить здесь переправу посолидней. Светлана с некоторой неприязнью представляла себе, что завтра нужно будет по этому мосту переходить на другой берег. Река здесь хоть и мелкая, но зато какое течение! Настоящая быстрина. И всё дно в камнях. А над камнями длинные, склизкие на вид нити водорослей. Бр-р-р! Её передёрнуло.

- Замёрзли? - участливо спросил Павел Николаевич. Он снял с себя штормовку и накинул Светлане на плечи. И словно забыл убрать одну руку с её плеча.

Светлана замерла. Дышать боялась. Это был первый такой случай. Первый серьёзный шаг в её сторону. Ведь сейчас поцелует? Или нет? По современным меркам все сроки давно прошли. Конечно, Павел Николаевич человек немного старомодный и церемонный. Так ведь ухаживает же? Откровенно, хоть и сдержанно, аккуратно ухаживает последние полгода. Старомодно и церемонно. А больше ничего.

Наверное, Дубов и сам решил, что все сроки давно прошли. Он низко склонился к её лицу.

Светлана, в тайне даже от себя, мечтала об этом поцелуе. Павел Николаевич представлялся закованным в серебряные латы и восседающим на белом коне. Рыцарем представлялся. О рыцаре она мечтала в шестнадцать лет, рыцаря искала в двадцать два года, рыцаря ждала в своей заколдованной башне после горького опыта неудачного замужества. И он таки пришёл. Появился - спасти, охранять, лелеять. Не в полной чистоте души сохранила себя для него. Но многое, многое сохранила. Хотелось теперь Светлане этот вымечтанный поцелуй считать первым настоящим своим поцелуем. Таким, когда любовь наполняет его истинным глубинным смыслом единения душ и сердец, а не только стремлением к физической близости.

Длился и длился этот "первый настоящий" поцелуй. Увы, не было в нём и намёка на единение, а была лишь мощная прелюдия к древнему таинству соития. И они уже лежали на траве. И они уже плавились подобно горячему воску. И вдруг...

- Нет, - хрипло проговорил Дубов. - Нет, не могу...

Он вскочил. Даже в темноте было видно, как он непривычно помят, всклокочен и дик.

- Что случилось, Паша? - с трудом выдавила из себя Светлана. Она лихорадочно соображала, искала причину. Но усела заметить, что его будто током дёрнуло.

Искать причину надо было в себе, разумеется. Слишком неопытна? Слишком опытна? Не понравилась? Очень понравилась, и он испугался потерять над собой контроль? Физическая несовместимость? В судорожных, суматошных размышлениях правильного ответа найти ещё никому не удавалось. Светлана сообразила лишь, что впервые назвала его по имени и на "ты". Тогда его как раз дёрнуло. И Светлана испугалась. Он смотрел на неё чуть ли не бешено. В темноте его глаза недобро блестели.

- Что случилось, Павел Николаевич? - повторила она свой вопрос, не сумев скрыть разочарования в голосе.

Он не ответил. Молча повернулся и шагнул вниз, в темноту, туда, где плескалась, журчала быстро бегущая вода реки.

Светлана ахнула. Разобьётся ведь. Не то чтобы крутизна большая. Однако, ночь. Она села, прислушиваясь. Слышны были его шаги, шорох осыпающегося песка и мелких камушков да непередаваемый словами звук мнущейся под ногами сочной молодой травы, обильно напитавшейся влагой от прошедшего днём дождя. Нет, были, конечно, и другие звуки. Сейчас Светлана вновь улавливала треск цикадок, движение лёгкого ветерка в кронах сосен, в листве берёзок. Из санатория, ныне называемого пансионатом, что расположился на километр ниже по течению реки, доносилась слабая музыка. Господи, это в третьем часу ночи! С ума сойти. Но прислушивалась Светлана только к шагам Павла Николаевича. Как бы не упал, не сломал себе что-нибудь.

Неверный лунный свет менял перспективу, очертания обрыва, кустов и редкого березнячка. Обливал призрачным молоком листья, большие камни, отдельные песчаные бугорки, поросшие травой, но не проникал во впадины, углубления, где сгущались ночные тени.

Шаги затихли. Вроде, не упал. Теперь, несмотря на очень тёплую ночь, Светлану прохватил озноб. Тело, совсем недавно разгорячённое надвигающейся страстью, остывало, начинало ощущать ночную свежесть. За что? Что такое она сотворила? Что получилось не так? Может быть, старомодность Павла Николаевича не выдержала её доступности? Не такая уж и доступная Светлана на самом деле. Только для него. За семь почти лет впервые повела себя раскованно. Внезапно отчётливо вспомнились слова Панкратовой. Люська одна была против Дубова. Она хмурилась и бубнила:

- Старый он для тебя. У вас разница в тринадцать лет. И ханжа.

- Как ханжа? - недоумевала Светлана.

- Так. Ханжа и лицемер, - с пол-оборота заводилась Люська. - Он совсем не такой, каким хочет казаться.

Тогда Светлана отмахивалась от Люськиных слов. Ничего-то Панкратова не понимает в мужчинах. Сама никак не может устроить личную жизнь. Сколько любовей на памяти Светланы поменять успела! Ну, даже если и понимает, то её понимание не относится к Павлу Николаевичу. Он совершенно особенный. Ни на кого непохожий. Люськиным кавалерам чего всегда нужно было? В постель Люську затащить, пожить за её счёт. Жениться, нормальную семью создавать от них не дождёшься. Зачем, когда и так хорошо, необременительно? Никаких тебе обязательств, никакой ответственности.

Многие другие так же себя вели. Светлана никому не рассказывала: ни Дрону, ни родителям, ни Люське. Несколько раз она делала попытки найти себе подходящего человека. Один стыд при воспоминаниях. Очень хорошо помнились не имена и лица, а нетерпеливость тех, кто пытался за ней ухаживать. Был среди кавалеров и такой, который сначала лучиком света её называл, цветы дарил и стихи читать пытался. Когда же отказалась она на третью неделю знакомства с ним в постель прыгнуть, разозлился. Орал безобразно, что сначала надо пожить вместе несколько лет для пробы, а уж потом, если склеится, в ЗАГС идти. И вообще, кому сейчас эта регистрация грёбанная нужна? Порядочная она, видите ли, женщина. Как-то ведь догадался, поганец, что она себя порядочной считала и для будущего мужа блюла. Догадался и кричал, оскорблял. Старался боли причинить пожирней и погуще. Мол, нормальному мужику нужна опытная, всё умеющая в постели баба, которую ничему учить не придётся, и принуждать к разным тонкостям в сексе нет необходимости, сама всё сделает с удовольствием. Только мнящие себя порядочными, чистоплюйки разные до гробовой доски без мужа обретаются. Дуры всякие. Ничего ему тогда Светлана не ответила. Подняла бровки, посмотрела жалостливо - это ты мужик нормальный, бедняга? - и ушла. Не встречалась с ним больше. К телефону не подходила, если он звонил. Да он не сильно-то и старался. Вероятно, нашёл кого посговорчивей.

Светлана долго переживала тот случай. Обдумывала слова непорядочного своего кавалера. В чём-то он был прав несомненно. Как любили выражаться некоторые политики и журналисты, реалии сегодняшнего дня нельзя сбрасывать со счетов. Конечно, он прав. Но только в чём-то. Нельзя же, как свинья, кататься с боку на бок в грязи и считать это нормой. Вот если один, другой партнёр не подойдёт, третий? Десятый, пятнадцатый, двадцать первый тоже? Что, как некоторые, обзывать это сексом для поддержания здоровья, активными поисками любви? А на самом деле, обычная грязь. Кстати, свинья так же... в грязи валяется в целях гигиены, поры кожи таким манером чистит. Человеческая же душа - не свиная кожа. Грязь налипает быстро, очищается... Бывает, что и никогда. Беречь себя для гипотетического мужа, скорее всего, не надо. Не известно, между прочим, будет ли у неё когда-нибудь ещё один супруг. А любви дождаться надо. Настоящая любовь того стоит. И ребёнка себе родить по любви. По любви дети самыми красивыми получаются. Нет, нет, дождаться непременно. Не считать же любовью то подростковое сумасшествие, когда она страдала по мальчику из параллельного класса? Целый год смотрела на него одного, он не смотрел на неё вовсе. После окончания школы она благополучно забыла про источник своего помешательства. Сейчас имя с фамилией того мальчика не всегда сразу вспомнить могла. И нельзя любовью считать бестолковый, нудный роман на первом курсе института. Об этом романе вспоминать стыдно. Стыдно за предмет воздыханий. Стыдно за себя. За то, что выбрала недостойный предмет. Ну, чувства к Овсянникову - да, это умопомрачение вполне можно было принять за любовь. Но и там ею не пахло, как выяснилось впоследствии. Неуловимая какая субстанция - эта самая любовь. Или Светлана любить не умела? От природы? Или не везло ей по жизни. Она ждала настоящего чувства, когда на всё пойдёшь ради единственного, всё отдашь - не пожалеешь. Она ждала настоящего человека. Рыцаря. И он появился наконец. Когда надежды почти не осталось. Ни на кого непохожий. А теперь так глупо она его потеряла?

Люська однажды сказала, что за своё нужно бороться. До последнего. До чего последнего? Вздоха? Этой формулы Светлана не понимала. Бороться не умела, не любила. Даже не пробовала никогда.

- Припрёт, так научишься, - вздыхала Люська.

Вот сейчас, кажется, припёрло. Светлана вознамерилась встать и идти вниз, туда, куда побежал Павел Николаевич. И тут услыхала сильный всплеск, а за ним размеренные шлепки по воде.

Она всё-таки встала, машинально отряхиваясь и приводя в порядок одежду. Сама при том из всех сил всматривалась вниз, на поверхность реки, где по сильной от течения и ветерка водной ряби призрачным мостом пролегла наискосок сверкающая лунная дорожка. Увидела почти сразу. Павел Николаевич, больше похожий на сгусток мрака, плыл по течению. Плыл крупными сажёнками, при замахе сильно отводя назад руку. Теперь уже не боясь показаться навязчивой, Светлана начала осторожно спускаться. К тому месту, где он вошёл в воду. Или нырнул?

Трава скользила под ногами, но боязни упасть, получить ушиб не было. Наверное, впервые в жизни. Сырой тёплый воздух заполнял грудь и вырывался обратно сухим, горячим. Сырость, влажность шли от реки. Запахи тоже были влажными - земли, травы, прогретых днём на солнце камней. Ещё запахи воды, тины. Не болотные, нет. Так пахли зелёные лягушки, которых деревенские мальчишки пытались сунуть ей за шиворот. Давно, в далёком детстве. В той деревне, где для маленькой Светланы и бабушки снимали на лето дачу. Светлана перехватывала лягушек сразу. Ни капельки их не боялась. Чуть-чуть рассмотрев, опускала на землю. А местные мальчишки лечили лягушками синяки и ушибы. Ловили, прикладывали к больному месту и отпускали, когда те нагревались. Да, точно, это запах из детства.

Светлана стояла на берегу. Рядом тёмной горкой лежали вещи Павла Николаевича. Она не сразу поняла, что лежат его вещи. Но поверх "горки" смутно белела небрежно сложенная футболка. Светлана немного подумала и присела рядом. Он должен сюда вернуться. Хотя бы за вещами, за кроссовками. Сейчас поплавает, остынет и вернётся. Тогда она непременно заставит его рассказать ей, что случилось. В жизни всё можно исправить. Кроме смерти. Светлане тут же вспомнился томящийся в больнице, идущий на поправку Дрон. Лёгкая улыбка сама нежно тронула губы. Всё можно исправить, кроме смерти. Так иногда говорили или писали многие мудрые люди. Так всегда утверждали мама с папой. И сама Светлана почувствовала, когда Гарик Геворкянович пообещал ей, что Дрон не умрёт.

Павла Николаевича не было долго. Она напряжённо вглядывалась в отливающую ртутью при бледном лунном свете поверхность реки. Иногда возле больших камней возникали бурунчики воды, и тогда ей казалось... Нет, это просто большие камни, высунувшие гладкие макушки на поверхность. Почему он не плывёт назад? Конечно, плыть против сильного течения тяжело. Да и глупо, в самом деле. Но в таком состоянии, как у него, может оказаться полезным. Ярость, боль - или что там в его душе? - утихнут от борьбы с природой. Или стихией? Впрочем, без разницы. И она всматривалась снова, ожидая, что вот, вот сейчас покажется тёмное пятно, движущееся против течения.

Павел Николаевич вернулся по берегу. Она не ожидала. Когда Дубов внезапно вырос рядом, испугалась слегка. Босой, в одних плавках. Задумалась, испереживалась и пропустила его появление. Увидев, засмотрелась на его тёмную фигуру. Сейчас возрастные изменения не отвлекали, невидимые глазу по ночной поре. Надо же, сорок два года, а как юноша: широкие плечи, узкие бёдра, живот подтянут. Нет рельефной мускулатуры. И бог с ней. Он не спортсмен. Но и особого жира незаметно, дряблости. Люська бы сказала, что мужик в самом соку. Или в расцвете? Всё равно странно. Светлана никогда не слыхала от Павла Николаевича об утренних пробежках, катании на лыжах, гантелях, велосипеде, игре в теннис, в футбол. Простой пропаганды утренней зарядки и то не слышала. Он всегда вёл себя так, словно большую часть жизни проводил за письменным столом, потихоньку от всех занимаясь настоящей наукой. Литературоведением, например. Такая физическая аккуратность у мужчины в возрасте за сорок? Удивительно. У многих молодых-то парней в наши дни животы свешиваются над ремнём брюк. Холёные такие животы, сверх меры кормленные.

- Что вы здесь делаете? - тихо и спокойно, но с явственно звучащей неприязнью спросил Павел Николаевич.

- Вашу одежду караулю, - не растерялась Светлана.

- Вам спать давно пора. Идите наверх, к палаткам, - процедил он сквозь зубы.

Скажи он это спокойно, вежливо, любезно, как было в его обычае, Светлана подчинилась бы. Опустив голову, полезла бы, куда посоветовали. Но это процеживание слов сквозь зубы, производимое с очевидным трудом, с неприязнью, заставило её возмутиться. Чем же она провинилась? Пусть объяснит! Мысленно посчитала до пяти, перевела дух, так же спокойно, тихо, но твёрдо и значительно потребовала:

- Нет. Мы с вами поговорим. Здесь и сейчас. Вы не вправе так поступать с живым человеком. Оденьтесь, пожалуйста, не то замёрзнете. А потом растолкуйте мне, глупой женщине, что произошло, почему вы некрасиво со мной поступили? Учитывая наши взаимоотношения всего какой-то час назад, я имею право знать.

Он молчал, только посапывал еле слышно. Потом, решившись, сказал:

- Да, вы имеете право знать. Подождите, сейчас оденусь.

Светлана стояла рядом и терпеливо ждала, когда процесс одевания завершится. Дубов не торопился. Оттягивал неприятный момент прояснения своих поступков. Она тоже не торопилась. Ему сейчас некуда было сбегать. Глядя, как он шнурует кроссовки, предложила почти по-доброму:

- Пойдёмте наверх, в лагерь. Угли, наверное, ещё тёплые. Костёр разгорится быстро. Вы обсушитесь, согреетесь. И потом... У костра приятней разговаривать.

- Нет, - покачал головой Павел Николаевич. - Останемся здесь. Если костёр разжечь, то драгоценные ученички поползут на него, как тараканы на свежий мусор. Поговорить точно не дадут. И чёрт знает что о нас с вами себе напридумывают. Вам ведь сплетен не надо, вам ведь поговорить хочется?

Светлану покоробило. Выражения "драгоценные ученички", "тараканы на мусор" резанули слух. Интонации были нехорошими. И сарказм по отношению к ней, к её такому естественному желанию объясниться. Не ждала ничего подобного от своего рыцаря. Новое, незамеченное раньше приоткрылось в нём. И это новое категорически ей не нравилось. Но смолчала. Мало ли какие недоразумения бывают? Она сама могла неправильно его понять, неправильно услышать, неправильно интерпретировать его слова, его интонации. Если любишь человека, на многое закрываешь глаза, от многого отворачиваешься. А ей казалось, что она любит Павла Николаевича.

Дубов нашёл удобное место, сел сам и сделал приглашающий жест ей. Они сидели, молчали. И он всё не начинал, не начинал говорить. Толчок нужен? Хорошо. Она подтолкнула его:

- Ну же, Павел Николаевич. Вы обещали объяснить мне...

Он перебил:

- Это, пожалуй, трудно объяснить. Чтобы вам стало действительно понятно, мне надо начинать от царя Гороха и многое рассказать о себе, о своей жизни. Я не уверен, что хочу о ней рассказывать.

- Время у нас с вами есть, - возразила Светлана. Сразу пожалела о своей настойчивости, пожалела его:

- Впрочем, не хотите - не надо. Но иногда нужно с кем-нибудь поделиться. Легче становится, по себе знаю.

- Возможно, вы и правы, - хмыкнул Дубов. - Только это будет очень длинный рассказ. Целая повесть. Не пожалейте потом, что принудили меня к исповеди. Сами напрашиваетесь.

- Валяйте, - лихо, как ей самой показалось, согласилась она. - Чего уж там.

Павел Николаевич повернул голову и внимательно посмотрел на неё, пытаясь в темноте разглядеть, понять, настоящая это лихость или напускная? Напрасно старался. Иногда и при ярком солнечном свете невозможно понять, правдив человек или притворяется.


* * *


Дубов таки начал свой рассказ. Это и впрямь была целая повесть. Светлана потом её для себя называла "Повесть о Павле", постоянно размышляя об услышанном от Дубова в памятную ночь.

- Видите ли, Светлана Аркадьевна, - начал Павел Николаевич, - в молодости я был очень увлекающимся человеком. В каждое новое увлечение бросался, очертя голову. Как в омут. Заканчивались мои увлечения или ничем, или сердечной болью.

Светлана горько усмехнулась. Эка, удивил. Да это почти про каждого можно сказать. Уж про неё саму точно. И как легко с данной позиции объяснить его недавнее поведение. Мол, испугался, что очередное увлечение всего лишь очередной пшик. Она больше не ждала ничего хорошего от его рассказа. Она уже не хотела этого рассказа. После столь многообещающего вступления не стоит и продолжать.

Светлана схватилась за воротник дубовской штормовки, остававшейся пока на её плечах, как бы собираясь приподнять своё тело в воздух по методу барона Мюнхгаузена. Она действительно приготовилась встать. Встать и уйти подальше от Павла Николаевича, от унизительности возникшего положения. Наверное, Дубов почувствовал, потому что торопливо прибавил:

- Есть у меня друг... и ещё один друг...

Стало ясно: он изложит таки свою повесть. Раз решился, то пойдёт до конца. Вопрос, в каком виде изложит?

- Не надо, Павел Николаевич, - мягко остановила его Светлана. Она твёрдо решила, что вот сию минуту, буде, он начнёт изворачиваться, она встанет и уйдёт. Постарается навсегда забыть о Дубове. Повторила:

- Не надо. Рассказывайте правду. Или вовсе ничего не рассказывайте.

Павел Николаевич смутился. Почти тотчас согласно кивнул:

- Хорошо. Было это так. В школе имел я друга. Костю Вишневецкого.

- Вишневецкий? - Светлана не смогла скрыть удивления. Так случилось, что она в отрочества читала труды академика Грекова. Не то чтобы увлекалась историей всерьёз, просто у родителей на книжных полках нашлось несколько томиков с работами сего академика. Ей же в тот период читать было нечего. Она взяла одну книгу на пробу. К собственному удивлению одолела "Киевскую Русь" почти моментально. Схватилась за вторую книжицу. Читала, а потом перечитывала научные труды, как иные читают детективы и фантастику, взахлёб. Многое из этих книг хорошо помнилось до сих пор. Именно у Грекова попадалось ей на глаза упоминание о древнем, очень знатном и богатом русско-польском роде Вишневецких. Фамилия редкая. В реальной жизни знаменитые фамилии Светлане ни разу не встречались. Павел Николаевич правильно истолковал её удивление.

- Да, да, княжеская фамилия. Полагаю, это какая-то младшая ветвь, по-новой обрусевшая. Давно, до революции. Между прочим, в юности этот вопрос нисколько не волновал ни его друзей, ни его самого. Хотя что-то там скрывалось, несомненно. На прозвище "князь" он очень обижался. Чаще его звали вишнёвой косточкой. Да и дворянского в Косте было мало. Если вообще было. А так... Обыкновенный везунчик. Патологически везло. Абсолютно во всём. До поры, до времени. Знаете, англичане про таких говорят "родился с серебряной ложкой во рту"?

В голосе Павла Николаевича Светлане почудились отголоски давней зависти. И сей факт немного её задел. Даже на солнце есть пятна, но на её "рыцаре" их быть не должно. Она тихонько проговорила:

- Конечно, знаю. Есть и русская поговорка - "в рубашке родился".

Павел Николаевич издал неопределённый звук. И Светлана опять остро прореагировала. Спросила, не сумев замаскировать разочарование:

- Зачем же вы с ним дружили? И какая же это дружба?

Павел Николаевич промедлил с ответом. Совсем немного.

- Вы, Светлана Аркадьевна, фильмов насмотрелись. И романов начитались. Школьная дружба редко бывает дружбой в истинном смысле, на всю жизнь. Один случай на тысячу, а то и на десять тысяч. При этом никто не знает, по каким критериям он в детстве выбирал себе друзей. Вы приглядитесь к своим ученикам повнимательней. Иногда такие варианты попадаются - в ступор впадаешь. Что касается нашей с Костей дружбы... С высоты лет и опыта могу заметить: нам было интересно друг с другом. Мы ведь были очень разными. Я - серьёзен, спокоен, иногда вообще тих. Много читал. Любил пересказывать прочитанное. Хорошо учился. На радость родителям и школе. Блистал манерами. Не без определённого снобизма, естественно. Если проще, то любил чопорность. Костя - авантюрист, двоечник. Нет, скорее, троечник. Учился кое-как. А мог учиться лучше меня. Ему легко давалось. Он, правда, предпочитал вместо уроков болтаться по городу. Так, без определённой цели. Путешествовал. Хулиганом его бы никто не назвал. Оболтус. Но мил. Высок, пластичен, почти кудряв. Синеглазый, всегда весёлый. Как он умел врать!

- Врать? - переспросила Светлана. Её в очередной раз царапнули подбор слов, интонации Дубова.

- Нет, - вскинулся Павел Николаевич. - Вы неправильно поняли. Это я так, фигурально выразился. Не было вранья злостного, намеренного, то есть вранья в чистом виде. Это было... как рассказы рыбаков, охотников. Художественный вымысел на основе реальных фактов. Байки, одним словом. Он сочинял их экспромтом. Причём в большом количестве. Тогда мне казалось, что из него непременно должен получиться писатель. Иначе зачем человеку дана такая буйная фантазия? Сколько же он всего сочинял и выдавал за правду! Есть ёмкое и хлёсткое определение для таких людей - трепач. Трепачей, как правило, не любят. Но у Кости всё выходило привлекательно. Там такое чувство юмора... Было когда-то. Его все любили, всё ему прощали. Ему всегда радовались. А он слишком легко, слишком безответственно ко всему относился. Необязательный до чёрта. Иногда я ему говорил, что он сродни стрекозе из басни Крылова...

- По-моему, вы идеально дополняли друг друга, - задумчиво высказалась Светлана. - Неудивительно, что подружились.

Ей было о чём задуматься. Только сейчас пришло в голову: а ведь Дрон с Лёхой Скворцовым тоже идеально дополняют один другого. Она рядом с ними - третий лишний. Лишней быть не хотелось. Ни в жизни Дрона с Лёхой, ни в жизни Дубова.

- У нас квартиры находились в соседних подъездах, - по-своему понял молчание Светланы Павел Николаевич. - В детстве дружба зачастую зависит от этого обстоятельства. Вместе в школу, вместе из школы. Мы ещё и пели оба. Я ходил в школьный хор. Костя пел под гитару. Со временем он тоже пришёл в хор. За компанию со мной. В старших классах мы были почти неразлучны.

Павел Николаевич надолго замолк. Светлана больше не торопила его. Понимала, что выслушала только вступление, сама повесть впереди. Она пыталась представить Павла Николаевича школьником. Не получалось. Каким он тогда был? Маленьким занудой? Вишневецкого тоже представить себе не могла. Образ, нарисованный Павлом Николаевичем, не имел чётких контуров, расплывался. Всякие глупости лезли в голову. Например, Дрон на месте Вишневецкого. Какая всё-таки странная фамилия - Виш-не-вец-кий. Длинная, выговаривать неудобно. Если сократить немного, на одну букву, другую букву заменить, получится более красиво. Какого цвета волосы были у этого Кости? Можно самой придумать, чтобы получилась отчётливая картинка. Светлана любила отчётливые картинки. Но сейчас не придумывалось, не получалось. Плеск воды невдалеке, трещание цикадок отвлекали внимание, мешали сосредоточиться. Неожиданно Дубов прервал молчание.

- Она появилась в десятом классе. Тогда это был выпускной класс. Сейчас одиннадцатый выпускной, а тогда был десятый.

Светлана затихла. Ну, вот. Сейчас и начнётся главное.

- Даже не первого сентября пришла, а лишь четвёртого. И сначала мы не обращали на неё никакого внимания. Тогда девочки ходили в школу в специальной форме. Довольно безобразной, на мой вкус. Коричневое платье и поверх него чёрный фартук. Правда, воротнички и манжеты - белые. Они слегка освежали. Но не более. Представляете? В рекреации на перемене - коричнево-чёрная толпа. Из-за этого даже лица у девчонок казались какими-то серыми. Невыразительными, что ли? В коричневой толпе замечалось лишь откровенно красивое лицо. Яркое, броское. В новенькой же не было ничего выдающегося. На самый первый взгляд - так вообще пугало.

- Пугало? - удивилась Светлана. - Почему пугало?

- Вы знаете, каким был тогда идеал девичьей красоты у обычного советского школьника? Тоненькая длинноногая девочка с хорошо развитой грудью. Ну, не фыркайте, не фыркайте. Мы же взрослые люди. Так вот. Глаза - желательно голубые. Волосы - чуть-чуть ниже плеч, гладкие и блестящие. Настоящий блонд. Лучше пепельного оттенка. А к нам пришла натуральная бомба.

- Так прям и бомба? - усомнилась Светлана. - Наверное, секс-бомба.

- Да, нет, конечно, - смутился Павел Николаевич. - Это я передёрнул, вы правы. Но не сильно передёрнул, не сильно. Это сейчас многие девицы что твоя Эйфелева башня. Норма. А раньше девчонки были мелковаты. Метр шестьдесят-шестьдесят пять. И худенькие, астеничные. Новенькая в росте перемахнула за метр семьдесят. По нашим понятиям - дылда. Ко всему прочему, здорова. Не толстая, не полная, не пухленькая, а крупная. Таким обычно давали прозвище "тётя лошадь". Даже мешковатая школьная форма не сильно скрадывала её формы. О! Я каламбурю? Это случайно. Да-а-а... На голове у неё - грива. Тёмные, крупно вьющиеся локоны. Совершенно непослушные. Забудешь причёсывать их каждые полчаса, а она постоянно забывала, лохмы начинают торчать в разные стороны, словно кручёная пакля. Разве не пугало? Натуральное.

Светлана пожала плечами. У Люськи, вон тоже, волосы тёмные, вьющиеся, не слишком послушные. И у Дрона. Так это шарма им добавляет, пикантности. Новенькая из воспоминаний Дубова, скорее всего, была девочка как девочка. Многие в юности похожи на гадких утят, а после выравниваются. Если попытаться представить её себе? Очень даже ничего получается.

- У нас в школе была странная блажь. Хор. Я вам уже говорил про него? Значит, повторяюсь. Почему блажь? Ну, в те времена в моде были вокально-инструментальные ансамбли, рок-группы, на худой конец, театры. А хор, капелла, как сейчас выражаются молодые, - полный отстой. Между прочим, блажь нашу никак нельзя назвать формальной. Хором гордились все. Попасть туда было трудно. Оля каким-то образом попала. Уже в октябре.

- Её звали Олей?

Наконец-то безымянная девушка из абстрактного рисунка превращается в реально существующего человека.

- Да, - с отсутствующим видом повторил Павел Николаевич. - Её звали Олей. Первое время она вела себя тише воды, ниже травы. Наверное, привыкала, присматривалась. Но она очень любила музыку. Немного играла на пианино, пела. И каким-то непонятным образом сумела пролезть в хор. Голосок у неё... так, средний. Но приятный. Поступление в хор сразу резко повысило её статус. Она и сама на деле оказалась неробкого десятка. Бойкая, на язык острая. В два счёта освоилась в хоре, потом в школе. Сдружилась со школьной элитой. Тогда говорили "актив". Всё незаметненько так. Её уже к ноябрьским праздникам звали в самые интересные компании. Вокруг неё вечно бурлил водоворот из людей, событий, дел. Первым в этот водоворот втянулся Вишневецкий и потянул за собой меня. Довольно быстро нас завязало в один крепкий узел. Ольга в роли локомотива, мы с Костей вроде прицепных вагонов. К новогоднему огоньку нас за глаза называли святой троицей.

- Любовный треугольник? - уточнила Светлана. Она слушала с некоторым интересом. Словно книгу читала. Однако, банальностей не хотелось. У её рыцаря в жизни, в любви не должно быть банальностей. Должно быть... Как? Необычно. Не так, как у других. Значительно. А так же возвышенно и красиво.

- Любовный треугольник? - отозвался Дубов. - О, нет. По крайней мере, тогда. Хорошая юношеская дружба. Вообще-то, это к делу не относится. Мне просто приятно вспоминать те дни, поговорить о них. Терпите. Вы сами напросились.

- Сама напросилась. Терплю, - последовал ответ. Это к делу не относилось, но Светлана и сама имела честь хорошо дружить с Дроном и Лёхой. Назвать их отношения юношескими уже нельзя, вот дружескими - несомненно. И ей не требовалось доказательств возможности хорошей юношеской дружбы.

- Надо сказать, что Оля, и я в принципе замечал это, лучше всех относилась к Косте. Ничего странного в том я не находил. К нему все и всегда хорошо относились. Милый шалопай. В некотором роде талантливый. Кстати, Костя тоже относился к Оле лучше, чем к другим. С ней одной он иногда мог достаточно серьёзно обсуждать какую-либо тему. Без привычного трёпа и дебильных шуток. Но и только. Хорошие друзья, как я уже говорил. Может, чего-то не разглядел? Но как раз в тот период всякие мелкие истории оставляли меня безразличным.

- Почему?

- О! Я тогда смертельно увлёкся первой красавицей школы Таней Столяровой. Вы знаете, что в моё время почти в каждой школе имелась своя первая красавица? Да, да, блондинка с голубыми глазами и так далее. Вариации, конечно, случались. У нас первой леди была Таня Столярова. Училась в параллельном классе. Ходила в музыкальную школу, зубрила английский язык, играла в теннис. Собиралась замуж за дипломата. И за отсутствием подходящего дипломата морочила голову мне. По школьным меркам я считался сносным кавалером, где-то и завидным. Таня предоставила мне почётное право носить за ней портфель и теннисные ракетки, встречать по вечерам с курсов английского, провожать на танцы, то есть быть при ней телохранителем и верной тенью. Я чуть хор из-за неё не бросил. Но укрепился и бросил не хор, а Таню.

- А что случилось?

- Вам это не интересно. Интересно? Хм. Я случайно услышал, как она отзывалась обо мне, когда не подозревала о моём присутствии. История произошла давно. Что уж теперь вспоминать? Главное, к маю сердце моё было свободно, взор - чист и светел. Впереди окончание школы и море счастья. Двадцать шестое мая. Последний звонок, последнее выступление в хоре. И мой день рождения. Как мы пели! Как мы тогда пели! А после праздника не поехали гулять. Вместо традиционного гуляния всей ордой отправились ко мне домой - отмечать день рождения. Впервые на глазах родителей мы пили. Полусладкое шампанское, кажется. Опыт подъездного потребления портвейнов, плодово-ягодных, сухих вин и даже водочки у нас у всех тогда уже был. Надо признать, опыт весьма куцый, кто бы что сейчас ни утверждал. Пили достаточно редко, тайно, понемногу и с глупой юношеской бравадой, то есть совершенно по-детски. На мой день рождения мы пили всего лишь шампанское, зато на равных со взрослыми. Совсем другие ощущения. Хотя... Всё равно по-детски. Я тогда заметил, что Оля с Костей тайком поглядывают друг на друга. Сначала исподтишка Оля на Костю. Потом он, дождавшись, когда её отвлекут ребята, косил в её сторону. Но я был пьян от шампанского, от весны, праздника, от предвкушения маячившей впереди свободы. Не придал никакого значения их партизанским маневрам. Про себя посмеялся над глупым подглядыванием: младенцы, ей-богу. Детский сад на даче, ясли на прогулке. А на следующий день мы большой компанией поехали в Царицыно, купаться. Встречались у школы. Оля явилась последней. Причёсанная. Чуть не впервые. В весёлом таком сарафанчике. И я вдруг заметил, что она красивая. Красивая и всё тут. Какая-то неизвестная, незнакомая.

- Послушайте, Павел Николаевич, я не совсем поняла. Так она пугало или красивая? Какая она была на самом деле?

- Какая она была? - в очередной раз задумался Павел Николаевич. - А бог её знает. Разная. То ходит прямая, как палка, то сутулится. То бурлит от избытка энергии, натуральный гейзер, а то тихонечко сидит себе на корточках где-нибудь в уголке. Иногда трещала по-сорочьи без остановки. А бывали случаи, замыкалась в себе, ни с кем не хотела разговаривать. Глаза становились печальными-печальными, как у христианской мадонны. Чаще же всего энергичная, шумная, весёлая, уверенная в себе. У неё, как ни странно, было больное сердце. Врождённый дефект. Кроме нас с Костькой, никто про её болезнь не знал. Представляете? Да и мы узнали случайно. Её мама однажды пожаловалась, когда мы у Ольги дома писали втроём сценарий ко дню победы. Родители носились с ней, как с писаной торбой. Всё позволяли. Она этим пользовалась. Но в меру. Душа у ней была честная, прямая. Из-за честности Оля часто казалась слишком резкой.

- Павел Николаевич, - осторожно перебила Светлана. - Почему вы всё время говорите о ней в прошедшем времени? Была. Казалась. Она что, умерла?

- Нет. Просто изменилась. Ну, я отвлёкся. Поехали мы тогда в Царицыно. Я почему-то страшно радовался, что с нами не было Кости. Мы звонили ему несколько раз, но он как сквозь землю провалился. А накануне обещал поехать. Вобщем, ждали, ждали, и уехали без него. Поездка получилась не такой весёлой, как представлялось. Трёпа Костиного нет, гитары нет. Лишь магнитофон. Ребята огорчались. Я один радовался. Сейчас понимаю, мне не хотелось, чтобы нас с ним сравнивали. И, кстати, мы чудесно отдохнули. Купались, стреляли в тире, ели шашлыки, лазали по развалинам замка, фотографировались. В юности для смеха, для счастья немного нужно. На обратном пути, желая покрасоваться, я взял на себя роль проводника. Повёл ребят к станции в обход. Через дальние уголки парка, ручейки, заброшенные деревни, стройку. Девчонки быстро устали, начали пищать. Только Оля страдала молча. Взгляд у неё становился жалобней и жалобней. Чем больше я всматривался в её глаза, тем больше терял себя. Домой вернулся, как ёжик в тумане. Замороченный в усмерть. Потом не мог вспомнить, как сдавал экзамены. Окружающий мир в дыму. Ясно видел одну лишь Олю. Тем не менее, сдал экзамены хорошо, на пятёрки. А потом... Потом был выпускной бал. И она. Новое платье, новый взгляд, новые манеры. И новая причёска. Представляете, обычно она волосы расчесать забывала. А тут специально в парикмахерскую ходила. Причёску делать. Что-то ей состригли, что-то уложили, подкололи. Получилось сногсшибательно. Это все заметили. Вокруг Оли неожиданно началось скопление лучших мужских сил. Я пытался пробиться к ней до торжественной части. Не удалось. После пытался. Опять не удалось, куда там. Она всем сразу оказалась нужна. Я, конечно, надулся. Ушёл на улицу курить. Тогда только начинал покуривать. Слонялся возле школьного крыльца, пока из окон актового зала не донеслась музыка. Необыкновенные ощущения испытывал. Уловил музыку, побежал наверх и в полуосвещённом зале попытался отыскать её. Сделал по залу один круг, второй. Никто не танцевал. Стеснялись, толклись возле стен. Вдруг она за чьей-то спиной отсиживается? И тут увидел её. В дверях актового зала, с Костькой. Она ему что-то говорит, сама при том улыбается неестественно, напряжённо, глазами по сторонам зыркает: не привлекла ли к себе нежелательного внимания. Костя дёргался, норовил отойти, она удерживала его за рукав рубашки. Очень эта сцена мне не понравилась. Я вдруг испытал приступ ревности. Жгучее эдакое чувство. Со мной это впервые было. Отвернулся, чтобы не видеть их. Никому не нравится испытывать боль, Светлана Аркадьевна. Я тогда нашёл глазами Таню Столярову. Решил, приглашу Таньку на танец. Как говаривал князь Андрей Болконский - "На бале надобно танцовать". Танька улыбнулась мне одобряюще. И я двинулся к ней. Но двух шагов в её сторону не успел сделать. Услышал знакомый голос: "Павлик, можно тебя на танец?". Я совершенно растерялся, не поверите. В наше время было не принято, чтобы девушка брала инициативу на себя. Кроме особых случаев. Но они оговаривались заранее.

- Например, белый танец?

- Ну, да. Типа того. Только первый танец никогда не объявляли белым. К тому же Оля никогда не танцевала. Я понятия не имел, умеет ли она танцевать. Обычно на школьных вечерах или в гостях мы втроём сидели в удобном местечке и болтали. Оказалось, умеет. И неплохо. Как только я согласился, обнял её за талию, почувствовал её руку на своём плече, ноги мои приросли к полу. Слишком сильно откликнулось тело. Тут ещё резковатый запах её духов. У меня началось головокружение. Я не двигался с места. Боялся, что... ну, это не важно. Вишневецкий смотрел на нас удивлённо, недоверчиво.

Я слышал музыку как сквозь вату. Вальс. Испугался, что Оля не умеет танцевать вальс и мы опозоримся. Уже тогда мало кто им владел. Но она сама с силой развернула меня. И я, онемев от её близости, вылетел на середину зала. Никто пока не начинал. Мы были первыми. Иногда в фильмах используют такой приём - показывают "карусель" из окружающей героя обстановки: дома, деревья, люди. Они вертятся быстрее, быстрее. Вот так же у меня. Первые такты вальса перед глазами вертелась сплошная карусель. Оля что-то спросила у меня. Я не понял, что. Невнятно проблеял, изображая ответ. И как-то сразу успокоился. Прошло головокружение, ноги задвигались правильно. Окружающее стало чётким, ясным. Так бывает, когда фотографируя, наводишь резкость. Причёска у Оли начала рассыпаться. И это мне нравилось больше. У неё лицо стало милей. Словно подул ветерок и сдул официальность. Наверное, я очень глупо выглядел. Оля коротко рассмеялась. Я стиснул зубы и крепче обнял её. Вы не мужчина, вы не поймёте, как моё тело загудело в тот миг, как начал мешать актовый зал, люди в нём. Она тоже не поняла. Засмеялась громче, продолжительней. Хорошо ей смеяться. Я видел, что немногие мужчины, пришедшие на наш выпускной, откровенно на неё пялились. Бараны похотливые. Чего они все на неё пялились? Не эталон красоты. Фигура, правда, как корпус у гитары. Но в моде были фигуры Твигги. Не знаете? Ну, разумеется. Эту Твигги мир забыл давно. А Оля... Мне так хотелось, чтобы никто не мог смотреть на неё жадными глазами. Моё! Скотское, конечно, чувство. Но ели оно есть, то куда от него денешься? Я совсем стиснул Олю. Она опять рассмеялась. На этот раз насмешливо. У меня возникла твёрдая уверенность, что сейчас она вырвется и убежит, выставив идиотом перед всеми. Её смех встряхнул присутствующих. Очень быстро танцевальное пространство заполнилось - не протолкнуться. Оля передумала вырываться, распихивать людей. Дотанцевала вальс. А едва музыка закончилась, как: "Прости, Павлик". И упорхнула. Следом за ней потянулось сразу несколько мужских особей. Тогда я стремительно осознал, что она будет нравиться многим. Промедлю секунду, потом не подберусь. Во мне заговорила... Ревность? Нет, пожалуй. Не знаю, что во мне заговорило. Я, как лось сквозь кусты, ломился через толпу за нею. И успел вовремя. На следующий танец её приглашал наш одноклассник Толька Шаламов. Я отодвинул Тольку в сторону и почти прорычал ему:

- Извини, старик! Леди абонирована мной на все танцы этой ночи.

Оля смотрела в сторону. Видела там явно что-то неприятное для себя, поскольку мрачнела на глазах. Услышала мои слова, посмотрела на меня хмуро и возмутилась:

- Я не почтовый ящик, Павлик, чтобы меня абонировали!

Улыбнулась Тольке. Мило, очень светло улыбнулась. И... пошла танцевать со мной. Не поверите, за всю ночь я не подпустил к ней ни одного лица мужского пола. Мы были вместе. Сумасшедшее, пьянящее ощущение. Конечно же я пошёл её провожать. Конечно же сделал попытку поцеловать, притиснув к стене в подъезде. И конечно же получил звонкую оплеуху.

- Не смей больше никогда! - закричала она. Не попрощалась, прыгая через две ступеньки, побежала домой. Первый поцелуй, первая пощёчина. От счастья и горя я не мог спать. Не мог куска хлеба проглотить, глотка воды сделать. Словно чумной бродил возле школы в тот день, когда девчонки убирали зал и классы после выпускного. Ждал Олю. Я ей не звонил, не предупреждал, что встречу. Решил: внезапность будет лучше всего. Прямо по Суворову. Быстрота и натиск. Не станет же она отчитывать меня при девчонках? Я ходил и ходил, поглядывая на часы. Школа казалась вымершей. Интересно, сколько времени необходимо на уборку? Никто не входил в школу, никто оттуда не выходил. Поэтому, когда чья-то тень мелькнула за дверным стеклом, я птицей взлетел по ступенькам крыльца, надеясь встретиться с Олей. А это был всего лишь Вишневецкий. Великое, величайшее разочарование. И мне не удалось его скрыть. Ко всему, лёгкое подозрение закралось в душу.

- Привет! Ты что тут делаешь? - нелюбезно спросил я.

- За характеристикой приходил, - немного оторопел Костя.

- А ты разве сразу после выпускного не получил?

- Не-а... Я в два часа ночи домой ушёл. Надоело, - он сказал это со скрытым вызовом.

- А-а-а, - мне уже не был интересен разговор, как неинтересен стал и Костя.

- А ты что тут делаешь? - в свою очередь заинтересовался он. Ехидненько так. Глядел на меня внимательно, с прищуром.

- Жду, - я вернул ему внимание с прищуром.

- Если не секрет, кого?

- Не секрет. Ольгу, - нет, удержу мне не было. И не было предела моему самодовольству. Взять и щёлкнуть Костьку по носу, чтоб не задавался.

- Ольгу? Ты? - он присвистнул. Оглядел меня с головы до ног. Ухмыльнулся. Хотел сострить. Я знал Костьку много лет. Такое выражение лица у него всегда было, когда он собирался сказать нечто особо едкое. Мне повезло. Буквально в эту минуту из дверей школы летним сквознячком вынесло Ольгу. Заметив нас, она остановилась, внимательно осмотрела обоих. На несколько мгновений установилась общая неловкость. Напряжение повисло в воздухе. Потом исчезло. Но ведь оно было. Его все трое почувствовали. Я успел понять, что "святой троицы" теперь нет и никогда не будет. Не знаю, что там себе думал Костя, но у него скривилось лицо. Первой встрепенулась Оля. Попыталась притвориться, будто ничего не произошло.

- Привет, мальчики, - кивнула нам. Медленно подошла.

- Здравствуй, Павлик, - это мне сказала, а Косте:

- Ты чего позавчера с выпускного удрал?

- А надоело! - Костя выдал ей это с большим вызовом, чем мне, и как-то по-особому, со значением посмотрел на Олю. Мне показалось, за его словом и взглядом присутствовал определённый подтекст, предназначенный Оле, и понятный лишь им двоим. Оля подтекст уловила, но среагировала неожиданно мирно:

- Вот чудак. Это же раз в жизни бывает. Ну, бог с тобой, золотая рыбка. Павлик, держи!

Она протянула мне свою сумку. Напоследок посмотрела на Костю. С откровенным таким, знаете ли, сожалением. Скомандовала мне:

- Пошли. Привет, Косточка.

Я сделал Вишневецкому ручкой, ухватил Олин локоть. Краем глаза успел засечь, как Костька презрительно сплюнул и пошёл в другую сторону. Странно. Нам было по дороге. Видно, не захотел. И ушёл от нас на несколько лет.

Мы с Вишневецким после школы почти сразу расстались. Он поступил в университет на геологический. Сумел, однако, со своим троечным аттестатом. Не без блата, скорее всего. Я прошёл в пединститут имени Ленина на филфак. Судя по вашему покашливанию, и вы его заканчивали? Дело. Так вот, первое время мы с Костей пытались встречаться, имитируя прежние отношения. Но знаете, разошлись интересы. Да-а-а. Оля поступила в библиотечный институт. Я мог потерять её ещё тогда, как Костю. Ирония судьбы, моё увлечение ею оказалось на удивление стойким. Кроме того, молодость обычно упряма. Я ходил за Олей по пятам. Иногда надоедал ей до того, что она меня прогоняла. Без разницы. Выжидал время и возвращался. Постепенно отвадил всех её поклонников. Дважды делал предложение. Дважды она отказывала. Говорила, нам надо учиться, вставать на ноги, прежде чем создавать семью. Сейчас мне ясно - отговорки одни. Не любила она меня, но и обижать не хотела. Тогда я её слова принимал всерьёз. Мучился. В какой-то момент перестал давить на неё. Повёл атаку на её родителей. На новой дороге сложностей не оказалось. Они и сами мечтали видеть в зятьях положительного парня. Такого, который при её больном сердце, обеспечит ей покой и слегка придержит на поворотах. Через некоторое время мы уже обрабатывали Олю с двух сторон. Взяли в клещи. И что вы думаете? Она не выдержала, сломалась. Когда я сделал предложение в третий раз, согласилась. Без особого энтузиазма, правда. Но ведь согласилась же.

Мы поженились летом, после третьего курса. Вы не представляете себе, как я был счастлив. Да, да, добился! Моя! Мечтал о пышной свадьбе. Прикидывал, всех ли приятелей звать или ограничиться десятком. Мечты с действительностью не совпали. Настоящей свадьбы не было. Что? Оля не хотела. При слове "свадьба" её передёргивало. Сколько лет прошло с тех пор, а я так и не смог понять, почему? Свадьба - это же праздник. Она любила праздники. Нет? Не праздник? Ах, смотря в каком случае? Н-да. Об этом я не подумал. Ну, вот, настоящей свадьбы и не было. Её родители не возражали. Они со всеми причудами дочери соглашались. А мне с моими предками бороться пришлось. Отчаянно, доложу вам. Особенно выходки невесты возмущали мою мать. Как это без фаты, без подвенечного платья? Она что, гулящая? Или у неё где-нибудь незаконнорожденное чадо припрятано? Как это без застолья? Да только у нас родни до сорока человек. Что же, всю оставшуюся жизнь краснеть перед ними за нашу свадьбу? Оля держалась непробиваемо, и они в результате уступили. Но была ли то победа? Отказались нам помогать напрочь. Даже с перспективой на будущее. Хотите всё сами? Вот сами и давайте. Честно говоря, я испугался. Но Оле идея понравилась. Начинать самим, с нуля. Не совсем с нуля, конечно. Нужно было снять квартиру или комнату. В те времена не так-то просто. А куда денешься? Оля хотела жить отдельно. Деньги на жильё она первые два года брала у своих. Что же касается традиционных вёдер с водкой и тазиков с "оливье", то и тут всё уладилось. Решили не тратить кошмарные деньги, а посидеть со свидетелями в недорогом молодёжном кафе. Я задумал сделать Оле небольшой сюрприз.

Как-то перед свадьбой мы покупали Оле туфли. Тогда подавшим заявление в ЗАГС выдавали книжечки молодожёнов с отрывными талонами. Для приобретения к свадьбе одежды, обуви, колец, продуктовых деликатесов. То есть дефицит с неплохой скидкой. Совсем не использовать эту книжечку было неумно. Так что по магазинам и салонам для новобрачных мы побегали. Купили самую малость. Выбор оставлял желать лучшего. Но с туфлями нам повезло. Дорогие, правда, оказались. Шестьдесят два рубля, как сейчас помню. Зато импортные. Австрийские, от Краузе. На Олиной ноге смотрелись шикарно. Мы отстояли за ними двухчасовую очередь. Пока стояли, успели поболтать обо всём на свете. Я в воспоминания ударился. Завёл разговор о выпускном, на котором и определился со своим чувством. Оля слушала, слушала мои соловьиные трели, потом вставила ненароком:

- Тебе не кажется, Павлик, что мы давно не видели Вишнёвую Косточку? А ведь были "святой троицей". Интересно, как он теперь?

Я и ответить не успел, так быстро и красиво она перевела разговор на другую тему. Так мой сюрприз заключался в том, что свидетелем я позвал Вишневецкого. Здорово будет опять собраться втроём.

Я несколько раз заходил к Косте домой. Никак не мог застать. Наконец налетел на него в подъезде. Он убегал по делам, невероятно спешил. На ходу выслушал меня. Не поинтересовался, на ком женюсь, что за невеста, равнодушно бросил:

- Красивая хоть?

Его равнодушие меня задело. Подумаешь, занятый какой!

- Сам увидишь, - фыркнул я, тут же решив, что если ему не интересно, то нечего и рассказывать. Сделаю ему такой же сюрприз, как и Оле. Всё-таки раньше мы были не разлей вода. Короче, промолчал. Договорился лишь о дне и времени встречи у ЗАГСа. Костя побежал по своим неотложным делам, а я смотрел ему вслед и продолжал чувствовать себя уязвлённым. Разве так поступают со старыми друзьями? Он мог для приличия вид сделать, что рад за меня. Мог. Но не стал.

Подошёл день свадьбы. Я вёл себя словно тихопомешанный. Мне казалось, что я непременно забуду кольца. Боялся, Костя не придёт. Он мог. Подобные штучки за ним водились. Подозревал, что Оля опоздает, как она это обычно делала, встречаясь со мной, и нас откажутся регистрировать. Мерещились всякие ужасы. Какое-то недоброе предчувствие щемило грудь. Моя Оля сбежала из-под венца? Нет, что вы. Не сбежала. Она человек честный, порядочный и крайне щепетильный. Уж если дала слово, то держит его твёрдо. В отличие от других. Она, представьте, даже не опоздала. Явилась на четверть часа раньше. Я только ждал увидеть свидетельницей Ритку, а Оля позвала Ленку. Ритка была очень серьёзной особой, и мне она нравилась значительно больше недалёкой, вздорной Ленки, известной вертихвостки. Маргарита, это выяснилось позже, наотрез отказалась быть свидетельницей. Мне бы тогда задуматься. Предупреждающий звонок. И очень существенный. Марго, как понимаю, не хотела в фарсе участвовать. Да только в день свадьбы думать я вообще не мог. Сплошное нервное возбуждение и голова погремушкой.

В соответствии с ожиданиями не было ни фаты, ни белого платья. Оделась Оля очень красиво, но на невесту походила мало. Хоть бы цветочки к волосам приколола, что ли. Так, нет же. А что Вишневецкий? Да ничего. Явился раньше Оли и побежал в ЗАГС договариваться с фотографом, разные другие моменты организовать. Он её и не видел.

Я тогда Оле белые розы подарил. Огромный букет. Самые лучшие белые розы, какие можно было отыскать в Москве. Всю ночь держал их в ванне с холодной водой. А? Боялся, завянут. Оля букет не взяла. Они с Ленкой сразу повернулись ко мне спиной и что-то там стали поправлять в одежде, поддёргивать, подкручивать. Вот в этот момент и выскочил из дверей Костя. Закричал мне весело:

- Ну, всё, пора. Где невеста-то?

Посмотрел на Ленку.

- Эта? Знакомь.

Эта? Ага! Щаз-з-з! Таких отродясь не держали. Я развернул Олю, взял за руку и подвёл к нему, тайно предвкушая результат.

- Знакомься. Моя будущая жена, Оля.

Костька растерялся. Видели бы вы его физиономию. Стоял, хлопал глазами. Смотрел то на неё, то на меня и ничего не мог понять. Секунд пятнадцать, не меньше. Потом глаза у него подозрительно заблестели. Он встряхнулся, картинно поцеловал ручку сперва Оле, затем Ленке. И эдак галантерейно промурлыкал:

- Вишневецкий. Константин. Ежели изволите припомнить, ранее уже был вам представлен.

Я смотрел на Олю и не мог понять, какое конкретно чувство плещется в её глазах. Растерянность, беспомощность, огорчение? Шут гороховый этот Костька. Вечно лезет со своими шуточками к месту и не к месту. Я уже обдумывал, что бы такое резкое ему сказать. Но Оля и без моей помощи справилась. Улыбнулась вызывающе.

- Помню, помню. Имела когда-то особую честь пользоваться вашим расположением.

Щёлкнула по носу. Туше. Костя был повержен. Шаркнул ножкой и потупил очи. Оля полюбовалась его смущением, повернулась ко мне и коротко, второй раз решая мою участь, скомандовала:

- Пошли, Павлик.

Ну, мы и пошли расписываться. Знаете, судьба в этот день постоянно посылала мне различные знаки. Даже в самом ЗАГСе. Разбилась бутылка шампанского, которую мы принесли с собой. Оле с Ленкой пришлось убирать следы бутылкокрушения, мне - выслушивать отповедь работников сего богоугодного заведения, а Косте - бежать за новой бутылкой. Из-за досадного происшествия нашу очередь передвинули на три пары. Пришлось долго сидеть в ожидании. Затем, когда мы расписались, обручальное кольцо никак не хотело налезать на мой палец. Оля вся покраснела от натуги, пытаясь протолкнуть его через сустав. Удивительно. Ведь при покупке оно и надевалось и снималось легко, свободно. Покупали с запасом. То ли у меня на нервной почве пальцы отекли, то ли ещё что... Костя, Ленка и та корпусная тётка с красной лентой через плечо, которая нас регистрировала, дружным хором шептали:

- Покрути, покрути.

Или Оля не слышала, или смысл их слов не доходил до её сознания. Она продолжала самозабвенно пыхтеть над моим пальцем. Тогда и я тихо, сквозь зубы прошипел:

- Покрути.

Она вскинула на меня непонимающие глаза.

- Кольцо покрути, - пояснил я так же тихо, начиная раздражаться. Она сообразила наконец, что требуется. Еле заметно кивнула. Сделала, как надо. Кольцо заняло положенное ему место. И все вздохнули с облегчением. Только теперь я думаю, это были мне знаки. Какие? Знаки судьбы. Судьба подсказывала, что не надо жениться, что это ошибка. Но кто же сразу понимает туманные подсказки? Тем более, дальше всё пошло как по маслу. Думаете, одни женщины придают значение мистическим вещам? Вовсе нет. Разумеется, мужчины отмахиваются. Реноме надо соблюдать. На самом деле, многие мужчины не менее впечатлительны, чем женщины. И не менее суеверны. Что дальше? Дальше - больше.

Вечер в кафе был чудесным. Раньше недалеко от метро "Маяковская" находилось вполне стильное, недорогое кафе со своими музыкантами. Оно так и называлось "Молодёжное". Очень приличное заведение. Особенно для студентов с их грошами. Там мы и сидели. Чудесно и чуть-чуть странно. Я много пил, пытаясь снять напряжение. Грезил наяву. Никак не верилось, что прекрасная женщина, привлекающая столько мужских взглядов, моя жена. Вишневецкий? Тоже много пил. Острил, изящно ухаживал за Ленкой, которая в своей простоте его изящество оценить, конечно, не могла. Время от времени танцевал с Олей. Он в тот вечерь вообще не отводил от неё глаз. И они у него блестели. То масляно так, то вовсе непонятно, странно, будто он заплакать собрался. Да вы что? Чтобы Костька плакал? Я это один раз в жизни видел. И то через десять лет. Нет, у него глаза блестели совсем по другой причине. Удивительно, как всё это помнится. Словно вчера происходило. Помню ещё, он нас провожал. Ленка уехала раньше, сильно огорчённая. Она на Костьку глаз положила. Планы, видимо, строила. А он ей поймал такси, заплатил шофёру и вернулся к нам. Он явно был лишним и не хотел этого понимать. Любой намёк демонстративно пропускал мимо ушей. Отправился нас провожать. Мы вместе добрались до дома, в котором мне повезло снять комнату в коммуналке. Ему пора было уходить. Но он всё тянул. Вдруг обнял меня за плечи, отвёл немного в сторону и сказал:

- Ну, ты и хитрец. Какую женщину отхватил! Смотри теперь в оба. А то уведёт её какой-нибудь хмырь... вроде меня.

И громко рассмеялся. Поцеловал Оле руку. Нежно и бережно. Опять громко рассмеялся, прощаясь. Я сделала десяток шагов из приличия, провожая его, хотя мне не терпелось вернуться к Оле. И тут он выдал негромко:

- Первая ночь... Чёрт! Почему первая? И почему ты? Не знаешь, а?

Сказал с нехорошей, пошлой интонацией. Смотрел с недоброй усмешкой. Точно ушат холодной воды мне на голову вылил.

- Ты пьян. Пойди, проспись, - посоветовал я, стараясь говорить мирно. Он снова засмеялся. Не слишком натурально, надо сказать. Ушёл в конце концов, горланя незнакомую мне песню про романтиков. Я стоял, смотрел ему вслед и пытался понять, зачем он унизил меня. На душе было мерзопакостно. Дружба наша с Костей закончилась. Мы не ругались, не ссорились. А будто подрались. Разрыв ощущался мной слишком отчётливо. Утешало одно соображение. Я был не причём. Не по моей вине, не по моей инициативе. Знаете, есть люди, которые не умеют прощать? Я из их числа. Оля тоже смотрела вслед Вишневецкому. Стояла, прислоняясь спиной к двери парадного, смотрела на уходящего Костю и горько усмехалась. Может, она и слышала наш разговор. Скорее всего, слышала.

Мы не видели потом Вишневецкого три года. Кое-какие слухи о нём иногда доходили до нас через общих знакомых, бывших одноклассников. Но слухам верить? Вот это, простите, действительно только женщины могут.

Ольга оказалась хорошей женой: умной, понятливой, вообще интересным человеком. Быстро научилась хорошо готовить. Всегда старалась придумать что-нибудь повкуснее из самых дешёвых продуктов. Мы первые годы были очень бедны. Сначала две стипендии. Потом две мизерных зарплаты. Она научилась шить и пыталась мелким ремонтом, шитьём прирабатывать. Свободного времени и у меня, и у неё почти не было. Но она умудрялась много читать, бегать по выставкам, театрам, в филармонию. И меня пыталась гонять. Всё у неё получалось складно и ловко. Не сразу, конечно. Случались и пригоревшие кастрюли, и прокисшие щи, и окрасившееся при стирке бельё. Но она очень быстро училась. Может, на работе в книгах полезных советов рылась. Я, честно говоря, не знаю, как она преодолевала трудности. Никогда не интересовался. Главное, дома чисто, ужин вкусный, в шкафу ни одной грязной рубашки. Всё прекрасно, всё замечательно. Одно меня огорчало. Любой наш конфликт она переносила невозмутимо и равнодушно, хотя по натуре резкая, вспыльчивая. Она была слишком ровна, вот что. При этом прекрасно умела дать понять, что я веду себя по-свински.

Я сейчас часто вспоминаю первую ночь нашей совместной жизни. Ну, ту, после вечера в кафе. Да не кряхтите вы так, ничего... хм... интимного. Я был пьян до неприличия. Постоянно к ней лез. Ей даже пришлось ударить меня по рукам. В самом деле, с пьяным общаться какое удовольствие? Целоваться, допустим. И прочее тоже. Она заставила меня умыться, раздеться и лечь на старенький диванчик. Укрыла пледом. Сказала:

- Ты так напился, что мне смотреть на тебя не хочется. Спи, завтра всё будет по-другому.

Может, не совсем это сказала. Но смысл приблизительно таков. Помню, пытался трепыхнуться раза два. Она только отстранялась устало. Мне было стыдно, неловко. Подумает ещё, что я озабочен сверх всякой меры. Постарался закрыть глаза и быстрей уснуть. Получилось не сразу. Меня штормило. Что, знакомое выражение? А состояние? Ну, не хотите, не отвечайте. Главное, понимаете. Последнее, что запомнилось в ту ночь: Оля сняла свои австрийские туфли, поставила стул возле окна, села на него. На стул, то есть. Да, она сначала открыла окно настежь, а уж потом села. Свежий воздух - это здорово. Ночной ветерок добрался до меня. У меня лоб горит, а тут вдруг прохлада. В общем, я заснул. Проснулся довольно поздно. Долго лежал, не открывая глаз. Привыкал к новому для себя положению мужа. Одновременно испытывал и счастье, и ущемлённость. Вы, наверное, понимаете, почему. Когда открыл глаза, вижу, Оля сидит на том же самом месте, в той же самой позе. Всю ночь так, что ли, просидела? Нет, на подоконнике две бутылки пива стоят. Где-то ведь умудрилась достать. С бутылочным пивом тогда дела обстояли непросто. Это она мне похмелье собиралась лечить. Не знаю, что вы подумали сейчас, уж больно подозрительно хихикаете. Любой нормальный мужчина на моём месте порадовался бы, что у него сообразительная жена. Да прекратите вы уже хихикать. Вы подумайте! Вот не представлял, что с кем-то абсолютно аналогичный случай был. А он, этот ваш друг, он что, любитель выпить? Странная закономерность, однако. Чего в жизни только не встретишь. Во всяком случае, убеждать вас мне не придётся. И вашему другу, и мне умные жёны достались, понимающие. В последнее время я стал задавать себе вопрос, почему она не спала в ту ночь? О чём думала, сидя у окна, подперев щёку рукой? Теперь-то точно ответ не найти. Потом мы с Олей не раз вспоминали эпизод с пивом и всегда смеялись. Я, кажется, упоминал, что Оля по отношению ко мне вела себя слишком спокойно и ровно. Ничего, если я повторяюсь? Угу. А между тем, постоянно бурлила из-за событий, происходящих на стороне. Со мной не допускала никаких нежностей. Я, прямо скажу, не большой любитель всяких нежностей, но от Оли я их ждал. Жаждал всеми фибрами души. Со временем понял, что она на них неспособна. Ни на нежности, ни на ласку. И успокоился. Мне даже стали нравиться наши сдержанные отношения. Своеобразный англизированный вариант. Кончилось обычным итогом. Мы притёрлись друг к другу, привыкли к такой нашей жизни. Я по своему складу человек кабинетный, и редко Оле удавалось расшевелить меня. Чуть позже она и пытаться перестала. Единственно, раз в месяц мы обязательно выбирались куда-нибудь вместе. Чаще всего в гости к моим родителям. Оля шутила, дескать, таким способом она "вывозит в свет мужа". Детей у нас не было. По моей вине. Я очень уставал на работе. Часов мне дали много. Классное руководство, кабинет, факультатив, кружок. Надо было как-то зарабатывать. Знаете, насмотришься на детей в школе, наслушаешься грохота, писка, визга, и начинает тянуть к тишине, к покою. К уединению, в общем. Если же своих детей заводить, то и дома не отдохнёшь. И дома будут писк, визг, вопли. Пелёнки, подгузники. Ночью не выспаться. Нет уж, благодарю покорно. Короче, не хотел я детей. И одного ребёнка не хотел. Категорически. Оле говорил, что ей с её больным сердцем беременеть опасно. Мол, боюсь за её здоровье. Много чего говорил. На все мои доводы Оля не отвечала, лишь хмурилась. С каждым разом больше и больше. В остальном жизнь наша шла гладко. Мы считались образцовой супружеской парой. Мои родители всегда боялись, что Оля с её решительным характером затолкнёт меня под каблук. Ничего подобного. В доме всё делалось по моему желанию и хотению. Это примирило моих предков со снохой. Да и я в конце концов так уверился в своей жене, что стал частенько на неё покрикивать. Да, да, и покрикивал, и капризничал. Она терпела молча. Чем больше она мне прощала, тем дальше меня заносило. Теперь-то понятно, вымещал на ней три года своего бесплодного ухаживания. Самоутверждался за её счёт. Но тогда... Совесть моя голоса не подавала, молчала себе в тряпочку. И я полностью убедил себя, что так и должно быть. Так и было бы. Но на нашем горизонте вдруг появился Вишневецкий.

Мы к тому времени обзавелись крохотной квартиркой на Чистых прудах. За выездом, разумеется. Олины родители постарались, пробили. С перспективой впоследствии получить квартиру в новостройках. Вам не понять, сколько радости доставили комната с кухней, коридорчиком и совмещённым санузлом. Своя! Ни родителей, ни соседей. Ни к кому не надо подстраиваться. Ремонт делали сами. Мечтали, планировали. Прямо под окнами, вернее, почти под окнами, Чистопрудный бульвар. Я полюбил, возвращаясь с работы, полчаса проводить на бульваре. Гулял. Стоял возле пруда и наблюдал за лебедями. Тогда там оставалось ещё целых два лебедя. Представляете? В хорошую погоду пенсионеры прямо на скамейках играли в шахматы. Тихо, спокойно. Однажды, идя с работы и совершая привычный моцион, я случайно наткнулся на Вишнёвую Косточку. Сказать, что он был сильно подшофе, не сказать ничего. Он сидел на скамейке. Нет, не сидел, а полулежал. Весь какой-то расхристанный. Смотрел прямо перед собой мутными, ничего не видящими глазами. Никого вокруг себя не замечал. Таким Костю мне видеть не доводилось никогда. Естественно, я подошёл. Пришлось приложить кое-какие усилия, прежде чем он смог сосредоточиться, сфокусировать взгляд на моём лице и начал узнавать.

- А-а-а... Это ты... - промычал он.

Меня пошатнуло. От него шло столь мощное амбре, бог мой. Что вы думаете? Я потащил его к нам домой. До сих пор не понимаю, зачем мне это понадобилось. Благородство? Господь с вами. Никакого благородства. Наверное, заноза, оставленная им в моей душе при последней встрече, дала себя знать. Захотелось похвастаться перед Костькой своей жизнью. Я был настолько поглощён глупым своим желанием, что ни о чём не спросил его. Ни - почему он так пьян, ни - как он оказался на Чистых прудах. Зато Оля спросила первым делом. Она открыла дверь на мой звонок. Увидев нас, охнула и засуетилась. Чай тут же приготовила наикрепчайший, картошку поставила на плиту. За чаем выяснилось, почему полевой сезон пока не закончился, а Костька уже пьянствовал в Москве. У него умер молодой ещё отец. Скоропостижно. Инсульт. Мать Костя потерял значительно раньше. Ему было лет десять, когда она попала в автомобильную аварию. Помнил он её плохо. А вот отца любил. Старшая сестра телеграммой вызвала на похороны. Похоронили. Затем сестра объявила Косте, чтобы он на квартиру не рассчитывал. Ей с мужем там в самый притык. Теперь и о детях можно подумать. Пусть братец себе в другом месте жилплощадь присматривает. Умные люди находят невесту с квартирой. Выписать его из квартиры она, само собой, не могла. Но сделала всё, чтобы не пускать его туда. Оля слушала и качала головой. Квартира, конечно, обыкновенная, в "хрущёбе". Так ведь двухкомнатная. Можно было брату маленькую комнату уступить. Тем более, что его профессия ему по полгода "в поле" гарантировала.

Мы с Олей повели себя решительно. Точнее, Оля повела себя решительно. Я её охотно поддержал. И всё время, что начальство предоставило Вишневецкому при сложившихся скорбных обстоятельствах, он провёл у нас.

Мы старались, как могли. Он страшно переживал. И смерть отца, и предательство сестры. Но дня через два я устал соболезновать и отбирать у Костьки коньяк. Отчего-то он пил только коньяк. Я вернулся к своим обычным занятиям, рассудив, что Косте, конечно, виднее, пить или не пить. В отличие от меня, Оля не сдалась. Вдруг показала свой командирский характер во всей его прелести. Я уж, по правде говоря, и забыл, что характерец у неё ещё тот. Результаты действий моей жены сказались очень быстро. Уже через день они, то есть Оля с Костей, коротали вечер на кухне за чашкой чая и тихой беседой о бренности жизни человеческой. А хороший марочный коньяк под наше кряхтение Оля торжественно вылила в унитаз.

Я немного удивлялся её поведению, но особого значения не придавал. Тем более, что Костя прожил у нас больше недели и бешено утомил меня своим присутствием. Что тут непонятного? Стеснял он меня, стеснял. Понимаете? Ни прикрикнуть на жену днём, ни под бочок к ней подвалиться ночью. Олю, надо заметить, он нисколько не стеснял. Спал он на кухне, на полу. Всё же, согласитесь, в однокомнатной квартирке иметь постояльца не слишком удобно. Я был рад, когда он наконец уехал. Попрощались мы теплее некуда. Однако, я вздохнул с облегчением.

К моему удивлению, после его отъезда стало тихо, серо и скучно. Оля как-то притихла совсем. Я бы сказал: затаилась. Однажды я спросил у неё, что с ней происходит. Она грустно ответила:

- Тюлень ты у меня, Павлик. Не умеешь женщину любить так, чтобы она обо всём на свете забыла.

Я добродушно усмехнулся тогда:

- Что, посмотрела на Вишневецкого, и африканских страстей захотелось? Ты на африканские страсти заведомо не способна.

Она не обиделась. Отозвалась спокойно, чуточку равнодушно:

- Ты так ничего и не понял.

- Чего не понял? - начал я заводиться.

Но, как и всегда, она не дала разгореться ссоре. Демонстративно занялась приготовлением ужина, бормоча что-то себе под нос. Я не стал допытываться, что она имела в виду, сел готовиться к урокам.

Потом? Потом, Светлана Аркадьевна, стали приходить письма. От Кости. Я поначалу прочитывал их, иногда отвечал. Но это, как и многое другое, быстро мне наскучило. Оля читала его письма, отвечала на них вместо меня. Видимо, со временем Костька писать стал для неё, хотя письма по-прежнему шли на моё имя. Надо признать, переписка велась ими довольно интенсивно. Я не возражал. Лишь бы меня не трогали, оставили в покое. Ревновал ли я тогда? Упаси бог. Я даже не удивился, когда Оля неожиданно затеяла весьма странный разговор.

- От Кости письмо пришло.

- Да? И что пишет?

- Много интересного.

- А всё же?

- У него отпуск скоро.

- Уже год прошёл?

- Да, пожалуй, около двух.

- Ну и дальше? - я развернул газету.

- Он на отпуск в Москву приезжает.

- Очень хорошо, - мне почти удалось сосредоточиться на передовице. - Мы давно не виделись. А в последний раз - при слишком скорбных обстоятельствах.

Оля подождала, внимательно меня рассматривая. Затем повела атаку.

- Тебе не кажется, что жить весь отпуск в гостинице и накладно, и тоскливо? Маринка-то домой его не пустит. Присмотреть некому.

- Ты хочешь, чтобы время отпуска он прожил у нас? - газету пришлось отложить. Теперь я внимательно смотрел на Олю.

- Это ведь не сложно. Или тебе в тягость?

- Когда он приезжает?

- Через неделю-две.

- Ты действительно этого хочешь?

- А ты нет?

Сознаваться в не самых лучших движениях души я никогда не любил. Цените мою откровенность, Светлана Аркадьевна. Я вынужден был уступить.

- Телеграфируй.

Разговор на этом закончился. Но с того времени гостевание вошло в традицию. Причём очень скоро уже дважды в год, а не раз - по осени, - Вишневецкий, приезжая в Москву, останавливался у нас. Старый друг. Что мне было делать? Терпел. Не мог же я уронить себя в глазах Оли, в глазах знакомых, отказав Косте от дома? Маринка действительно не пускала его в квартиру. А он туда не особенно рвался. Не хотел ущемлять племянников, которых Маринка сочинила, двух сразу. Но, поскольку он был прописан в нормальной московской квартире, другого жилья ему не полагалось. Сестра его не хотела, чтоб он выписывался. Надеялась, ей с мужем и детьми дадут трёхкомнатную, а эту она тогда великодушно брату оставит. Где и как по окончании полевых сезонов жил Костя, меня нисколько не интересовало. Я у него не спрашивал. Знал, что где-то за Урал-камнем, и всё. Некоторые письма Оля отправляла в Иркутск, кажется. Не уверен. Между тем, зла на Маринку Костя не таил. Если привозил подарки, а он их привозил всегда, то и ей в равной степени перепадало. Куницу на воротник Оле, куницу - Маринке. Банку икры Оле, банку - Маринке. Кедровые орешки, рыба дефицитная, торбаза. Много чего, простому человеку по тем временам недоступного, подкидывал и ей, и нам. Зато он и вёл себя у нас, как в родном доме. Приезжал всегда бодрый, загорелый, жизнерадостный. И болтливый. Отчётливо несло тайгой или тундрой, ветрами, дорогами - всеми признаками романтики. Во всяком случае, так казалось мне. Оля всегда считала, что прежде всего от Кости разит потом, тяжёлым трудом и настоящей увлечённостью своим делом. Она и встречала его, как великого труженика. Впрочем, ей всегда мерещилось то, чего другие не замечали. Тяжести моей работы она видеть не хотела. И важности моей работы для общества. Обидно было.

С приездом Кости в нашем доме появлялось огромное количество разных интересных людей: артистов, с которыми он знакомился во время их гастролей за Урал-камнем, учёных-полярников, лётчиков, врачей, моряков, золотодобытчиков, нефтяников и, бог ещё знает, кого. Однажды он притащил двух оленеводов. Из тех, кто каждую фразу оканчивает словом "однако". Сначала мне было ужасно интересно. Первые годы я просто не в меру объедался, если так можно выразиться, общением со всеми интересными людьми, которых он тянул к нам в дом. Потом привык, начал уставать от ежевечерних сборищ. Мечтал о скорейшем отъезде Вишни. Ольга уверяла меня, что всё это замечательно. И люди всё - прекрасные. Такие же увлечённые, как наш Костя. При слове "наш" у меня начинало подозрительно ломить в правом виске. Но изменить что-либо было не в моих силах. На кухне по вечерам проводились коллективные обсуждения непонятных мне проблем, распивались чаи с лимонником, редкостная гадость на мой вкус, пели хором под несколько гитар сразу незнакомые мне песни. Потихоньку я начинал ненавидеть так любимое мной раньше хоровое пение. Люди знакомились у нас. Некоторые влюблялись и женились. Петровы, например. Ах, да, вы их не знаете. Многие становились хорошими знакомыми или друзьями Оли. С каждым новым приездом Кости собиралось всё больше людей. Кроме традиционных дискуссий и авторской песни начались вечера фантастических рассказов, различные игры. Особой популярностью пользовались детские настольные. Только что костра на кухне не разжигали и палаток не ставили. Взрослые люди, а вели себя, как подростки, ей-богу. Теперь мне удивительно, как в нашу маленькую кухоньку помещалось столько людей. И всем при этом было хорошо и удобно. Не знаю...

С Олей в эти дни случалась разительная перемена. Она переставала суетиться и, вместе с тем, как-то оживала. Казалась умней, красивей, женственней. В мою жену каждый второй влюблялся наповал. Иногда периоды влюблённости случались и у меня. Тогда я бросал дела, отправлялся на кухню, где валял дурака вместе со всеми. С отъездом Кости за две-три недели старые и новые знакомые постепенно исчезали из нашего дома до следующего его набега. Правда, все они периодически писали и звонили нам, движимые непонятной симпатией к Оле и уж вовсе необъяснимой любовью к Косте. Это меня сильно озадачивало. Понятно, что Костька нравится женщинам. Всегда нравился. Обаятелен, весел, красив - не отнимешь. Но почему взрослые, суровые мужики относились к нему с трепетной нежностью? Подумаешь, достал кому-то редкое лекарство. У нас здесь через неделю о таком "подвиге" забудут. Не все же оставшиеся дни помнить? Ну, ещё кому-то помог. И что? Это и сейчас выше моего понимания. Ведь чепуха получалась. Я помнил Костю трепачом, бездельником, человеком не всегда обязательным, осторожным до трусоватости. Он таким ещё в школе был. И ведь это в нём реально было, было. Чему тут поклоняться? Не прав? Вы думаете, изменился? Я пытался рассуждать, как вы сейчас. И сам себя одёргивал. Нет, невозможно, чтобы всего за несколько лет человек кардинально поменялся. Это не в фильме, не в дешёвом романе. Но постепенно мои чувства стали меняться, как, вероятно, действительно менялся сам Костя. Незаметно, неуловимо для глаза. Или оно всегда было в нём, а только теперь проявлялось? Оля угадала Костю, а я не смог? Среди знакомых возникали и циркулировали легенды. Ну, вот о лекарстве. Ещё о неделе в тайге без пищи, о путешествии по осенней реке верхом на бревне и другие. Прямо барон Мюнхгаузен какой-то, не Вишня. Меня чужие россказни раздражали. Подумаешь, тащил на плечах пять километров метеоролога с раздробленной ногой. Подумаешь, в пургу. Подумаешь, с какой-то пожилой тёткой сутки держал оборону на заимке, отстреливаясь от бежавших из зоны зеков. Любой на его месте поступил бы аналогично. Никакого особого героизма, вынужденные действия. Да и где он столько приключений насобирал? Специально разыскивал, не иначе. На свою задницу. Извините, Светлана Аркадьевна, случайно вырвалось. И вообще, ему просто везло, раз благополучно выпутывался. Ему всегда патологически везло. Но, скорее всего, это был обычный фирменный трёп УВишневецкого, который всегда меня бесил. Бесило и то, что он сам, на вопросы о его приключениях, отделывался новыми фантастическими байками. Шут, паяц. Сильнее всего приводило в бешенство другое. Оля знала все байки о его похождениях. Или почти все. Верила им. Относилась к Вишне с пиететом. Я стал всматриваться в приятеля внимательней. Что увидел? То, чего, признаться, не ожидал. Не ждал, так как не хотел раньше видеть. Да, он, наверное, и впрямь спасался от медведя в реке, цепляясь за бревно. Он, наверное, и впрямь кружил по тайге, выбираясь к людям и неделю питаясь подножным кормом. И был, наверное, лесной пожар, раздробленная нога метеоролога, гиблое болото. За хвастливой мальчишеской улыбкой стояла очень нелёгкая жизнь. У Кости были глаза много повидавшего, ломанного и битого жизнью человека. Теперь его идиотские шуточки воспринимались мной, как попытка защититься от чужого праздного взгляда, от назойливого любопытства и оскорбительного поверхностного участия. Я всё пристальней всматривался в него. И у меня появлялось чувство, что он - настоящий мужик, а я только карикатура на мужской пол. Хотя до сих пор не знаю, не могу сформулировать, в чём это выражалось. Пока Костя гостил у нас, я мучился подобными размышлениями постоянно. Из-за него дважды в год перечитывал Джека Лондона. Для чего, для чего? Силился понять, чего же не хватает мне? Того, чего у Кости в достатке. Оля посмеивалась надо мной втихомолку. Не удивительно. Как только Вишня съезжал от нас, я напрочь забывал о своих терзаниях. Томики Джека Лондона отправлялись на самую дальнюю полку. В 91-м Костя приезжал к нам последний раз. Лучше бы не приезжал. Из-за него жизнь моя, такая устроенная, размеренная, гладкая, дала трещину. А может, трещина уже присутствовала, только я её не замечал, не видел.

Мы не хуже других выживали в конце 80-х, когда в Москве стало голодно. Обычно трудности закаляют, сплачивают. Во всяком случае, мне так казалось. Надо было просто стиснуть зубы и выжить. Ведь как-то выживали другие. Как, например, выживал Вишневецкий в своей геологоразведке? Всё кругом разваливалось. Многие рванули в эмиграцию. На периферии, говорят, зарплату иногда вообще по нескольку месяцев не платили, и есть нечего было совсем. В Москве-то ещё по-божески. Очереди, талоны, книжки москвичей. Совсем уж зубы на полку не клали. Ольга тогда сидела у телевизора и запоем читала прессу. Пыталась обсуждать со мной происходящее. Наши взгляды настолько не совпадали, что ничем хорошим обсуждения заканчиваться не могли. Ссорились? Нет, конечно. Оля всегда вовремя прекращала разговор. Но впечатление от наших дискуссий оставалось, как от настоящих больших ссор. Я считал, что Оля глупа. Женщина, за редчайшим исключением, не способна разбираться в политике. Её удел - кухня и посильная работа в каком-нибудь госучреждении. Чего это вы шипите, как разъярённая кошка? Я думал подобным образом десять лет назад Нет, больше. Мне бы тогда заметить, что жена становится чересчур самостоятельной. Нет же. Предпочитал думать: прикрикну, как всегда, и послушается. Хочется ей, дурочке, помитинговать, ну, пусть помитингует. Дома, на кухне. Вообще, вся эта заваруха - не наше дело. В верхах за власть дерутся, а у народа чубы трещат. Но в августе 91-го Оля побежала к Белому дому. Впервые за всю нашу совместную жизнь мы поругались, и она повысила на меня голос.

- Чёрт с тобой! - крикнул тогда я ей. - Иди, иди к своему Белому дому! И сдохни там! Тебе, как курёнку, голову свернут! Вас там всех перестреляют! Правдолюбка хренова!

Ольга замолчала. Взглянула на меня растерянно.

- Как ты груб, Павлик.

Да, я был зверски груб. А чему вы удивляетесь, Светлана Аркадьевна? Любой бы на моём месте... И Оля для меня тогда стала Ольгой.

Сначала я думал, пусть сходит, проветрится. Намнут ей в толпе бока, и вернётся, как миленькая. Но её не было. К вечеру у меня поднялось беспокойство. Сами посудите, холодно, периодически дождь идёт. События в Москве чудовищные, слухи чудовищные, а жена болтается неизвестно где. Начал обзванивать знакомых, собирать информацию. По телевизору одно сплошное "Лебединое озеро", по радио вообще ничего. Как-то люди узнают новости? То, что сообщали знакомые, повергало в ужас. Войска подняты по тревоге, в городе танки, БТР-ы. А её всё не было. Ночь прошла тревожно. К утру я находился в состоянии паники. Сам поехал к Белому дому искать Ольгу. Толкался там несколько часов, её не нашёл. Уйма народа. Вокруг говорили кошмарные вещи. Возникла необходимость обдумать происходящее. Понадеявшись, что Ольга уже вернулась, я поехал домой. И опять ночь провёл без сна. На третий день у меня началось душевное оцепенение. Сидел за письменным столом, вяло соображал, в какое отделение милиции обратиться за помощью, когда весь этот бардак закончится. Неуклюже врал по телефону тестю, знакомым, своим родителям. Ольга вернулась домой лишь к вечеру 22-го. Мокрая, грязная, усталая, в чужом плаще и старушечьих резиновых ботах.

- Потом, Павлик, всё потом. Сначала в душ, затем спать, - устало бормотала она.

Я так радовался, что она нашлась! Живая, невредимая. Однако, радость первых минут прошла быстро. Постепенно накатились возмущение и злость. Я тут переживаю, понимаешь ли, с ума схожу, ночей не сплю, чуть не поседел весь, пока она где-то шлялась. За завтраком я ей выложил то, что думал. Сказал? Нет, я орал на неё. О свободе она подумала, а о близком человеке, обо мне то есть? Обозвал Павликом Морозовым. Она пыталась защищаться, тем самым заводя меня ещё сильнее. Только пресловутые Павлики Морозовы предают своих близких. Почему именно с ним сравнивал? Да он как-то у всех на слуху тогда был. И вообще, пионер - всем пример. В данном случае отрицательный. Когда я выдохся, Ольга сидела тихо. Дослушав, вздохнула:

- Извини, Павлик. Я виновата. Действительно не подумала о тебе, о родителях. Извини.

И она опять стала послушной женой. Послушной - мягко сказано. Покорной. Я успокоился. А напрасно. Что произошло? Да, собственно, то, что не могло не случиться. Сейчас я уже не удивляюсь. Я поражаюсь лишь тому, что это не произошло значительно раньше.

Вишневецкий приехал к нам поздней осенью. Даже я беспокоиться начал. Не случилось ли чего? Полевой сезон давно закончился, а Костьки всё нет. Боялся поверить нечаянной радости. Друзья его нам весь телефон оборвали. Правда, в стране чуть не революция. Кто знает, чем занят Костя? Но всё-таки странно. Наконец Вишневецкий объявился. На несколько дней, по делам, как он пояснил. У меня вырвался облегчённый вздох, Ольга обиженно надулась.

Все дела по работе были улажены за два дня, но у Кости оставалось какое-то личное дело. Он повёл себя странно. Никаких телефонных звонков друзьям, никаких вечерних сборищ, никаких выходов за порог квартиры, разве по магазинам вместо Оли. Да в магазинах-то ничего не было. День его проходил следующим образом: он мерил своими журавлиными ногами наше жилище и, сосредоточенно насвистывая арию тореадора, ерошил волосы. Иногда он задумчиво рассматривал нас с Олей, словно решал в уме сложную задачу. Сие забавное зрелище я имел удовольствие наблюдать во второй половине дня, после возвращения с работы. И забавлялся, и озадачивался одновременно. Всё же терпение моё лопнуло, любопытство взяло верх и, стараясь не выдать чрезмерного интереса, я, как бы между прочим, спросил, что это за личное дело, приступить к которому у отчаянного Вишневецкого не хватает смелости.

- А-а-а... - ехидно протянул я, намереваясь пошутить. - догадываюсь. Ты хочешь жениться. Давно пора.

Брякнул наобум, попал в яблочко. Он здорово смутился, откликнулся:

- Это так заметно?

- В общем, нет, - снизошёл я. - Но кто же так женится? Ты ведь не делаешь ни шагу из дома. Вот когда я женился, то уж побегал. Ой, как побегал. Правда, Оля?

Не дождавшись от неё ответа, повернулся посмотреть, слышала ли меня жена. Она стояла в дверях комнаты с кухонным полотенцем и чашкой в руках. Поза напряжённая, неестественная. И такое жалкое, растерянное лицо! Смутные подозрения зашевелились в моей душе. Чего это она переполошилась? К Вишневецкому неровно дышит? Ощущение было мерзким, и я постарался прогнать его.

- А как зовут твою будущую жену?

- Лёка, - сообщил он. - Но я пока не знаю, согласится ли она выйти за меня замуж.

И пристально взглянул сначала на меня, затем на Олю. Оля опустила голову, ссутулилась и, повернувшись, медленно ушла в кухню. Тревога начала бить меня сильнее. Я не понимал, в чём дело, только чувствовал, всё уже не так просто, как пять минут назад. Попытался заглушить тревогу. Весело вопросил:

- Послушай, что ещё за Лёка? Где ты с ней познакомился? Ты ничего не говорил. Среди наших общих знакомых никакой Лёки нет.

От двери послышался глубокий вздох. Я обернулся. Это Оля пришла с кухни и встала на прежнее место. Костька улыбнулся:

- Ты ошибаешься, друг мой, Паша...

Оля перебила его:

- Костя! Не надо больше ничего говорить!

- Ошибаюсь? - я обратился к жене. - Складывается впечатление, что ты знаешь, кто она.

- Знаю. Но... лучше бы не знала.

- Да что же вы мне голову морочите? Тебе что, Оля, трудно сказать, кто это?

- Трудно, Павлик. И не считаю нужным.

- Всё какие-то тайны, секреты, - я переводил взгляд с жены на Костю и обратно. Видел, они оба понимают происходящее. Но я-то не понимал, не понимал! Оля внимательно глянула мне в глаза, честно предупредила:

- Пусть секреты останутся секретами, Павлик. Так будет лучше для всех.

- Нет, я хочу знать, - от раздражения у меня заломило правый висок, задёргалось веко. - Подумаешь, развели вокруг тайны Мадридского двора. Мне это не нравится, господа хорошие.

Костя, за минуту до того присевший на диван, вскочил. Переместился так, чтобы оказаться напротив меня.

- Ладно, хватит тайн, раз тебе это так не нравится.

- Костя! Не надо! - вскрикнула Оля. Она начала очень быстро краснеть. Причём, знаете, ненатурально, какими-то неровными пятнами.

- Надо! Надо! Сколько лет это будет продолжаться? Ты считаешь, я каменный, да?! - рассердился Костька. - В конце концов, давно пора высказаться. От разговора никуда не уйдёшь. Постой, не спасайся бегством, Оля, не поможет. Посуда подождёт, никуда не денется. Так вот, Паша, - это твоя жена.

- Я знаю, что это моя жена. Подожди... Ты хочешь сказать, что Оля и есть Лёка? - кинул взгляд на жену. Красные пятна на её лице стали сменяться бледностью. - Ты? Ты - Лёка? Вы оба с ума сошли?

- Нет, - Костя с интересом меня рассматривал. Словно необычное насекомое на предметном стекле под окуляром микроскопа. Я в раздражении отвернулся.

- Почему ты Лёка? Я понимаю, это производное от твоего имени. Только тебя так никто никогда не называл.

- Опомнись, Павлик, - Оля в недоумении вскинула брови. - Меня весь наш класс так называл. С лёгкой руки Кости.

Костя шагнул вперёд.

- Я её до сих пор так зову.

- Ни разу не слышал.

- А как ты мог слышать? - он весьма саркастически усмехнулся. - Ты ведь не обращал никакого внимания ни на Лёку, ни на меня. Весь в себе.

- Чего ради мне нужно было обращать на вас внимание? Я всегда был абсолютно уверен в ней. В тебе, кстати, тоже. А вы... вы оказались...

- Мы ничем не оказались, - оскорблено перебила Оля. И я воспринял её поступок, как очередной бунт на корабле. Вы уже по опыту знаете, Светлана Аркадьевна, мне трудно переносить женскую независимость. Оля никогда раньше не позволяла себе перебивать меня, всегда выслушивала до конца. Даже если я делал мхатовскую паузу, Оля дожидалась её окончания, не проронив ни слова. Вот так перебила она меня впервые за десять лет совместной жизни. Или за одиннадцать? Точно, одиннадцать. Это всё Вишня, его дурное влияние. Ну, погоди, друг любезный! Ты у меня поплатишься!

Оля всегда читала меня, как открытую книгу. Сразу поняла мои чувства. Заметила миролюбиво:

- Поверь, Павлик, Костя начал говорить о... в первый раз.

Я ничего не понимал. Сам себе представлялся идиотом. Все всё давно знают и понимают. А я вот - нет. Обманутый муж, прямо по пословице. Это злило необыкновенно, выводило из равновесия.

- Чего-то я не пойму. Ситуация - дурнее не придумаешь. Приезжает мой лучший друг и просит у меня руки моей жены. Нет, господа хорошие, я просто схожу с ума.

- Не паясничай, Павлик, - нахмурилась Оля. Она бледнела всё больше.

- А! У меня, значит, с головой в порядке? Ну, слава богу, успокоила. Костя, а ты часом не болен?

- Вполне здоров, - хмыкнул Костька. - Между прочим, руку твоей жены прошу у неё, не у тебя.

- Но она моя жена!

- А я хочу, чтобы она стала моей женой!

- Не можем же мы поделить её между собой?!

- Она не предмет. На две части не поделишь. Лёка сама должна решить: или остаётся с тобою, или уезжает ко мне.

- Куда к тебе?! Ты сам живёшь между небом и землёй. Кстати, в каком городе у тебя есть квартира? Или вы будете ночевать на вокзалах? В лучшем случае, у друзей. Или снимать квартиру. Нет, комнату в коммуналке. С любимой женщиной так не поступают!

Оля смотрела на меня с немым укором. Несомненно, вспомнила два года в съёмной комнате коммунальной квартиры, за которую, между прочим, платили её предки. Но мы были тогда молоды, верили, что с милым и в шалаше рай. То время безвозвратно ушло. И как по-другому я мог унизить соперника?

- С любимой женщиной так не поступают. Ведь ты её любишь?

- Очень.

- А она тебя? - я снова оглянулся на жену. Бледная, как белёное полотно. Никогда не подозревал, что можно бледнеть до такой степени. В гроб румяней кладут.

- Вот именно это я и хочу узнать.

- Не пойму я тебя, Костя. Значит, ты её любишь. И давно, осмелюсь спросить? В самом деле, не вчера же ты влюбился.

- Давно.

- Почему же я ничего не знал, не догадывался? Оля тоже? Ты ас маскировки?

- Тебе по статусу знать не положено. А Лёка знала.

- Нет, Костя, нет, - затрясла головой Оля. - Я не знала, честное слово.

- Догадывалась, - поправился он.

- Догадывалась? - ехидно потребовал я у жены подтверждения его словам. Она закусила губу и молча кивнула. Её честность иногда по-настоящему пугала меня. В нашей жизни надо хоть капельку гибкости иметь. Где-то соврать, притвориться, уйти от прямого ответа, перевести стрелки. Я не мог видеть её честные глаза. Снова обратился к Косте. Злость буквально душила меня.

- Значит, любишь ты её давно. Не со школьной скамьи случаем? Что же ты тогда на ней не женился?

- Дураком был, - прозвучал ответ. - Сначала дураком был, а потом поздно стало.

- Почему поздно? - я казался себе хозяином положения. Пусть, пусть жёнушка посмотрит, кто её действительно любил и кем на самом деле является Костька. Пусть полюбуется, с кем в мыслях мне изменяла.

- Мы, если помнишь, поженились после третьего курса. Просто она не любила тебя тогда. Иначе зачем ей приспичило идти за меня замуж?

Приспичило тогда не ей, а мне. И она это помнила хорошо. Начала было говорить:

- Но, Павлик, ведь...

- Помолчи! - рявкнул я, испугавшись, вдруг она напомнит мне правду. - Мне теперь трудно поверить, что ты не была его любовницей! Возможностей сколько угодно. Мне теперь трудно поверить, что не побежишь за ним, как мартовская кошка!

Это было жестоко. Я и сам не верил своим словам. Но они оба причинили мне боль. Расплатиться с Костькой той же монетой возможность пока не представилась. Зато я мог сделать больно ей, через неё достав Вишневецкого. Пусть страдают, как и я. Пусть страдают сильнее. За всё надо платить.

- Павлик, - слабо охнула Оля. - Как ты можешь?

Костя моментально взвился.

- Заткнись, ты! Друг любезный, муж обманутый. Если ты хоть раз ещё посмеешь обидеть Лёку... ты... я... не буду отвечать за себя и свои действия!

Ах, он, оказывается, до сих пор отвечал. Интересно как.

- И что ты можешь мне сделать? - я засмеялся. - Морду набить? Ну, давай. Вот он я. Хуже не будет, ибо ты сделал всё возможное. Даже больше. Испортил мне жизнь. Отнял женщину, которую я люблю.

- Ты любишь? - Костя плюхнулся на диван и захохотал.

Я посмотрел на него, и у меня родилась мысль, что Костька элементарно свихнулся. На почве любви. Только больной на всю голову сойдёт с ума из-за любви к женщине. Для нормального мужика дружба должна быть важнее любви. Мужская дружба - это святое. Вам, женщинам, никогда не понять. То, что я сам в глубине души много лет подряд не считал Вишню другом, значения не имело, поскольку никогда ему этого не показывал. А Оля? Неужели она не замечает свихнутость своего Костеньки? На секунду мне снова бросилась в глаза её ненормальная бледность. Белее листа финской бумаги. Вспомнил о её не совсем здоровом сердце. Тут же и забыл, с первыми словами Оли:

- Грязь какая, мальчики! Как вам не стыдно? Костя, прекрати, хватит!

- Нет, ты слышишь, Лёка? Он тебя любит! - Костя отдышался и зло, нервно спросил:

- Почему ты не захотел иметь детей от любимой тобой женщины?

- Откуда ты знаешь? - я свирепо рявкнул на жену. - Жаловалась, да?!

Оля не ответила. Она вцепилась в дверной косяк обеими руками. Жадно дышала, широко открывая рот. Точь в точь рыба, выброшенная на берег. Глаза - и те рыбьи, бессмысленные. Я не поверил увиденному. Обычный семейный шантаж. Что ещё? Правда, Оля никогда не опускалась до дешёвых трюков. Но всё когда-нибудь происходит впервые. Костя не видел Олю с её приступом. Он сверлил глазами меня. Ответил вместо неё:

- Ты несправедлив. Она никогда на тебя не жаловалась. Никогда и ни по какому поводу. Не в её натуре. Я сам видел, как вы живёте, как она несчастлива с тобой. А на счёт детей... Так я спросил её однажды. И она ответила, что ты беспокоишься о её сердце, что тебе дома необходима тишина и пока можно подождать с детьми. Куда дальше ждать?! Ей за тридцать. Через пару лет врачи вообще рожать запретят. Зная тебя, Паша, я сразу просёк - это не она, это ты не хочешь детей. Я даже радовался этому факту. Дети привязывают женщину к мужу крепче стального троса.

- Сколько интересного можно невзначай узнать о себе, - прокомментировал я и повернулся к Оле.

- Значит, ты несчастлива со мной?

Но ответа не ждал, страшно стало. Лицо Оли начало отливать в синеву. И губы синели на глазах. Ей явно не хватало воздуха. Время словно замедлило свой бег. Я видел, как она, точно при специальной киносъёмке, рапид, кажется, оторвала руки от косяка, нелепо взмахнула ими и начала падать. Надо было бежать, помочь. Можно было успеть. Но я не смог пошевелить ни руками, ни ногами. Конечности налились свинцовой тяжестью. То же самое, наверное, испытывала жена Лота, когда превращалась в соляной столб. Время всё тянулось, Оля всё падала. Пока не раздался треск сломанного стула. Это Костя, не глядя, отшвырнул его, прыгая к Оле. Дальше я наблюдал происходящее в нормальном режиме.

Костя успел вовремя. Подхватил её у самого пола, она не ударилась. Он на руках потащил её к дивану, ногой расшвыривал целые стулья, стоявшие у него на дороге. При этом так зыркнул на меня, что я покрылся холодным потом. Близко к жене не подпустил. Уложил Олю на диван. Начал трясущимися пальцами расстёгивать ей у горла домашний халатик. Лицо спокойное, сосредоточенное. Да я не обманывался. Две пуговицы он вырвал из халата "с мясом". Хороший, между прочим, халатик, Оле очень шёл.

- Открой форточку, - командовал Костя. - Двигай в ванную, неси мокрое полотенце. Намочи в холодной воде и отожми посильней.

Когда я принёс полотенце, Костька делал Оле искусственное дыхание. Видели когда-нибудь? Иной раз в фильмах показывают. Не рот в рот, а когда ритмично давят на грудную клетку. Вообще-то, я не знаю, как это правильно называется. Кажется, непрямой массаж сердца. Откуда Вишня это знал и умел, непонятно. То ли он делал, что нужно? Правильно ли делал? Мне и в голову не пришло. Он хоть массаж делал, а я - ничего. Выполнял его команды. Он вновь погнал меня из комнаты.

- Срочно звони в "скорую". Неси корвалол. Или валокордин, нитроглицерин. Что там у вас есть?! Должно же у Лёки что-то быть! Посмотри в холодильнике, в дверце. Кипячёной воды неси. Ещё кусочек сахара.

Звонок в "скорую" я сделал. Несколько раз набирал номер. Занято и занято. Пошёл искать лекарства. На кухне закурил. Возвращаться в комнату боялся. Слишком страшно. Успокаиваясь, сделал несколько затяжек, позаимствовав сигарету из Костиной пачки, лежавшей на столе.

- Где ты пропал? - крикнул из комнаты Костя. Но я не торопился. Сделал ещё пару затяжек. Пусть он считает, что я лекарства ищу. Потом затушил сигарету. Нашёл в холодильнике нитроглицерин. Действительно, в дверце. Налил в чашку тёплой воды из чайника. Прихватил два куска сахара. Понёс добычу в комнату.

Оля лежала с закрытыми глазами. Нос заострился. На лбу блестели капельки пота. Однако, синюшная бледность сошла. Кожа слегка порозовела. Костя сидел рядом с ней, на полу, и плакал. Прижимал её руку к своему лицу и плакал. Ну, не то чтобы плакал, а так... слышали выражение "скупая мужская слеза"? Ну, вот. У Кости их было целых четыре. Поровну на каждой щеке. Бегут две слезы одна за другой, а человек при этом ни звука не производит. И слёз не вытирает. Потому, что не стесняется их.

Плачущий Вишневецкий - картина невероятная, уже выше моих сил. И это человек, о мужестве которого знакомые сочиняли саги? Несколько минут я ошеломлённо наблюдал уникальное явление. Потом Оля шевельнулась, и я не без злорадства посоветовал:

- Сходи, умойся, истерик.

Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, наклонился к Оле. Она открыла глаза, некоторое время удивлённо нас рассматривала. Затем недоумение в её глазах пропало. Видимо, вспомнила происшедшее. Тихо шевельнула губами раз, другой. С усилием произнесла:

- Уезжай, Костенька. Уезжай, милый.

Ха! Он ещё и Костенька, ещё и милый! На меня она и глаз не скосила при этом.

- Но ты же его не любишь!

В интонации Костьки мне послышался нажим. Я стиснул зубы и с трудом удержался, чтобы не врезать ему ногой в ухо. Он продолжал сидеть на полу, боком ко мне. Очень удобно дать ногой в ухо. Я сдержался, с чем до сих пор себя поздравляю. Что вы на меня так смотрите, Светлана Аркадьевна? Даже самый интеллигентный мужчина при определённых обстоятельствах может озвереть. А я - не самый интеллигентный. Да-а-а...

- Ведь не любишь! - повторил Вишневецкий.

- Люблю, - уже более внятно выговорила Оля. Таким тоном! Вы бы слышали. Яснее ясного, кого она на самом деле любила. Отвернула лицо к спинке дивана и тихо всхлипнула. Настолько жалобно - я мигом пришёл в себя. Любовь - это хорошо, это прекрасно. Но не за счёт меня, не за счёт моей семьи. Никому не позволю её разрушать. В том числе лучшему другу. Хотя, какой он мне друг?

- Ты вот что, Костя! Орать здесь перестань. Видишь же: она больна, ей вредно нервничать, она не хочет тебя видеть.

- Неправда! - Костя вскочил, заметался по комнате, как слепой, тыкаясь в разные углы. - Лёка, ты лжёшь! Зачем ты лжёшь, Лёка?!

Я не удержался. Мне мало было уже полученной сатисфакции. Хотелось большего, окончательной победы, полного разгрома врага. Заметил ему самодовольно:

- Ты ошибся. Она любит меня. И зря ты затеял эту историю, после которой никогда не сможешь бывать в нашем доме и видеть мою жену.

Костя не откликнулся. Бросился к телефону. Хотел срочно заказать номер в гостинице. Мне не улыбалось именно сейчас оставаться с Олей один на один. Тогда придётся объясняться с ней начистоту. Я уже догадался о правде и не собирался её выслушивать. Мало ли что жена могла выдать мне по-честному? При Косте не станет, факт. Кроме того, "скорая" традиционно задерживалась, и если Оле опять плохо станет, то я не смогу оказать нужную помощь. Неотложку всегда приходится ждать долго. Самому? Не знаю, как, не решусь, растеряюсь в нужный момент. Оттого попытался изобразить сомнительное благородство.

- Не звони сейчас никуда, не дури. Всё же мы, как и раньше, друзья. И потом, уже довольно поздно. Ни билет на самолёт заказать, ни номер в гостинице.

- Чепуха. Переночевать смогу у Петровых. А билет мне вообще не нужен. Договорюсь со знакомыми лётчиками.

- Не дури, - повторил я. - Оля будет переживать, а ей это сейчас вредно.

- Чёрт с тобой, - махнул рукой Костя. Стал названивать знакомым лётчикам.

Через несколько часов все вопросы были решены, проблемы улажены. Оля спала в комнате на диване, изредка всхлипывая во сне. Мы с Вишней перед сном курили на кухне. Выпивали по маленькой для разрядки напряжённости. И с горя, как говорится. У обоих имелась одна и та же причина. Только после первой рюмки я по-настоящему почувствовал, насколько издёргался и устал за прошедший вечер. Да, я оказался победителем в неравной схватке, но таковым себя не ощущал. Горек вкус иной победы. Тем не менее, мог проявить снисходительность к Вишне, которой тоже, кстати, не находил в себе. Я сыграл. Сыграл усталость, печаль, доброжелательность. Получилось хорошо. Костя ничего не заметил, не понял.

У нас с ним состоялся тот разговор, который между мужчинами допускается лишь за рюмкой, в определённом градусе подпития. Мы не были сильно пьяны. Однако, и трезвыми не были. К началу разговора хлопнули полбутылки за Олино здоровье. Без закуски.

- Может быть, ты теперь мне связно объяснишь, как, что и почему?

- Да что объяснять? - Костя потянул из пачки сигарету.

- Всё. Всё объясни. С начала и по порядку.

- Объясни, - передразнил он и задумался. - Да разве можно объяснить? Нравилась мне твоя жена. С самого начала нравилась. Она тогда тебе женой не была, если помнишь. В десятом классе. Но почему-то казалось, что не это главное. Целая жизнь впереди с кучей удовольствий. Любовь подождёт. Не к спеху. Наверное, так казалось, потому что я Лёке нравился больше, чем она мне.

- Врёшь!

- Зачем мне сейчас врать?

- Для самоуспокоения.

- Разве что... - Костя улыбнулся снисходительно. Сразу стало ясно - он не врёт. Кажется, именно за правду я его возненавидел.

- Она бегала за мной. По-своему, разумеется. Полшколы об этом знало. Один ты не замечал, поскольку вечно был чем-то или кем-то увлечён. В десятом классе, если не ошибаюсь, это была Танечка Столярова?

- Ты ещё детский сад вспомни. Ну, так что же Оля?

- Она назло мне выбрала тебя. Помнишь выпускной вечер? Нет? Ты вспомни. Тогда и выбрала. Почему-то непременно тебя. Я действительно разозлился. Не хотел знать вас обоих. Меня тошнило от той игры, которую вела Лёка. Вернее, я тогда думал, что это игра. Как малыши в песочнице, право слово. Злость, кстати, быстро прошла. Не до вас стало. Много разных новых впечатлений навалилось: универ, группа, первые выезды в поле, девчонки. Ага, и девчонки тоже. Куда без них? В нашей общаге царила свобода взглядов на отношения полов. Нужно было и через это пройти. Я в общаге почти каждый вечер просвещался. Меня тогда к юбкам очень тянуло. Иногда я Лёку вспоминал. Как-то по-хорошему вспоминал, тепло, душевно. Увы, она не казалась той девушкой, какая мне нужна. Не та, не единственная. И я не искал с ней встреч. А если учесть её чувства ко мне, встреч я не только не искал, наоборот избегал всячески. Мы и с тобой ведь почти не виделись. Я и подумать не мог, что ты наконец увлёкся по настоящему. И, по закону подлости, увлёкся ею. Время бежало, бежало. Я всё куда-то бежал вместе с ним. Вдруг - ваша свадьба. Я словно споткнулся на бегу. Поражён был до глубины души. Значит, она не играла. Значит, я её неправильно понял. А как похорошела. И замуж выходит. Поражался не столько её выбору, сколько вообще замужеству. Да ещё раньше, чем я женился. Сильно зацепило. До того момента для меня само собой разумелось, что она навсегда останется в девках, и до гроба будет любить одного меня. Вдруг такой абзац. Я был влюблён в неё - это ясно. Просто раньше себе отчёта не давал. Бегал, гулял и подсознательно был уверен: меня при любой ситуации ждут, при любых обстоятельствах и на любых условиях примут, если приду. Не ждали, однако. Весь вечер на вашей свадьбе я ругал себя последним дураком. Прошляпить такую девушку! Мои подружки ей в подмётки не годились. Я ненавидел себя, тебя, её. Особенно себя и тебя. Когда провожал вас, еле сдерживался. Честное слово, в ту ночь я вполне был готов убить тебя.

- И ты мне так спокойно об этом говоришь?

- Ты же просил объяснить. Я объясняю. Мне, между прочим, приходилось постоянно отгонять разные хмельные мысли. Тебе приходилось? То-то. Нелёгкое занятие, доложу я тебе, брат. Почему именно я оказался третьим лишним? Почему её мужем стал ты? Почему я элементарно не переспал с ней в то время, когда она была влюблена в меня? Картины одна другой безобразней бесконечно прокручивались в голове. Нет, не болезнь, Паша. Совсем другое. Тебе не понять. Ты одиннадцать лет был счастлив, а я - нет. Поэтому всё помню. До слова, до жеста. У меня внезапно пропала уверенность в себе. И, провожая вас, я не решился что-нибудь предпринять.

- Уверенность или самоуверенность?

- А как хочешь, так и считай. Без разницы. Да и что я мог сделать? Ты же знаешь Лёку. Всё кончилось, едва начавшись. Надежды не было. Помнишь, у Булгакова Мастер говорит, что любовь поразила его, как финский нож? Я испытал нечто похожее. Немного иначе, правда. Из-за отсутствия надежды любовь вошла в меня гвоздём. Намертво засела в сердце. Вы начинали свою семейную, тогда казалось, счастливую жизнь. Мне оставалось пугать кошек в ночных переулках и стоять под вашим окном. Будь уверен, два этих дела творились добросовестно и достаточно долго. Дальше были самоуговоры, самобичевание. Не слишком помогало. С немалым трудом и не сразу взял себя в руки. Госэкзамены отвлекли, да. На какое-то время удалось забыть о вас. Но в ожидании распределения лихорадка началась сначала. Я не остался на кафедре, как мне предлагали, я сбежал. Сперва в Сибирь, потом ещё дальше. Тогда казалось, что исчезнуть из Москвы - единственный способ излечиться. По принципу "с глаз долой - из сердца вон".

- И? Силы воли не хватило?

- Почему? Расстояние и время действительно лечат. Насколько это возможно. Я считал, что вылечился. Кроме того, первый год работы - это тебе не фигли-мигли. Приехал в партию баловень, дамский любимчик и балбес. Дрянью я был порядочной. Мне всегда всё легко давалось. А в поле надо вкалывать по-настоящему. Видимостью бурной деятельности и личным обаянием не прикроешься. В поле ты как на ладони. У меня порой доходило до предельного отчаяния. Вот вы все с ума посходили из-за истории с медведем. А мне до сей поры за неё стыдно. Это же последним кретином надо быть, чтобы так попасть, как я попал. И в холодной воде торчать, брюхом на топляке, замерзать и ничего не делать - глупее не придумаешь. Мог ведь плыть. Не-е-ет, у меня от страха не только руки-ноги, но и мозги переклинило. Неделя в тайге тоже по собственной дурости. Начальнику партии из-за меня столько доставалось - ой-ой-ой. Кстати, все россказни про меня - настоящие россказни. В действительности эти истории иначе выглядят. Некоторые - не лучше, чем приключение с медведем. И за многие из них стыдно. Одно утешает. Я таки каждый раз преодолевал свою паршивую натуру. Вообще, нужно было многое ломать в себе, жечь калёным железом. Видишь? Я честен с тобой. В нашей партии меня не слишком жаловали. За многие грехи, особенно за трёп.

- Это и теперь за тобой водится.

- А без шуток жить скучно. Тогда, несмотря на весь мой трёп, жилось мне совсем не весело. Борьба за уважение людей тяжко давалась. Москва с её проблемами отодвинулась, почти забылась. И вдруг умер отец. Я приехал сюда. Отец умер, с работой туфта, Маринка на меня наехала, без дома оставила. Вся моя борьба показалась бессмысленной, никому не нужной. Сломаться, Паша, легко. Деньги у меня по тем временам имелись хорошие. Коньяк на московских прилавках вполне... ничего себе. За каким чёртом ты нашёл меня тогда на бульваре?

- Благодарности от тебя, Вишня, сроду не дождёшься. Спасибо скажи. Попал бы по пьяни под случайный мотор и всё, поминай, как звали.

- Может, мне этого хотелось? И, кстати, не хотелось тащиться к вам. Чтобы Лёка меня таким увидела? Пьяный, небритый, грязный, несчастный своим одиночеством и никчёмностью.

- Чего ж потащился?

- Не устоял перед соблазном. Очень Лёку хотел увидеть. Я ведь и на бульваре за тем оказался. Кто-то из ребят сболтнул, что периодически по вечерам её там видит. Я и попёрся. Так... издалека посмотреть.

- А перед тем выпил для храбрости? Да на старые дрожжи? Так я и думал. Увидел бы ты её, как же. Держи карман шире. Ты меня у самого своего носа разглядеть не мог. Ладно, ладно, не ершись. Ответь на один вопросик. Давно хотел у тебя узнать, что тогда сделала Оля? Почему ты бросил пить? Я два дня старался. Ничего не получилось. Она за двадцать минут тебя в порядок привела.

- Ну, не за двадцать, конечно, минут, но... Очень просто, на самом деле, без хитростей. Привела в ванную, поставила перед зеркалом и сказала: "Посмотри, свинья, на кого ты стал похож! Тряпка, не мужик". За точность сейчас не поручусь, а смысл примерно такой. Как кипятком обварила.

- Значит, спасла тебя своим презрением?

- Не мгновенно, но помогло. Тебя она таким способом не лечила?

- Повода не давал.

- Тогда ты не поймёшь.

- Интересно, чего?

- Моей благодарности. За презрением последовало так много настоящего тепла. Любви, если хочешь. Протянулась такая доброжелательная рука... Одинокий и одичавший мужик, каким я был в то время, не смог оттолкнуть эту руку. Всем естеством к ней потянулся. И не смог не полюбить. Не только как женщину. Как человека, прежде всего. Я понял, что полюбил Лёку, когда уезжал. Понял, что это настоящее, навсегда, на всю жизнь. Другую уже не полюблю. Надеюсь, разницу между "влюблён" и "полюбил" просекаешь? Почти два года я терпел. Не вылезал из экспедиций. Хватался за самое трудное. Делал себя достойным её. Не выдержал, дал слабину. Смертельно хотел её видеть. Напросился к вам в гости. Знал - не откажете. Знал так же, что не должен ехать. И приехал. Уже потом догадался разбить свой отпуск на две части. Таким образом, мог видеть Лёку не один, а два раза в год. Мне, в принципе, хватало. Ещё письма. Какие она мне писала письма! Ты-то писать ленился. Или не хотел. А у меня ближе вас никого не было, Маринка не в счёт. Я перечитывал письма Лёки постоянно. Обдумывал. Носил их под рубашкой, на груди. Чтоб никто не видел, не смеялся. Специальный непромокаемый мешочек для них сшил. Собственноручно. Зря ухмыляешься, Паша. Ты ведь сейчас меня мысленно с собой сравнил? А мне уже давно не стыдно. Любовь стыда не ведает. Нормальный мужик такие вещи с полпинка просекает. Письма Лёкины я больше не прячу.

- Неуели ты так никого и не нашёл?

- Ты имеешь в виду женщину? Отчего же. Женщины у меня были. Не без греха я, это верно. Чего ты хочешь? Не больной, не малохольный. Нормальный молодой мужик. И, собственно, не из последних. Только... чем дальше дело заходило, тем меньше было женщин. Настал день, когда я не смог ей больше изменять.

- Ты говоришь так, будто она твоя жена, не моя.

- Прости, Паш, иначе я её себе не представлял. Жена и всё тут. Мне иногда по ночам мерещилось... ну... что Лёка со мной. В такой жар, доложу тебе, бросало, пот ручьями лил. Я и жил-то от встречи до встречи. Хоть куце, но счастлив. Большего у судьбы просить не смел. Разве, почаще бывать в Москве. Но с каждым новым своим приездом видел: она несчастлива с тобой. По моей, Паша, вине. И по твоей.

- Хорошо, ответь, в чём ты меня винишь? Что во мне не так? Чем я плохой муж?

- Ты к ней давно равнодушен. Эгоист махровый - вот кто ты.

- Я?

- Конечно. Её же на руках носить надо. А ты? Подай, убери, пошла вон. Привык к ней. Привык как к полезной, красивой, может быть, очень необходимой, но вещи. Вещи, понимаешь? Она ведь цепляется за тебя. Неужели не видишь? Она так хотела иметь ребёнка. Надо же бабе кого-то любить. Отказать ей в естественном, положенном от природы - садизм. Ты садист, Паша! Видел бы ты, какими глазами она на улице провожает мамаш с колясками. У нас с ней непременно родились бы дети. Двое. Нет, лучше трое. Это, Паша, вершина любви. Без них ты не совсем человек.

- Ты в сторону не увиливай, мечтатель.

- Я увиливаю? Я когда приезжал к вам - это было настоящее счастье. Лёка встречала такой откровенной радостью, таким сияющим взглядом. У меня с первой минуты начинала кружиться голова. Но, между нами говоря, так бы и дальше шло.

- Если бы?

- Её последние письма. Внешне они обычные, благопристойные. А подтекст... Как будто она кричать начала: "Увези! Увези меня!" Я не выдержал. Или сейчас, или никогда. Сорвался, приехал за ней.

- Ты на крыльях любви примчался, а она тебя гонит, - саркастически заметил я, успевший устать от его исповеди. Сентиментальные страсти-мордасти никогда не понимал. Любому надоест слушать про чужую любовь. Чужая драма, она всегда чужая.

- Что ж, старик, это её право - гнать. Я перед ней виноват. Пренебрёг в своё время, теперь расплачиваюсь. Спасибо, что ей от меня чего-то ещё хочется.

- По-моему, лишнего ты, друг любезный, накрутил. Развёл розовые сопли в сахарных кружавчиках. И у меня случилось помутнение в голове, и я был влюблён. Но тогда мне было едва за двадцать, а не за тридцать. Мальчишка. Сейчас-то мы повзрослели. Должны вести себя соответственно.

- Что ж, старик, кому как в этой жизни фарт подошёл. Видно, я до конца буду влюблён в неё, как мальчишка.

- Заладил, как попугай "ну, что же, ну, что же". Тебе не семнадцать. И ты ничего не получил, ничего не выиграл.

- Ошибаешься, Паша. Выиграл, много чего. Любовь её выиграл. С этим можно жить. Ой, как можно жить.

- Она не любит тебя! Не любит!

- Если тебе удобней думать, будто она меня не любит, думай на здоровье. Спорить не буду. Но отказывать себе в единственном, что осталось, глупо. Я теперь знаю правду и намерен наслаждаться ей.

- Чёрт с тобой, - обозлился я. - Наслаждайся, чем хочешь: правдой, кривдой. Я прошу тебя об одном - никогда больше не приезжать, не писать, не звонить, не искать встреч с Олей, вообще, никоим образом не напоминать ей о себе.

- Вот этого ты мог не говорить. Зря беспокоишься. Не дурее некоторых.

Наш разговор завершился. Костя по-новой закурил. Я отправился спать. Постелил себе на полу у окна. Долго не мог заснуть. До самого рассвета ворочался с боку на бок. С одной стороны, неудобно, жёстко. Как Вишня раньше мог по две недели кряду спать у нас на полу в кухне? С другой стороны, мысли покоя не давали. Курить, тем не менее, не ходил. К чему беспокоить Вишню? Впрочем, он, кажется, тоже не спал. Периодически с кухни доносились скрип раскладушки, купленной специально для Костьки, разные шорохи, вздохи. Да-с, в тугой узел завязала нас судьба. Можно ли развязать? Или методом Кости действовать? Рубить с плеча по примеру царя Македонского. Мысли вертелись, вертелись в голове. Сон свалился на меня, когда за окном начало светлеть небо.

Проснулся перед обедом. Столь же внезапно, как и заснул. Оля лежала на диване, всё ещё под одеялом. Не спала. В одной руке сжимала половинку листа в клеточку. Другой рукой перебирала лепестки цветов. На табуретке возле дивана, там, где вчера стояла чашка с водой, сегодня лежал букет белых садовых ромашек. Любимые цветы моей жены. Разумеется, от Кости букетик. Больше некому. Где он их достал поздней осенью, да ещё в 91-м году, когда и хлеба иной раз не купишь? Главное, когда успел? Так и осталось для меня загадкой. Тринадцатый подвиг Геракла. Чистый фокусник. Торгаш. Цветочками любовь покупает. Что до бумажонки в руке у Оли, то мне сначала неинтересно было. Дураку ясно, записка. Оля до ночи не выпускала её из рук. Сжимала в кулаке. Потому меня любопытство разобрало. Дождался, когда супруга уснёт, подошёл на цыпочках и взял записку. Она и во сне её крепко держала. Пришлось ей тихонько пальцы разгибать. Ничего особого не обнаружилось. "Я тебя люблю". Всё. Без подписи даже. Первый мой порыв - выбросить. Посмотрел на спящую жену. Она за прошедшие сутки осунулась. Под глазами синячищи во какие. Ей накануне здорово досталось. Вспомнил, что проспал до обеда и не вызвал Оле врача. Огорчать её дальше не захотел. Вложил записку обратно ей в руку. Пальцы Олины моментально сжались, приклеились к ненавистной мне бумажонке. Она вздохнула во сне. Облегчённо так. За это я возненавидел Костьку в два раза сильнее, если только можно было ненавидеть сильнее. Уехал навсегда и любовь её с собой увёз.

Чуть позже мне показалось напрасным моё волнение. Кошмар закончился. С завтрашнего дня начнётся нормальная семейная жизнь, какой у нас давно не наблюдалось. Мне обязательно станет хорошо, спокойно и радостно.

То, что началось со следующего дня, вряд ли можно назвать не только нормальной семейной жизнью, но и семейной жизнью вообще. Оля проболела две недели. Когда выздоровела, её никто не мог узнать. Я первый. Энергия, раньше бившая из неё ключом, исчезла непонятно куда. Любительница поболтать, жена вдруг замолчала. Стала тихой до тошноты, пришибленной. Абсолютно послушной. Есть один детский фильм-сказка - "Марья-искусница". Не смотрели? Оно и понятно. Вы из другого поколения. Периода "Электроника". В той сказке про Марью-искусницу главная героиня зачарована и повторяет одну и ту же фразу "Что воля, что неволя - всё равно". Эта фраза плакатными буквами высвечивалась на лбу моей жены. После работы она еле плелась домой. Перестала ходить в гости, в театры, на выставки. Времена, правда, на дворе стояли тяжёлые, не до выставок. Требовалась перестройка взглядов, приспособление к новым условиям. Приходилось учиться зарабатывать деньги. А цены росли очень быстро. Рубль обесценивался в несколько раз быстрее. Оля, тем не менее, бросила прирабатывать шитьём. Она приходила с работы, кормила осточертевшим дежурным ужином под названием "макароны с сосисками", мыла посуду, кое-что делала из домашней работы. После забиралась с ногами на диван, сворачивалась калачиком и смотрела либо в стену, либо в окно. Могла так лежать часами, не реагируя на телефонные звонки, на визиты знакомых, на меня.

Поначалу я не придавал серьёзного значения её поведению. Человеку нужно время прийти в себя после значительной встряски, после болезни. Но однажды вечером, готовясь к урокам, я внезапно ощутил у себя за спиной пустоту. "Наверное, вышла куда-нибудь тихонько", - подумалось мне. На всякий случай обернулся. Оля по обыкновению последних дней лежала на диване и смотрела в окно. Картина вполне мирная. А мне сделалось страшно. Я присмотрелся к жене и понял, почему. Её взгляд. Он казался страшным. Он не был направлен на конкретный предмет. Взгляд в никуда. Тяжёлый и одновременно пустой. Я в полголоса позвал: "Оля". Она не услышала. Позвал громче, ещё громче. Безрезультатно. Её не было рядом. С тех пор не раз я сталкивался с её "отсутствием".

Я пытался заставить Олю лечиться. Без всякого толка. Когда болит душа - врачи бессильны. Мне было понятно, что именно душа болит у неё. Но от чего? Не понял. Да если честно, то и не хотел понимать. Если она любила Костьку, зачем осталась со мной? Он же звал. Не пошла. Чего теперь-то страдать? Сама решала, сама себе постель стелила.

Скоро поведение жены стало раздражать меня. Не женщина - графские развалины. Я начал себя накручивать. Ведь она виновата передо мной. Она допустила ту глупую историю в нашу жизнь. Она писала Костьке письма, в которых любила его. Она радостно встречала моего врага в моём собственном доме. Она... всё - она. Почему же я чувствовал себя виноватым? Почему она повела себя так, словно виноват я? Накручивал себя со вкусом, методично, доходя до состояния, когда не мог остановиться, срывался, кричал на жену. Представьте, испытывал облегчение. Она по-прежнему терпела, позволяла себя оскорблять. Но если раньше семейные сцены выносила со спокойствием уверенного в себе человека, с чувством собственного достоинства, то теперь её молчание походило на поведение загнанного, смертельно перепуганного зверька. Она научилась вздрагивать, неожиданно увидев меня или услышав мой голос.

Не известно, к чему бы мы пришли в итоге. Я начинал подумывать, а не развестись ли мне? Оля создала невыносимые условия для совместной жизни. Но тут судьба выкинула очередной фортель, и Оля ушла от меня.

Как-то я задержался на работе дольше обычного. У нас сначала был педсовет, потом профсоюзное собрание. Домой пришлось возвращаться поздно. К моему удивлению, Оля не лежала в привычной позе на диване. Она металась по квартире, хватая какие-то вещи и бросая их на пол. Лицо её опухло от слёз, руки дрожали. Она не то скулила, не то подвывала. В квартире наблюдался форменный бедлам, совершенно очевидно сотворённый ею. На полу лежали оба наших чемодана с открытыми крышками. Возле чемоданов неопрятной кучей валялись бельё, обувь, сумки, тряпки. Зато книги были увязаны тремя аккуратными стопками. Ничего себе фокусы! Приходишь домой уставший, голодный. И на тебе. Естественно, я разозлился. Спрашиваю:

- Что происходит? У тебя тут Мамай войной прошёл. Ашхабадское землетрясение.

Она и внимания на мои слова не обратила. Продолжала метаться. Вдруг споткнулась, с размаху села на пол и тогда зарыдала. Угу, истерики мне не хватало для полного счастья. Я поднял жену с пола за ворот халата, встряхнул и прикрикнул:

- Ну, что случилось? Ядерная война началась? Архангелы страшный суд возвестили? Что с тобой?

Она вырвалась из моих рук, отошла к окну. Стоя ко мне спиной, всхлипывая, икая, враждебно заявила:

- Я ухожу от тебя, Паша.

Паша! Паша, а не Павлик! Раньше она никогда не называла меня так. Я обеспокоился, сами понимаете. Но пока ничего не понимал.

- Что?

- Я ухожу от тебя.

- Куда? - мне казалось, это происходит не со мной, с кем-то очень похожим на меня, а сам я наблюдаю катастрофу в моей жизни со стороны.

- Сегодня утром пришла телеграмма от Серёжи Дмитриева. Ты уже на работу ушёл. Ты помнишь Серёжу Дмитриева? Ты должен его помнить. Рыжий такой. В веснушках весь. И руки в веснушках.

Она повернулась ко мне, смотрела с непонятной надеждой. Я совсем запутался. Причём здесь Дмитриев? Почему я должен помнить какого-то Дмитриева? Мне вообще этот рыжий приятель Костьки никогда не нравился. Оля не стала дожидаться, пока я соизволю вспомнить. Слёзы текли у неё по лицу градом. Она вытирала их обеими руками, слизывала с губ. Продолжила так, словно я знал, о чём речь:

- Большая очень телеграмма. Костя при смерти.

Машинально взяла с подоконника грязное полотенце, которым я утром протирал свой "дипломат" и забыл положить в корзинку с грязным бельём. Промокала этим полотенцем слёзы. Бр-р-р! Меня всего передёрнуло.

- Ты не понял?! Костя умирает!!! - закричала мне.

Никогда прежде не замечал в Оле склонности к мелодрамам. Потому сейчас её поведение показалось мне плохой игрой дешёвой актрисы. Может, она в рассудке повредилась?

- Мне самой не всё понятно, - запинаясь, пояснила Оля. Она видела по моему лицу, что я ей не слишком верю. - Серёжа телеграмму составил бестолково. Какое-то дерево, какой-то ураган. Дерево свалилось, придавило Костю, и Костя умирает. Ну, вот, я еду к нему.

Она опять заплакала.

- Зачем? - тупо спросил я. Ещё как следует не разобрался в творящемся у меня внутри, но уже начинал постигать - происходит не глупый розыгрыш, не пошлая шутка. Подобными вещами не шутят.

- Боже мой! - вскинулась Оля. - Как ты не понимаешь?!

Я пожал плечами.

- Действительно не понимаю. Например, чем ты можешь ему помочь? Косте, естественно, не этому вашему конопатому... Дмитриеву. Тебе, с твоим больным сердцем, ехать к чёрту на куличики не стоит. Можешь не выдержать, сердчишко подведёт. Кроме всего, если Костя и впрямь, как ты говоришь, при смерти, то ты можешь не успеть. Вдруг он умрёт раньше, чем ты до него доберёшься? Да и зачем? Попрощаться? А хоронить его - вовсе ни к чему тебе такие потрясения.

- О, боже! Что ты за человек?! - простонала она, сцепив зубы, и, видимо, едва сдерживаясь. - Как ты до сих пор ничего не понял?!

- Чего не понял? - сыграл я под дурака. Хотя всё уже давно понял и ничему не удивлялся.

- Я люблю его. Понимаешь ли ты? Люблю. Его, а не тебя. И всю жизнь любила.

- Тогда проваливай к нему! - заорал я, теряя терпение. - Проваливай! Только назад не возвращайся. Не приму. Хороша, нечего сказать. Да ты овдовеешь раньше, чем успеешь стать его женой.

- Не кричи, - неожиданно тихо попросила она, разом успокаиваясь. - Что бы ни случилось, я не вернусь.

И я почувствовал - это правда, она не вернётся. Лишь тогда осознал, насколько серьёзно происходящее. Испугался по-настоящему. Начал уговаривать:

- Оль, ты что? Ну, что ты? Всё устроится. Всё будет хорошо, вот увидишь. Костя непременно выживет. Ему всегда чертовски везёт. Повезёт и сейчас. Только не уезжай. Я тебя прошу, я тебя умоляю, не уезжай! Хочешь, на колени встану?

Подошёл к жене, обнял. Попытался погладить её по голове, по плечам. Бесполезно. Она вывернулась из моих рук, отскочила в сторону. Краснея, закусив губу, отводя глаза, выпалила:

- Слишком поздно, Паша. Всё равно уеду.

- Лёка! - снова закричал я.

- Не называй меня так. Права не имеешь.

- Хорошо, - вздохнул я. - Не буду. Не заводись. Ты поезжай к нему, выхаживай, сколько нужно. Но прошу тебя, не торопись с решением, возвращайся назад. Мы забудем прошлое. Начнём с начала, а?

- Мы уже пытались начать заново. Не получилось.

- Это всё ты, ты не хотела.

- Можешь, сколько твоей душе угодно, обвинять меня. Да, да, все обвинения твои принимаю. Виновата. И не оправдываюсь.

- Ты... не вернёшься?

- Нет.

Она больше не плакала. Она стала похожа на себя прежнюю, ту, до замужества. Решительная, уверенная. Непонятная метаморфоза. Точно карнавальный наряд сбросила. Вы, женщины, так умеете перестроиться. Буквально, в один миг. Меня озарила спасительная идея:

- Но тебе ещё нужно купить билет. Где ты возьмёшь столько денег? Поезда раз в неделю ходят.

- Допустим, чаще. Не суть важно. Ничего не нужно, Паша. Я по методу Кости. Уже звонила Петровым. Они договорились с лётчиками. Самолёт сегодня вечером. К утру я должна быть на месте.

- А договориться на работе?

- Договорилась.

Швыряние вещей закончилось. Оля умылась, причесалась, напилась чаю и деловито собралась в короткое время. Перезвонила Петровым, уточняя ряд деталей. Встала на пороге. Чемоданы, связанные за ручки - через плечо. В руках книги, сумка. Помочь себе не позволила. Сказала, на улице её ждут. Стояла спокойная, сосредоточенная. Куда подевалась растерянная, зарёванная женщина, хотелось бы знать? Преображение, для которого я, по всей видимости, послужил катализатором, свершилось. На пороге стояла новая, незнакомая Оля. От недавней истерики лишь припухшие, покрасневшие веки. Окинула взглядом комнату. Прощалась. Полагаю, с прежней жизнью прощалась, с прежней собой. Грустно усмехнулась мне. Ни звука при этом не проронила, губами не шевельнула. Слегка кивнула, подняла гордо голову, повернулась и вышла. Из моей жизни вышла. Вошла в мою жизнь решительно и ушла так же.

Я не помню, сколько простоял перед закрытой дверью. Жизнь рухнула. Ничто больше не имело значения. Первые сутки самые тяжёлые, поверьте мне, Светлана Аркадьевна. Самые тяжёлые. Оцепенение сменилось бешенством. Я бил посуду, ломал вещи, рвал шторы. Бешенство сменилось злостью, злость - бесчувственностью, равнодушием. Я принял твёрдое решение вычеркнуть Олю из души, из памяти. На третьи сутки так решил. На четвёртые, пятые, шестые - пил. Пил до полной отключки сознания. На работу не ходил. Сказался больным. Утром начинал и заканчивал, когда сознание меркло. Потом увидел себя в зеркале. Побрёл, извините за подробности, в туалет и случайно глянул в зеркало. Рожа отёкшая, глаза мутные, недельная щетина. Точь в точь, как Вишневецкий тогда на бульваре. Одно воспоминание потянуло за собой другое. Вспомнилось, что у Вишни в те времена дела обстояли много хуже. Вспомнился рассказ, как Оля от пьянства его лечила. Я презирал Костю за слабость. Весь из себя благополучный, разве я мог его понять? А сейчас понял. Решил: не буду опускаться. Не свинья. Аз есмь человек! А раз человек, то и вести себя должен по-человечески. Привёл свою драгоценную персону в порядок, протрезвел. Позвонил Петровым узнать, как добралась Оля, как там с Костей? Вовка Петров то ли ничего не знал, то ли не захотел рассказывать. Говорил со мной сухо, осторожно. После него Танечка на минуту взяла трубку, успела шепнуть, мол, Оля добралась нормально, замёрзла только в дороге, что очень тяжело, правда, все надеются на лучшее. Я хотел узнать, какое содержание имеется в виду в слове "тяжело". Не получилось. Танечка повесила трубку.

Я остался один. Обнаружилось, что кроме Вишни, друзей у меня не было. Жены не было. Вокруг - пустыня. Начинать жизнь заново? Для чего? Довольно скоро я перестал чувствовать боль. Внутри всё одеревенело. Ремонт в квартире, конечно, сделал. Обои переклеил, мебель передвинул. Оля вещи свои сразу забрала. Вся уехала. Даже записочки с дурацкими стишками увезла. Что за стишки такие? А это она первые года три нашей совместной жизни по всякому поводу сочиняла короткие стишочки. Неуклюжие. Зато смешные и очаровательные. Писала их на листочках из блокнота, прикалывала в разных местах квартиры. Вот, к примеру, одно помню. Это мне наказ:

Люстру вымой, пыль сотри,

Приберись и не сори.

Везде эти записочки вешала: на кухне, в комнате на шторах, на дверях. Выбрасывать потом записочки ей было жалко. Она их складывала в большую железную коробку из-под печенья. Когда уезжала и коробку забрала. Я где-то слышал о соответствующей примете. Мол, нельзя ничего забывать, иначе вернёшься. Это про больницу? Ну, не знаю. Вас, женщин, не поймёшь. Помню? Конечно. Я ничего не забыл. Но и чувствовать перестал. Костя был прав, сказав, будто расстояние и время лечат, насколько это возможно. Он во многом оказался прав. Через два года я с оказией послал Оле письмо, просил развода. Она ответила согласием. Дескать, сделай всё сам. Поскольку приезжать она не собиралась, пришлось разводиться через суд. И всё, больше я ничего толком не слышал ни о ней, ни о Косте. Через десятые руки дошло, что он выжил. Инвалид, вроде, полный, лежачий. Но это не точно. Общие наши знакомые меня избегали, разговаривать не хотели, информацией не делились. С тех пор прошло больше десяти лет. Недавно моя мама видела Олю с Костей. Возле здешней поликлиники. То есть недалеко от нашей школы. Как недавно? Года три назад. Я, видите ли, их ищу теперь. Посмотреть. Увидеть их хочется. Я ведь с тех пор многое понял. Надеюсь, сильно изменился. Между прочим, женщин стал бояться, как огня. Видите, я перед Вами раскрылся. Прямо скажем, на изнанку вывернулся. Это, чтоб вы на меня не обижались и о себе плохо не думали. Причина не в вас. Думаю, вам не очень приятно было выслушивать мою исповедь. Полагаю так же, вряд ли у нас с вами после моей исповеди что-то может получиться.

Павел Николаевич замолчал. Выдохся. Молчала и Светлана. А что тут скажешь? Чистосердечное признание Дубова сначала переварить надо.

На востоке быстро светлело. Ложиться спать не имело смысла. Скоро повыбираются из палаток ученики. Нехорошо получится, если их увидят у реки, сидящих рядышком, плечо к плечу. Но встать и уйти Светлана не могла. Сидела, как приклеенная.


* * *


Уже просыпались птицы. Прочищали свои горлышки, делали первые утренние распевки. Светлана впервые могла оценить чистоту птичьих голосов, разнообразие. Пощелкивание, почивкивание, теньканье. За деревьями, в кронах которых слышались шорохи и чистые утренние звуки, постепенно начинал алеть край неба. Прозрачные, золотисто-малиновые краски растекались в стороны. Кромки уходящих вслед за ночью облаков вызолотились. Над рекой неширокой полосой стелился туман. Вода парила. Зато трава была сухой. Роса почему-то не выпала. Светлана помнила бабушкину примету - сухая по утру трава к дождю. Если будет дождь, то лагерь надо свернуть пораньше. Тем не менее, она продолжала сидеть. И продолжал сидеть Павел Николаевич.

Рассветная свежесть заползала за воротник, пробегала гусиной кожей по рукам и спине. Ноги затекли. Закусив губу, Светлана упорно не двигалась с места. Она не знала, что надо было сказать и как лучше поступить. Любые, самые нейтральные слова или жест могли сейчас обидеть её рыцаря. Да полно, какой из него рыцарь? Если, конечно, рассказывал о себе правду. За прошедшую, такую длинную и странную, ночь серебряные доспехи Павла Николаевича исчезли, растворились, словно их аккуратно, до сочленений, до мельчайших впадинок и выпуклостей полили неконцентрированной серной кислотой. Под доспехами обнаружился обычный человек, каких тысячи и тысячи. Самолюбивый, эгоистичный, жестковатый. Может, рыцарей вообще в природе не существует? Тогда... готова ли она любить настолько обычного человека? Ольга Александровна однажды сказала, что если любишь, принимаешь в любимом и недостатки. Или принимаешь, или не замечаешь самым старательным образом. Светлана стыдилась признаться себе, что Павел Николаевич чем-то пока притягивал её. Вот так. И неприятен, и притягателен. Одновременно, да. Необходимо время - определиться. Не глядя на Дубова, самым безразличным голосом Светлана проронила в сторону:

- Будет дождь.

- Что? - переспросил Дубов, словно его не вовремя разбудили. - Что будет? Ах, дождь... Дождь - это плохо. А вы уверены, точно будет?

- Трава сухая. Роса не выпала, - молвила Светлана, избегая смотреть на Павла Николаевича.

- Надо лагерь сворачивать, ребят поднимать. Завтрак, уборка территории. Потом собираемся и трогаемся.

Павел Николаевич вскочил. Сосредоточенный, подтянутый. Готов к труду и обороне. Светлана на миг поразилась тому, как моментально он смог собраться, настроиться на нужный лад. Умеют же некоторые. Она тогда не понимала одной простой вещи - она сама дала Павлу Николаевичу повод сбежать, ничего более не говоря, повод увильнуть от дальнейшего выяснения отношений. Ни точки, ни запятой, беспомощное многоточие. Сообразила двумя часами позже, когда Дубов бодро и весело покрикивал на учеников, не желавших шевелиться.

Ребятки лениво, подобно сонным мухам, перемещались в пространстве между палатками. Позёвывали, почёсывались, потягивались, грубо подшучивая над всеми подряд. Умываться, таскать дрова для костра никому не хотелось. Светлана задним числом порадовалась классному руководству в седьмом классе, а не в девятом, например, и не в десятом. Эти по крайней мере ночью спали, не ночевали в палатках у девочек. Если кто-то из них и приложился к спиртному, то втихаря, не буянил, на скандал не нарывался. Она сама разобралась с дровами, пусть и не сразу. Зевавшая не хуже детишек Люська принесла от реки два ведра воды. Одно ведро для картошки с тушёнкой, другое для чая. Павел Николаевич поработал костровым, помог почистить картошку, заставил детей идти к реке умываться. При том старательно избегал встречаться со Светланой глазами и следил, чтобы траектория его движения реже пересекалась с ёё маршрутами. Говорил исключительно по делу. Как с малознакомым человеком. То есть всячески избегал.

Люська его маневры заметила и оценила сразу. Даром, что сонная. Она пыталась любыми способами выяснить, какая кошка пробежала между Светланой и её "лыцарем". Светлана ловко уклонялась от обсуждений. Вернее, ей казалось - ловко. Люська же подозрительно щурилась и понимающе хмыкала. Хорошо знала: если дать приятельнице время, сама прибежит и сама всё расскажет в никому, кроме неё, не нужных деталях и подробностях. Понимать понимала, только удерживать природное любопытство была не в силах. Светлане скоро пришлось огрызнуться. Достаточно того, что кроме транспортировки двух вёдер с водой от реки к кострам, более ни в чём Люська не помогала. Сидела неподалёку от готовящегося завтрака, кушала вместе с учениками, а потом, привалившись спиной к сосне, отдыхала с устатку. Лениво разглядывала своими выпуклыми глазами Павла Николаевича, Светлану, ребят, мывших посуду, собиравших рюкзаки и палатки, убиравших поляну. Не смотря на бессовестность Люськи, злиться в её адрес Светлана не могла. Люськина избирательная лень, грубоватость и случавшееся периодически хамство, любовь проехаться за чужой счёт по возможности с избытком компенсировались добротой, отзывчивостью и деятельным переживанием за ближних. Не надо было становиться особенно чутким и наблюдательным, чтобы разглядеть это. У Люськи всё всегда лежало на поверхности.

Светлана искоса поглядывала на приятельницу и думала о том, какими странными бывают человеческие натуры. И человеческие отношения тоже. Ведь пошли в поход приятельницами, а возвращались, она чувствовала, подругами. Хотя не было ничего специально сделано или сказано для возникновения дружбы. Или было? Люська теперь слишком много знала. И молчала. Умудрялась при том всем своим видом выказывать, на чьей она стороне.

Пока перед глазами маячило лицо Панкратовой, Светлана думала о ней. Мысли о Люське спасали от других размышлений. Павел Николаевич за утро отдалился на такое расстояние, какого не существовало и в начале их знакомства. Возвёл непробиваемую стену. Обида жгла Светлану слезами. Сначала страстный, затем искренний, виноватый, а вот сейчас - чужой, холодный. Снежная королева. Нет, королев. Правильно сказать - король. Но он именно королев. А Светлана чем виновата? Она-то причём? Обычно после серьёзных откровений люди становятся ближе. Выходит, не всегда? Не надо думать о Павле Николаевиче. Начнутся слёзы - не удержишь, польются водопадом. И Светлана вновь обращалась к спасительным мыслям о Люське.


* * *


"Хвост" уже сполз с горы вниз, к реке, а Светлана продолжала стоять на краю поляны, оглядывая остывающее после лагеря место. Старалась получше запомнить. Здесь разбились её мечты. Здесь будет памятник её несостоявшейся любви.

Долго задерживаться не стоило. Она вскинула на плечи рюкзак. Сделала шаг, другой. И присела со слезами на глазах. Уже от боли. Совсем забыла о натёртых до кровавых мозолей ногах. Легко было бегать по стоянке босиком, с пластырями на пятках. Вроде, за ночь боль улеглась. Но сейчас, когда на ногах опять кроссовки, точно раскалённым железом жжёт...

Светлана привстала и посмотрела вниз. Павел Николаевич вёл колонну берегом реки. Шёл лёгким, быстрым шагом. Колонна растянулась. "Хвост" её оторвался от "тела" шагов на двадцать. Всё равно, даже "хвост" догнать непросто. На таких-то ногах. Светлана заковыляла вниз, скрипя зубами и глотая слёзы. Не мог же он забыть, про её стёртые ноги. Или мог?

Она догнала своих только у подвесного моста. Вся группа в живописных позах расположилась на травке. Под спинами рюкзаки. Грелись на солнышке, глупо шутили и посмеивались. Над ней, разумеется. Ждали её одну. Ни Павел Николаевич, ни Люська не удосужились сделать по этому поводу детям хоть одно замечание. Совершенно неправильно. Дети вслух смеются над учителем, а другие преподаватели делают вид, что не замечают. Добро бы, Светлана глупости совершала. Так ведь нет. Где же элементарная педагогическая этика? Светлана рассердилась на обоих. Для учеников избрала иную тактику. Вместе с ними посмеялась над собою. Получила в ответ доброжелательные взгляды. И только собралась расположиться на травке среди своих детишек, как Павел Николаевич, пружинисто вскочив, скомандовал:

- Отставить отдых! Мы и так задержались благодаря вам.

- Но... - развела руками Светлана. - Я ноги стёрла, не могла идти быстро. Вы должны помнить. Вы сами меня вчера лечили.

- У вас пластыри на мозолях, - ответствовал Дубов. - Терпите.

Подойдя совсем близко, сказал ей тихо, почти на ухо, так, чтобы не слышали остальные:

- Только абсолютная дура может надеть в поход новую, совершенно неношеную обувь.

Светлана отшатнулась. Сказал, как ударил. За что? Ведь она не скрывала своей неопытности. Не смертельную ошибку совершила, промахнулась. На будущее постарается иметь в виду. А он с плеча? С какой стати он теперь её не переносит? Из-за собственной слабости, которую прошедшей ночью сам же и демонстрировал? Слёзы опять начали набегать на глаза. Отвернулась. Не надо ему видеть её боль, уязвимость. Вдруг захочет добавить?

Пока Светлана приходила в себя, группа начала переправляться по мосту. Первой предполагалось идти Люське, за ней девчонкам, очередь Светланы наступала сразу после девочек. Павлу Николаевичу следовало, пропустив мальчиков, замыкать группу.

Люська устроила из переправы целое представление. Она шла первая и совсем одна. Наверное, ей и впрямь было страшно. Мост раскачивался. Она то вскрикивала, то взвизгивала, то охала, то орала благим матом. Иногда высоко поднимала ногу - сделать широкий шаг, но тут же опускала её на прежнее место и делала маленький шажок с другой ноги. Хваталась за верёвки, натянутые в качестве перил. Тогда мост начинал раскачиваться сильней. Видно было, как вместе с мостом раскачивается и Люськино, вполне ещё молодое, но уже погрузневшее, с валиками жира на бёдрах и талии, тело. Амплитуда, подобная затухающим колебаниям маятника. Наверное, Люське было действительно страшно. Но! Хохотали все. И Дубов, и Рушанна с подругами, и строгая умница Катя Прохорова. А уж мальчишки просто захлёбывались смехом. Пока все веселились от души, Люська потихоньку, полегоньку одолела мост. Стоя на песчаном пригорке, задорно махала с другого берега. У-у-у... Раз она смогла, то и все смогут. Продолжая посмеиваться, перебрасываться шутками, группа подошла к подвесному монстру вплотную.

Сначала перестали смеяться девочки. Совсем притихли. Идти оказалось очень страшно. Некоторые начинали плакать, отказывались делать больше двух шагов. Мальчики хохотали ещё громче. Павел Николаевич взялся поочереди переводить девочек, курсировал по мосту челноком. Когда медленно, когда быстрее. Дождавшись свой очереди, Светлана выяснила - и она не может пройти на другой берег. Пока собиралась с духом, Витька Рябцев отодвинул её в сторону и решительно шагнул вперёд, прокладывая остальным пацанам дорогу. Иногда Светлане казалось, что Витька может всё. Даже закадычные рябцевские дружки считали Витьку безбашенным. Но безбашенный Рябцев смог шагнуть всего несколько раз и замер, схватившись обеими руками за верёвку. Мальчишки примолкли. Если Витька не может, то о них говорить и подавно не приходится. На Люську, снующую по противоположному берегу между попадавших на траву девочек, они сейчас смотрели с уважением. Павел Николаевич очень быстро превращался почти в небожителя. Светлана видела это по глазам своих мальчиков.

- Рябцев! Ты что там застрял?! - кричал Павел Николаевич, отпаивая из фляжки Рушанну. - Иди сюда, не задерживай остальных!

- Мне приспособиться надо! - завопил в ответ Витька. Голос его сорвался, дав невольного "петуха". Привыкнув к постоянному форсу, Витька не мог позволить себе отпраздновать труса. Однако, трусил.

- Мост сильно качается! Я сейчас приспособлюсь и пойду!

Рябцев, в самом деле, приспособился и пошёл. Не так быстро, как ему хотелось бы, но и улиткой не полз. За Рябцевым потянулся Шурик Ковалёв, за Ковалёвым отправились Виноградов, Миронов. Постепенно все мальчики, кто быстрее, кто медленней, переправились через реку. Светлана осталась одна. Ей свистели, кричали, махали руками, давали советы. Павел Николаевич злился. Она понимала, что навсегда потеряет уважение своих учеников, если не решится. После истории с мостом на уроки в собственный класс можно будет не приходить. Но переломить себя не получалось.

Ребята на другом берегу разлеглись как кому удобней, устроились, приготовились ждать. Заодно удовольствие получить от того цирка, какой могла продемонстрировать Светлана Аркадьевна. Она судорожно вздохнула и заставила себя сделать один шаг, другой, третий. Но не смогла дойти до того места, где останавливался Рябцев. И назад вернуться не представлялось возможным. Между тонкими досками настила и так были широкие щели, сквозь которые виднелась бегущая, шумная вода. Доски и так сильно прогибались под ногами. А тут ещё одна из досок затрещала под пяткой, с сухим щелчком сломалась. Светлана едва успела переступить на другую доску, покрепче с виду. Теперь она оказалась на краю моста, под которым неслась чем-то смертельно пугавшая её быстрая река. Мост сильно раскачивался от лёгкого, в общем-то, ветерка. Светлана обеими руками вцепилась в верёвку, настил перекосился в её сторону, заскользил из-под ног. Она, в тихой истерике, закрыла глаза и замерла. Как сквозь вату до неё долетали слабые звуки. Догадалась - ей опять кричали. Смысла слов она не улавливала, поскольку слов толком не слышала, одни звуки. Оцепенела от страха. Через непродолжительное время мост перестал сильно раскачиваться, загудел. Она ощутила, как он просел ближе к воде, как гнулись доски. Явно кто-то шёл. Услышала злой, жёсткий голос:

- Немедленно открой глаза, истеричка!

Она подчинилась. Дубов стоял совсем рядом. Недовольный её поведением. Сердито глянул ей в глаза и... увидел то, чего не ожидал. Выражение его лица начало стремительно меняться. Он всё понял: ужас, парализовавший её ноги, панику, охватившую и парализовавшую мозг. И пожалел. Мягко произнёс, продолжая обращаться на "ты":

- Не смотри по сторонам. Не смотри под ноги. Вообще закрой глаза. И ничего не бойся.

Светлана опять послушалась. Почувствовала, как резко качнулся мост от его шага. Вскрикнуть не успела. Его руки обхватили её, приподняли над досками. Так, в охапке, он тащил её вместе с рюкзаком на другой берег. Мост трясся, раскачивался. Слышалось повизгивание прогибающихся досок. Светлана боялась. Теперь больше умом, чем заячьей своей душой. В руках у Павла Николаевича было надёжней. Паника отступила.

Дубов шёл осторожно и, в то же время, насколько позволительно, быстро. Сам прекрасно понимал, что под двойной тяжестью не только доски могут обломиться, могут лопнуть скрепляющие их верёвки. Он молчал, напряжённо пыхтел. Сойдя с моста, не успев поставить Светлану на землю, натужно выдохнул:

- Вот и всё. Открывай глаза, глупенькая.

Светлана стояла на твёрдой почве, с испугом и восхищением взирала на Павла Николаевича. Рядом мелькали весёлые лица. Её щупали, теребили, поздравляли. Снова посыпались шутки. Люська, придерживая за талию, повела её в тенёк, присесть, отдохнуть, выйти из стресса. Светлана порывалась вернуться, оглядывалась на Павла Николаевича. Он отряхнул брюки, футболку, вытер со лба пот. Всё так же мягко посоветовал ребятам:

- Не трогайте сейчас Светлану Аркадьевну. Ей надо прийти в себя.

Его послушались сразу. Отползли подальше. На какое-то время затихли. Слышался только негромкий ровный гул. Как на ином уроке. Этот гул часто вызывал у Светланы воспоминание о пасеке. Её водили на пасеку пару раз. Давно, в детстве, на даче.

Она лежала в тенёчке на траве и следила взглядом за Павлом Николаевичем. Он вернулся к образу чужого, сухого и жёсткого человека. К Светлане не подходил. Старался не смотреть в её сторону. Если они случайно встречались взглядами, тут же недовольно отворачивался. Ей взгрустнулось. Павел Николаевич попытался от неё спрятаться. Жалел о своей ночной откровенности. Поздно. Многое она успела заметить, как бы он ни маскировался. Успела. Может, он и не рыцарь без страха и упрёка, но крохи рыцарского в нём, без сомнения, есть.

- Не пялься на него, как дура, - шипела тем временем Люська, обмахиваясь листом лопуха. Утро было в самом разгаре, но парило невыносимо. У Люськи лицо покрылось бисеринками пота. Лопух спасал мало. Лист был огромным, пыльным. С ржавыми пятнами по краям. На черенке копошилась уйма меленьких чёрных насекомых. Такая гадость.

- Люсь, брось этот лист немедленно, - поморщилась Светлана. - А если эта мерзость, да, да, эта, тебя покусает?

Люська от неожиданности выронила лопух. Испуганно захлопала короткими ресницами. Неожиданно вся ссутулилась, скукожилась, отвернулась от Светланы.

- Люсь, ты чего? - растерялась Светлана. - Ну чего ты? Никто тебя не покусает. Я не хотела тебя пугать. Они такие противные, эти чёрненькие...

Люська трясла головой, не желая поворачиваться. Дёргала плечами, вырываясь у Светланы из рук. Несколько раз хлюпнула носом.

- Обо мне ещё никто ни разу не позаботился, - глухо пояснила она.

Светлана обомлела. Руки опустились сами собой. И от Люськиной реакции, и от Люськиного признания. Никто и не думал заботиться. Сказала просто так. Противно было смотреть на грязный лопух с корочкой из насекомых. Да разве это за забота? Смех один. Нехорошо как получилось. Но теперь уж точно надо иногда заботиться о Люське. Как человек идёт по жизни без чьих-то о нём хлопот и беспокойства? А родители? А сестра? Ведь у Панкратовой есть сестра. А друзья? Она, получается, никому не нужна, не интересна?

- Знаешь, - задумчиво промолвила Светлана, осознавая, что не лжёт ни капли. - Мне не нравится как тебя все зовут. Все хорошие люди придумывают близким особенные имена. Я тебе тоже придумала. Можно, я буду звать тебя Люлей?

Несомненно, столь значительная идея родилась у Светланы под воздействием "Повести о Павле". Звал же этот Костя свою любимую Лёкой. А Светлана будет называть подругу Люлей. Не плагиат, не заимствование - подражание хорошему.

В ту же минуту Дубов, про которого Светлана ненадолго забыла, зычно скомандовал: "Подъём!" Все зашевелились, вставая. Люська тоже вскочила. Стараясь не оглядываться на Светлану, пошла к своему рюкзаку. С предложением подруги не согласилась. Но ведь и не отказалась?

Колонна строилась. Писк, визг, крики, возня, выталкивание из строя на обочину. Вот так и пошли. Нестройно и громко. Светлана ковыляла последней, на этот раз добровольно выполняя обязанности замыкающей. На руку было. Во-первых, пятки горели огнём. Идти больно. Во-вторых, хотелось остаться наедине со своими мыслями. Побыть одной. Чтоб никто не дёргал. В-третьих... Дорога к станции оказалась необыкновенно красивой. Можно идти, любоваться, и никто не пихнёт в бок локтем с воплем "Красотища!". Рыжий, плотно утоптанный песок под ногами и бегущие по нему кружевные от солнечных пятен тени. Ветви орешника с широкими, мягкими тёмно-зелёными листьями сплелись над головой нескончаемой аркой. По обочинам дороги - заячья капуста. Поспевающая земляника то розовато-белым, то бордовым в крапинку бочком выглядывает из низкой травы. Стрекозки шныряют. Светлана не любила землянику. В смысле, есть её не любила. Кислая. Но смотреть на неё любила. И аромат вдыхать. Наберёшь полную пригоршню, сунешь туда нос - дурма-а-а-ан!

Группа оторвалась, ушла вперёд. Светлана не жалела. Ей показалось совершенно замечательным идти одной. Слушать птиц. Днём они, выясняется, поют иначе, чем утром. По-другому. Совершенно замечательно полной грудью вдыхать свежий, чистый воздух. Время только близится к полудню, а уже пахнет прогретой, пропитанной солнцем смолой, сосновой хвоей. Точно сосновые запахи. Ни с чем не перепутаешь. Потянуло мятой. Пахнуло чем-то сладким, медовым. Голова кружится. Маленькой Светочке бабуля рассказывала, что травы, цветы начинают сильно пахнуть перед дождём или грозой. Значит, будет дождь. И роса не выпала. И клевер листочки складывает. Жаль. Надо как-нибудь приехать сюда одной. Или позвать Дрона с Лёхой. Правда, Юрку не скоро выпишут. Без него со Скворцовым порой невыносимо. Значит, одной. В хорошую погоду. Побродить по лесу, посидеть на берегу реки. В городе она тёмная, грязная, тяжёлая, вяло плещущая. Здесь - чистая, лёгкая, звонкая. Хоть мелкая и не больно широкая. Надо приехать непременно. Вот только когда?

От станции доносился неясный шум. Светлана встревожилась, вдруг много народу на платформе, в электричку детей придётся запихивать? Поднявшись по ступенькам, облегчённо вздохнула. Кроме их группы почти никого. Шумовой эффект детишки родненькие создавали.

С электричкой повезло. Подошла быстро. С вагоном повезло. Совсем пустой. Детишки разбрелись, рассыпались по вагону мелкими горсточками. Павел Николаевич с Люськой сели у выхода, подальше от детей, имея в виду и полный обзор вагона. Светлана подсела к компании Витьки Рябцева. У них гитара наличествовала. Пели они малоизвестные песни. В основном, из репертуара группы "Король и шут". Пели плохо. Играли ещё хуже. Вернее, и пел, и играл один Ковалёв. Не играл, бренчал. Остальные самозабвенно подвывали. Светлана не удержалась, еле заметно скривилась. Рябцев заметил, взял у Ковалёва гитару.

- Светлана Аркадьевна, я тут песню написал. Про Галину Ивановну. Про завуча, короче. Хотите, спою?

Светлана встрепенулась. Рябцев? Песни пишет?

- Ну-ка, ну-ка, интересно.

Рябцев театрально выпрямился, развернул плечи, расставил ноги. Совершенно правильно, классически расположил между колен гитару. Развёл в сторону локти. Иванов-Крамской из седьмого "Б". Объявил торжественно:

- Песня про Галину Ивановну!

В вагоне быстренько установилась полная тишина. Все вытянули шеи и навострили уши. Даже Люська, даже Павел Николаевич. Рябцев быстро-быстро забренчал струнами. Внезапно оборвал, звонко хлопнул ладонью по деке и, бросив тело немного вперёд, скроив зверскую рожу, коротко и резко не то прошипел, не то прорычал:

- А-а-а-а-а-!..

Глаза у него при этом расширились до невозможности, нечто, отдалённо похожее на выражение гнева завуча, мелькнуло во взоре. Слушатели, затаив дыхание, ждали продолжения. Оно не последовало.

- Где же песня? - осторожно спросила Светлана. Она у кого-то вычитала, что с творческими людьми надо обходиться крайне тактично.

- А это она и есть, - довольно осклабился Витька, сияя веснушчатым лицом. - Вы просто её не поняли. Послушайте ещё раз.

Он повторил свой опус. Со второго захода Светлана сообразила, что к чему. Оценила в полной мере. Однозначно, это была песня про Галину Ивановну, ни про кого больше. Причём удивительно точная. Она звонко, по-девчоночьи рассмеялась. Показала большой палец:

- Пять баллов, Рябцев, - и вздрогнула от окрика.

- Светлана Аркадьевна, будьте любезны, подойдите сюда!

Она шла по проходу и знала, о чём он ей сейчас скажет. Люська делала страшные глаза, тайком от Дубова крутила пальцем у виска, не принимая во внимание любопытствующих учеников. Вот Люське всё всегда можно. Вся школа считает её "крышу" танцующей вокруг Земли на первой космической скорости, вроде второго естественного спутника. И потому Люська позволяет себе быть естественной. Терять нечего. За это её вся школа и любит. Остальные учителя вынужденно манерничают. Соблюдают педагогическую этику. Добросовестно соблюдают, зачастую доходя до откровенной лжи, притворства и подлости по отношению к детям. Достаточно вспомнить историю с журналом. Ученики видят, понимают, на подобных примерах учатся. Учителям, за редким исключением, не верят. Процесс воспитания племени младого, незнакомого, таким образом, тормозится. Против педагогической этики Светлана ничего не имела. Но лгать детям, лицемерить, притворяться тоже нехорошо, неправильно. Если по справедливости, то некоторых учителей не только к детям, к взрослым людям близко подпускать не стоит.

Она готовилась высказать свои мысли Павлу Николаевичу. Не сумела. Стоило ей открыть рот в попытке оправдаться, Дубов сразу же приводил новые доказательства её педагогической несостоятельности. Говорил он тихо. Ученики не должны слышать его слова. Говорил жёстко и кое в чём жестоко. Между тем, сам пару часов назад позволил себе неэтичное поведение. Это когда, ещё перед мостом, ребята смеялись над ней, а он их не одёрнул. Или над простым учителем смеяться можно, а над завучем ни-ни?

- Ну, идите и сами накажите Рябцева. Вы руководитель группы, не я. Имеете право, - вспылила в конце концов Светлана.

- Наказывать надо не Рябцева, наказывать надо вас, - отрезал Дубов.

Светлана не стала дальше выслушивать нотацию. Частично справедливую, само собой. Но только частично. Она резко повернулась и пошла туда, где обе скамейки были совсем свободны. Села и уставилась в окно. На глаза, в который уже раз, наползали слёзы. Как его жена смогла выдержать с ним целых одиннадцать лет? Светлана на вторые сутки замучилась со слезами бороться. Почему он не делает замечаний Люське? Наверное, потому что бесполезно. Ведь мог по крайней мере в тамбуре нотацию читать. Ребята, скорее всего, не слышали его слов, однако, прекрасно поняли - её ругают. Не трудно сложить два и два, догадаться, из-за чего, собственно, ругают. Она заметила их сочувствующие взгляды. О пресловутой педагогической этике Дубов и не вспомнил. Ему можно. И, между прочим, песню Рябцев сочинил талантливую, новой формы. Коротко, точно, эмоционально, информативно. До такого додуматься надо. Не каждому дано. Светлана усиленно моргала, хлопала ресницами, стараясь загнать слёзы обратно, откуда пришли, внутрь себя. И была так занята своими манипуляциями, что не заметила, как рядом очутилась Панкратова. Плюхнулась поближе, пихнула локтем в бок:

- Смотри! Солнце светит через зелёное кольцо!

Светлана покосилась на Люську. Та искренно таращилась в окно, тыкала туда пухлым, похожим на сосиску в перетяжках, пальцем.

- Люля, ты прелесть, - шмыгнула носом Светлана. Кинула взгляд в нужном направлении и замерла. Солнце светило через зелёное кольцо. С подобным ей сталкиваться пока не приходилось. Кольцо было широким, нежного цвета молодой листвы, акварельно прозрачным. Невидимый художник нарисовал его одним уверенным движением воздушной кисти. Внешняя и внутренняя кромки на удивление ровные.

- Я читала о таком, - заявила Люська. - Вроде, оно к счастью.

- Ты о зелёном луче читала. Здесь же только преломление света в воздухе из-за влажности. Перед дождём. Обычная рефракция.

- Нет, это к счастью, - упёрлась Люська. - Ты что, не хочешь быть счастливой? А на Дубова внимания не обращай. Три к носу. Сколько понимаю, он на себя злится, не на тебя.

Светлана сдвинула брови. Какая разница, на кого он сейчас злится? Всё равно их роману пришёл конец. Нет в Павле Николаевиче ничего рыцарского.

Небо быстро темнело. Подсвеченные солнцем громады бело-розовых облаков сбивались в кучу, наливались серыми, грязно-синими, лиловыми красками. Между ними иногда прорывались лучи солнца. Чётко очерченные, косые, они заливали предгрозовым, особой насыщенности светом перелески, луга, деревни. В приоткрытое окно потянуло посвежевшим, сырым воздухом. Светлана поёжилась. В одной футболке становилось зябко. Курточку за ненадобностью она убрала в рюкзак, рюкзак стоял далеко. Идти к нему не хотелось.

Люська заметила, как Светлана передёрнула плечами. Стащила с себя ветровку, набросила подруге на плечи, обняла обеими руками, прижала к себе. Скомандовала:

- Рябцев, Ковалёв, Миронов, закройте нам окно.

А Светлане бурчала:

- Плюнь ты на Дубова. Я тебе ещё когда говорила, что он старый для тебя. И прибабахнутый.

Подошли мальчики. Люська мгновенно замолчала. Ждала, пока они выполнят просьбу. Ха! Окно заупрямилось, закапризничало. У мальчиков ничего не получалось. Люська вскочила. Давала советы, помогала. Суетилась, в общем. В итоге, сама закрыла капризное окно. Мальчишки стрельнули в неё глазами, Заухмылялись и отправились на свои места. Павел Николаевич смотрел на оконную эпопею из другого конца вагона. Ни звука, ни жеста в сторону женщин и детей. Помогать явно не собирался. Ждал, когда позовут? Хотел особого приглашения? Зря. Не дождался. Люська презрительно хмыкнула. Опять селя рядом, обняла Светлану. Теперь уже одной рукой. Завелась по новой:

- Небось, мужиком себя считает, урод. Зачем тебе, Аркадьевна, старый зануда? Ну, красивый мужик, не спорю. Но с таким жить - удавишься. У него, верно, даже тапочки в коридоре по линеечке установлены. И вообще всё до миллиметра выверено. Вишь, он правильный какой. Ты у нас девка молодая, видная. Мы тебе такого жениха найдём! Закачаешься!

- Не нужен мне никто, - еле слышно откликнулась Светлана. - Мне Павел Николаевич нужен.

Она успела понять, почувствовать - сейчас можно сказать Люське правду. Та её не выдаст никому.

Одновременно с последними словами загрохотало в небе. Раз, другой, третий. Дождь ливанул, словно кто-то там, на небе, быстро и резко опрокинул ведро с водой. Хорошее ведро - с бочку. Светлане показалось, что ещё не было в её жизни столь сильного, столь шумного ливня. Слышала ли Панкратова последние слова подруги? Похоже, не слышала. Сидела, задумавшись. Вдруг, будто очнувшись, обратилась к Светлане:

- Таких нельзя любить. Потому, что они сами никого не любят, только себя.

И снова задумалась. Теперь уже надолго. До самой Москвы.

Дождь лил и лил. Наверное, по всему Подмосковью. Дети притихли. Через некоторое время Светлана заметила, что они спят. Кто как: на рюкзаках; друг на друге. Люська не хуже детей задремала, грузно привалившись к её плечу. В вагоне установилась вязкая тишина, в ушах звенело. Светлана попыталась прикорнуть, но сон не шёл. Душу рвало, крутило, сжимало и разжимало. Душа болела.

Павел Николаевич не спал. Она хорошо знала это. Глаза прикрыл, не желал с ней взглядами встречаться. От его незначительного притворства становилось больнее. Ну и пусть. Пусть он так. Она виду не подаст.

Виду не подавала. Крепилась из последних сил. На вокзале, в метро, у школы. Он отчуждённо распрощался с ней. Она отчуждённо простилась с ним.

Обмануть Павла Николаевича было можно, обмануть Люську - нет. Панкратова пошла провожать Светлану. Довела до самой квартиры. Светлана пригласила её к себе.

Дома она ревела в своей комнате, а Люська её успокаивала. Потом они пили чай. Потом Светлана провожала Люську до автобусной остановки, Люська провожала Светлану до дома. И так они курсировали часа, наверное, три. Когда Люська наконец уехала, Светлана закрылась в своей комнате и постаралась обдумать происшедшее. Не смогла. Мысли отчего-то сбивались на Люську.

У Светланы слишком давно не было лучшей подруги. Да что там, вообще, никакой подруги не было. Малькова оставила после себя зияющую, долго не заживавшую рану. Сейчас Светлана и сама себе не могла с уверенностью сказать, имелось ли у них с Натальей хоть что-нибудь общее? Хоть крошечка? Что их связывало? Знала одно. Без Мальковой ей долго было одиноко, неприютно, тоскливо. Она писала Натке письма. Ждала ответов не менее длинных и подробных. Получала лишь редкие поздравительные открытки. Наступил момент, когда Светлана отчаялась, перестала писать. На место Натальи к себе в душу никого не пускала. Держала её место свободным. Незаметно Люська бессовестно втёрлась на свободную площадь, стала подругой. Единственной. Пусть она грубая, взбалмошная, бестолковая. Можно подумать, Малькова была воспитанней. Тот ещё подарок к новому году. Зато Люська, в отличие от Натки, добрая. Это важнее. Люська же ей и посоветовала уехать куда-нибудь из города или загрузить себя делами по маковку.

В пансионат, в дом отдыха, в Крым дикарём? На это деньги нужны. Немаленькие, между прочим. На работе выдали отпускные. Да разве их можно назвать деньгами? До сентября кое-как протянуть. Значит, дача. А на даче родители, которые замучают вопросами, задушат любовью. Дача отпадает. И Дрона не бросишь. У него реабилитационный период. Он совсем раскапризничался. Гонит её взашей. Памятуя рассказ Ольги Александровны о муже, надо терпеть и быть рядом. Не дай бог, подумает: бросила его в беде. В отличие от мужа Ольги Александровны, Дрон инвалидом не останется. Восстановится постепенно. Вот только с одним глазом у него... не того. Плохо видит, малоподвижен. Ничего, с таким дефектом жить можно. Глядишь, и женится. Лёха Скворцов вон жениться собрался. Ждёт, когда Дрона из больницы выпишут. Уж если на Лёху охотница нашлась, на Дрона тем более сыщется. Кстати, о Лёхе. Светлана взяла телефон, набрала номер:

- Здравствуй, Лёша.

Подождала, пока иссякнет традиционный набор гадостей.

- Скворцов, будешь обижать, на свадьбу к тебе не приеду и Дрона отговорю. Ну то-то. Лёш, ты у меня сейчас вместо Дрона. Не пугайся, временно. Пока Юру из больницы не выпишут. Помоги найти почасовую работу месяца на полтора. Только не хот-доги с колой продавать. Курьером? Подойдёт. Диктуй, записываю.


СТУПЕНЬ 4. Не всё то золото, что блестит.


Двадцать шестого августа Светлана шла на работу с трепетом в душе. Она рано встала. Долго плескалась в ванной, щедро используя подаренный ей Дроном и Лёхой на день рождения супердорогой гель. Долго стояла перед зеркалом. Расчёсывала волосы, как мама учила её. Сто раз нужно провести массажной щёткой по волосам, пока волосы не начнут потрескивать и липнуть к щётке. Тогда они будут блестеть. Долго-долго одевалась, меняя блузки. В заключение вылила на себя полфлакона духов.

- Фу-у-у... - замахала рукой Ангелина Петровна, выходя в коридор. - Кто же так душится? Задохнуться можно. Чуть-чуть надо, намекнуть на запах и только.

- Если только намекнуть, - вздохнула Светлана, - никто моих духов не почувствует. Я сама не унюхаю. Сейчас все так поливаются парфюмом, что, например, в вагоне метро начинается удушье от смешения запахов. Как в душегубке.

- Делай, как знаешь, - уступила Ангелина Петровна.

Светлана и делала, как знала. Накрасила ресницы и губы. Проходила однажды через подобную ситуацию. На втором курсе, с Джоном. Тогда получилось не злонамеренно. Ей по случаю купили белые мягкие джинсы, изумительно сидевшие и красиво очерчивающие бёдра. Джинсы, она в них отправилась на лекции первого сентября, потребовали зелёной маечки, босоножек на каблуках, лёгкого макияжа. Для самой себя Светлана тогда припомадилась. Прямо в дверях института столкнулась с Джоном. Он оторопел. Стоял, смотрел, раскрыв рот. Она, успевшая излечиться от него к тому времени, поздоровалась с нейтральной улыбкой. Джон хлопал ресницами, молчал. Потом испугался, что она уйдёт, торопливо заговорил, путаясь в словах. Он был неинтересен Светлане. Она всё про него понимала, но и обижать не хотела. Послушала немного и, извинившись, поспешила разыскать Малькову. С того дня Женечка переменился. Ходил по пятам, звал на вечеринки, пытался дарить цветы. Светлана страдала от его повышенного внимания. Было скучно и тяжело выносить Катина. Всю эту кучу пустоты, недалёкости, мелкого тщеславия. Она старалась его избегать. И чем больше старалась, тем больше он её преследовал. По сей день названивал иногда. От кого-то узнал о её разводе с Овсянниковым. Сразу уверил себя, что до сих пор небезразличен ей. Светлана устала разуверять его в обратном. Павел Николаевич, конечно, не Женечка Катин. Но ведь и он мужчина. Не может не среагировать на внешнюю привлекательность. "Ноги, грудь, лицо", - хохмил порой Дрон. Пусть Дубов увидит, что он потерял по собственной глупости. От того и собиралась Светлана тщательно. Красилась. Духами поливалась без меры.

Правда, не наблюдалось у Светланы спокойствия, безразличия. Внутри неё будто струну натянули. Туго-претуго. Струна эта дрожала от малейшего дуновения мысли, чувства. Не важно, своих или чужих. Того и гляди, порвётся. Разве можно в трепетном состоянии произвести нужное впечатление на опытного мужчину? Наташа Ростова одна сподобилась. Ну! Она нервничала гораздо меньше и совсем по другому поводу. Задачу сразить наповал персонально князя Болконского она перед собой не ставила. Сражать надо в состоянии полного хладнокровия, ничего не испытывая к мишени. Светлана испытывала. Много чего испытывала. Боль, обиду, ущемлённость, собственную неполноценность, тягу, отчаянную тягу к этому человеку. Всё вышеперечисленное называла любовью. И удивлялась. В детстве читала книгу Каверина "Два капитана". Болела этой книгой. Между делом обратила внимание на каверинское представление о любви и приняла его за истину в последней инстанции. Любовь должна делать человека лучше, чище, толкать на свершения, показывать мир и людей с лучших их сторон. Любовь, пусть и безответная, должна возвышать. Вот и Ольга Александровна говорила о том же. Светлана верила ей бесконечно. Но в жизни видела совсем другое. Любовь, если это, конечно, была любовь, толкала людей на зависть, подлость, нечестную борьбу, требовала для самой себя невозможного в ущерб своему предмету. Не такого чувства хотелось Светлане. Она ждала и искала светлого чуда. Как у той же Ольги Александровны, например. Вот, вот оно, пришло наконец! Но где же свет, ясность, чистота? Вместо них затянувшаяся неопределённость, тяжесть на сердце, вылезшие на поверхность комплексы, нехорошие воспоминания об исповеди Павла Николаевича и обида, обида, обида. Где же радость? Пусть крохотная? И что тогда называть любовью?

Погружённая в грустные мысли, Светлана не заметила дороги до школы. Ясный день позднего лета бушевал красками, гремел трамвайными звонками, шумел машинами, шелестел запылённой городской листвой тополей, только начинающей желтеть. Ничего она не заметила. Очнулась, взявшись за большую холодную ручку массивной двери.

В школе прохладно, тихо, гулко. Дежурного учителя за столом, и того нет. Один охранник мается у окна. Часы тревожно показали опоздание. Повертелась у зеркала, нате вам, опоздала. Все, наверное, в учительской. Или в двадцать втором кабинете. Там обычно педсоветы проходят.

С некоторых пор Светлана любила школу. Как человека. Не заметила, когда поняла: моё, родное. Она умудрилась принять близко к сердцу вечно обшарпанное здание, высокие потолки и большие окна, перила из серого пластика, узкие коридоры и квадратные рекреации. Любила выкрашенные светло-зелёной масляной краской толстые стены. Ей нравилось находиться в пустой школе. Один на один с этим удивительным организмом неизвестного науке вида. Но сегодня нервничала, не вдохнула торжественно первую порцию особого школьного воздуха. Поднималась по лестнице, шла коридором на негнущихся ногах. Сердце стучало. Кровь в висках стучала. Каблуки - и те немилосердно стучали. Взять себя в руки, сосредоточиться не удавалось. Скоро сквозь стук начал доноситься неясный шум голосов. Светлана увидела распахнутую настежь дверь двадцать второго кабинета. Вздохнула поглубже, как перед прыжком в холодную воду. Шагнула в дверной проём.

Павел Николаевич сидел на своём обычном месте, за первой партой у окна. Увидел её раньше всех. Брови его чуть дрогнули, глаза еле заметно расширились. Удивлён. Не ждал. Оценил. Лицо тут же стало холодным и замкнутым, чужим. Но она успела заметить его первую реакцию. Успела, успела. Ликование длилось недолго. Она устроилась за самой дальней партой в том же ряду, увидела его напряжённый затылок и сразу вспомнила его исповедь, ту самую "Повесть о Павле". Чего возрадовалась, спрашивается, если он любит другую женщину? Ведь любит же. Ясно, как божий день. Старуху какую-то, свою ровесницу. Сорок три года, кошмар. Кругом мужчины уходят от ровесниц, с которыми добрую половину жизни тяготы делили, сбегают к молоденьким. А Дубов наоборот. Светлану ни относительная молодость, ни миловидность не выручили. Может, это и есть любовь? А когда к молоденьким бегут, то не любовь вовсе, обыкновенная закамуфлированная похоть?

Люська по традиции на педсовет опоздала. По традиции её появление сильно смахивало на антре ковёрного в цирке. Раньше в таких случаях Светлана злилась. Сейчас была рада Люське до безумия. Сразу замахала ей рукой, показала свободное место рядом. Люська направилась прямиком к ней. Впрочем, она уже не была для Светланы Люськой. Она стала Люлей. И именно Люля выдала ей, когда они после педсовета пили кофе у Панкратовой в кабинете:

- Выглядишь ты, Светка, офигенно. Поганец твой весь изъёрзался, дырку на штанах протёр. Но... не получится у вас ничего. Он уже молью битый. А тебе ещё любовь требуется.

Светлана кишками ощутила в её словах сермяжную правду. И не захотела признавать эту правду. Отмахнулась.


* * *


Сентябрь начался с переглядываний в учительской, в буфете, на дежурствах во время перемен. И она, и Павел Николаевич вели себя подобно школьникам, тайком поглядывающим друг на друга. Так не могло долго продолжаться. Надо было и работать. А как работать, если мысли бродят неизвестно где? Окончательно сбила с рабочего настроя свадьба Лёхи Скворцова. Подлила масла в огонь.

Была суббота. Стоял невероятно тёплый для середины осени день. Всё же невеста мёрзла. Лёха укутывал её в свой женильный траурного цвета пиджак. На костюме непременно чёрного цвета настоял папахен Скворцова, Алексей Иванович, личность малоприятная. Он бурундел и бурундел без остановки. Придирался то к одному, то к другому. Злобненько так, сквалыжно. Лёха уступал в мелочах, в главном держался крепко. Заслонял свою невесту от родителей. Крысился при любом намёке на возможную агрессию с их стороны. Рядом с невестой млел, улыбался с застенчивой радостью.

Лёхина мать, особа худая, нервная, желчная, выглядела умней супруга. Лёху своими высказываниями не доставала, гостям праздник не портила, оттягивалась за счёт Светланы. Бубнила, узкие губы поджимала, если что не по ней. С точки зрения Светланы, не по ней делалось абсолютно всё. Главный грех сына со снохой заключался в желании начать семейную жизнь подальше от ближайших родственников, без направляющей руки и подсказок, без жёсткого присмотра и контроля. Более мелких грехов набрался вагон с маленькой тележкой. Свадьба в кафе - очень дорого. К чему деньги транжирить? Родни у невесты целый муравейник. Зачем столько назвали? Фактически для них свадьбу справляют. Со стороны Скворцовых едва десяток гостей наберётся. Неужели плохо в домашних условиях свадьбу играть? В кафе не еда, не закуска - гадость одна полуфабрикатная в минимальном количестве. Невеста из себя невзрачная. Чересчур худенькая, маленькая. Рядом с красавцем-женихом натуральной карлой выглядит. Ножки, небось, кривенькие. Платье убогое. Никакого вкуса. Ума особого нет, зато шустрая. По сути, ещё не жена, а Лёшеньку в кулак зажала и вертит им бессовестно. Свёкру со свекровью почтения не оказывает. Со сватами не повезло - моты несусветные. Короче, ничего хорошего из этого брака получиться не может. И так далее, и тому подобное.

Светлана не сразу догадалась, что Лёха с Дроном специально её к Марии Трофимовне пристроили. В качестве громоотвода. Она вежливо слушала сквозьзубное шипение новоиспечённой свекрови. Жалкими глазами смотрела на Дрона и на Лёху. Лёха улучил минутку и серьёзно заявил ей:

- Терпи, Кравцова, ты мне жизнь спасаешь.

- Лёш, я не могу больше, - взмолилась Светлана.

- Я тридцать лет терпел, а ты один вечер потерпеть не способна.

- Лёша, соболезную. Но у меня твоей стойкости нет.

- Кравцова! Ты мне друг или не друг?!

- Друг, - уныло согласилась она.

Дрон близко к Марии Трофимовне не подходил. У них существовали давние разногласия, усиленные его пребыванием в больнице. Он пытался со стороны подмигивать Светлане больным глазом. Получалось смешно и грустно. Она и на него дулась. Неужели нельзя изобрести благовидный предлог и умыкнуть её от Лёхиной матери? Спас Светлану, как ни странно, Скворцов-старший, излишне, по мнению Марии Трофимовны, при любом удобном случае налегавший на "беленькую". Как только Мария Трофимовна отправилась контролировать супруга, Светлана тут же метнулась под защиту Дрона, под его надёжное крыло. И старалась далеко от Юрки не отходить. Перемещался в пространстве Дрон пока с некоторым трудом, быстро уставал, но на один медленный танец Светлану пригласил.

- Юрка, вы с Лёхой поросята, - бурчала Светлана, переминаясь в объятиях Дрона под незнакомую тягучую мелодию.

- Мы, Светка, настоящие свиньи, - поправил Дрон. - Признаю. Виноваты. Зато свадьба без скандалов протекает. Ты на Лёху лучше взгляни. Сияет как медный котелок. И всё благодаря тебе.

Светлана покосилась на Лёху. Могла бы и не портить глаза. Без подсказки Дрона видела раздувавшее Лёху счастье. Однако, лично её заслуга была невелика.

- Не льсти, коварный обманщик. Я не причём. Это благодаря Юле.

- Юлька в первую очередь, - кивнул Дрон. - Ты тоже молодец.

- Где Лёха такую дюймовочку откопал?

- Пришла к нам в фирму секретаршей устраиваться. Только она не дюймовочка. Характер не тот. Резвая больно.

- Что, Мария Трофимовна правду сказала? Юля Лёхой вертит?

- Ты чего, Светик? Всё врут календари. Нормальная девчонка, весёлая. Лёхе с ней хорошо будет.

- Лёхе с ней уже хорошо, - заметила Светлана.

- Точно, - опять согласился Дрон, уткнувшись носом ей в темечко, темечку стало жарко. - Аж завидки берут.

Они помолчали, медленно топчась в такт музыке. Дрон вздохнул:

- Солнце моё, давай что ли и мы с тобой поженимся. Тоже счастливыми будем. Свадьба, салатики - хорошо-о-о-о...

- У тебя девушка на примете есть? - оживилась Светлана.

Дрон досадливо крякнул:

- Кто на меня теперь польстится, на инвалида убогого? Разве только ты пожалеешь.

Светлана растерялась на секунду, сразу заторопилась:

- Ты, Юрик, инвалид временно. Ты у нас вообще красавец-мужчина. Лучший из лучших. Через пару месяцев от претенденток отбоя не будет.

- А тебе, значит, Дрон не подходит?

- Юр! - Светлана честно-пречестно смотрела ему в лицо. - Я тебя люблю. Я тебя очень люблю. Я для тебя на всё готова. Ты мне самый дорогой. Как человек. Понимаешь?

- Чего ж непонятного? - Дрон отвернулся.

- Юр, ну ты чего, обиделся?

- На тебя, солнце моё, обижаться совершенно невозможно, - Дрон снова уткнулся носом ей в волосы. - Ты у нас с Лёхой явление уникальное. Тебя беречь надо и пылинки с твоей персоны сдувать.

- Ага, - хихикнула Светлана. - И повесить на шею табличку с текстом "музейный экспонат, начало двадцать первого века, руками не трогать".

- На самом деле тебя руками трогать можно? - повеселел Дрон.

- Ещё спрашиваешь. Тебе, Юр, можно. В меру... в меру... - задушено пробормотала она, внезапно стиснутая его ручищами.

Напряжённость, неловкость ситуации исчезла почти моментально. Они снова были лучшими друзьями. На правах лучшего друга Дрон, провожая даму после танца к столу, полюбопытничал:

- Как там твой хороший человек поживает?

- Какой? - Светлана притворилась непонимающей.

- Тот, что на работе. Думаешь, у меня и память трубой отшибли?

- Ничего я не думаю, - попыталась уйти от прямого ответа Светлана.

- Солнце моё, не юли. Всё равно притворяться не умеешь.

- Нормально он поживает, - сдалась Светлана.

- Какие-то подвижки в ваших отношениях есть?

- Какие-то есть. Юр, - Светлана остановилась, - я тебе непременно всё расскажу, только позже. Я пока не готова.

- Ладно, уговорила. Потерплю, - и он перевёл разговор на молодожёнов. Тема казалась самой интересной, и они обсуждали её до конца гуляния. Проводили Лёху с Юлей. Постояли у метро полчасика, спорили. Cветлана хотела довезти Дрона до дома, он отбрыкивался. Сошлись на компромиссном варианте. Юрка уезжал первым на пойманной для него Светланой машине.

Она какое-то время ещё не двигалась, провожая взглядом удаляющиеся в темноте габаритные огни машины, увозившей измученного Дрона. Красные с белым огни, похожие на хищные глаза неведомого чудища. Погрустила немного об очередном расставании с Дроном. Будь её воля, она бы с ним никогда не расставалась. В его обществе ей всегда было тепло и уютно. Защищённо как-то. Почему Юрка ей не брат? Такого брата иметь - счастье. Неохотно поехала домой. Назад, в свои маетные будни. Растревоженная Лёхиным счастьем до отчаяния.

С тех пор Светлане стало сложнее. На уроках она часто замолкала, вдруг теряя мысль. Рассеянно оглядывалась. Ученики смотрели на неё с недоумением. Раньше она всегда бывала собрана, вежлива и не обижалась на глупые шутки. Теперь обижалась. Только с собственным классом отношения значительно улучшились. Рушанка перестала презрительно фыркать, слушалась. Витька Рябцев энд компани не хамили. Часто забегали в кабинет. Просто так, посидеть, поболтать. Она старалась не обижать их. Во время этого незатейливого общения забывала думать о Павле Николаевиче. Получалось, ученики спасали её, помогали не сползти в самое чёрное отчаяние. Поэтому, когда Рябцев пришёл к ней с просьбой о помощи, она не могла отказать.


* * *


Витька точно рассчитал время и появился около пяти. Администрации к этому часу обычно уже нет, подавляющего большинства учителей тоже. Оставался только тот, кто действительно пытался честно работать. Вроде Панкратовой.

Светлана собиралась уходить, закончив самые неотложные дела. Он поскрёбся в дверь несколько раз и лишь потом, получив разрешение, бочком прошёл в кабинет. Это было столь непохоже на разбитного, нахального Рябцева, что Светлана встревожилась. И не напрасно. Витькина просьба... Назвать её чрезмерной? Не то слово. А не помочь, значит, совершить преступление. От Светланы в данном случае требовалось строжайшее соблюдение тайны. По совести, ей надо было не тайну соблюдать, а во все колокола бить. Но тогда ей больше ни при каких условиях не доверятся. Проконтролировать учеников и, хоть с опозданием, но вмешаться не появится ни малейшей возможности. Как быть?

Вопросы гамлетовского значения типа "быть или не быть", "как быть", "как поступить" рано или поздно встают перед каждым человеком. Кто-то принимает решение, даже не замечая самих вопросов. Кто-то долго раздумывает и пасует. Кто-то рубит с плеча. Есть любители плыть по течению, не трепыхаясь. Светлана столкнулась с необходимостью серьёзного выбора впервые. Потом вопросы "на засыпочку" возникали перед ней не раз. И в каждом новом случае она оказывалась перед нелёгким выбором. Опыт не спасал. Приходилось раздумывать, колеблясь, пытаясь определить, как же правильно? Не как положено, а как правильно, по уму и по-человечески одновременно? Ведь не только твоя совесть здесь важна. Чужая жизнь гораздо важнее. Не постороннему человеку, тебе приходится решать, как пойдёт дальше чужая жизнь. Задача, сопоставимая с врачебной, - не навреди. Мало, очень мало не быть слоном в посудной лавке. Надо пройти по тонкой ниточке над пропастью. Ювелирная точность нужна.

Может, Светлана в первый раз и неправильно поступила. Через несколько лет она рассказала Галине Ивановне об этой истории. Получила знатный нагоняй. Завуч, как по писаному, разложила, что надо было делать в том случае. Объяснение её выглядело правильно, толково, разумно. Но Светлана осталась при своём мнении. То, что на словах выглядит замечательно, в реальной жизни чаще всего имеет далеко идущие негативные последствия. Не зря существует расхожее выражение, заимствованное у Толстого: рассчитали на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить.

Светлана пошла с Рябцевым, дав слово молчать. Пока шла, терзалась угрызениями совести. Её мальчики курят анашу, пробуют таблетки. Надо к директору, к родителям, в милицию. И что делать сейчас с Николаевым, который якобы на рынке, якобы у незнакомых вьетнамцев или корейцев, кто их разберёт, взял опять же какие-то таблетки, наелся их и теперь помирает?

Они шли с Витькой почти незнакомыми ей дворами. Один раз прошли через проходной подъезд. Светлана предположить не могла, что в их районе проходные подъезды существуют. Потом с большими предосторожностями Рябцев провёл её в подвал одной из пятиэтажных "хрущоб". Шпиономан несчастный.

Подвал был как подвал. Светлана, правда, раньше никогда по подвалам не лазала, не знала, какие они на самом деле. Но представляла себе нечто абсолютно похожее, только без толстых, тянущихся вдоль стен труб. Хорошо, крыс не наблюдалось и другой зоолого-энтомологической пакости. Плохо, что возле продавленного, ободранного дивана столпились почти все мальчики её класса. Николаев, маленький и худенький, с головой, похожей на созревший цветок одуванчика, такими белыми и пушистыми были его волосы, пластом лежал на убогом лежбище. Носик заострился, на бледном челе поблёскивали крупные, с хорошую горошину, капли пота. В уголках рта - субстанция, напоминающая плотную мыльную пену.

- Серёжа, - тихо позвала Светлана.

- М-м-м... - отозвался он. Сначала еле застонал, потом медленно открыл глаза. Бессмысленные, пугающе тёмные. Узнал ли он её? Непонятно.

Светлану охватил страх. Зачем она пообещала молчать? Несколько минут потеряла на борьбу с нарастающей паникой. Окинула взглядом учеников, подвальную эту комнату. Успела увидеть краем глаза древнюю тумбочку со старым ламповым телевизором, колченогий ломберный столик, на нём старый же, советских времён, электрочайник, банки, стаканы, щербатые чашки. Всё битое, ломанное, грязное. Кроме банок, чашек и стаканов. Те были сравнительно чисты, слава богу. Да-а-а, оборудовали они себе помещеньице. Натуральное логово. Но что же делать? Что делать?

Если существуют в природе ангелы-хранители, то Светлане достался добросовестный и порядочный, стукнул её в нужный момент по темечку. Как озарение вспомнился один из рассказов Дрона. Не иначе, ангел-хранитель память ей тряхнул.

- У кого дома есть ведро, таз, трёхлитровая банка, сода, марганцовка?

Мальчики, смертельно перепуганные состоянием Серёжи Николаева, очнулись, зашевелились. Несмело потянули вверх руки. Прямо урок английского языка, да и только.

- Мне нужно ведро с водой, - решительно заявила Светлана, - банка, таз и всё остальное. Да, ещё полотенца. И чтоб всё это было здесь через пять минут. Ну, живо!

Мальчики засуетились, толпой рванулись вон из подвала, застряли в дверях. Светлана на них больше не смотрела. Сняла пальто, бросила его на ломберный столик. Возле дивана остались стоять каменными истуканами Ковалёв и Рябцев.

- Рябцев, возьми мой мобильник, - она, не глядя, порылась в сумочке, ощупью нашла телефон, достала, протянула Витьке. Сама другой рукой пыталась приподнять Николаева. Маленький, а тяжёлый.

- Быстро звони в "скорую", ноль три.

Рябцев вскинулся, точно его кнутом огрели. С бешенством выдохнул:

- Вы обещали... Я поверил, что вы никому... А вы, вы...

Никогда раньше Светлана не попадала в патовые ситуации. Сейчас надо прикрикнуть на Рябцева, жёстко надавить. Как Дубов в походе. Давить она не умела. Сказала очень серьёзно, очень спокойно, очень вежливо:

- Понимаешь, Витя, домашними средствами мы помочь Николаеву не сумеем. Сумеем только продержаться до приезда настоящих врачей. И то, я не уверена, что сумеем. Если Серёжа Николаев умрёт, это будет на вашей совести. На твоей, прежде всего, потому что ты самый умный и решительный в классе. Надеюсь, и не трус.

Она приподняла наконец Николаева. Села на диван, наверняка в нём блохи, придерживая мальчика уже обеими руками. Дрон ей рассказывал однажды, что необходимо держать голову повыше. Он, правда, алкогольное отравление имел в виду. Но вдруг?

- И ещё, Витя, - продолжила она не так спокойно. - Я слово своё всегда держу. Но врачи тебе такого слова никогда не дадут. Они и родителям сейчас сообщат, и завтра в школу. Так ты приготовься заранее. Ответ придётся держать тебе, другим мальчикам. И мне вместе с вами.

- А вам-то за что?

- За то, что допустила.

- Ни хрена себе! И с работы уволить могут? - хмуро спросил он, одну руку засунув в карман, другой сжимая коробочку мобильного телефона. Светлана отчего-то вспомнила ученический сленг:

- Легко.

- Ну ни хрена себе! - повторил Витька. Позвонил в "скорую", продиктовал адрес. И надолго замолчал, обдумывая что-то. Ковалёв участия в разговоре не принимал. Внимательно рассматривал ногти у себя на пальцах.

Светлана осталась наедине со своим страхом. Страх разрастался в геометрической прогрессии. У Николаева стали закатываться глаза. Кошмарная картина. Хорошо, скоро начали прибывать мальчики с вёдрами, тазами, банками. Куда они столько натащили? Было же сказано: в одном экземпляре. Она предпочла не отвлекаться на второстепенное, быстро давала указания. Мальчики заливали воду в банки, поочерёдно мешали соду и марганцовку. Светлана держала Николаева над тазом почти навесу, старалась задирать ему голову, постоянно стремящуюся вниз, к полу.

Когда "скорая" приехала, Николаев уже почти внятно бормотал, слабо отбиваясь от очередной банки с содовым раствором. Светлана была мокрой с головы до ног. Костюм в пятнах соды и марганцовки, в Серёжиной рвоте. От запахов её мутило.

Бодрые, грубовато-хамоватые врачи, в синих с оранжевым куртках, собирались делать промывание. Несли пластиковый колпак с длинным шлангом. Оценив обстановку, сказали Светлане:

- Вы всё сделали правильно. Медик?

Она отрицательно покачала головой. Выдавливать из себя слова сил не хватало. Пошла к дальнему ведру с неиспользованной водой. Чистила костюм, пока врачи осматривали Николаева, что-то ещё делали с ним. Видела, как Рябцев отвечал старшему из врачей, тот записывал ответы Витьки в листок.

Николаева повезли в больницу. Выволакивали из подвала на носилках, сам двигаться не мог. Ребята гурьбой шли следом. Светлана, надев пальто, прихватив сумку и мобильный, выходила последней.

"Скорая" уехала. Светлана вздохнула и отправилась домой, стараясь уйти незамеченной. Думала об испорченном в усмерть костюме. Воспитательную работу среди мальчиков непосредственно сейчас проводить была неспособна. Потом. Завтра. Завтра обязательно. Но не сейчас. Одна шла недолго. Услышала за спиной дружный топот ног. Обернулась. Её ученики маршировали за ней на некотором уважительном расстоянии.

- Вы это зачем? - удивилась она. - Шпионите?

- Не-а... - подал голос Ковалёв. Единственный из всех, он за целый вечер не проронил ни звука.

- Мы вас проводим малька. А то уже темнеет. Ещё прие... - он осёкся, быстро поправился, - привяжется козёл какой-нибудь.

- Какой козёл? - не поняла Светлана.

- Какой-нибудь. Отвязанный.

- Ох, Ковалёв, - Светлана покачала головой в надежде - Ковалёв догадается о невысказанном ею, как и она догадалась, что за слово он чуть не ляпнул.

- А что Ковалёв? Я четырнадцать лет Ковалёв. И вообще, Светлана Аркадьевна, зовите меня просто - Ильич.

Обрывок старого анекдота получился хорошей, к месту шуткой. Ковалёв, по свидетельству о рождении, значился Александром Ильичём. Светлана запомнила, потому как это отчество ранее ей не встречалось. Она рассмеялась словам Шурика и позволила мальчикам проводить себя до подъезда. Шли теперь все вместе. Мальчишки наперебой рассказывали разные случаи, махали руками. О Николаеве никто не заикнулся. Светлане показалось, они специально избегали опасной темы, специально старались вспоминать истории посмешнее. Отгораживались от собственного страха, от чувства вины.

У подъезда она с ними распрощалась. Поднималась по лестнице, пытаясь обдумывать своё поведение. Так ли действовала, как следовало? Опять услыхала за собой шаги. Кто-то бегом догонял её. Испугаться не успела, увидела Рябцева. Он остановился, перевёл дух и выпалил:

- Светлана Аркадьевна, я не хотел при пацанах... Вы не переживайте, вас не уволят. Про вас в школе ничего не узнают. Я врачу другие назвал...

- Что другие? - брови у Светланы медленно поползли вверх.

- Ну, имя там, фамилию с отчеством. Не ваши. Только вы и сами молчите, не проболтайтесь.

- Хорошо, Витя. Спасибо тебе.

- Вам спасибо, Светлана Аркадьевна.

Рябцев до ушей улыбался. Хорошо так, светло и доверчиво. Она начала улыбаться в ответ. На том и расстались.

На следующий день после третьего урока, на спешно созванной планёрке Светлана услышала историю про таблетки из уст директора. И уж вовсе фантастические подробности от завуча. Галина Ивановна не ограничилась подробностями. Воспользовалась случаем отругать Светлану за плохую воспитательную работу в классе. Припомнила поход вместо наказания. Дескать, последствия не заставили себя ждать. Ругала за полное незнание жизни своих учеников, за ряд других промахов. Светлана с трудом удерживалась от едкого ответа. Ей очень хотелось сообщить завучу, мол, знала о несчастном случае накануне и всё происходило не совсем так, вернее, совсем не так. Но вовремя вспомнила о предупреждении Рябцева. Несмотря на глубокую уязвлённость, гордыню смирила и промолчала. Поддержка вновь пришла с неожиданной стороны. Встал вдруг Дубов и заявил: классный руководитель вовсе не обязан пасти по вечерам учеников. Что же касается наркотиков, то это забота всего педколлектива, но прежде всего родителей. Не может школа весь воспитательный процесс полностью взять на себя. Получаются виноватыми одни учителя. А родители здесь - сторона? Зачем тогда детей рожали, если воспитывать не хотят, на школу перекладывают? Физичка Эльза, старая грымза, заспорила с ним. Вмешалась Сорокина. Зашумели сразу все присутствующие. Планёрка была сорвана. Прогремел звонок на урок. Его не услышали, чрезмерно увлеклись взаимными обвинениями. Светлане удалось незаметно выбраться из учительской, пока коллеги громко обвиняли друг друга в равнодушии, попустительстве и невольном саботаже. Павел Николаевич вышел следом. Окликнул:

- Светлана Аркадьевна!

Она замерла, встревоженная. Дубов поправил галстук и неспешно приблизился.

- Вы правильно сделали, что промолчали.

- Вы знаете? - ахнула Светлана. - Откуда?

- Я видел вас вчера с мальчиками возле машины "скорой помощи". Это ведь вы были той самой соседкой, которая спасла жизнь Николаеву?

- Я... - покраснела Светлана. - Но только...

- Не оправдывайтесь. Вы сделали то, что должно. Не каждый бы решился. Уважаю. Извините, что в походе вёл себя непозволительно.

- Когда? - у Светланы горели уши. - Ночью? Или потом?

- И ночью. И до, и после, - смутился Павел Николаевич. Совсем смутился. Внезапно пожал ей руку. Мягко так пожал, почти ласково. Сорвался с места, не сказав более ничего. Светлана проводила его взглядом, и существо её наполнилось радостью. Какая досада, надо идти на урок, сейчас бы посидеть в одиночестве. Однако, что делал Павел Николаевич вчера вечером в тех краях? И так поздно? Ему до дома добираться сначала автобусом, потом на метро. Совсем в другую сторону. Что забыл Дубов возле той пятиэтажки? Ой, неужели он здесь свою бывшую жену и друга ищет? Может ли быть? Времени на обдумывание не оставалось. Светлана не любила опаздывать на уроки. И так вон насколько задержалась. Потом, ближе к вечеру всё обдумается.

После уроков, в конце рабочего дня к ней в кабинет ввалилась Люля. Как обычно, с шумом и треском. А ведь были времена, Светлана сравнивала Панкратову со скалой, с монументом. Насколько первое впечатление бывает обманчивым. Фейерверк она, а не монумент. Первое, что в шуме и треске смогла разобрать Светлана: Николаева выпишут через два дня. Радость, которая переполняла Светлану последние три часа, перехлестнула через край. День сегодня какой замечательный!

- Аркадьевна! - трещала Люля, с грохотом подтаскивая дополнительный стул к учительскому столу. - Закрывай дверь на ключ. Будем курить и пить кофе.

- Люля, я не курю. Ты забыла? - засмеялась Светлана.

- Ну хоть кофе-то у тебя есть?

- Кофе есть.

- Значит, ты будешь делать нам кофе, а я покурю за двоих. За себя и за того парня. В смысле, за ту девчонку.

Светлана пошла к двери с ключом в руках, запираться, и налетела на Галину Ивановну.

Сухое лицо завуча, как и всегда, было невыразительно. Коротко стриженые светло-русые волосы торчали в стороны, словно наэлектризованные. На линзах очков прыгали блики, за которыми с трудом угадывалось выражение глаз. Впрочем, Светлана и так помнила: глаза у Галины Ивановны почти всегда холодные, северные.

- Можно поинтересоваться, чем вы тут занимаетесь? - Галина Ивановна прошла к столу.

- У нас будет заседание методобъединения, - с весёлым вызовом просветила Люля. Вскинула голову, смотрела нахально. Знала, ничего ей завуч не сделает, ни к чему придраться не сможет. Давно, ещё при советской власти, когда Люля была совсем молодой и неопытной, она сцепилась в неравной борьбе с третьим секретарём райкома партии. Неожиданно для всех, прежде всего для себя, драчку выиграла. У секретаря начались неслабые проблемы, а за Люлей закрепилась репутация бронебойной женщины, с которой лучше не связываться. Себе дороже. Несмотря на то, что впоследствии Люля ничем и никогда не подкрепила свою грозную репутацию, общественное мнение сохранялось в прежнем виде. Правда, Галина Ивановна не связывалась с Люлей по другой причине. Они вместе, в один год пришли после института на работу в эту школу. И поначалу крепко дружили. Галина Ивановна лучше всех знала "безбашенность" бывшей подруги. Предпочитала не вязаться с Панкратовой, не трепать нервы.

- Люська, - замораживающим голосом заметила Хмура, - лапшу вешай на уши кому-нибудь другому. Тебе разрешили курить в подвале, там и кури. Нечего учебное помещение табаком прованивать.

- А кто курил? Кто курил? - взвилась Люля. Она и впрямь покурить не успела. Даже сигарету не успела из косметички извлечь. - Ты понюхай!

- Я не за тем пришла, - скривилась Галина Ивановна. Крыть ей было нечем.

- А зачем? - пошла в новую атаку Люля, свято исповедовавшая принцип "лучшая защита - это нападение". - Зачем? Настроение людям портить? Ты на это только и способна, ни на что больше!

- Я к Светлане Аркадьевне, по делу.

Светлана с любопытством наблюдала за их перепалкой. Раньше при ней перепалки они себе позволяли редко. В последнее время всё чаще и чаще. Может, уже за свою приняли? Пора бы. Восьмой год Светлана с ними работала. Скоро ветераном станет.

- Светлана Аркадьевна, я, собственно, к вам. Вы что это мою протеже забыли? Ольга Александровна про вас спрашивает. Павлику так нужен английский! Будьте столь любезны, определитесь, продолжите ли вы заниматься с мальчиком или нам другого преподавателя искать? Ответ, хотите, мне дайте, хотите, сами позвоните Ольге Александровне.

- Ой, Галина Ивановна, - всполошилась Светлана. - Ей-богу, забыла совсем. У меня такое лето муторное было. Осень не лучше. Такие проблемы! Я буду заниматься, буду, честное слово.

- Ну, вы сами тогда позвоните и с ней договоритесь, - уронила Галина Ивановна и величаво выплыла из кабинета.

Светлана вздохнула с облегчением. Немного подождала. Едва шаги на лестнице стали затихать, удаляясь, закрыла дверь на ключ. Люля уже вовсю дымила сигаретой и кипятила в литровой банке воду для кофе, бормоча о необходимости купить нормальный электрочайник. Первое, о чём она спросила у Светланы:

- Кто такая Ольга Александровна?

- А-а-а, - отмахнулась Светлана. - Она какая-то знакомая Галины Ивановны, или дальняя родственница. Я не уточняла.

- И почему ты должна с ней заниматься?

- Не с ней, - Светлана посмотрела в окно, вздохнула. - Понимаешь, это очень хорошая женщина. Замечательная. Нет, удивительная. Но у неё такая жизнь тяжёлая. Муж - инвалид, сын - больной мальчик, на домашнем обучении. Она бьётся, как рыба об лёд. Ей посоветовали дать сыну английский на хорошем уроне. Когда вырастет, сможет работать на дому. Переводы там всякие... Чепуха, разумеется, но... Сама знаешь, сколько стоит один час. Ольге Александровне не по карману. Вот Галина Ивановна и попросила меня помочь. Я весь позапрошлый год ходила, прошлый год. Два раза в неделю.

- Бесплатно? - съехидничала Люля.

Светлана кивнула. Неожиданно осознала себя круглой дурой. Действительно, кто даёт элитные уроки бесплатно? Одни круглые дуры.

- Ну и сволочь же Галька, - покрутила головой Люля. - Нашла безответную. Да ты знаешь, сколько в этом году один час стоит? На "пятёрку" больше, чем в прошлом. Причём некачественный. И всё "убитыми енотами".

- Какие "еноты"? - возмутилась Светлана. - Там такая бедность! Матери-одиночки с учительской зарплатой отдыхают. А люди, между тем, очень хорошие. Мужа я, правда, не видела. Он лечится постоянно. Но жена просто прелесть. И мальчик славный. Способный. Тихий, конечно, не то, что наши оглоеды. Да откуда же резвости взяться? Веселится - и то тихо. И ты меня не отговаривай. Я всё равно буду им помогать.

- Ага, - усмехнулась Люля, заваривая растворимый кофе. - Муж-инвалид, только дома его никогда нет. Тебе врут, а ты веришь.

- Прекрати, Люля! - Светлана рассердилась на подругу. - Во-первых, ты совершенно не знаешь этих людей, следовательно, не можешь о них судить. Во-вторых, ты совсем не такая, какой хочешь казаться. А в-третьих...

- Что в-третьих? - перебила Люля. Она шумно прихлёбывала кофе, дымила очередной сигаретой. В глазах её прыгали бесенята.

- В-третьих, ты очень много куришь. Муж-инвалид пытается встать на ноги, усиленно лечится. Ещё пытается подзаработать. Заработки, конечно, надомные и случайные. Но свет не без добрых людей. Старые друзья помогают, сколько могут. Представь, на лечение подкидывают. Обещали постоянную работу найти, посильную. Может, уже нашли.

- Неправильно отвечаешь. В-третьих, двух часов "языка" в неделю мало. Нужно как минимум шесть. И ты наверняка не используешь метод погружения. Ещё ребёнку необходим "деловой английский", "технический". Короче, Склифосовский, в-третьих, я иду к ним с тобой.

Светлана буквально онемела.

- Что ты уставилась на меня, как баран на новые ворота? - загремела Люля. - Я иду туда с тобой. И нечего катить баллоны на матерей-одиночек с учительской зарплатой. Они тоже люди. Вполне нормальные, между прочим. Задушишь, дура! Лучше кофе пей, он остыл.


* * *


Светлана думала о Люле весь оставшийся день и никак не могла отделаться от назойливых этих мыслей.

За прошедшую четверть и каникулы она оказалась допущена подругой в святая святых. Люля познакомила её с дочкой, с родителями, с младшей сестрой, с бывшими мужьями, бывшими любовями и с самой последней любовью. Светлана увидела так много, так много успела понять.

С дочерью Люля была нежнейшим существом. С родителями - дочерью почтительной, но уверенной в себе, самостоятельной, существующей отдельно территориально, материально и морально. С мужчинами, или по выражению самой Люли, мужиками - вздорной и по-бабьи глупой. Выяснилось, что хозяйка из Люли никакая. Супы выкипали, картошка пригорала, молоко при кипячении норовило убежать из кастрюли целиком и подальше. Вещи не желали лежать на предназначенных им местах, стираться, гладиться. Холодильник прямо-таки обожал стоять пустым. Веник и совок прятались в самых неожиданных уголках. Пылесоса не было. Пылесос - вещь не самая дешёвая для матери-одиночки с учительской зарплатой. А именно ею Люля и была. Она не хотела обременять родителей своими проблемами. Мать с отцом зачастую не догадывались о бедственном положении дочери. Она не хотела никакой помощи и от своих мужиков. Зарплата плюс алименты на дочь. Про алименты и упоминать бы не стоило. Плюс деньги за репетиторство. Которого почти не было. Люля прекрасно владела "языком" и в классическом варианте, и в американизированном. Вплоть до синхронного перевода. По-настоящему профессионально преподавала. Именно профессионализм заставлял её предупреждать нанимателей, что она не гарантирует отличных результатов, потому плата за уроки будет невысокой. Парадокс мышления русского человека: если за услуги просят мало, значит, услуги некачественные. И наниматели, сперва умолявшие позаниматься с оболтусом за любые деньги, отказывались от уроков, услышав цену. Люля фыркала, пожимала плечами и почти сразу забывала об упущенной возможности немного поправить своё материальное положение.

- Без этих денег как-то жили и дальше без них проживём, - смеялась она. Природная жизнерадостность не давала ей впадать в уныние. Она могла злиться, кричать, швырять вещи, но не придаваться отчаянию. Только не это.

С ней иногда было тяжеловато находиться рядом. Слишком много шума, треска, болтовни, опрокинутые предметы, испорченная благодаря ей одежда, бесконечный разливаемый на всё подряд кофе, густые облака табачного дыма. Но и доброта её казалась бесконечной. Причём, без всяких ограничений, без деления людей на своих и чужих, плохих и хороших. Так, она не принимала никаких мер по поиску личных воришек. У неё регулярно, буквально через раз, крали на работе зарплату. Люля злилась, плакала, занимала деньги, медленно выплачивая долги. В милицию, как ей неоднократно предлагал директор, не обращалась.

- А если они не того, кто воровал, обвинят? Знаете, сколько случаев было? Знаете, скольким людям судьбы покалечили? Нет уж, - упиралась она. А когда любившие её беспримерной любовью старшеклассники попытались мерзкого воришку отыскать своими силами, испугалась, что ученики в праведном гневе попросту забьют поганца, испугалась самосуда и накричала на них, категорически запрещая самодеятельность.

- Нам ещё суда Линча здесь не хватало! - возмущённо бухтела она Светлане.

Вся школа недоумевала, у кого из раза в раз поднимается рука обижать Людмилу Семёновну. Вся школа негодовала на доброту Люли и любила её за это ещё больше. Вот теперь Люля добровольно приняла на себя новую заботу - помочь совершенно ей незнакомой Ольге Александровне. Подобного альтруизма Светлане встречать не доводилось. И она всё размышляла о подруге.

Нет, Панкратова совсем не была похожа на Малькову, как представлялось Светлане раньше. Вот как можно так жить, в ущерб себе? Особенно сейчас, когда индивидуализм стал чуть не государственной идеологией, когда всё решают одни деньги, вернее, их наличие или отсутствие. Старые друзья при встрече не обмениваются впечатлениями о людях, событиях, книгах, а делятся способами достижения финансового и социального успеха, гордятся своей устроенностью или маскируют неустроенность. Вещизм приобрёл ненормальные размеры. Квартиры, машины, шмотки. Больше, лучше, дороже, чем у других - смысл существования многих людей. За копейку сами удавятся и других с удовольствием удавят. Люля как дерево в пустыне. Неужели не обломают, не затопчут, солнце не выжжет? Более сильные, успешные, удачливые не выживают порой. Впрочем, сама Люля считала, что не выживает, а живёт. Полноценной наполненной жизнью. Зато ей не надо трястись над капиталами подобно чахнущему Кощею. Не надо отказываться от дружбы с достойными людьми ради поддержания отношений с не слишком достойными, но полезными. Не надо торговать телом, лицом, именем, честью. Самой главной прелестью, главным достоинством и преимуществом своей жизни она считала свободу, независимость.

- Это роскошь, - утверждала она, - которую не могут позволить себе сильные мира сего. Те самые сильные, богатые, знаменитые. Значит, они не живут, они выживают. В комфортном антураже.

Нечто неуловимое равняло её с Дроном. От этого она делалась ближе. Но была ли она права? Кто знает. Светлана не могла для себя решить, что лучше: выживать, имея всё, ну, или почти всё желаемое, или жить независимо, порой не имея даже необходимого. Ей самой и независимо жить хотелось, и не зависеть от тощего кошелька. Одежды хотелось хорошей, косметики дорогой, жилья приличного, поездок по разным странам. А тут на концерт, на интересную книгу денег порой нет. Она понимала - в этой жизни зачастую приходится выбирать одно из двух. Выберешь честь, достоинство, потеряешь материальное благополучие. И наоборот. Совместить ещё никому не удавалось, что бы некоторые господа ни "пели" на сей счёт. В физике есть такой закон - сохранения энергии. Нечто подобное существует и в социуме. Но от этого становилось противно, тоскливо. Хорошо Люле. У неё нет тяги к шикарному. Она свой выбор сделала. Идёт в разношёрстной толпе с высоко поднятой головой, и плевать хотела на гаденькое хихиканье в спину. Светлане бы так. Но так Светлана не умела. Она который год делала попытки найти себе работу привлекательней. Не по статусу, хоть по оплате. Ничегошеньки. Сейчас вот даже попытки на время бросит. Надо срочно мальчиками своими заняться. Пристроить их куда-то, чтоб вечерами по улицам не болтались, от безделья не маялись. Хорошо бы Рому Павлова отловить, если получится. Давно они не пересекались. Не переехал ли на новое место жительства, не ушёл ли из милиции? Пусть посоветует, как лучше с наркотиками бороться, и заодно проверит тех типов, что возле школы постоянно околачиваются. Может, именно они её мальчикам анашу продают. Вообще, гадость какая - восьмиклассникам наркотики продавать.

Рома Павлов, к счастью, отыскался. Помочь обещал. Добавил при этом:

- Особенно не надейся. Их за руку поймать сложно. Они товар скидывают и всё.

Видя её непонимание, объяснил:

- Работают обычно в перчатках. Из кармана быстренько товар выкинул, из руки на землю уронил. Не его, не докажешь. Я поговорю тут кое с кем. Ты узнай у своих гавриков, где точки сбыта. Сможешь?

- Точки сбыта?

- Ну, где эти твои торговцы чаще всего товар толкают, где они сами постоянно вертятся.

- Кто же мне скажет? Если бы Николаев на тот свет не собрался, мне и не узнать тогда ничего. Ни про анашу, ни про таблетки.

- Травка, колёса, - поправил Рома. - Ты, Светка, даёшь! Ладно, в школе была не от мира сего. Но сейчас-то тебе тридцатник, в школе работаешь, на земле, а как с другой планеты всё равно.

С другой, не с другой, но говорили они на разных языках, это верно. Светлане её язык вполне нравился, язык Ромы - не слишком. Так уж получилось, что прожила до тридцати лет как в стеклянной банке. Грязь житейская не прилипала. Наверное, оттого, что Светлана любую грязь старалась обходить десятой дорогой, оставлять её в стороне. Брезговала. Неужели плохо? Ладно, пусть не знает она жизни. Какой? Мерзкой? Где упиваются до полусмерти дешёвой водкой, с пьяных глаз убивают близких кухонными предметами, а с трезвых дерутся из-за грошового наследства, судятся с родителями, пакостят соседям, "кидают" знакомых и ведут тайные войны с сослуживцами? Вот и хорошо, что не знает. И потом, разве это жизнь? Почему, когда ты не пересекаешься с мерзкими сторонами, когда они для тебя удивительны и непонятны, знакомые любят говорить "жизни не знаешь"? Можно подумать, жизнь исключительно из мерзостей состоит. А тем, кто её "знает"? Им чем гордиться? Алкаши, наркоманы, воры, убийцы, проститутки - неужели они нормальные люди? Неужели можно назвать нормальными подлецов, взяточников, жлобов, сутяг, пакостников всех родов? И разве нормальная жизнь у них? Видимо, многое зависит от личных качеств, выбранного пути и устройства духовного зрения. Нет, Рома Павлов Светлану своим отношением смутить не мог. Да и что с него взять? Работа у Ромы такая - в человеческих отбросах копаться, помойные ямы чистить. Самому чистым при этом остаться никак невозможно.


* * *


Рома человеком оказался. Не на словах, на деле. Действительно помог. Узнала об этом Светлана от своих мальчишек. Они, как всегда после истории с Николаевым, заглянули к ней в кабинет к концу уроков. Принесли из буфета стаканы, чайные ложки, белый хлеб. Пили чай. Светлана в последнее время специально для них завела недорогой электрочайник, заварку, сахар. Пока они пили, делились новостями, болтали обо всём на свете. Ковалёв, набив рот хлебом, промычал:

- В воскресенье у нас в кинотеатре такой цирк был. Маски-шоу называется.

Все жевали, шумно прихлёбывали горячий чай, слушали внимательно.

- Подваливает автобус. А я, прикиньте, Светлана Аркадьевна, вот так стою. И всё вижу. Вываливаются из автобуса качки с автоматами. В камуфляже, на мордах - маски.

- Это ОМОН, дубина, - пояснил Коля Новиков.

- Сам ты дубина, - огрызнулся Ковалёв. - И ваще... за дубину ответишь.

- Брэк, - Светлана оторвалась от журнала. - Александр Ильич, дальше-то что было?

Ковалёв отцепился от Новикова, которого схватил, было, за плечо, снова занялся хлебом и чаем. Ответил не сразу:

- Ну, они там... в кассы, короче, пошли. Я на улице остался.

- А чего остался? - съехидничал Миронов. - Слабо оказалось внутрь пойти?

- Оно мне надо? - беззлобно откликнулся Шурик. - Да и недолго шухер был. Голимые пять минут. А крику, шуму! Типа, курятник разоряли. Я думал, хоть раз шмальнут. Ни фига.

- А дальше? - опять встрял Новиков.

- А чё? Повязали там всех. Прикинь, даже морду никому не били. В автобус затолкали, кого из касс вывели, и уехали.

- Кого повязали? Видел? - встрепенулся Рябцев. Остальные придвинулись ближе.

Шурик Ковалёв почувствовал себя в центре внимания. Хоть на десять минут, но герой. Очевидец! Не ответил. Снова набил рот хлебом. Протянул руку за стаканом с недопитым чаем. Ему почтительно подали стакан. Все ждали. Понимали, Ковалёв сейчас исполняет нечто вроде ритуала. Но Рябцев ждать не собирался. Светлана внимательно посмотрела на него. Витька не заметил. Он явно нервничал.

- Кого взяли? Ну! - голос его сорвался на петушиные ноты. - Кривого взяли?

Ковалёв, не глядя на друга, кивнул.

- А Зару?

Ковалёв опять молча кивнул.

- А Ящену? Ящену взяли?

Шурик наконец закончил жевать, проглотил то, что ещё оставалось во рту, и зло, но спокойно, отчётливо выговорил:

- Взяли Ящену. Всех взяли, кто в кассах по жизни туссуется. Понял, Витёк? Жаль, что завтра отпустят.

Светлана не совсем ясно представляла себе, о чём они говорят. Остальные мальчики, похоже, отлично представляли. Они как-то неуловимо переместились на партах. Рябцев вдруг остался в одиночестве. Светлана ясно увидела перед собой три лагеря. Один находился за спиной Ковалёва. Подпевала Рябцева Шурик Ковалёв на глазах превращался в самостоятельного человека и, возможно, в неформального лидера. Большинство мальчиков оказались именно за его спиной. Второй лагерь, малочисленный, Светлана определила для себя, как нейтральный. В третьем лагере остался один Рябцев. Он волновался, злился.

Светлана плохо помнила тех людей, из-за которых так волновался и злился Витька. Зараев и Ященский. Они заканчивали учёбу, когда Светлана пришла на работу в школу. Оба малорослые, худосочные, равнодушные к учёбе, ничем не увлекающиеся. Оба злые. Не так, как сейчас Витька Рябцев. По-другому злые, и на весь мир. У них, кажется, были постоянные проблемы с милицией. Вроде бы, их за что-то посадили. Ненадолго, они вышли пару лет назад. В школе среди старшеклассников тогда вспыхнул лёгкий ажиотаж. Галина Ивановна всполошилась, предрекала волну краж и злостного хулиганства. Обошлось. И без краж, и без хулиганства. Ажиотаж постепенно улёгся. Зараев и Ященский несколько раз заходили в школу. Охранник ловко выставлял их на улицу. На том всё и закончилось. Выходит, ничего не закончилось, просто ушло в подполье.

Шурик Ковалёв тем временем отодвинул почти пустой стакан, слез с парты, отряхнул крошки с брюк и шагнул к ощетинившемуся Рябцеву. Рябцев не заметил действий Шурика, поскольку смотрел на Светлану.

- Никогда не думал, что столько иуд на белом свете.

Теперь она отлично поняла сказанное. Этот камень бросили в её огород. Конкретно у Витьки Рябцева она по совету Ромы Павлова вызнавала про точки сбыта. Витька не мог не догадываться, зачем эта информация нужна Светлане. Не из простого любопытства. С мозгами у него дело обстояло прекрасно. Но и удержаться не смог. Медленно, с трудом, выдавил из себя основное, что знал сам. Понимал в глубине души: таких страшных людей надо останавливать. Но не думал, кто и как их будет останавливать. Услышав от Ковалёва воскресную историю про маски-шоу, почувствовал себя предателем. Кому же нравится испытывать подобные ощущения? Вот он и попытался переложить всю ответственность на Светлану.

- Витя! Откуда ты слова такие знаешь? Иуда, хм, - устало поинтересовалась Светлана. Она немного испугалась. Вдруг Рябцев сейчас расскажет всё начистоту? Неизвестно, как тогда поведут себя мальчики. Доверять точно больше не будут.

Она зря пугалась. Только много позже стала понимать, что ни один здравомыслящий пацан в столь сомнительной ситуации себя не подставит. Невыгодно. Недолго самому в иудах оказаться. Мальчишки, за редким исключением, все поголовно трусы. И жутко боятся, вдруг их трусость наружу выплывет? Отсюда дикие выходки. Залезть на опору высоковольтной линии - это круто. Честно сознаться в неблаговидном поступке - слабо. Это во-первых. Во-вторых, Ковалёв, который не знал и не мог знать происходящего сейчас между Светланой и Рябцевым, как будто понял, увидел подводную часть "айсберга". И повёл себя так, словно встал на защиту Светланы.

- Витёк, тебе наркота нужна?

Рябцев опешил. Закрутил головой, отвергая гнусное предположение.

- А кому нужна? Мне? Серёге Николаеву?

Рябцев сделал шаг назад, Ковалёв подвинулся на шаг вперёд.

- Серёгу еле откачали в тот раз, спасибо Светлане Аркадьевне. А ты хочешь, чтобы всякие Зары и Ящены нас пасли, травку навязывали, на иглу сажали? У тебя же есть младший брат. Ты хочешь, чтобы он в кассы бегал? Чтобы эти козлы его лет через пять на "герыч" посадили?

Рябцев продолжал медленно пятиться, Ковалёв - наступать. Грудь в грудь. Говорил, как взрослый, много переживший и передумавший человек. Но сленг! Сленг! Ужас просто. Зато аргументы убийственные.

- У меня сеструхе десять лет. Вредная, противная, на измену меня перед матерью по сто раз в день сажает. Я ей щелбанов за то отвешиваю. До драк доходит. Но она моя сестра. Я её, придурочную, люблю. И не хочу, чтобы она в кассы бегала или, как Рушанка, у метро по вечерам туссовалась. Водка, травка, черножопые всякие... ой, Светлана Аркадьевна, простите, вырвалось.

Светлана онемела. Не от грубого словца. Грубых слов в своём классе наслышалась и от мальчиков, и от девочек в избытке. От девочек даже больше. Иное поразило. Её Рушанка толкается по вечерам у метро?! Светлана часто видела эти "приметровые" компании. Брезгливо обходила стороной. Относительно неплохо представляла, чем они все там занимаются. Какой ужас! Надо Рушанке срочно помогать. Вот только как?

Ковалёв тем временем прекратил наступать на Рябцева. Сунул руки в карманы.

- Ты, Витёк, нормальный пацан. Зачем тебе эти козлы? По их стопам в тюрягу захотел? Между прочим, если не с нами, то с ними. За базар надо отвечать.

И пошёл из кабинета. Со Светланой не попрощался, забыл. Мальчики, отводя глаза в сторону, потянулись вслед за Шуриком. Оставили грязный кабинет. Буквально через полминуты Светлана осталась один на один с Рябцевым. Быстро прошла к двери, закрыла её на ключ, ключ зажала в кулаке.

- Давай поговорим, Витя.

- Да пошли вы! Не о чем мне с вами говорить! - отчаянно крикнул Рябцев. Глаза его быстро наполнялись слезами, и он отскочил к окну, отвернулся, не дай бог. Светлана увидит эти его, совсем ещё детские слёзы. Мужчины не плачут. Ага, сейчас! Как плачут-то иной раз, мама дорогая. Существуют умельцы поплакать и с выгодой для себя. Витька по малолетству не знал пока об этом, не хотел, чтобы классная его слабость видела.

Она видела. Она жалела Витьку изо всех сил. Но не знала, чем можно помочь. Разве лишь объяснить те вещи, которые он сам пока понять не в силах.

Разговор длился долго, очень долго. Уже опускались серые сумерки на тихую, продрогшую улицу, на пустынный школьный двор, когда Светлана спохватилась, что ей сегодня идти к Ольге Александровне и домой забежать она уже не успеет. Посмотрела на Рябцева, неожиданно для себя предложила:

- Знаешь что, Витя? Я сегодня должна заниматься с одним мальчиком. Он не совсем здоров. Нет, нет, не в том смысле. Пойдём со мной. Ему будет полезно пообщаться.

- Ага, - сообразительно кивнул Витька. - Типа, человек с воли. Только мне домой пора. Мать так вклеит, мало не покажется.

- А я ей позвоню сейчас.

- Чё? Правда, отмажете? - не поверил Рябцев.

- Отмажу, если получится, - вздохнула Светлана. Она успела пожалеть о своём опрометчивом решении.

И мучилась сожалением до нужного дома. Как воспримет Ольга Александровна появление в своём уголке Рябцева с его необразованностью, дурными манерами, с его грубостью? Витька, очевидно, почуял её уход в себя, молчал дорогой, как рыба. Домой ему не хотелось совершенно явно, оставаться наедине со своими мыслями - тоже. Шёл. У подъезда нарушил молчание, спросил:

- А ничё, что я так... ну, без этого... как его... без приглашения?

- Думаю, ничего, - улыбнулась Светлана.

Ничего-то ничего, а только Ольга Александровна, похоже, не слишком обрадовалась визиту Рябцева. Нет, она не морщилась, не поджимала губы. Была мило приветлива, с ходу покорив Витьку ненаигранной вежливостью. Но в глазах всё же мелькала неясная тень лёгкой тревоги. Пока мальчики знакомились в большой комнате, Светлана на кухне кратко обрисовала Ольге Александровне ситуацию, то есть почему ей потребовалось взять с собой Рябцева. Ольга Александровна понимающе протянула:

- Хорошо, попробуйте. Но если это плохо отразится на Павлике, не обессудьте.

- Что вы, что вы, - заволновалась Светлана, - Я всё понимаю.

Ясное дело, Рябцев не понравился Ольге Александровне. Но Светлан так хотела, познакомить Витьку с нормальными, порядочными людьми. С людьми, у которых жизненная ситуация значительно хуже, чем у многих, а они не сдаются, оставаясь нормальными, порядочными.

Витька умный. Он увидел то, что хотела показать ему Светлана. Даже более того. Через день подошёл к ней с вопросом:

- Светлана Аркадьевна, как думаете, нормально будет, если я к этому Павлику ещё раз схожу, без вас?

- Не знаю, - задумалась Светлана. - Тебя звали?

Витька неопределённо мотнул головой. Веснушчатое лицо его скривилось.

- Я у матери для Павлика яблоко выклянчил. Во! И банан, - он показал яблоко, примечательное по размерам, окраске и натуральному яблочному духу. Такое яблоко стоило отнести Павлику.

- Сходи, конечно. Позвони предварительно, договорись. Я тебе сейчас их телефон дам.

Светлана пыталась сделать хорошую мину при плохой игре. Было до неприличия стыдно. Ей вот ни разу не пришло в голову принести мальчику что-нибудь вкусное. Те же фрукты, например. Насколько мудрее нас, наблюдательней и добрей порой бывают наши дети. Чтобы избавиться от чувства стыда, она неуклюже переменила тему.

- Ты с Ковалёвым помирился?

Рябцев кивнул.

- Только с Павликом его пока знакомить не буду.

Понятное дело, жалко делиться едва найденным, не успевшим надоесть сокровищем. Вот ведь обормот.

- Почему?

- Потому, что этот Шурик просто-напросто ханурик, - пропел Витька и, сорвавшись с места, помчался к лестнице. Предпочёл гадость о друге сказать, только не объяснять Светлане Аркадьевне целую кучу вещей, которые она и сама, по мнению Витьки, должна понимать. Тот ещё фрукт, этот Рябцев!


* * *


От сосредоточенности на школьной жизни, начавшей бить вокруг Светланы ключом, её ненадолго отвлекла встреча с друзьями. В одну из пятниц позвонил Лёха Скворцов. Вместо привычного "Ты что ли, Кравцова?" выдал весело:

- Привет, Светка. Куда пропала?

Светлана чуть со стула не свалилась. Принялась оправдываться. Дескать, работы много, родители прихварывают, устаёт она невероятно, к вечеру с ног валится. В выходные отсыпается да к урокам готовится. Лёха сочувственно выслушал, не перебивал.

- Слышь, Кравцова, отдыхать тоже иногда нужно.

Светлана ушам своим не верила. Что с человеком удачная женитьба сделала. В удачливости Лёхиного выбора она ни разу как-то не усомнилась. Новые интонации в голосе Скворцова, новое его поведение подтверждали неизвестно откуда возникшую ещё со свадьбы уверенность Светланы.

- Тут, Светка, Дрон захандрил.

- Господи, с чего? Он же работать начал?

- Начал помалу. Но одного ему пока нельзя, другого. За руль долго нельзя будет. Сидит с бумажками разными, с документацией. Тоскует.

- И что нам делать?

- А хрен его знает. Мы с Юлькой завтра к нему намылились. Пива купили, воблы. И ты давай, подтягивайся. Часам к шести. Не вздумай отказываться. За хибот притащу.

- Я и не думаю. А что такое хибот?

- Хобот по-ихнему.

- По-ихнему чьему?

- Вот зануда! Чего прицепилась? Тебе-то не всё ли равно?

- Да, в общем... - Светлана прикинула в уме, подумала, решила не обижаться, заодно радостно сообщила, - Лёш, спешу тебя огорчить. У меня хобота нет.

- Нет, так будет, - не менее радостно пообещал Лёха. - Я тебе его, Кравцова, сначала своими руками сделаю, а потом за него потащу.

- Добрый ты, Лёша, несказанно. Вовсе не обязательно мне лицо уродовать, компрачикос несчастный. Меня потом никто не полюбит.

- Мы тебя с Дроном и так любим. И с хоботом любить будем. Какого чёрта тебе ещё нужно?

- Действительно, - ехидно поддержала Лёху Светлана. - Какого чёрта мне ещё нужно? Двух вполне достаточно. Тебя и Дрона любой женщине за глаза до гроба хватит. Ладно, если вы меня впрямь любите, так и быть, приеду, уговорил.

- Давно бы так, - облегчённо резюмировал Скворцов. - Вечно тебя уламывать надо.

Они распрощались. Светлана в приятной растерянности провела вечер, то и дело возвращаясь мыслями к разговору. Лёха Скворцов соскучился? Фантастика. Ненаучная при том. Конечно, летом они виделись чуть не ежедневно. Вместе над Дроном кудахтали. Скворцов с временной работой помог. На свадьбу пригласил. Редкий случай, когда со стороны жениха ближайшим гостем молодая незамужняя женщина присутствует. Не родственница ко всему. Светлане постоянно казалось, что Лёха выносит её с великим трудом. Терпит из-за Дрона. Вот и сейчас из-за Дрона позвонил. Или нет? Или впрямь соскучился? Конечно, совсем недавно так плотно общались. Но вот целых три с лишним месяца Светлане не до друзей. Учебный год начался и... понеслось. Да и Павел Николаевич все моральные силы на себя оттянул, весь интерес. А получается, она им нужна, они соскучились. Как Лёха сказал? "Мы тебя с Дроном и так любим". Нет, не то что-то со Скворцовым. Не он это сказал, другой человек. Подменила Юля им с Дроном Лёху. Надо теперь к новому Скворцову привыкать. Только, можно сказать, к старому приспособилась. И вот, пожалуйте вам, совсем новый Лёха. И заново приспосабливайся. А между тем, новый Лёха приятные вещи говорит. Век бы слушала.

С радостным чувством необходимости друзьям и взаимной с ними привязанности, чувством, абсолютно для неё новым, Светлана заснула, проснулась, полдня занималась делами.

- Что-то хорошее, дочка? - часам к четырём не выдержал Аркадий Сергеевич. Он бы промолчал, но Ангелина Петровна извелась от любопытства. С завтрака ему в ухо зудеть начала, допекла мужа. Светлана ласково посмотрела на отца.

- Нет, пап. Всё, как обычно. Настроение отчего-то хорошее.

Она собиралась к Дрону, как редко вообще куда собиралась. С чувством, с толком, с расстановкой, получая удовольствие от сборов. Краем уха ловила доносившийся с кухни родительский бубнёж. Мать с отцом меж собой делились надеждами на скорую перемену к лучшему в судьбе дочери. Светлану их бубнёж вопреки обыкновению не раздражал. Её ничто не раздражало и не возмущало в этот день. Господи, как мало иногда человеку надо, чтобы почувствовать себя человеком. Всего-то "... мы тебя... и так любим... и с хоботом любить будем".

По Дрону, правда, нельзя было сказать, что он кого-то на данный момент любит. С хоботом ли, без хобота. Он открыл дверь на три бодрые трели звонка и... Светлана попятилась. Появилось желание спрятаться за Лёху с Юлей. Лёха не дал. Подтолкнул в спину. От скворцовского толчка Светлана ненароком ткнулась в Юркину широкую грудь. Глухо пробормотала:

- Здравствуй, Юр.

Смотреть на него уже боялась. Неприветливый, мрачный, с тоскливым взглядом запавших глаз, заросший неопрятной щетиной. Того и гляди, выставит вон. Чужой, никогда таким не был. Не теряющаяся обычно ни при каких обстоятельствах Юля, и та стушевалась. Один Скворцов усиленно старался не замечать состояния Дрона. На враждебное "Чего притащились, пожарная команда?" скороговоркой затрещал о пиве с воблой, о неполноте жизни без друга, о желании посидеть старой компанией, вспомнить светлые студенческие годы. Сам под свою трескотню пропихнул Светлану и Юлю подальше в прихожую, дверь входную закрыл, повлёк Дрона на кухню. Юрка шёл неохотно, слушал неохотно, на девушек не смотрел. Светлану досада взяла. Притащились, а он их знать не хочет. Стоило ради этого полдня собираться, мурлыкая под нос песенки, толкаться в автобусе, потеть и задыхаться в метро? Хочет человек побыть один, потосковать, пусть его. Юля была иного мнения.

- Ты что?! - полушёпотом возмутилась она. - Его спасать надо, а не в одиночестве оставлять! Бросать на произвол!

Бросить Юрку в одиночестве Светлана не могла. Слово "спасать" прозвучало сигналом боевой трубы. Она, встряхнувшись, и отбросив сомнения, пошла за парнями на кухню. Застала там несимпатичную картину. Скворцов выставлял на обеденный столик из объёмистой хозяйственной сумки бутылки с пивом и говорил, говорил, говорил, оправдывался жалко. Дрон, с презрительной усмешкой на лице, слушал в пол-уха, смотрел в окно, никак не реагируя на Лёхины слова и действия. Весь вид его выражал ясную мысль: делайте, что хотите, но без меня.

- Юр! - перебила Лёху Светлана. - Это безобразие! К тебе друзья приехали, а им ни "здравствуйте", ни помочь пальто снять, ни тапочки выдать. Подозреваю, и мыла, руки помыть, не допросишься.

- Так и сидела бы дома, - брякнул Дрон. - Я тебя не звал.

- Что-о-о-о?!!! - у Светланы от гнева дыхание перехватило. Не узнавая саму себя, она мгновенно очутилась рядом с Дроном, схватила его за плечо.

- Ну-ка, повернись, посмотри мне в глаза, страдалец несчастный, два метра колючей проволоки! Как у тебя язык повернулся мне такое говорить?! Думаешь, у одного тебя в жизни плохо? Да ты просто настоящей беды не видел!

- А ты видела? - продолжая хмуриться, но едва заметно сдавая позиции, бормотнул Дрон.

- Представь себе, видела!

- Интересно, где? Ты-то у нас благополучненькая.

Голос Дрона менялся, появились мягкие нотки. Он, верно, немного струсил, ибо никогда не видел Светлану в гневе.

- Там, где мне помогли со специалистом по травмам позвоночника.

Леха Скворцов застыл у стола с очередной бутылкой в руках. Он хоть имел случай опробовать на себе вспышку возмущения Светланы, да то была всего лишь вспышка возмущения. С настоящим гневом приятельницы и ему сталкиваться пока не доводилось. Поражённый не меньше Дрона, Скворцов боялся шелохнуться. Юля застряла в дверях, ошеломлённая происходящим. А Светлана, видевшая их растерянность, сама не понимающая своего срыва, не могла остановиться. Её несло дальше, дальше. Гнев слепил глаза.

- Я тебя непременно сведу к этим людям, чтоб ты смог посмотреть, где настоящая беда прописалась, и как с ней мужественно борются! А ты... скис! Друзей гонишь! В глаза смотреть не желаешь! Пока ты в больнице лежал, и тебе плохо было, я терпела! Больше терпеть не буду! Смотри, смотри на меня, не отворачивайся, шпиль башенный! Повтори ещё раз, что мне здесь не место! Ну?! Я тогда, клянусь, развернусь, уйду и не возвращусь больше никогда!

- Ну, ты, это... того... Светка... охолонись, - вмешался перепуганный взрывом Скворцов.

Светлана глянула на него и запнулась, моментально забыв те жёсткие слова, которые хотела выкрикнуть. Её трясло. Постепенно приходило осознание смысла только что сказанного Дрону. Она ужаснулась. Себе ужаснулась, своему поведению, заодно и своей жизни. Ехала сюда, согретая тёплыми словами Скворцова, в очередной раз напоролась на жестокость, равнодушие к ней жизни. Почему, почему так недолго длятся моменты счастья? И она, сев на корточки возле стенки, зашлась в слезах, выговаривая сквозь всхлипы:

- Меня, может, вообще, кроме мамы с папой, никто не любит... Я, может... вообще... никому не нужна... Но я же терплю... несу свой крест... И никому не жалуюсь... никого не гоню... Вам точно не жалуюсь... а ты...

Истерика оказалась полезнее гнева. Дрон очнулся таки от своего тоскливого, враждебного отчуждения. Сработал инстинкт защитника, включились безусловные у Юрки рефлексы сострадания, оказания помощи. Он в два шага пересёк кухню, стал поднимать Светлану, вытирать ей лицо, успокаивать. Поразительное дело, Скворцов, не глядя, шлёпнув бутылку на стол, занялся тем же. Юля осталась на месте. Дрону с Лёхой и вдвоём не хватало пространства. Они мешали друг другу плечами, локтями, коленями. Переглядывались страдающе поверх Светланиной головы. Женские слёзы мужчине всяко трудно сносить. Слёзы боевой подруги, никогда не позволявшей себе распускаться в их обществе, придавили Лёху с Дроном тяжким грузом. Как, скажите на милость, её успокаивать?

Светлана, тронутая их испугом, их растерянностью, их желанием помочь, сама начала успокаиваться, брать себя в руки. Всё ещё икая, прошептала:

- Спасибо, ребята. Я уже ничего... Уже в порядке. Я сейчас, пожалуй, домой поеду.

И сделала попытку выйти с кухни, осторожно выбираясь из рук друзей.

- Куда?! - в один голос заревели возмущённые Лёха и Дрон.

- Я чё, зря полгорода пешком тащился, тяжесть на себе пёр, вроде вокзального носильщика? - продолжил возмущаться Скворцов.

Светлана невольно покосилась на столик с бутылками, на сумку, до конца не разгруженную и стоящую на полу. Ящика полтора тащил Лёха на себе, не меньше.

- Ты у меня, Лёля, круче носильщиков, - пискнула вдруг Юля. - Они тяжести на каталках возят, а ты на себе пёр.

Дрон, Лёха и Светлана, успевшие как-то подзабыть о присутствии Юли, посмотрели на её смятое противоречивыми чувствами лицо, фыркнули и разом захохотали.

Дальше вечер постепенно выправился. Были сняты пальто, надеты тапочки, вымыты руки. Стол украсился подарочными пивными кружками, высокими, тонкого стекла, с золотыми эмблемами Праги. Громадное блюдо под заливную рыбу заполнилось очищенной и разделанной на куски воблой. Юля, не имевшая пристрастия к пиву, но любившая покушать, из другой сумки, поменьше, достала мясные нарезки и покупные, в пластиковых коробочках, салаты. И действительно, как вслух помечтал Скворцов, весь вечер вспоминали светлые студенческие годы, старясь не затрагивать день настоящий. Исключение сделали лишь для Светланы. Ей вдруг потребовалось получить совет о методах борьбы с негативными явлениями в собственном классе. Советов надавали кучу. Но от них у Светланы волосы на голове дыбом встали. И она поспешила переменить тему, поскольку поняла: её дружки-приятели в школе были теми ещё охламонами, может, почище Рябцева.


* * *


Случается, тебя переполняют, распирают эмоции по поводу замеченных, происходящих рядом фактов, явлений, и самостоятельно справиться с переработкой информации ты не можешь. Раньше Светлана могла. Всю жизнь могла, нося впечатления и мысли в себе, ни на кого не выплёскивая. Теперь - нет. Произошли необратимые изменения. Всеми последними событиями она поделилась. И конечно, с Люлей. После того, как рассказала ей про "Повесть о Павле", скрывать что-либо от подруги стало невозможно, а иногда нестерпимо.

Люля спокойно выслушала про истерику в доме Дрона, насмешливо среагировала на отчёт о последнем разговоре с Дубовым, пропустила мимо ушей рассуждения Светланы о жизни вообще и жизни подруги в последнее время в частности. И... обиделась. Обиделась, когда дело дошло до посещения Рябцевым Ольги Александровны с Павликом. Рябцева взяли, а её нет. Целый скандал устроила. Подругам надо помогать. Во всяком случае, Люля так считала. Она взялась отловить Рушанку у метро, ибо бывала там дважды в день, утром и вечером.

К ужасу обеих, Люля отловила у метро не только разбитную Рушанку, после летних каникул пошедшую в разнос.. но и вполне нормальную, из благополучной семьи Ирочку Кахаеву, и тихую, скромную, серенькой мышкой существующую Надюшу Игнатову, и ещё кое-кого. Девчонки ревели белугами, просили не говорить родителям, обещали исправиться и врали, врали, врали. Голова распухала от их неумелого вранья. Люля, которая приволокла их прямо к Светлане домой, долго выдержать не смогла, выгнала их взашей, наобещав три мешка ужасов. Но велела остаться Надюше Игнатовой, единственной из девочек, не уронившей ни слезинки, рта не раскрывшей.

Люля и Светлана, обе хорошо знали, что Надюша врать не умеет, да и не любит. Патологически честна. Потому не обещали ей невыполнимого. Но как она попала в ту компанию? Троечница, конечно. Тихая, скромная, приветливая и доброжелательная. Всегда чистенькая, аккуратная. Ухоженная, присмотренная девочка и Рушанкина дурацкая компания. Что у них общего?

- Что общего, спрашиваешь? - взъерепенилась Люля и начала повествовать. По мере изложения ею фактов у Светланы волосы на голове вставали дыбом и штопором закручивались.

Рядом с метро уже лет семь располагался средних размеров вещевой рынок. За ним - рыночные подсобные помещения: кафешки для своих, склады, ремонтные мастерские. Все, как дощатые курятники, тёмные, грязные. В одном из этих сарайчиков на голой, ничем не покрытой старой железной кровати Надюша обслуживала клиентов. До восьми человек за три часа.

- Знаешь такие кровати?! - бушевала Люля. - Из молодости моей бабушки. Такие, с железной панцирной сеткой вместо матраца. Так вот, прямо на голой железной сетке, ржавой к тому же.

- Надюша, ты проститутка? - ужаснулась Светлана.

- Не-ет, - застенчиво улыбнулась Надюша.

Тут Светлана впервые заметила, как с прошлого года вытянулась, похорошела девочка. Большие, красивого рисунка светлые глаза, опушённые роскошными чёрными ресницами. Никакой туши не надо. Чёрные же брови узкой изогнутой ленточкой. Чистая, гладкая, молочного цвета кожа с лёгким румянцем на скулах. Волосы тонкие, льняные, разлетающиеся в стороны даже от дыхания стоящих рядом людей. Настоящая платиновая блондинка. При этом высокая, тоненькая, длинноногая. Руки с красивыми музыкальными пальцами. Жесты неосознанно изящные. Некоторая неуклюжесть общих движений очаровательна. До чего хороша! Красавица будет. Могут украсть на рынке и с концами.

- Не-е-ет, - повторила Надюша. - Проститутки деньги берут, а я так... даром.

Люля поперхнулась и закашляла. Светлана остолбенела, не сразу нашла, что сказать.

- А даром-то зачем? - пролепетала она, немного придя в себя.

- А мне их жалко, - пояснила Надюша.

- Кого их? - тотчас заорала Люля.

- Ну, мальчиков, мужчин. Им же хочется, а мне не жалко. Это ведь совсем не трудно. А им, знаете, какое облегчение?

С подобной постановкой вопроса не только Светлана с её неопытностью, но и прожженная Люля пока не сталкивалась. Обе молча разглядывали Игнатову как некое диковинное явление.

- Ты у нас просто добрая баба, оказывается? И никакого бешенства матки? - ожила Люля. - А себя не жалко? На ржавой кровати, в антисанитарных условиях, без душа. Фу! Да мало ли какими болезнями они могут тебя наградить!

- Я дома душ целый час потом принимаю. И лимонной кислотой потом спринцуюсь.

- Сифилис "лимонкой" не вылечишь. Гонорею, триппер - тоже.

- В КВД эти болезни быстро лечат.

- Где?

- В кожно-венерологическом диспансере.

- Ты что, там уже побывала? - в один голос потрясённо ахнули подруги.

- Нет. Мне мальчишки рассказывали. Да не наши, не наши, не переживайте, с рынка.

- Ну, хорошо, - мрачно сказала Люля, - венерические заболевания тебе КВД вылечит. А как на счёт СПИДа? Про СД ты подумала?

- Про СПИД? Не-е-ет.

По Надюше было видно, насколько она о нём не подумала. Вот сейчас только подумала, с чужой подсказки. Но испугалась ли?

Разговор в соответствующем духе продолжался битый час. С точки зрения Светланы, абсолютно безрезультатно. Она не вмешивалась, слушала диалог Люли с Игнатовой и диву давалась. Если бы на распутстве попалась Рушанна или Оля Гвоздева, или Таня Снопкова... Ничего удивительного. Длиннющие наманикюренные ногти, с полпуда штукатурки на лице, юбчонки по самое "не балуйся", никаких интересов, кроме активного поиска свежих кавалеров и приключений на свои непутёвые, необременённые мыслительной деятельностью головы. Но Игнатова? Действительно, тот самый омут, в котором те самые черти... Что заставило девочку так себя вести? Неужто кроме грязного секса с грязными мужиками в грязном месте для наших девочек ничего интересного в реальной жизни не находится? Неправда это. Сколько девочек занимается спортом, музыкой, рисованием, пишут стихи, ходят в кружки шитья, бисероплетения и макраме, наконец. Почему Игнатовой и ей подобным это всё не нужно, не интересно? А интересны банки с алкогольными коктейлями и пивом, мужские бесстыдные руки, сальные анекдоты, бессодержательные разговоры, в которых две трети нормальных слов заменены матерными. Многие Игнатовы, не достигнув порога шестнадцатилетия, думают матом. К восемнадцати годам успевают пройти огни и воды изнаночной стороны человеческого бытия.

- Всё, - простонала Светлана, когда Люля, утомившись обалдевать, отправила Игнатову домой, к душу и спринцовке, к литературе о контрацепции. - Всё, больше не могу. Надо уходить из школы.

- Да ты что?! С ума сошла?! - возмутилась подруга. - А кто с детьми работать будет? Валька Иванова? Галина Ивановна? Как раз такие, как они, загоняют наших детей в подвалы, на рынки, к метро.

- Люля! Это же не работа, а каторга какая-то. Наркоманы, проститутки малолетние, бандюки подрастающие.

- Нет, именно работа. Наша с тобой работа. "Язык" преподавать каждая вторая дура сможет. А воспитать - это единицам дано. И эти единицы не имеют права дезертировать.

- Воспитаешь их, как же. И не дезертирую я вовсе. Просто я - каждая вторая дура, то есть ноль полный, а не единица педагогическая. Над тобой все смеются. Ты хочешь, чтоб и надо мной смеялись? Я не хочу.

- Кто смеётся? Кто смеётся-то, посмотри! Козлы смеются и сволочи.

- Да все, все смеются. И не сплошь они козлы.

Люля, не дослушав, махнула рукой, пошла к двери. Ну, вот, с Люлей поссорилась. Прямо полоса невезения. Широ-о-окая полоса.

Мама выглянула из дверей кухни узнать, что случилось. Светлана предпочла не слышать её вопросов. Для мамы с папой она всегда была хороша и права, какие бы решения ни принимала. Может, поэтому и дожила до тридцати лет, не имея своей позиции, которую необходимо защищать, не умея самостоятельно думать. Ни мозгами, ни душой не трудилась. А теперь так тяжело учиться. Нервная система не выдерживает. Лучше сбежать. Легче и проще. Спрятаться от проблем. Жить, как большинство, ни о ком, кроме себя, замечательной, не думая. Мир не переделаешь. И один в поле не воин.

Успокоив свою совесть таким образом, Светлана отправилась готовиться к урокам, не подозревая о простой истине. Если мозги начали со скрежетом поворачиваться, а душа, преодолевая инерцию, работать, то эти процессы остановить трудно, порой и вовсе невозможно.

Через день жизнь преподнесла очередной сюрприз. Светлана повела Люлю к Ольге Александровне. Встретили их на удивление радостно.

- Светлана Аркадьевна, - восклицала Ольга Александровна. - Я вам так благодарна за Витю. Павлик прямо ожил. Совсем другим стал. Весь светится.

- Но ведь Рябцев... - замялась Светлана.

- Что? Грубоват? Плохо воспитан? - засмеялась Ольга Александровна. - Это ничего. Это мы исправим. Со временем, постепенно. Не сразу. Главное, у него душа добрая. И знаете? Он очень умный мальчик.

- Заметили? - засмеялась в ответ и Светлана. - Хорошо, что наши мнения совпадают. Я вот ещё одного хорошего человека к вам привела. Для Павлика.

Люля вышла вперёд и протянула коробку с пирожными.

Сначала с Павликом занималась Светлана, потом к делу приступила Люля. Светлане очень хотелось посмотреть, как Люля будет проводить занятие, но Ольга Александровна увела её на кухню и там долго мурыжила. Ей, видите ли, неловко, она не может оплачивать дополнительные уроки и занятий со Светланой вполне достаточно. Два преподавателя - это роскошь, которую не могут себе позволить и более обеспеченные люди. И Светлане пришлось так же долго объяснять, что так захотела сама Людмила Семёновна, заодно рассказывать о Людмиле Семёновне необходимое.

После занятий уйти сразу не удалось. Ольга Александровна усадила их на кухне пить чай. Поставила на стол принесённые ими пирожные и очень необычное варенье. Кисло-сладкое и редкостно приятное, кизиловое. Светлана и Люля поначалу сопротивлялись. Домой пора, уже поздно, завтра рабочий день. У Ольги Александровны, само собой, дел невпроворот. Однако, хозяйка проявила железную волю, не дала уйти. Они, уже никуда не торопясь, с удовольствием пили попеременно то чай, то кофе.

Кухонька маленькая, неудобная. Как у Дрона. Но так чисто, так светло, так уютно было на этой кухоньке. И темы для разговоров находились преинтереснейшие. Ольга Александровна проявила себя знатоком литературы, музыки, искусства. Сетовала, что сильно отстала от жизни в этих областях. Люля оживилась. И в конец распоясалась. Сперва делилась последними тенденциями в культуре, потом начала расспрашивать о сыне, муже, о жизненных обстоятельствах. Светлану всегда поражала способность Панкратовой бестактно интересоваться личной жизнью других людей, при этом никогда не встречать отпора и сопротивления. Эльза Ивановна, химичка, с неприязнью говорила: "Без мыла в задницу влезет". Грубо, конечно, чересчур. По-другому Эльза не умела. Она мыслила подобными категориями, грубо отзывалась о многих, о Люле особенно. Грубо, но верно. Даже Галина Ивановна соглашалась. Светлана не могла для себя решить: плохо это или хорошо, вот так располагать к себе людей, бестактно выспрашивать подноготную. Она бы не решилась никогда. Не посмела бы. Но ведь люди сами позволяли Панкратовой, сами раскрывались навстречу. Может, не праздное любопытство чувствовали, а живой, искренний интерес?

Не сказать, чтобы Ольга Александровна так уж раскрылась Люле, но чуть-чуть о себе всё-таки рассказала. Понемногу: где училась, кем были родители, про болезнь сына, про последнюю удачную операцию у мужа. Муж этот до ухода гостей объявиться не соизволил. Находился где-то на трёхнедельном курсе реабилитации в стационаре. Люлино любопытство до последнего предела удовлетворено не было. Светлана втайне радовалась сему стечению обстоятельств. Она всегда испытывала неловкость в обществе незнакомых людей, особенно мужчин. Вот с Ольгой Александровной хорошо, легко и свободно. Уходить из гостеприимной кухоньки не хотелось. А надо, надо.

На улице изрядно посвежело. Дул злой, холодный и одновременно сырой ветер. Холодно и промозгло. Тем не менее, Светлана пошла провожать Люлю до автобусной остановки. В душе всё ещё сохранялось тепло, полученное на кухне у Ольги Александровны. Вспоминался Павлик. Десять минут назад он стоял в крохотной узкой прихожей, худенький десятилетний мальчик, тихий из-за болезни, совершенно не похожий на мать. Сиял синими глазами, негромко просил приходить каждый день. Мальчик был смышлёный. С подачи Витьки Рябцева стал мечтать о компьютере. И сейчас в голове у Светланы разворачивались планы, один фантастичней другого, по добыче для Павлика какого-нибудь старенького компьютера. Надо Дрона потрясти. Непременно. Дрон не откажет. Самому ему пока немного сложновато суетиться со старым железом. Но, может, Лёху Скворцова загрузить, под неусыпным контролем Дрона?

Люля разработке наполеоновских планов не мешала. Шла, кутаясь в воротник старенького, хотя ещё относительно приличного суконного пальтишка. Хмурилась, молчала. Напряжённо о чём-то думала. Светлане пришла в голову идея непременно подарить Люле на день рождения хороший, тёплый, красивый шарф к её пальто. Шерстяной, длинный и широкий. Интересно, когда у Люли день рождения? И удивилась сама себе. Когда это раньше её мысли занимало столько посторонних людей? Нет, не посторонних. Разве посторонняя Люля? Или Павлик? Или Дрон? Или Витька Рябцев с Рушанной? А Ольга Александровна? А Скворцов со своей Юлей? Но когда и как они успели стать своими? И сколько этих своих теперь у Светланы? Она начала подсчитывать "своих", запуталась в родителях Дрона, соскользнула к Надюше Игнатовой, но тут Люля открыла рот:

- Ты помнишь свою "Повесть о Павле"?

Светлана удивилась неожиданному ходу мысли подруги. Молча кивнула, подняла брови. Дескать, что дальше? Ей не терпелось вернуться к размышлениям о "своих". Павел Николаевич в славную когорту "своих" пока никоим образом не вписывался. Хотелось бы знать, к чему Люля клонит?

- Ольга Александровна и есть та самая Лёка нашего Дубова.

- С чего ты взяла? - опешила Светлана, разом забывая о приятных подсчётах.

- Светка, ты меня удивляешь. Третий год ходишь к этим людям и не можешь сложить два и два.

Светлана не нашла, что сказать. Продолжала вопросительно смотреть на Люлю. Та даже остановилась в порыве праведного возмущения. Покрутила пальцем у виска. Не хватало и от неё обвинений в первобытной тупости.

- Сама подумай. Жену Дубова, бывшую жену, - поправилась Люля, - зовут Ольгой.

- Ну.

- А друга - Костей.

- Ну.

- Что ну? Баранки гну. Как зовут мужа Ольги Александровны?

- Константин Алексеевич.

- Ага. И сына Павликом назвали. И Константин Алексеевич инвалидом стал в результате несчастного случая, - Люля была довольна произведённым эффектом.

Светлана долго безмолвствовала, обдумывая услышанное. В голове укладывалось плохо. Ведь не может же так быть. Ольга Александровна - одно, Дубов - другое. Они оба совсем разные стороны, непересекающиеся, самостоятельные части Светланиной жизни. Дубовская Лёка - миф, чужое воспоминание. Она никак не может быть такой знакомой, милой и необыкновенно привлекательной для Светланы Ольгой Александровной. В рассказе Павла Николаевича совсем другая Ольга. Это совпадение. Просто удивительное, невероятное совпадение. Ничего более.

Они уже стояли на остановке, а Светлана продолжала отмалчиваться, не желая верить ни Люле, ни очевидной реальности. На остановке, кроме них, никого не было. Люля мёрзла в своём пальтишке. Ёжилась, подпрыгивала на месте, постукивала ногой об ногу. Светлану не теребила. Ждала, когда та сама до чего-нибудь толкового додумается. Мимо проносились автомобили, громыхали грузовики. Улица напоминала Москву-реку в том месте, где Павел Николаевич летом в походе разбил лагерь. Так же быстро и шумно тёк поток машин, как вода в реке по камням. Звуки, правда, были грубее, утомительней, неприятней во много раз. Фонари освещали железный поток бледным оранжевым светом. Светлана не любила такой свет. Не то чтобы он бил по глазам, нет. Но всё им облитое начинало казаться немного неестественным, нереальным, что ли. Обычный желтовато-белый, как раньше, нравился ей намного больше. А эти вот оранжевые "глаза", цепочкой убегающие в тёмное небо, напоминали редкие бусы из дешёвой пластмассы. Электрическая бижутерия города.

- Это просто совпадение, - заговорила она, вдруг решившись. - Потрясающее. Невероятное. Но совпадение и только.

Люля встрепенулась, моментально оценивая позицию подруги. Скорее всего, ждала от Светланы большего, каких-то значительных слов. При этом не торопила с выводами, не подталкивала. Давала время для самостоятельного осмысления. Тактичности за Люлей Светлана раньше не замечала, особого терпения тоже. Поэтому была благодарна ей за длительное молчание.

- А как фамилия твоей Ольги Александровны? - пошла в наступление Люля.

- Фамилия? - растерялась Светлана. - Не знаю, не спрашивала.

- А кто знает? - напористо спросила Люля. Светлана пожала плечами:

- Галина Ивановна, наверное. Она мне эту семью сосватала.

- Ты спроси у Галины Ивановны, - ехидно посоветовала Панкратова. Она ещё много чего ехидного могла сказать. Например, что некоторые третий год бесплатно дают уроки, сами не зная кому. Как можно связываться с абсолютно незнакомыми людьми, да фамилией не поинтересоваться, да в наше непростое время? И как можно доверять Галине Ивановне, которая сама никогда никому не доверяет, себе в том числе? И... Многое, многое могла сказать Люля. Она уже приготовилась. Уже рот раскрыла. Светлана вздохнула про себя. Спорить с Люлей бесполезно. Та всегда найдёт веские аргументы. Поэтому лучше без комментариев выслушать её мнение. Не сопротивляться. Не делать попыток высказаться. Щурясь, смотреть в сторону и делать вид, что внимательно слушаешь. Постараться не морщиться. Щурить глаза Светлана не умела, а вот морщиться... Если чьи-то слова или чьё-то поведение казались ей бредовыми, то лицо у неё кривилось автоматически. Ничего поделать с дурной привычкой она не могла, сколько ни боролась.

На сей раз бороться со своей мимикой не пришлось. Зря готовилась. Подошёл наконец долгожданный автобус. Люля вместо очередной нотации вынуждена была произнести слова прощания. Как там ученики-то выражаются? Разборка? Разборка откладывалась. На неопределённое время. Но Светлана знала, Люля при первом же удобном случае вернётся к интересующему её разговору. Хватка у Панкратовой была бульдожья. Уж если во что вцепится, разжать её челюсти невозможно.

На самом деле Светлане не хотелось обсуждать ни Ольгу Александровну, ни Павла Николаевича. Её чувства сильно отличались от общепринятого представления о любви, даже о влюблённости. У ней не возникало желания затевать душевные разговоры, в которых подруга обычно задаёт идиотские вопросы "а ты?", "а он?", "и что?", не возникало желания обдумывать каждый жест, каждый взгляд и трактовать их так или иначе. Слишком сильное впечатление произвела на неё "Повесть о Павле", трагедия Дубова, так спокойно рассказанная им самим. За спокойствием и сдержанностью Павла Николаевича чувствовались глубина и мрак, проглядывала бездна. Светлане нужно было перелопатить всё, что успела узнать. Пока понимала немногое. Но и то, что успела понять, представлялось ей значительным. Вот играли два мальчика и одна девочка в любовь. Забавлялись своей игрой, ожидая взрослую жизнь, которая всё расставит по нужным местам. И не замечали, что детство давно закончилось, что не игра уже идёт, а та самая взрослая жизнь. И ничего не расставляется по местам, потому как любовь не признаёт игр, не терпит фальши, притворства, мелких и крупных обманов. Ломается, калечится твоя судьба, калечатся судьбы твоих близких и дорогих. Это, словно обвал в горах, когда один камень, падая, тянет за собой два других, а два других увлекают за собой десять. Цепная реакция, уродующая непомерное количество судеб. И нельзя крикнуть "Стоп!", нельзя переиграть, заново начать кон. Значит, от каждого твоего поступка, от каждого слова зависит не только твоя судьба, но и судьба других людей, иногда вовсе тебе незнакомых. Какая при этом ответственность ложится на твои плечи! Позвоночник может треснуть от тяжести. Ладно, за себя отвечать. Но нести вину перед десятком людей за их изуродованное, несложившееся... Упаси, господи!


* * *


Многое передумалось Светлане за последующие недели. Принцип "не навреди", обычно приписываемый только врачам, начал вырабатываться в её душе, как самостоятельная находка. Он, этот принцип, постепенно начинал определять каждое её слово, каждый поступок. И в отношениях с родителями, и на работе, и в дружеской компании Дрона с Лёхой. Никогда ещё Светлана столько не думала и никогда ещё не была так молчалива. Душа трудилась, как каторжная, набивая кровавые мозоли. И всё больше, больше вопросов вырастало, требуя немедленных ответов. Ушла лёгкость восприятия жизни, людей. Ушла лёгкость из отношений с окружающим миром. Не было больше простоты и ясности. Иногда хотелось рыдать и биться головой о стену. Или повеситься. Ровное, доброжелательное поведение сменилось дёрганностью, неадекватной реакцией на различные события. Люля Светлану не трогала. Не особенно понимала, что происходит, тем не менее, видела: происходит нечто важное. И разговор об Ольге Александровне не заводила вовсе.

Как Светлана завидовала Люле в тот период! Представить невозможно. Люле не надо было ломать и перестраивать себя. Либо её душа проклёвывалась из скорлупы в далёкой юности, либо боги наградили Панкратову инстинктивным пониманием добра и зла, правды и неправды, правильного и неправильного, человеческого и бесчеловечного. Светлана завидовала не только Люле. Завидовала директору Льву Яковлевичу и завучу Галине Ивановне, ибо они не ведали сомнений, и у них имелись сложившиеся, ничем непоколебимые представления о жизни и людях, о правде и неправде. Завидовала Вале Ивановой и Вере Терентьевой, ибо им было наплевать на то, что можно творить в этом мире и что нельзя. И никаких при этом душевных терзаний. Завидовала физкультурнику Николаю Николаевичу и Павлу Николаевичу, ибо они всегда поступали правильно, тоже особенно не терзаясь. Их правду видели и признавали все. Завидовала Дрону, опиравшемуся исключительно на порывы сердца. Почему же у неё, Светланы, не так, как у всех?

По непонятной причине Светлана сосредоточилась на школьной жизни. Раньше было как? Пришла, провела уроки, аккуратно заполнила журналы, проверила дежурных и ушла домой со спокойной совестью. Классный час раз в неделю проводила для "галочки". Раз в год - предметную неделю. Тоже для "галочки". Обычно к четырём часам дня её в школе уже не было, за нечастыми исключениями. Хватало времени на кое-какую подготовку к урокам, на репетиторство. На собственный куцый отдых. Правда, проработав в школе столько лет, она для всех оставалась чужой. Её никто не любил. Ни врагов, ни друзей. Со всеми ровные, вежливые отношения. По сути, обесцвеченное существование. Не звали другие училки чайку попить после уроков, не прибегали похвастаться обновкой, не занимали денег, и слава богу. Зато никто не шипел в спину, не обливал грязью и не сводил счёты на педсоветах, не подпускал хитро замаскированные шпильки в учительской во время перемен. И с учениками так же. Никто не вешался на шею, вереща от восторга, не подходил с глупыми вопросами и задушевными разговорами. Зато ей уроки не срывали, не прогуливали их, в открытую не хамили. А то, что за глаза прозвали Мэри Поппинс, так это в некоторой степени льстило. Как же - само совершенство.

Теперь это всё исчезло. После летнего похода, после истории с Серёжей Николаевым, разборок с девочками. Появились друзья и враги, ссоры и примирения. И времени теперь не хватало ни на что. Сам по себе придумался вечер английской поэзии и музыки. Прошёл "на ура". Вдруг оказалось нужным хоть раз в неделю навещать три месяца болевшую математичку Сорокину, всеми заброшенную и забытую. И так интересно после уроков распивать чаи с собственным классом. А ещё и полезно, потому что и мальчики, и девочки просто засыпали её нужной информацией. Заодно оказалось важным пройтись по семьям учеников, познакомиться поближе с родителями и лично узнать, как её дети живут за пределами школы. Её дети? Светлана и не заметила, когда стала их так называть. Она разругалась со своим классом вдрызг за две недели до окончания второй четверти. Из-за их поведения. Нужно было готовить команду к новогоднему КВНу. Кое-как запихнув обиду в карман, сцепив зубы, Светлана готовила своих ребят, допоздна задерживаясь в школе, пропустив пару посещений Ольги Александровны. Ребята тоже глотали обиду молча. Недобро сверкая глазами, делали всё, что она предлагала. Не придумывали сами, не фантазировали, всем своим видом демонстрировали: мы просто выполняем ценные указания классного руководителя и на большее всяким там шкрабам рассчитывать нечего. Но во время игры не сдержались, общий азарт захватил их. К потрясению всей школы, восьмой "Б" выиграл КВН. Впервые их класс оказался лучшим, а не худшим. Примирение было радостным, полным и окончательным. Столь радостным, что Светлана потихоньку плакала в учительском туалете от счастья. На каникулы уже никто не отказался идти в театр и на пешеходную экскурсию В один из дней мальчики явились в кабинет с молотками, клещами, гвоздодёрами, отвёртками. По собственной инициативе, изумив Светлану, починили парты. С третьей четверти чаепития возобновились. Посыпались предложения:

- А давайте спектакль забацаем?

- А поехали все вместе в Питер?

- А как на счёт классного "огонька"?

Лев Яковлевич при встрече буркнул:

- Давно вам надо было классное руководство дать.

А Галина Ивановна как-то на перемене отвела в тихое место и, задрав подбородок, как только она умела делать, процедила:

- Вы играете в опасные игры, Светлана Аркадьевна. Смотрите, не заиграйтесь. Это попахивает панибратством с учениками.

- Ни в какие игры я не играю, - вспылила Светлана. Она теперь часто вспыхивала подобно спичке.

- Играете, играете, - качнула головой Хмура. - Вот что я вам скажу. Раньше вы работали правильно. А теперь спелись с Люськой, и попали под её влияние. По дурное влияние, заметьте. Люську ученики за глаза называют тётей Люсей. Хотите, чтобы вас звали тётя Света?

- А если они будут называть меня мамой Светой? Тоже плохо? - спросила Светлана, пытаясь одновременно передразнить и манеру Галины Ивановны говорить и её коронное вздёргивание подбородка. Не получилось, конечно, а жаль.

- Мама или тётя, всё равно, - подбородок завуча задрался выше, щёки втянулись, интонации зазвучали надменнее. Хотя... куда уж больше? - Ваша задача не сопли ученикам вытирать, ваша задача обучать их. Квалифицированно. Дисциплину поддерживать. Семейные отношения между учащимися и преподавателем не способствуют процессу обучения.

- А как же тогда Панкратова? Она квалифицированно обучает? Или нет?

Светлана надеялась поставить Галину Ивановну в затруднительное положение. Люле должны были дать хотя бы "отличника народного просвещения". Не давали. Не хотел директор, более всего не хотела Галина Ивановна. Всё из-за Люлиного характера, из-за её вечного донкихотствования. По мнению Светланы, Панкратова была достойна и звания "заслуженный учитель". Но... Во-первых, столь высокое звание истинно достойный его получает крайне редко. Об этом знали все. А во-вторых, Люля и так была заслуженным учителем их района по тому признанию, которое реально существовало у учеников, их родителей, работников районного наробраза. Звания, значки, грамоты получали другие. Трудный класс, трудное дело, чрезмерную нагрузку, встречу иностранной делегации и прочее - получала Люля. Сейчас и Светлана встала на крутую, узкую, полную опасностей тропу настоящей работы. Галина Ивановна не зря отвела её в сторону. Отвела предупредить. Светлана хотела сдавать на тринадцатый разряд. После предупреждения завуча не видать ей его до скончания века. Ну, и пусть, пусть.

- Видите ли, Светлана Аркадьевна, - тонко усмехнулась завуч. - Люська работает отлично, спору нет. Но она - уникальное явление.

- Галина Ивановна, а почему вы всегда называете её Люськой?! - недоброжелательно спросила Светлана. - Вы же культурный, образованный человек, а по отношению к Людмиле Семёновне ведёте себя, словно работница ткацкой фабрики. А ещё бывшая подруга!

Светлана ушла, оставив Галину Ивановну с растерянно приоткрытым ртом и внезапно опустившимся подбородком. Шла и думала о себе, что дура, что не видать повышения разряда, как собственных ушей, что теперь надо ждать одних неприятностей. Столько лет держалась в стороне от учительских свар и интриг, вдруг полезла в них. Зачем ей это понадобилось? Но не исправить. Умом понимала, наделала дел, наломала дров. Душу грело сознание справедливости собственных слов, собственной позиции. Пожалуй, впервые у Светланы ум с сердцем был не в ладу. Тягостное ощущение, муторное. Тем более, некоторые утверждения Галины Ивановны выглядели справедливыми. Уроки в последнее время Светлана воспринимала, как скачки с препятствиями. Ученики, ювелирно настроенные на любые перемены, враз почуяли неладное. Действительно пытались панибратствовать, встать с ней на одну ногу. Светлана не знала способов борьбы с нахальством учеников, не знала, как удержать их на тонкой грани между доверительным отношением и панибратством, как самой при этом не перейти черту. Иногда срывалась, кричала на какой-нибудь класс. Её стали доводить. Нужно было иметь терпение, демонстрировать невозмутимое спокойствие, каменную непробиваемость. Ну не было их в Светлане, не было. Люля советовала не психовать, а постепенно вырабатывать необходимые качества. Опыт наживается не вдруг. Надо пройти через многое, прежде чем появится пресловутая каменная непробиваемость. Она рассказывала о себе, о случаях из своей практики. Рассказывала таким манером, что Светлана долго хохотала, не делая никаких выводов, лишь получая несказанное удовольствие от Люлиных комических побасенок. Наконец наступил день, когда педагогическая почва, в точности по утверждению Макаренко, с треском рухнула у неё под ногами. Нет, она не приложила царственную ручку к нахальной физиономии ни одного из своих учеников. Воспоминание о той, давней пощёчине, до сих пор окрашивало лицо неприятным свекольным цветом. Она всего-навсего не справилась с ситуацией. Разрыдалась на глазах учеников и пулей вылетела из класса, поскольку находиться там ни секунды не могла. И вот тогда... случилось чудо. Подошёл ОН.

Павел Николаевич шёл мимо. Скорее всего, у него случилось "окно". Светлана не спросила. Не до расспросов. Стояла у окна, привалившись животом к подоконнику, а лбом к стеклу. Скулила, как маленький щенок, с привизгиванием. Ничего, кроме своего позора, не сознавая, не видя, не слыша. Горе было глубоко, не позволило понять сразу, кто к ней подошёл.

- Что случилось, Светлана Аркадьевна?

Ни слова членораздельно ей пробормотать не удалось. Одни всхлипывания и квакающие звуки вырывались из груди. Мало позора в классе, так для полного счастья Павел Николаевич увидел её позор. А она до сей поры гордилась его единственным одобрением. Ей хотелось выглядеть перед ним умной, удачливой, лучшей... Лучше, чем его Лёка. Она хотела доказать ему... Что? Да всё. И она мечтала. Мечтала целое лето, целую осень и почти всю зиму. О чём? Что он поймёт, какая она замечательная, как плохо потерять её, как невозможно жить без неё. Гнездилась в глубине души дурацкая, буквально девчоночья мечта: он увидит её на улице, в новом пальто, с кавалером под руку, красивую, притягательную, и дождётся в подъезде, когда она будет возвращаться домой одна, и скажет...

- Да что с вами, Светлана Аркадьевна?

Она опять всхлипнула. Почему мечты оказываются всего лишь мечтами? Почему в жизни всё намного проще, грубей, приземлённей?

Павел Николаевич увёл её в учительскую. Расспросил, успокоил. Нотацию прочёл. О том, естественно, как правильно держать себя с учениками. Она слушала его с ужасом. Ведь он говорил почти то же самое, что и завуч на днях. Как он мог? Такую стену возводить между собой и ребятами? И он сейчас усиленно возводил стену между собой и Светланой. Возможно, летом она и согласилась бы с Павлом Николаевичем, но не теперь. За прошедшие полгода уйма сил была потрачена на поиски правильного пути, душа Светланы измучилась. В результате, назад дороги не существовало. Некоторые из его слов она непременно примет к сведению. Но не все, далеко не все. Все нельзя принимать. Они чужие, холодные, равнодушные. И Павел Николаевич чужой, равнодушный. Тонкой иголочкой царапнуло сердце. Опять она ошиблась с выбором. Опять не то. Не своё. Если любишь, значит, не заметишь, не обратишь внимания, не примешь к сведению. Или заметишь, да отмахнёшься. Мол, не главное. Светлана отмахнуться не могла. Уже не могла. Слишком далеко ушла в поисках истины. Сердцу требовался близкий человек, настоящий. Физической привлекательности Дубова ей было мало и в начале знакомства, сейчас подавно. Однако, совсем выбросить его из сердца вряд ли получится. О-хо-хо, не любовь это. Что тогда? Рак на безрыбье? С раком Павла Николаевича сравнить нельзя. Женщины вокруг него всегда вились. Поначалу мимо не пропускали. Он сам всех отваживал. И Светлану оттолкнул. Педант? Зануда? И да, и нет. Треска мороженная - вот он кто.

С того дня Светлана начала сторониться Дубова. Ей вдруг стало неуютно в его обществе. Только его отменные манеры, отменная вежливость нравились с каждым днём больше и больше. Они позволяли отвечать той же монетой, держать Павла Николаевича на расстоянии. Точнее, себя держать. Расстояние позволяло рассматривать его слова и поступки под другим углом зрения, позволяло видеть то, чего раньше в своём увлечении Светлана не замечала. Или неправильно трактовала. Внутренне она стала удаляться от Павла Николаевича семимильными шагами. Возникало чувство, что она сидит одна в тёмном зрительном зале и смотрит игру одного актёра на ярко освещённой сцене. Плохую игру, признаться. И вот удивительно: чем дальше от себя она видела Павла Николаевича, тем ближе он старался подойти. Его желание оказаться рядом причиняло страдание. Невозможность духовной близости с ним понималась всё острее, пронзительней. У Светланы иногда случались минуты забытья. Какое-то радостное или горестное событие распирало грудь и очень хотелось поделиться им именно с Павлом Николаевичем. Забыв о действительности, она искала Дубова во время перемен, после уроков, но, натыкаясь на предмет своих поисков даже в очень удобном для разговора месте, словно вдруг спотыкалась. Глядя в его оживлённое лицо и радостно, ласково сияющие глаза, внезапно понимала: он не поймёт, он ничего не поймёт, не сможет, ему не дано. Осознание этого причиняло настоящую боль. На дно души оседала горечь, не позволяющая ей оценить по достоинству тот факт, что Павел Николаевич искренно радовался, видя Светлану.

Не верила она его радости. Помнила "Повесть о Павле". Задавалась вопросом: любил ли он свою Лёку по-настоящему? Ведь настоящая любовь не проходит никогда. Не должна проходить. В этом Светлана была убеждена непоколебимо. Не столько убеждена, сколько откуда-то знала наверняка. Может, ему казалось, что любил? Наблюдая за Дубовым изо дня в день, она теперь вовсе не была уверена в способности Павла Николаевича любить. Люля хохотала, когда Светлана, сидя за чашкой переваренного кофе на кухне у подруги, упрямо твердила:

- Ты не понимаешь. Это не человек, а бревно с усами. Правда, красиво обтёсанное и притворяющееся человеком.

- Ну, пусть бревно, - веселилась Люля. - А только он влюблён, влюблён и влюблён. К бабке ходить не надо, ясен пень.

- А-а-а, - отбрыкивалась Светлана и цитировала Грибоедова. - "Любила Чацкого когда-то, меня разлюбит, как его..."

Вообще-то, Светлане не очень нравилась манера Люли выражаться. Дикая смесь из блатного, подросткового сленгов и вполне грамотной, вполне литературной речи. Собственный Люлин "арго". Весьма прилипчивый, между прочим. В короткий срок люди, общавшиеся с Панкратовой, перенимали её "арго". Дубов, и тот немного втянулся.

Светлана боялась подцепить сленговую заразу. Когда вокруг тебя все демонстративно презирают родной язык, несложно и самому опуститься до уровня окружающих. Павел Николаевич подвёл под этот процесс теоретическую базу. На одной из перемен в учительской зашёл разговор о сленге. Так вот, он заявил, что только недалёкие люди стремятся защитить язык от него самого и от народа, ежедневно формирующего свой язык. Как же Светлана была благодарна Галине Ивановне, когда та нашла пусть не самый удачный, но аргумент:

- Вы, Павел Николаевич, - проронила Хмура, - скоро докатитесь до оправдания матерящихся. Почти все, оправдывающие сленг, доходят до оправдания в разговорной речи мата. Но подумайте как следует, что такое мат и сленг? Сленг - упрощённая замена слов и понятий. Упрощённая! Деградация! Упрощается речь, упрощаются понятия, упрощается мыслительный процесс и эмоции обедняются. То есть они деградируют. Мат же - табуированная лексика. Табуированная, запретная. Не будем опускаться в глубины веков, к истокам. Сейчас мат - ругань, по своей сути нецензурная брань. Она уместна в критических ситуациях. А в нормальном разговоре? Заменяя нормальную речь, сильно сокращает её возможности, сокращает лексикон и количество понятий у своих носителей. Та же логическая цепочка, что и при использовании сленга, только быстрей и короче.

Павел Николаевич растерялся. Контрдоводов сразу найти не сумел. Галина Ивановна воспользовалась моментом. Вздёрнув наконец подбородок, величаво выплыла из учительской. Оставила за собой последнее слово. Присутствовавшие при столь кратком, но жёстком обмене мнениями, зашумели. Дубов с позиций словесника пустился доказывать, что сленг и матерщина не одно и то же, принялся раскрывать механизмы исторической лингвистики. Светлана сидела в уголке, молча слушала. Не смотрела на Дубова, так как он постоянно поглядывал на неё и говорил, скорее всего, для неё. Она смотрела в окно. Иногда мысленно соглашалась с его доводами. Всё так, всё правильно. Теоретически. Умом Светлана с ним соглашалась. Умом. Не сердцем, не душой. Душа восставала против мата, сленга, арго, фени и что там ещё выделяют филологи. Душе не хотелось бедности, грубости. Ведь слова, которыми мы изъясняемся, являются лишь отражением наших чувств, нашей сущности. Начнём прятаться за грубым словом и не заметим, как постепенно вслед за ним огрубеют и чувства, обеднеет сущность. Чем упорней Павел Николаевич старался доказать свою правоту, тем всё большее отчуждение нарастало в Светлане. Почему-то вспомнилось: сам Павел Николаевич сленгом пользовался мало, предпочитал литературный язык. С учениками, некоторыми учителями - с использованием сленга, да. С остальными... И для чего? Быть в любом обществе своим? Не казаться смешным собеседнику? По каким-то другим причинам? Не так уж и важно. Любая из этих причин, с точки зрения Светланы, говорила не в его пользу. И отдаляла от него Светлану, отдаляла. Может, потому неприятно было слышать от Люли "...влюблён, влюблён и влюблён...".

Какова же была её растерянность, когда в один прекрасный день Дубов заглянул к ней в кабинет после уроков. Удостоверился, что Люли в окрестностях не наблюдается, и, немного смущаясь, заявил:

- Мне надо поговорить с вами, Светлана Аркадьевна.

- Со мной? - удивилась Светлана. Она сидела за столом над раскрытым журналом. Пыталась сосредоточиться - не получалось. Мысли бродили где-то, ну, очень далеко. Повернулась к Дубову. Смотрела в его зеркальные глаза, видя в них отражение своего лица, медленно соображала. О чём он хочет с ней говорить? О работе, скорее всего. Больше, вроде, не о чем. Нет у них точек пересечения. И точек соприкосновения в последнее время не находится.

- Именно с вами, - развеял её сомнения Дубов.

- Раз надо, значит, надо, - в настроении Светланы не только энтузиазма, но и просто охоты разговаривать не прослеживалось. - Ну, что же вы? Говорите.

- Не здесь, Светлана Аркадьевна, - Павел Николаевич взял с её стола карандаш, катал его между пальцами. - В более удобном месте.

- В более удобном? - Светлана недоумённо подняла брови. Более удобное место? Для чего, спрашивается? Видно, серьёзный разговор, не на пять минут. Тогда действительно её кабинет не подходит. В любой момент могут заявиться ученики: дежурить по классу, чайку попить, поболтать, угостить новостями приятными и не очень. Люля, опять же.

- Я приглашаю вас в ресторан, - решился вдруг Дубов.

- Куда? - обомлела Светлана.

- Вы неправильно ставите вопрос, - поправил Дубов, постепенно набираясь уверенности. - Нужно спросить не куда, а когда.

- И когда? - Светлана была столь огорошена, что не могла осмыслить происходящее.

- В субботу, если не возражаете. Надеюсь, суббота у вас свободна?

- Свободна.

- Вот и хорошо. Значит, в субботу. Я не смогу зайти за вами. У меня с утра... важное дело, точно не знаю, когда освобожусь. Поэтому вы приезжайте прямо туда. Я буду вас ждать. К семи часам. Столик заранее закажу, не беспокойтесь.

- А куда всё-таки? - Светлана стряхнула оцепенение. - В смысле, в какой ресторан?

- "Ностальжи" знаете? Неужели не слышали? Ну, рекламу помните? - удивился Дубов. - Это на Чистых прудах. Очень приличное и популярное заведение.

Светлана отвернулась к окну. Молчала, кусала губу. Так и подмывало отказаться от приглашения. В ресторан на серьёзный разговор Павел Николаевич мог пригласить только для одного - обсудить сложившиеся между ними непростые отношения. Разговор муторный, по всей видимости. А Светлана устала от неясности, зыбкости, возникающей при контакте с Дубовым. Устала подлаживаться к его настроениям, коих не понимала. Не понимала причин, заставляющих его то самому подходить совсем близко к ней, то без видимых оснований отталкивать её от себя словом или делом. Но ресторан... Настоящий ресторан. Популярное, как сказал Павел Николаевич, и приличное заведение. В ресторан Светлане хотелось. Её никогда не приглашали в такие места. Почему бы не сходить? Убудет от неё разве? Да и не помешает наконец разобраться меж собой, расставить точки над "и". Она опять прямо посмотрела ему в лицо.

- Хорошо, Павел Николаевич, я приду.

- Вот и отлично, - обрадовался Дубов. - Вот и молодец. Значит, договорились?

- Договорились, - кивнула Светлана. Ждала, когда же он повернётся и уйдёт. Ей нетерпелось остаться одной. Обдумать его приглашение, рассмотреть со всех сторон.

Дубов не уходил. Зачем-то выровнял стопку книг, лежащую на краю стола. Карандаш, который вертел в пальцах, поставил в держатель для ручек. Провёл ладонью по оргстеклу, прикрывавшему столешницу. Не то погладил, не то пыль смахнул, аккуратист эдакий. Пыли не было. Зря беспокоился. Ему, кажется, хотелось что-то добавить, но он не решался. Уйти просто так, без дополнительных фраз тоже не решался. Светлана пожалела его.

- Идите уж, Павел Николаевич. Честное слово, приду. Обещаю. А сейчас мне работать надо. Журнал вот, диктантов три стопки. Ребята мои в любой момент заявиться могут. Идите.

- Да... Да, хорошо... До свидания, Светлана Аркадьевна, - круто развернулся и не пошёл, почти побежал из кабинета.

Светлана пошла за ним и закрыла дверь на ключ. Вдруг вернётся? Разговаривать с Павлом Николаевичем о чём бы то ни было сил не осталось. С учениками общаться желание пропало начисто. Встречаться с Люлей не улыбалось и подавно. Произошло странное событие, которое сперва надо было хорошенько обдумать.


* * *


Обдумывала странное событие Светлана добросовестно. Аж до момента выхода из дома в субботу. Ни о чём другом размышлять не могла. В голове, как рефрен незатейливой прилипчивой песенки, вертелся вопрос: для чего позвал, для чего ему это свидание, зачем?

Люля заметила рассеянность подруги, тормошила, допытывалась. Галина Ивановна сделала несколько замечаний, по смыслу сводящихся к небрежности Светланы в работе. Родители задавали вопросы. Светлана вяло отбрыкивалась. Мол, не сейчас, потом как-нибудь, после Так отмахиваются от двух-трёх несчастных, не желающих самостоятельно дохнуть мух, летающих по квартире до середины зимы. В самом деле, ну чего пристали? Видят же, не до них человеку. Человеку вообще ни до чего дела нет.

Суббота, по мнению замученного размышлениями человека, наступила слишком быстро. А Светлана ни к каким определённым выводам так и не пришла. Маялась неизвестностью. На душе кошки скребли. Чем ближе подступал час свидания, тем меньше оставалось желания на эту встречу идти. Она неохотно собиралась. Неохотно красилась, неохотно, с тяжёлым сердцем шла к автобусной остановке. Вышла не на той станции метро. Добиралась до ресторана пешком и долго. Времени, в принципе, хватало. Можно позволить себе прогуляться. Всласть подышать перед решающим моментом в жизни. Дурное предчувствие томило, не отпускало. Будто перед смертельной неизбежностью. Перед смертью не надышишься? Разумеется. Но можно морально подготовиться, укрепить дух и волю.

Москва смотрела на Светлану разноцветными окнами, слепила блеском витрин, рябила в глазах рекламными щитами, толкала прохожими, била по ушам автомобильными сигналами, разговорами спешащих вокруг людей, резким хохотом и выкриками молодёжных компаний. Здесь, в центре, кипели неведомые Светлане страсти: покупали, продавали, работали, боролись за выживание и за место парковки, встречали и расставались, шли в рестораны и кино, топили конкурентов, искали удобную пристань, туссовались, мчались по делам, на ходу распивая пиво и заглатывая шаурму. Тысячи Д,Артаньянов с тремя экю в кармане, притворяясь истыми парижанами, кусались, лягались, карабкались вверх за осуществлением своих надежд от крохотных до грандиозных. Или оплакивали их крушенье, бессильно сжимая кулаки, стискивая зубы. Светлана ощущала себя чужой в этом бурлящем "котле", неуместной. И город казался ей чужим, равнодушно перемалывающим пёстрые толпы жителей и гостей столицы, формирующим из смолотого нечто невообразимое по духу, менталитету, замашкам, поведению и внешнему виду. Вместо того, чтобы укрепиться, она стремительно скатывалась к унынию. Уговаривала себя: просто день такой - вечер субботы, просто отвыкла гулять по центру, просто город наращивает скорости, быстро меняется и обывателю за его изменениями не поспеть. Уговоры помогали слабо. В результате, к ресторану она подошла в весьма мрачном настроении, не ожидая от предстоящего свидания ничего хорошего.

Он ждал её за столиком. В костюме и при галстуке. Вспомнилось, как в первый день знакомства мысли занимал вопрос, есть ли у него костюм? Есть, оказывается. Действительно, это его форма одежды. Элегантней выглядеть невозможно.

Элегантный мужчина со знакомыми зеркальными глазами и незнакомой смущённой улыбкой поднялся из-за дальнего, в углу столика, сделал несколько шагов навстречу. Метрдотель, провожавший Светлану в зал, тут же ретировался. Правильно сделал. Облегчил её положение. Пока этот дядька в парадной униформе находился рядом, путь к отступлению мерещился Светлане отрезанным. Ещё ей казалось, будто провожатый посматривает на неё с вежливым, но жалостливым снисхождением. Она сразу начала краснеть, стыдясь своей небогатой одежды, отсутствия приличной косметики и бижутерии, своей, данной природой-матушкой, неброской внешности. Лишившись критически настроенного эскорта, она сей же час перестала стыдиться. Всё внимание сосредоточилось на Дубове.

Павел Николаевич, хоть и смущался отчего-то, тем не менее, держался уверенно. Отодвинул стул, предложил карту вин, меню, жестом подозвал официанта. Сделал заказ. Действия свои сопровождал необременительным, ни к чему не обязывающим разговором. Умело создавал атмосферу искажённой реальности. Когда подали закуски, наполнили бокалы вином, Светлана чувствовала себя погружённой в зыбкий туман. Реальностью происходящее уж точно не было. За ней ещё никогда так грамотно не ухаживали. Туман начал быстро рассеиваться от его слов:

- Светлана Аркадьевна, разрешите мне начистоту?

Она с удивлением кивнула и опустила глаза к изрядному ломтю лосося, утонувшему в соусе на её тарелке. Приготовилась выслушивать нелицеприятное для себя. На несколько мгновений повисла неловкая пауза. Сердце Светланы ёкнуло, пропустило целый такт, потом быстро-быстро застучало.

- Выходите за меня замуж, Светлана Аркадьевна.

Вилка с ножом чуть не выпали из её рук. Нечто подобное она предполагала до самого порога ресторана. Но уже возле дверей, когда она не увидела его встречающим, самонадеянное предположение оставило её, закрались разные подозрения, которые всё усиливались. А вот, пожалуйста. Последние два дня готовилась. И всё же... Светлана была не готова к прямому и действенному решению проблемы их запутанных отношений.

- Вы молчите, - Дубов не спрашивал, утверждал. - Вам нечего мне сказать, вы не определились окончательно.

Его слова походили на небольшие круглые камушки, с тихим плеском падающие в воду. По воде расходились геометрически правильные круги. Светлана предпочла отмалчиваться, боялась взглянуть в красивое, спокойное лицо Дубова и заметить в его глазах... Что заметить? Страсть? Вряд ли. Любовь? Тоже маловероятно. Скорее всего, непонятный ей расчёт.

- Экое вы молчаливое существо. Ну, давайте рассуждать здраво, - продолжил терпеливо и почти ласково Павел Николаевич. - Мне - за сорок, вам - за тридцать. В нашем с вами возрасте ждать очумелой любви по меньшей мере неразумно. Можно надеяться на возникновение настоящей привязанности, уважения к партнёру, дружбы, допускаю, и нежности тоже.

На слове "партнёр" в Светлане начало умирать то, что со временем, по утверждению Дубова, вполне могло превратиться в настоящие привязанность и нежность. Она воспринимала его доводы. Она понимала смысл его доводов. Но это говорилось не о ней, о какой-то другой женщине. Логично, упорядоченно, доказательно и, с одной стороны, наверное, справедливо. Действительно, им обоим пора обустроить и благоустроить личную жизнь. Почему не вместе? Практика показывает, что браки по расчёту зачастую много крепче, чем по "очумелой", опять же употребляя язык Дубова, любви. От добра добра не ищут. Лучшее - враг хорошего. Можно всю жизнь проискать пресловутую настоящую любовь, да так и не найти, остаться одиноким, без стакана воды в старости, без физической и моральной поддержки. У них во многом совпадают интересы, вкусы, пристрастия. Они близки по воспитанию, образованию. Их объединяет дело. В будущем они несомненно притрутся, найдут общий язык. Не будет ярких чувств, эмоциональных всплесков, полётов души? Зато возникнет спокойное, ровное тепло. Оно гораздо важнее в преклонных годах. Светлана и сама долгое время сочиняла похожие сентенции, обдумывала их. Ум с сердцем при этом вступали в конфликт. У сердца всегда находились контраргументы. Но не сегодня. Сегодня оно молчало, ум соглашался. Всё так, всё правильно. Почему бы и нет? Что она теряет? И потом, если станет невмоготу, она всегда сможет развестись.

- ...и я, и, наверное, вы уже пережили свою большую любовь. Сомнительно, что судьба окажется к нам благосклонной по второму разу. Мы с вами, как два обломка в море. Поодиночке потонем. А сцепимся вместе и легче будет держаться на поверхности, легче переносить житейские шторы. К тому же, пока не поздно завести ребёнка.

Павел Николаевич закончил развивать мысль. Схватился за бокал с вином., сделал изрядный глоток. Видно, во рту пересохло. Ещё бы. Такая длинная речь. Волновался, похоже, человек. Светлана не торопилась. Тоже глотнула вина, затянула паузу, внимательно созерцая своё предполагаемое будущее, сидевшее напротив. Ответила тихо, как в холодную воду бросившись:

- Хорошо, Павел Николаевич. Вы во многом правы и... и... я согласна.

Дубов шумно перевёл дух. Обрадовался? Или в своём предложении тоже исходил из практических соображений?

- Давайте, выпьем? И перейдём наконец на "ты".

- Давайте.

Они выпили. Светлана принялась за свою давно остывшую рыбу, стараясь запоминать рассуждения Дубова о совместной жизни. Пригодится на будущее. Легче потом подстроиться под мужа, не имея в отношении него никаких иллюзий. Им уже подали десерт, когда Павел Николаевич, до того бойко рисовавший перспективы, замялся, покашлял и негромко оповестил:

- Света, мне не хотелось бы неясности между нами. Есть одно обстоятельство, о котором я должен предупредить заранее.

Она вскинула на него глаза. Ни о чём не спросила. Ждала.

- Если вдруг она... Я имею в виду Олю, свою первую жену... Ты ведь знаешь о моих поисках. Рано или поздно найду, я упёртый. Так вот, если вдруг она позовёт меня, не обижайся, я тебя брошу и уйду к ней.

Хлоп. С тихим, ею одной слышимым звуком, лопнули расчеты Светланы на пусть неяркое, зато надёжное будущее, на возможность появления со временем настоящих отношений между ней и Дубовым. Терпение тоже лопнуло. До каких пределов неуважения к ней способен дойти этот человек? Мало она вытерпела за сегодняшний вечер? Не вышел встретить, не на улицу, нет, но пусть бы к дверям. Не додумался цветы подарить. Предложение руки и сердца превратил в торговую сделку, попутно объяснив, что в этой жизни рассчитывать на лучшее Светлане не стоит, нет у ней данных для лучшего. Мелочи, скапливаясь, превратились в унизительный фарс. Она терпела, смиряла гордыню, настраиваясь и в дальнейшем не замечать душевную глухоту Павла Николаевича. Что делать, если природа его таким создала? Но последние фразы... Они перечеркнули благие намерения Светланы. Обойдётся она без упомянутого стакана воды в старости, одной приятней, чем с жестоким... партнёром, походя топчущим и не замечающим этого.

- Зачем же искать, тратить время, силы?

Павел Николаевич онемел. Несомненно, он принял её реплику за издевательство. Ну, всё равно. Ей было плевать на его реакцию. Как говаривал Дрон, с вышки жёваной морковкой.

- Отчество у вашей бывшей жены - Александровна? - уточнила Светлана, страхуясь на "всякий пожарный".

- Откуда ты знаешь? - распахнул глаза Дубов. - Я не помню, чтобы говорил...

Он не обратил внимания на то, как легко она вернулась к обращению на "вы", тогда как "ты" давалось ей с немалым трудом. Он на многое не обращал внимания. Не хотел. Или не умел.

Светлана насколько возможно быстро писала на бумажной салфетке адрес. Перо цеплялось, морщило, рвало тонкую гофрированную бумагу. Ах, как права была Люля. В каждой детали права.

Павел Николаевич настороженно следил за ней, не в силах осознать, понять смысла происходящего.

- Вот, - она протянула ему салфетку.

- Что это? - осторожно спросил он, не решаясь взять салфетку в руки.

- Адрес Ольги Александровны, - холодно проинформировала Светлана. - Вы можете прямо сегодня увидеться с ней. Лучше, конечно, завтра. К вечеру она смертельно устаёт. Ещё лучше сделать предварительный звонок. Я записала телефон. Давайте, вы сначала решите свои проблемы, а уж потом поговорим о нашем с вами будущем.

Она не дождалась, когда Дубов возьмёт салфетку. Положила её на стол, возле бокала с недопитым вином. Не стала дожидаться, пока Дубов придёт в себя. Легко поднялась, прихватила сумочку. Подошла к официанту, обслуживавшему их столик, рассчиталась за свой заказ. Слава богу, деньги в кошельке были, расплатиться хватило. И хватило выдержки спокойно подойти к гардеробу, взять пальто и шарф, одеться, выйти. Он не сделал попытки её задержать, окликнуть. Сидел ошеломлённый, приходил в себя.

Она вышла на улицу с чувством освобождения из клетки. Клетки, давившей на психику. С наслаждением вдохнула полной грудью сырой воздух позднего марта. Хотелось плакать, выть на луну, кричать, биться головой о стену. Слёз, однако, не было. Губы спеклись, склеились - не закричать, только стонать сквозь сцепленные намертво губы.

Мимо промчалась машина, окатила веером брызг из попавшей под колёса лужи и неожиданно затормозила где-то совсем близко, за спиной, с громким скрежетом, нестерпимо взвизгнув шинами. Светлана инстинктивно шарахнулась в сторону. Чёртова машина, чёртов город. И чёртова жизнь, раз она поступает бессовестно с обычным человеком, не сделавшим никому ничего плохого. А, собственно, на обычных людях эта жизнь и держится. Сколько моральных сил надо иметь, принимая и принимая бесконечные удары судьбы - мелкие и не очень. В себе Светлана нужного запаса не находила. Шла сейчас, как в старой русской сказке: туда, не знаю, куда, и за тем, не знаю, за чем. Город вокруг неё слился в разноцветные полосы - широкие, средние, тонкие. Светлана перестала ощущать на себе стальные челюсти мегаполисного монстра. Она и себя-то перестала ощущать. Поток машин, поток лиц, тяжёлые двери входа в метро, эскалатор, вагон - оставались за рамками сознания. Автопилот вёл её к дому. Она и этого не замечала. Её, после слов Павла Николаевича, последних его слов, просто не было. Как легко можно уничтожить человека, растереть в пыль. Достаточно одной-двух фраз. И всё. Гордость? Наверное, она есть, глубоко, где-то на самом донышке сердца. Наверное, она проснётся. Через несколько часов. Или завтра. Пока есть только пространство без координат. Ни тебе времени, ни расстояний, ни обстоятельств.


СТУПЕНЬ 4. Ищите и обрящете... и дастся вам...


Автопилот действительно вёл к дому. Выходя из автобуса на своей остановке, Светлана убедилась в этом. И слегка испугалась. Домой сейчас никак нельзя. Увидев её смятое стыдом и перенесённым унижением лицо, любящие родители переполошатся, засыплют вопросами, истерзают участием. Ей не хотелось раскрывать перед ними душу. Так бывает иногда. Ты искренне любишь родителей, они любят тебя изо всех сил, но нет между вами истинного понимания. Есть лишь желание понять, неловкие попытки к душевному сближению. В обычный день оно вполне терпимо. Только не сегодня, не сейчас. Походить часок по улицам, подышать воздухом, привести в порядок чувства и мысли? Она сделала несколько шагов в противоположную от дома сторону, когда знакомый голос окликнул её:

- Светка, солнце моё, это ты?

Дрон. Боже, до чего не вовремя. Она повернулась. Дрон, косолапя и прихрамывая, неторопливо шёл к ней.

- А я тебя ждал, ждал.

- Где ты меня ждал? - слабо улыбнулась Светлана. Юрка иногда выглядел совершенно очаровательно в своей недавно приобретённой неуклюжести. После травмы. Раньше он был ловким, гибким, стремительным. Что-то коснулось её сердца. Коснулось легко, едва ощутимо. На мгновение вспыхнул внутренний свет, озарил Дрона, показал его иначе. И уже иначе она восприняла его появление из вечерней темноты.

- Дома у тебя ждал, - Юрка дошкандыбал до неё, протянул руку - поздороваться. Она вцепилась в дроновскую лапищу, как в спасательный круг.

- У меня дома? - поразилась новости. Странно, родители предполагали, что дочь может не вернуться домой на ночь.

Дрон хмыкнул. Он терпеть не мог отвечать на риторические вопросы.

- Долго ждал?

- Часа два. После того, как Лёха уехал.

- Ещё и Лёха приезжал? Зачем?

- Ну, ты компьютер какой-нибудь старенький и паршивенький просила?

- Просила, - Светлана вспомнила сцену выклянчивания у Дрона с Лёхой компьютера. Именно старенького, паршивенького, какого не жалко.

- Для кого цыганила-то? Сдаётся мне, не для себя. Так?

Она помотала головой. Нет, разумеется. Её к компьютеру без группы поддержки подпускать рано. Нажмёт случайно не на ту кнопочку и - прощай, современная техника.

- Не помню, я тебе говорила про Ольгу Александровну? Нет? Чудно. Мне казалось, говорила. Это та женщина, которая нам Валерия Петровича сосватала. Забыл? Специалиста по травмам позвоночника.

- А он Петрович разве? Мы с ним в три минуты скорешились, сразу на "ты" перешли.

- Ты со всеми на "ты". Всеобщий друг, - нахмурилась Светлана, не одобрявшая стремление Дрона к панибратству. - И не перебивай, пожалуйста. О чём это я? Ах, да, про Ольгу Александровну... нет, всё же что-то говорила. Точно! Вспомнила. Когда пиво у тебя в последний раз пили все вместе. Обещала привести к ней и показать, где настоящая беда прописалась.

- Это когда у тебя безобразная истерика случилась? Помню. Про Ольгу Александровну не помню, забыл напрочь, - Дрон специально дразнил её, строил придурковатые рожицы.

Светлана прыснула, взяла Дрона под руку, повлекла прочь от остановки, опять же, в противоположную дому сторону.

- Ты будешь слушать, нет? У этой Ольги Александровны и муж инвалид, и сын. Представляешь? Кошмар какой-то. Я её сыну уроки английского даю. Бесплатно. Вообще, семья чудная. И мальчик очень хороший. Но... практически прикован к дому. На улице бывает по полчасика. Сидит на скамеечке у подъезда. И то не каждый день. Вот Рябцев мне и посоветовал достать Павлику компьютер. Мол, пригодится в жизни. Мало, мне посоветовал, так и Павлика идеей заразил.

- Это какой Рябцев? - перебил Дрон, притормаживая. - Знаменитый Витька безбашенный?

- Ага.

- А он здесь с какого боку?

- А я его к Ольге Александровне привела. Очень надо было. У меня ведь в классе, бог знает, что творилось. Наркотики разные... Потом как-нибудь расскажу, после. Вот, а Витька... В общем, Рябцев теперь над Павликом нечто вроде шефства взял. Так представляешь, Люля обиделась на меня. Рябцева туда отвели, а её нет. Сто лет на меня дулась. Пришлось и её туда вести.

- Люля - это Панкратова? - на всякий случай уточнил Дрон, раздумчиво проговорил: - Хм... мне что ли обидеться?

- Здрасьте! - возмутилась Светла. - Чем же я перед тобой-то провинилась?

Дрон лукаво усмехнулся.

- Ну, как же? Обещала меня к этой, как её... Ольге Александровне отвести, жизни поучить, уму-разуму. И не отвела. Рябцева отвела. Даже Панкратову свою ненормальную. А бедненький Дрон, выходит, не заслужил пока. Рылом не вышел. Компьютер просила? Просила. Для каких целей - не уточняла. Мы с Лёхой его тебе уже подключили и отладили. Я чего тебя целый вечер дожидался? Самому всё показать, объяснить. А его, получается, надо к какому-то Павлику перетаскивать и там устанавливать. И Лёхе сказать нельзя. На весь свет разорётся.

Юрка шутил. Но была, была в его словах неприятная для Светланы правда. Компьютер они наверняка на машине привезли. Вот и надо бы сразу не к ней, а к Павлику. Теперь же ломай мозги, как электронное хозяйство к Ольге Александровне переволакивать. Дрона с Лёхой опять просить? Лёха на дыбы встанет. Он только для своих такой добрый. Дрону сказать? Язык не повернётся. Нельзя ему пока никакие тяжести поднимать. Значит, Рябцева с компанией подключать. Тоже не получится. Витя взбесится. Не хочет, чтоб о Павлике дружки пронюхали. По разным причинам не хочет. Значит, втроём. Люля, Рябцев и она. Да какая-нибудь сумка-тележка. Её у соседки можно одолжить. А Дрона потом позвать, чтобы заново подключил, отладил. Нет, что у этих парней в голове делается? Почему предварительно в известность не поставили?

- Юр, отчего вы меня заранее о компьютере не предупредили?

- Да мы сюрприз хотели сделать. И потом, кто же знал, что в субботу тебя можно дома не застать? Где ты, кстати, разгуливала в цивильном платье, с наштукатуренной физиономией?

Один неосторожный вопрос. Всего один. А настроение, начавшее было подниматься, вернулось в исходную точку. Напомнил о себе вечер в ресторане. Так сильно - в носу защипало и захотелось плакать. Светлана удержалась. Прикинулась, будто не заметила вопроса, не расслышала. Постаралась сменить тему.

- Мои родители тебя вопросами не замучили? А то они любят.

- Представь себе, мы очень мило провели время. Чай, варенье, курабье, светская беседа о погоде, о литературе, о видах на урожай, о тебе, солнце моё.

- Обо мне? Интересно, что?

Дрон остро, внимательно взглянул на её хмурое лицо, на ссутулившуюся, скукоженную фигуру подруги.

- Э, нет, солнце моё, так не пойдёт, - повертел пальцем перед её носом. - Сначала ответь мне, где была, и что там с тобой нехорошее приключилось?

У Светланы опять подозрительно защипало в носу, заломило глаза, стиснуло горло. Она хрипло выдохнула:

- Не могу.

- Ну, да? - не поверил Дрон.

- Честно, Юр. Не могу. И хотела бы... Не даёт что-то, не пускает.

- Не пускает? - вслух размыслил Дрон, снова остановился. - Тогда тебе выпить надо, подруга. Опрокинешь пару стопок, и отпустит. Гарантирую. На себе проверял.

- Выпить? - переспросила Светлана, прикидывая, стоит ли. - Может, и выпить.

- Где у вас здесь трактир поприличней? - Дрон всё же был человеком действия. И впрямь, чего тянуть, коли решение принято?

- Нет, - Светлана и сама была не рада своей реакции, резкой, категоричной. - Не сейчас. Ни в какой трактир не пойду. Хватит с меня трактиров.

Дрон искоса кинул на неё нежно-жалостливый взгляд, что-то покумекал, совещаясь с самим собой, и почти безразлично предложил:

- Можно ко мне поехать. Выпивка у меня в баре найдётся. И никаких тебе жующих рож по соседству.

Светлана не долго обдумывала. Согласилась почти сразу. Домой сейчас нельзя. Родителей предупредила, что вернётся очень поздно, вероятно, на следующий день. А теперь возьми и явись раньше некуда. Всё сразу поймут. Задушат сочувствием. Водить Юрку по улицам? Он устаёт быстро. Она не садист какой-нибудь. И не алкаш, чтобы потреблять с ним спиртное на одной из лавочек, детских площадок или в подъезде. На учеников, кстати, нарваться можно. Ученики - они вездесущи. Поди потом, отмойся от грязи, от нелепых слухов и предположений.

Дрон обрадовался её согласию, оживился. Быстро, насколько мог, отправился к проезжей части, машину ловить. После больницы общественный транспорт был для него утомителен. Он бодрился, прикидывался автоснобом, но ввести в заблуждение Светлану с Лёхой ему не удавалось. Особенно тяжело переносил метро, где начинал задыхаться уже на эскалаторе. Бледнел, пыхтел паровозом, утирал со лба крупные капли пота и заявлял об отсутствии в его роду кротов.

Пока Дрон "голосовал", Светлана думала о нём, стараясь отвлечься от Дубова и нанесённого им оскорбления. Удивительно, но получалось это легко. О Дроне думать было приятно. Вон стоит, руку протянул, оглядывается на Светлану с улыбкой. Радуется. Совершенно ясно, чему радуется. И вечер получился не одинокий. И нужен оказался, не вовсе бесполезен. Пригодилась-таки его потребность оберегать, защищать. Светлане чудилось, будто она видит Юрку насквозь. Пока ехали в машине к нему домой, лишний раз утвердилась в своих предположениях. Дрон веселился, рассказывал о Лёхе с Юлей, о некоторых смешных случаях, подсмотренных им в окружающей действительности, о вредной соседке, непонятно с какого бодуна вдруг разжившейся огромной собачищей по кличке Дуся:

- Прикинь, теперь эти две, извини за выражение, суки весь подъезд терроризируют.

Шофёр несколько раз оборачивался к ним, увлечённый водоворотом дроновских разглагольствований, вставлял свои "пять копеек". И у него забавно получалось. Светлана оглянуться не успела, а уже приехали. Поднялись по лестнице, вошли в квартиру.

Дрон сразу полез в бар, то есть в сервант, где на одной из полок стояли у него разномастные бутылки и не менее разнообразные сосуды вроде рюмок, стаканов, бокалов. Лёха называл эту полку в плохом настроении бардаком, в хорошем - уменьшал до ласкового "бардачок". Светлана долго думала, что такое смешное название соответствовало содержимому полки. Оказалось, возникло оно по аналогии с неким отсеком в автомобиле. Прямого сходства Светлана так и не заметила, перестала удивляться причудам скворцовской фантазии, сама иногда употребляла смешное название.

Из "бардачка" на божий свет явились пузатый графин с водкой и две вместительные рюмки. Ого! - удивилась про себя Светлана. Раньше графин под горячительные напитки в небогатом хозяйстве Дрона обнаружить не удавалось. И склонности к некоторому барству за Юркой так же не числилось. Что-то изменилось в друге, а она, бестолковая, прозевала. Как иногда невнимательны мы бываем к ближнему своему, сосредотачиваясь на себе, драгоценном. Теряем способность хорошо видеть окружающих. Взять, к примеру, графин. Казалось бы, мелочь. Но ведь порой незначительные мелочи - самый яркий показатель внутренних перемен в человеке. Сколько эти мелочи могут поведать!

Светлана обдумывала увиденное. Дрон же тем временем надолго застрял перед раскрытым холодильником. Энергично трепал лохматый затылок. Холодильник демонстрировал ему почти пустые полки. В небольших полиэтиленовых пакетиках лежали кусок отдававшей в зелень варёной колбасы, несколько ломтиков подсохшего сыра, сморщенный огурец. И более ничего. Светлана имела удовольствие обозреть нерадостную картину, когда подошла к Юрке, поднялась на цыпочки и заглянула в нутро холодильника через дроновское плечо. Жаль, свистеть не умела. Страшно захотелось присвистнуть.

- Я сбегаю в магазин. Где у вас тут круглосуточный? - она не собиралась сейчас по давно установившейся привычке читать занудливую лекцию, воспитывать Дрона. Бесполезно. И всё же Дрон струхнул. Начал жалко оправдываться:

- Чёрт, Светка, я думал, что успел закупиться. Мне казалось. Да не смотри ты на меня так. Правда, ей-богу. Собирался ведь в магазин, точно помню. Список составил, что взять. Вот, вот видишь? Помялся немного, но живой списочек-то. Обычно я на работе питаюсь. Заказов пошло много, бумажной работы навалом. Одни банковские документы чего стоят, бухгалтерия всякая. Налоговая, опять же...

Светлана иронично разглядывала постепенно краснеющую Юркину физиономию. Он, голубчик, думает, её отвлечь можно, переключить внимание на другие темы. Ха! Фантазёр. Сие даже у Рушанки не получается. Хотя вот уж кто настоящий ас в деле забалтывания учителя на уроке.

- Ну... - уже лепетал окончательно смутившийся от её сочувствующего взора Дрон. - В принципе... яйца ещё должны быть. Несколько... О, полпачки пельменей в морозилке. В прошлые выходные не доел. Постное масло где-то было.

Полупустая пачка пельменей, покрытая серебристой изморозью, сиротливо стояла посреди морозилки. Яйца в количестве четырёх штук жались в уголке самой нижней полки. Додуматься надо было туда их приткнуть. Ни одной женщине не изобрести. Постное масло потребовало более длительных поисков. Но и оно вскоре обнаружилось. При взгляде на бутылку Светлана озадачилась: плакать или смеяться? Масло едва прикрывало пластиковое дно.

Жарить яичницу на постном масле и с позеленевшей колбасой Светлане раньше не доводилось. Вкушать подобную экзотику не доводилось тем более. У неё возникли недобрые предчувствия по поводу пищевого отравления с довеском в виде диареи. Дрон уговаривал провести эксперимент. Перспективы эксперимента Светлану прельщали мало, зато отвлекали от душевных терзаний. И она поддалась на уговоры. Когда сковорода с яичницей и блюдо с дымящимися пельменями водворились в центр обеденного столика, рюмки наполнились и опустошились, а Дрон, подцепив вилкой кусок экспериментального блюда, буркнул "ну, рассказывай", она не сразу сообразила, о чём должна рассказать Юрке.

Что Дрон умел делать лучше других, так это слушать. Внимательно и с пониманием. От Светланы потребовал лишь рассказа с самого начала, от печки, обо всём и с подробностями. Сам, незаметно подливая ей в рюмку водочки, безмолвствовал. Иногда хмурился или скептически хмыкал. Вопросов почти не задавал. Светлана намеревалась изложить историю своих отношений с Дубовым конспективно, но, умело спровоцированная поведением Дрона, поведала лишнее. Она постепенно пьянела, мрачнела, под воздействием собственного рассказа всё больше проникаясь осознанием личного краха. Никчёмность пополам с обделённостью вырастали перед внутренним взором и заслоняли то хорошее, что появилось в её жизни за последние два года. Совсем немного и пьяные слёзы, подступившие к глазам, проложили бы по щекам первые дорожки.

- Ну, скажи, за что мне это? - восклицала она периодически. В какой-то момент даже поднялась рывком из-за стола. Передавая Дрону последние слова Павла Николаевича, отвернулась, сделала пару шагов, собираясь покинуть кухню, уйти в ванную комнату, где можно спокойно выплакаться. Абсолютная тишина за спиной остановила её, заставила сделать пол-оборота на пятках, дабы увидеть реакцию Дрона. Юрка опустил глаза и методично "раздевал" последние в его тарелке пельмешки, ловко орудовал вилкой, отделяя тесто от фарша. И он туда же...

- Чем я не такая? А? Чем хуже других? За что меня так? Неужели обыкновенной бабской доли мне не положено? Вот столечко?

Вообще-то, она не у Дрона объяснений требовала. Она к судьбе обращалась. На Юрку смотрела только. И Юрка поднял глаза, смотрел на неё, не мигая. Непонятное происходило с ним. Зрачки расширились, выражение взгляда поменялось. Вилка звякнула о тарелку. Кусочек теста, сорвавшись с зубчиков, описав параболу, шлёпнулся на пол. Дрон не заметил. Он медленно встал с табуретки, медленно обошёл столик. Она вдруг оторопела, увидев своё отражение в его нестерпимо заблестевших глазах. В красивых, будто нарисованных очах Дубова она порой тоже видела своё отражение. Такое, зеркальное - искажённых пропорций лицо. У Дрона же в заполнивших радужку зрачках поместилась вся, от пяток до макушки. Он словно всю её вобрал взглядом.

- Что-то не так, Юр? - пробормотала она, вмиг забывая о своих претензиях к жизни, теряя способность нормально дышать. Горло перехватило. Сердце подпрыгнуло, больно ударило о грудную клетку и оборвалось, ухнуло куда-то вниз, замерло. Мысли рассыпались, рассеялись невесомой пылью. Собственных слов Светлана не услышала, оглохла. К ней медленно приближалась судьба. Очень медленно. Неотвратимо. Не закричать, не спрятаться. Вот оно как бывает, когда судьба! Замри, не бунтуй, принимай. Твоё, ничьё больше.


* * *


Как он её целовал! Боже! Она умерла и воскресла. Перестала быть собой прежней и родилась, как Афродита из пены, совершенно новой, лёгкой и... неизвестно какой. И вновь умерла. И вновь воскресла. И не было ничего, кроме его губ, его рук, кроме ощущения необратимого распада сознания, тела, души на атомы. Распада, превращения в ничто, и возникновения из небытия. Всё равно, что, сорвавшись в головокружительную пропасть, стремительно падать, теряя сознание, а, очнувшись от обморока, понимать - не только жива, паришь легко под ослепительным солнцем.

До чего мучителен был процесс перерождения. Мучителен и прекрасен. Хотелось стоять так вечность, не размыкая рук, не убирая губ, иссушая себя и его. Вселенная, запредельно расширившись, тем не менее, состояла всего из двух маленьких точек - её и Дрона. Ещё эта вселенная двигалась: из кухни в коридорчик, из коридорчика в комнату. И предметы теряла вселенная. Далеко вниз летели и там оставались рубашка, шарфик, футболка, ремень, пуговицы от блузки, затем сама блузка, юбка, брюки - ненужные, мешающие детали. Вселенная должна быть в первозданном виде. Нет времени. Нет пространства. Нулевая точка. Момент взрыва. А затем рождение новой вселенной.

- Что это было, Юр? - тихо, очень тихо, почти шёпотом спросила Светлана. Она тяжело дышала, была вся в поту. Тело горело, исходило жаром, медленно остывало, обретая прежние формы. Дрон вскинул голову, приподнялся немного на локтях, отклеивая себя от неё. Странно, всего пару минут назад она не чувствовала его тяжести, а сейчас ей казалось, будто не телом её к софе придавил, многотонной каменной глыбой. Сквозь спутанные, влажные волосы он осматривал её лицо, и глаза его опять блестели странным, возбуждающим блеском, отчётливо заметным в темноте.

- Что это было, Юр? - повторила Светлана.

- Катарсис, Свет.

- Что, что? - поразилась она.

Катарсис. Надо же. Ну и сравнение подобрал. Очищение. Чего от чего, хотелось бы знать? Спросить, может? Не стала. Опасная, зыбкая, как болото, тема. Вдруг он чего похлеще закрутит? Мозги тогда сломаешь. Мозги ломать не хотелось. Не нужно напрягаться вообще. Так хорошо просто лежать рядом с Дроном. Слушать, как тикают механические часы, стоящие на компьютерном столе, как глубоко, спокойно дышит Дрон, как гулко стучит его сердце. Гулко стучит и редко, реже, чем у неё . Если повернуть голову и уткнуться носом ему в плечо, то можно снова вбирать в себя Юркин запах. Его запах, только ему присущий. Странно и удивительно. Непонятно. Естественно. Словно так и должно быть. Ведь никто не обещал Светлане тихой гавани, а получается, место у Юрки под боком - точно обещанная судьбой тихая гавань. Её законное место в этом мире. Хм, хорошо и спокойно. Спа-а-а-ать! Сладко, сладко спать. Глаза слипаются.

- Эй, солнце моё! - позвал Дрон. - Ты там заснуть что ли надумала?!

Светлана приподняла отяжелевшие веки:

- Я половину жизни проспала. Лишь сегодня проснулась, - сонно бормотнула, пытаясь повернуться на бок и свернуться калачиком.

- А родителям позвонить, чтоб не волновались? - не то ехидство прозвучало в голосе у Дрона, не то забота. С полтыка не понять.

В принципе, вариант ночного отсутствия Светланы дома учитывался изначально, родители предупреждены. Но почему бы не поставить их в известность дополнительно и окончательно? Кстати, сколько там на часах натикало? Отчего так спать хочется?

Светлана произвела над собой немалое усилие и села. Зевота раздирала рот. Совсем не хотелось слезать с софы, шлёпать на кухню к телефону. Юрка провёл рукой по её спине, прямо по линии позвоночника. Рука у него была тёплая, сильная и нежная одновременно. По спине побежали приятные мурашки.

- Ты чего отвернулась? Стесняешься, что ли? Зря.

- Я где-то читала, что не стесняется только женщина, равнодушная к мужчине, которому... с которым... - необходимая концовка фразы никак не подбиралась. Либо грубо получится, либо патетично, а должно быть точно, просто, красиво, как красиво было случившееся между ней и Дроном.

- А-а-а... - зевнул Дрон. - Это у Лазаря Карелина пассажик был. Надо же, каких писателей ты предпочитаешь. Хороший писатель. Но в этом соврал. А может, не знал просто. Стесняется лишь неуверенная в себе женщина, комплексующая. Чего тебе-то комплексовать? Посмотри, какая ты красивая. Да не в зеркало...

Светлана, уже бочком слезшая с софы и потянувшаяся рукой к валявшейся на полу безразмерной рубахе Дрона, - укутаться поскорей, - замерла.

- Ты на меня посмотри, - тихо продолжил запнувшийся на мгновение Дрон. - И увидишь, какая ты на деле красивая.

Она последовала совету Юрки. Недоверчиво, тревожно заглянула ему в лицо, ища подтверждения только что произнесённым словам.

- Чёрт! - охнул Дрон. Перегнулся, поймал своей рукой её руку, потянул к себе властно, уверенно. - Потом правду шукать будешь. Иди сюда. И родителям потом...

Потом ей стало уже не до правды, не до звонка родителям. Беспокойной искрой выстрелила из, казалось бы, забытого навек прошлого фраза Натки Мальковой о Дроне: "...трахается, как бог...". Выстрелила и растаяла. Светлана успела ещё подумать о причудах памяти, о несправедливости для них с Дроном мальковского утверждения. Трахаются самки с самцами, удовлетворяя физические потребности. А у них с Юрой совсем иначе получается. Вдруг это... Всё померкло. Опять остались только его губы, его руки, его запах, его приятно тяжёлое тело и дивное ощущение сначала распада, потом нового рождения.

Часы на компьютерном столике продолжали тикать, как ни в чём ни бывало. Отсчитывали секунды, минуты. Два мира существовали рядом, пересекались, не смешиваясь. В одном с тихим постукиванием, пощёлкиванием время шло, управляя жизнью. В другом мире времени не было. А что было? Жизнь была, спрессованная тысячекратно. Были Светлана с Юркой, их свободное парение на волшебном облаке. Никого и ничего больше.

Облако вдруг показалось неудобным. Пружины, или металлический каркас, непонятно, мяли уставшую спину. "Надо бы заставить Юрку поменять подушки у софы" - мелькнула равнодушная мысль. Мелькнула и растворилась в ночной тьме. Губы, набухшие, одеревеневшие, гудели. Светлана даже шевелить ими не пыталась, как не пыталась изменить положение в усмерть намаявшегося тела. Лежала на спине, смотрела на смутно различимый потолок.

- Ты не жалеешь? - осторожно полюбопытствовал Дрон. Старался придать голосу безразличную интонацию. Однако шумное его дыхание стихло.

О чём она должна жалеть? О дружбе, которой больше нет, которой теперь не может быть? О новых сложностях впереди? Всё так запуталось. И нет сил что-то в своей жизни решать сейчас, немедленно. Желания тоже нет. Пусть всё идёт, как идёт. Со временем, наверное, само расставится по нужным местам

- Не жалей, солнце моё, - Юрка выговаривал слова ровно, успокаивающе. - Не о чем. Что бог ни делает, всё к лучшему. Слушай, а давай чаю попьём?

- Что сделаем?

- Чаю попьём.

- Прямо сейчас?


* * *


Что бог ни делает, всё - к лучшему. Эту Юркину установку Светлана обдумывала несколько дней. Вертела и так, и сяк. Вопросы скапливались, ответы на них не находились. Интересно, почему жизнь непрестанно бомбардирует человека вопросами? Дескать, ну-ка, отгадай. Словно человеку и заняться-то больше нечем, как только ответы на каверзные вопросы отыскивать.

Заняться Светлане было чем. Для начала перетащить компьютер к Ольге Александровне. Возвратившись домой, отмахнувшись от родителей, кинувшихся к ней с взволнованными лицами, с нетерпеливым "ну, что?", она неспешно позавтракала, позвонила Рябцеву, вызвала его к себе.

Витька пришёл быстро. Правильней сказать, примчался. Осмотрел монитор, процессор. Снисходительно растолковал Светлане порядок необходимых действий. Сам отправился по ближайшим магазинам добывать нужные по размеру коробки. Светлана, спасаясь от нетерпеливого интереса родителей, до возвращения Рябцева спряталась в ванной, затеяла мелкую постирушку. И пока жамкала в тазике нижнее бельишко, против воли вспоминала прошедшую ночь.

Они пили с Дроном чай, обмениваясь короткими, нейтральными фразами. Оба сильно устали. Оба были тихо-радостны. После чая отправились спать. Заснули в мгновение ока. А рано утром, прямо-таки неприлично рано, Светлана проснулась. Отдохнувшая, сразу вспомнившая о своём грехопадении накануне. Надо было остаться на месте, дождаться пробуждения Юры. Но она не смогла. Ночная эйфория под действием яркого утреннего света растаяла без следа. В голову лезли сплошь трезвые мысли. Трезвее некуда. Светлана осторожно выбралась из-под тяжёлой руки Дрона, обхватившей её поверх мягкого пледа. Постояла под душем, надев на голову полиэтиленовый пакет, в котором раньше лежал увядший огурец. Не хотелось мочить волосы. Затем, порывшись в кухонных полках, сварила кофе и овсяную кашу - единственное, что умела прилично готовить. Кофе выпила сама, кашу оставила человеку, внезапно ставшему самым близким и дорогим. Столько лет были рядом, а она, глупая, не видела, не замечала в себе ростков любви к нему. Не к другу, к мужчине. Ольга Александровна несколько раз объясняла ей аккуратно, намекала тонко. Нет, надо было, вперив взгляд в далёкие горизонты, отыскивать, не появится ли у дальней черты настоящий рыцарь. Да он близко был совсем, только руку протяни. Настоящий. Без страха и упрёка. Ну, что, что мешало ей разглядеть Юрку? Сколько времени потрачено напрасно, сколько душевных сил! Давно могла стать счастливой. Пусть невзаимная получится любовь. Пусть Юра пожалел её вчера, приласкал, как бездомного щенка. Но до какой высоты вознёс! Дубов ему в подмётки не годится. К чёрту всяких Дубовых!

Светлана помыла посуду, прибралась на кухне. Всю квартиру прибирать надо. Берлога натуральная. Раньше не замечалось, теперь больно било по глазам. Она оделась. Было желание оставить Юрке записку, удержалась-таки. Заглянула в комнату, подкралась к софе. Он спал. Бледный. С тёмными кругами подглазий. И такой родной! Роднее не придумаешь. Еле слышно постанывал, морщил лоб. Поцеловать бы, погладить щёку. Нет, пусть спит. Ему обязательно нужен отдых.

Она на цыпочках добралась до входной двери. И ушла. С тяжёлым сердцем, но с чистой совестью. Противоречивые чувства владели ею. Тоска от невзаимности. Счастье от собственной обретённой любви. Интересный парадокс - тоскливое счастье. К нему прилагалось спокойствие. Уверенность в правильности происходящего тоже прилагалась. Откуда взялась уверенность? Кто ж её знает. Снизошла на Светлану незаметно. Расправила ей плечи, выпрямила спину, подняла голову, дала ощущение свободы и видение прямой дороги вперёд на долгие годы. На Светлану заглядывались, оборачивались вслед некоторые представители сильного пола. Никогда раньше такого не было. Никогда раньше отдельные особи не делали попыток познакомиться. Смешные. Разве не видно: не до них? Как, однако, любовь женщину красит. Из лягушки прямиком в царевны.

Рябцев объявился, прервал размышления. Заставил искать скотч, длинную верёвку, идти к соседке за сумкой-тележкой. В два приёма они перетащили компьютер к Ольге Александровне. Та всплёскивала руками, хваталась за сердце и не знала, как благодарить. Павлик сиял глазами. Синие отсверки его очей согревали Светлану. Она с энтузиазмом ползала по полу в комнате Павлика, помогала правильно располагать длинные шнуры. Витька на неё командирски порыкивал. Он чувствовал себя очень важным и нужным сейчас. Веснушки на его лице горели победным золотом.

- Потерпи, - строго осаждал он своего подшефного, так и норовившего сунуться под руку.

Заглянула Ольга Александровна, деликатно покашляла, поманила за собой Светлану:

- Пойдёмте на кухню. Я вас с мужем наконец познакомлю. А то раньше всё не было подходящего случая.

Светлана с сожалением оставила мальчиков. Конечно, с легендарным Константином Алексеевичем желательно познакомиться. Давно пора. Любопытство, распалённое за три года, будет удовлетворено. Только... в данный момент ей хотелось остаться с Витей и Павликом, участвовать в торжественном первом включении компьютера. Кроме того, она давно заметила, ученики благотворно воздействуют на неё. В общении с ними беды забываются, болезни начинают отступать. А ей необходимо на время забыть о Дроне, не думать, не вспоминать, переключить внимание. Неохотно покинула она маленькую комнату, поплелась за Ольгой Александровной на кухню.

Обыкновенный на первый взгляд мужчина сидел за обеденным столом, обнимал правой рукой костыль. Перед ним на столешнице стояла большая чашка кофе, лежал нетронутый пока коржик. Мужчина тяжело, неловко поднялся с табуретки. Оказалось, что он высок. Как Дрон, - невольно сравнила Светлана. Ростом сходство заканчивалось. Дрон смахивал на гранитный монумент. Муж Ольги Александровны вызывал в памяти стебель репейника. Да-да, обыкновенного репейника, ощипанного детворой. Высокий, излишне худощавый. Копна русых встрёпанных волос. Лицо простое, немного топорной работы. Лёгкая небритость. Колючая настороженность в позе. Всё это заслонили собой синие смешливые глаза. Пронзительные. Вот в кого у Павлика лазурный взгляд.

- Познакомься, Костя, это и есть Светлана Аркадьевна, - новым, незнакомым раньше Светлане голосом произнесла Ольга Александровна. Не произнесла, почти пропела.

- Здравствуйте, - улыбнулся "репейник". - Очень приятно увидеть человека, о котором столько наслышан. Присаживайтесь, пожалуйста.

- Спасибо, - промямлила Светлана, испытывая определённого рода неловкость. - Мне тоже приятно. И я о вас много слышала.

- Да? - поднял брови "репейник", перевёл удивлённый взгляд на жену. Та переадресовала взгляд Светлане. Оба супруга смотрели на неё ожидающе. Рассчитывали получить объяснение.

Кто, спрашивается, дёрнул Светлану за язык? Теперь надо или выкручиваться, или выкладывать начистоту. А вдруг это всё же не они? Неудобно получится. Молчание затягивалось, и Светлана, вздохнув, поспешила оправдаться:

- От Дубова слышала, от Павла Николаевича.

- От кого? - переспросила потрясённая Ольга Александровна. - от Паши? Нет, в самом деле?

Светлана энергично кивнула. Супруги Вишневецкие, теперь в этом уже не оставалось сомнений, снова переглянулись. Константин Алексеевич на глазах помрачнел и стал ещё больше походить на репейник. Ольга Александровна потускнела разом.

- Это вас Павел подослал? - Вишневецкий с опасливой неприязнью разглядывал Светлану.

- Нет, что вы, - испуганно открестилась она. - Мы с ним работаем в одной школе...

Избегая вдаваться в подробности своих отношений с Дубовым, упоминать об осведомлённости и теоретических изысканиях Люли, очень коротко она поведала про знакомство с Павлом Николаевичем, про постепенный рост его доверия к ней и о его не такой уж давней откровенности.

- Вы сложили два и два, это просто, и поняли, - задумалась Ольга Александровна.

- Не сразу, - созналась Светлана. - До самого последнего дня не была уверена.

- Что ему от нас нужно? - неприязнь продолжала окрашивать интонации Константина Алексеевича.

- Ничего, - Светлана загрустила. - Он вас увидеть хотел.

- Что же Павел сам не пришёл?

- Он только вчера узнал ваш адрес.

- Чушь, - поправил Вишневецкий. - Он испугался. Впрочем, я его понимаю.

Теперь Вишневецкий больше смахивал на великовозрастного ребёнка, удачно поколотившего соперника и готового простить побеждённому его грехи. Ольга Александровна, покусывая нижнюю губу, коротко посматривала то на мужа, то на Светлану. Обдумывала что-то. Несомненно, она заподозрила многое. Женщины лучше мужчин умеют читать между строк, а уж слышать между слов тем более.

- Костя, - предложила она, - у мальчиков в комнате давно подозрительно тихо. Сходи к ним, проверь, а? Мы со Светланой Аркадьевной пока чай для всех приготовим. И потом вас позовём.

Не очень ловко она выпроваживала мужа с кухни. Но он понял не выраженную ею вслух просьбу, её желание пообщаться с учительницей Павлика наедине. Улыбнулся супруге нежно и снисходительно. Несколько дней назад Светлана абсолютно точно бы обзавидовалась. Но не теперь. Дрон порой умел улыбаться ей так же, ну, или очень похоже.

Ольга Александровна дождалась, пока скрипнет дверь в маленькой комнате. Встала, притворила дверь на кухню, открыла форточку. Вытащила из неведомых глубин хозяйственного стола пачку сигарет, предложила Светлане.

- Вы курите? - поразилась Светлана, одновременно жестами отказываясь от "угощения".

- Да, - сокрушённо созналась Ольга Александровна. - Мало и редко, но курю. Балуюсь. В тайне от своих, разумеется. Начала, когда Костя на тот свет собирался. Это пустяки. Вы лучше о Павле расскажите. Я так поняла, у вас с ним...

Она правильно поняла. Не всё, не до конца, однако же правильно. Светлана честно, кратко и точно обрисовала то, чем не посмела делиться при Константине Алексеевиче.

- Ах, Паша, Паша... Неисправим, - резюмировала Ольга Александровна со вздохом. - И что вы?

- Я тогда предложила ему сначала сходить к вам, а уж потом решать окончательно. И дала ему ваш адрес. Вы не сердитесь? По-хорошему, мне сначала надо было у вас разрешения спросить. Но я так растерялась, так оскорбилась. У меня руки тряслись. Ничего лучше не придумала.

- Очень хорошо я вас понимаю. Не волнуйтесь вы так. Вряд ли он к нам заявится. Если годы его не сильно изменили, то он предпочтёт возле дома караулить, со стороны на нас смотреть. Лицом к лицу с Костей встретиться у него духу не хватит. Со мной - ещё куда ни шло, только не с Костей. Но вы-то, вы! Как же вы теперь?

- А мне не надо уже, - Светлана густо покраснела, смутилась. - Вы правы были. Моя любовь совсем в другом месте нашлась. И рядом.

- Юра, кажется? - припомнила Ольга Александровна. Деликатно помолчала. Занялась приготовлением чая, одновременно ликвидируя следы своего никотинного преступления.

- Ольга Александровна, - осмелела Светлана. - А вы не могли бы мне объяснить кое-что?

- Что, например? - отозвалась та, не поворачиваясь, колдуя над заварочным чайником.

- Так случилось, ну... я оказалась посвящена в вашу историю... Очень много о ней думала. Вам мой интерес может показаться нездоровым любопытством... Поверьте, это не так. Хотелось бы понять вас, Павла Николаевича, разобраться... Самой не наделать глупостей.

Светлана ждала, вот сейчас Ольга Александровна рассердится, холодно поинтересуется, для чего необходимо лезть в чужую жизнь, укажет на дверь. И будет права. Со стороны Светланы подобная назойливость бестактна. Тем не менее, удержаться не получилось, как Светлана ни старалась. Ольга Александровна повернулась к гостье.

- Хорошо. Я постараюсь объяснить вам, что смогу. Спрашивайте. Да не извиняйтесь вы, не краснейте. Мне, как и Паше, тоже надо с кем-нибудь хоть чуточку поделиться. В себе носить тяжко. Ну, что же, что вам непонятно?

- Скажите, вы действительно с самого начала любили...

- Костю? Да, - она затуманилась на секунду. - Я только его и любила.

- Почему же вы тогда пошли за Павла Николаевича?

- О! Тут целый букет причин. Ну, во-первых, Костя от меня бегал, как ошпаренный. Интересная ситуация. Я ему нравлюсь, но он меня избегает.

- Вы знали, что нравитесь ему?

- Конечно, знала. Уверена не была. Обижалась на него, злилась. От обиды и с Павлом встречалась. Потом... время подошло замуж выходить. Кроме всего, Паша меня замучил. Он меня, Светлана Аркадьева, выходил.

- Как это: выходил?

- Очень просто. Три года упорно осаждал. Я чувствовала себя средневековой крепостью. Он ходил за мной, точно приклеенный. Всех кавалеров отвадил. Я сдалась, устала обороняться.

- Но в день вашей свадьбы всё могло измениться!

- А что могло измениться? Вы думаете, Костя был способен увести меня у Паши из-под носа? Чёрта-с-два. Это он позже осмелел. А тогда он бы попросту удрал в очередной раз. Да и я была настроена решительно. Я строила свою жизнь. Сама строила. Хотела, что б она зависела только от меня. Ещё Пашу жалела. Он так надо мной трясся. К тому же, я слово ему дала. Не в моих правилах свои слова назад брать.

- Неужели вы могли быть счастливы с Павлом Николаевичем?

- По-своему, может, и да, но недолго.

- Отчего?

- Как вам сказать? Человек-то он неплохой. Но... не любила я его. Он этого, правда, не понимал. Если бы не Костя, то мог не понять до скончания дней. Ведь я очень старалась быть хорошей женой. Родись ребёнок, возможно, привязанность моя к Паше окрепла бы, а так... нас, в принципе, ничего не связывало. Это, разумеется, моя вина.

- Вы наговариваете на себя. Насильно мил не будешь.

- Нет, нет, я точно знаю, что виновата перед ним. Дал слово - держи его.

- Скажите, почему, когда Константин Алексеевич приехал за вами, вы с ним не поехали?

- Потому и не поехала. Слово своё держала. Видите ли, Костя - сильный человек. Он мог без меня обойтись, а Павел... И я считала, раз вышла замуж за Пашу без любви, сама на себя хомут повесила, его обманула, то и должна сама расплачиваться. Некоторые понятия вроде порядочности, чести покоя не давали. Целый букет заблуждений.

- Наказали, получается, сами себя.

- Да, наказала. Но мне и сейчас кажется, что это было только справедливо по отношению ко всем троим..

- Но сейчас вы с Константином Алексеевичем.

- Я не могла не поехать. Ехала и не знала, успею застать его в живых или нет. Перед лицом смерти, знаете ли, начинаешь по-другому видеть, по-другому оценивать людей и поступки.

- Он жив. Благодаря вам. Скоро совсем поправится.

- Да, жив, - Ольга Александровна счастливо улыбнулась. - Совсем не поправится. Невозможно. Бродяжничать, как раньше, ему нельзя будет. Но кое-какую работу по специальности ему обещают.

Вопросы у Светланы иссякли. Она обдумывала услышанное, не глядя на собеседницу. Ольга Александровна так же размышляла. Верно, о прошлом. Потому обе вздрогнули от звука отворившейся на кухне двери. В щель между дверью и косяком просунулась голова Павлика. Мальчик похлопал пушистыми ресницами. Кашлянул, робко сообщил:

- Ма, папа спрашивает, когда нас чай позовут пить? Они с Витей уже разобрались, что там к чему, теперь у них перерыв. На этот, как его, на рабочий полдник.

- На рабочий полдень, - поправила Ольга Александровна, стряхивая с себя некстати накатившую задумчивость. - Ладно, зови папу с Витей. Вчера Людмила Семёновна приходила, торт-творожник принесла. Сейчас пировать будем.

Она захлопотала, собирая на стол. Светлана помогала ей, невольно любуясь точными, ловкими, рассчитано-скупыми движениями хозяйки. Какая судьба! Какая женщина! И с каким достоинством идёт она по своей колдобистой дороге. Не каждому дано, хотя каждому достаётся своя ноша, свой крест. И она, Светлана, попробует с достоинством выпавший крест нести.

От Вишневецких они с Рябцевым выбрались лишь к обеду, удачно отклонив все попытки задержать их, заставить отобедать с гостеприимными хозяевами. Светлана была переполнена впечатлениями, погружена в них настолько, что почти не слушала разглагольствования Рябцева. Недалеко от того места, где им следовало попрощаться и разойтись, Витька сбросил скорость. Выпалил:

- А он ничего.

- Кто? - не поняла Светлана.

- Константин Алексеевич, отец Павлика. Конкретный мужик. Не то, что мой. На костылях, а туда же, всё сам. Вы видели, какие у них камни на полках лежат? Со всей страны.

- Это образцы пород, Витя.

- Ну я и говорю: камни. У моего папашки в его конуре одни пустые бутылки копятся.

- Ты бываешь у своего отца, Витя? - Светлана, не умевшая прежде щуриться, щурилась, всматриваясь в Рябцева. Он выглядел сейчас тоскливым, немного жалким, совсем не таким уверенным, как некоторое время назад, когда важничал и командовал ею и Павликом. Нахохлился, сунул руки в карманы, сплюнул сквозь зубы длинно.

- Мать иногда посылает... хавку ему отнести. А то не жрёт ничего, "синяк" долбанный, пьёт только. Мне бы такого отца, как у Павлика. Ну и что, что на костылях? Зато человек.

Человек. Хм. Распростившись с Рябцевым, Светлана домой не торопилась. В голове крутились слова Витьки "... человек... конкретный мужик...". Раньше ей всё хотелось посмотреть на мужа Ольги Александровны, на того, кто сумел внушить беспредельную любовь супруге, сыну, друзьям. Посмотрела. Конкретный, по выражению Витьки, мужик. И всё. Дрон тоже мужик конкретный. Конкретней некуда. А вот любовь великая обошла его стороной. Друзей немного - она да Лёха Скворцов. Нет, не Константин Алексеевич внушил сильное чувство Ольге Александровне. Она сама любила так, что "заразила" всех вокруг себя: сына, друзей, знакомых. Вон и Рябцев заразился. Она создавала тот свет, то тепло необыкновенное, которые притягивали окружающих, заставляли стремиться в дом Вишневецких. Интересно, Ольга Александровна научилась любви или же ей от природы дано? А если кому-то не дано, то может этот кто-то научиться? При условии искреннего желания, естественно. Взять, к примеру, Витькину маму, Нину Фёдоровну, за которой Светлана давно наблюдала и от которой успела выслушать десяток разнообразных откровений. Нина Фёдоровна таким манером любила своего суженого-ряженого, что он пить начал. Может, не любила вовсе. Сошлись, как Светлана с Овсянниковым, по острому зову плоти, по обману чувств, по стремлению к иному социальному статусу. Да мало ли по каким ещё причинам могут сойтись мужчина с женщиной. А дальше началось...Что? Наверное, перетягивание одеяла на себя. Наверное, глупые обиды, нежелание понять, стремление оставить последнее слово за собой, барышничанье по принципу "ты мне - я тебе". Много, много способов проявления есть у человеческого эгоизма. В результате, один запил, другая мучается, Витька страдает. Витьке вообще хуже, чем его матери с отцом. А идти по жизни рядом с другими людьми он у матери учится. Незаметно, изо дня в день. Чему она научить его сможет? Разве, что из жалости порой "хавку" носить. Правильно Светлана сделала, притащив в своё время Витьку к Вишневецким. Пусть на чужом примере любви учится. Любовь - не эгоизм. Она, конечно, берёт, когда предлагают. Но и сама даёт, и отказаться способна. И уж, конечно, не требует "дай! дай!". К слову, Светлане, только обретшей любовь, надо сразу же отказаться от претензий на Дрона, не смущать его душу, не обременять своим чувством. Не то поставишь его в глупое, нелепое положение. Всегда испытываешь неловкость, находясь с неравнодушным к тебе, не пользующимся взаимностью человеком. Неловко и тягостно. Нет, она не будет обременять Дрона, постарается вести себя по-прежнему, словно ничего между ними не произошло.

Вести себя по-прежнему оказалось невероятно трудно. Едва она добралась до дома, как мать с порога сообщила:

- Тебе Юра звонил. Очень удивился, что не застал. Просил перезвонить чем раньше, тем лучше.

Радость полыхнула в груди и растворилась, исчезла от мысли, что Дрон звонил неспроста. Наверное, хотел объясниться, осторожно дать понять бессмысленность каких-либо видов на него. Светлана удержалась от рывка к телефону. Пообедала, села к урокам готовиться, тетради проверять. Время от времени посматривала на плоскую коробку телефонного аппарата. Руки зудели взять трубку, пробежать пальцами по его кнопкам, набирая привычную комбинацию цифр. Нетерпелось услышать голос Дрона, самой сказать ему... О чём? Вот именно, сказать желаемое права не имеет, а на притворство моральные силы копить надо. И она осаживала себя, давила естественные порывы. Когда решила - пора, тогда страшно почему-то стало. Но она справилась, победила страх.

Дрон говорил с ней сухо, почти враждебно. За его сдержанностью явственно маячила обида.

- А, это ты, солнце моё?

- Юр, я хотела... - Светлану переполнило чувство немалой вины перед ним, беспричинное, вроде бы, чувство.

- Да ладно, не парься, - перебил Дрон. - Пришла в себя и хорошо, и славненько.

- Спасибо тебе.

- Спасибо? - переспросил он. Подозрительно эдак переспросил, с неясным для неё намёком.

- Я не то хотела сказать, - заторопилась Светлана, понимая непоправимую дурость происходящего.

- А что?

- Ну, видишь ли... - она замялась, пытаясь как можно лучше сформулировать и выразить в словах свои чувства. Чувства выражаться не хотели, не умещались в слова.

- Я много чего вижу, радость моя, - подождав, хмыкнул Юрка. - Лучше бы уж не видел.

Они помолчали. Ужасно трудно объясняться исключительно при помощи намёков. Что, если собеседник тебя неправильно понимает? Вдруг ты не замечаешь очевидного?

- Можно, я к тебе завтра приеду? Вечером? - набравшись смелости, прервала молчание Светлана.

- Зачем? - равнодушно удивился Дрон. - Меня утешать? Меня утешать не надо. Я в порядке. Сам кого хочешь утешу.

- Но я же вижу, ты обиделся!

- А ты бы на моём месте не обиделась? Просыпаюсь весь из себя радостный, тянусь к девушке, а её нет. Даже место давно остыло. Ну, думаю, на кухне солнце моё, завтрак нам готовит. А её и на кухне нет. Следы простыли, запах выветрился. Вместо девушки холодный кофе и засыхающая овсянка. Может, где записочку мне оставила? Ага, сейчас. Тебя и на три слова не хватило. Нельзя же так растворяться в воздусях после сумасшедшей ночи. Наверное, думаю, у Светика случилось нечто непредвиденное, раз она сбежала без объяснений. Дай-ка звякну ей, не понадобится ли моя помощь? - Дрон сделал многозначительную паузу.

Телефонная трубка обжигала ухо, щёку и руку. Светлана отчаянно краснела. Стыдно было до умопомрачения. Желание оправдаться перед Юркой росло и ширилось.

- Юр, понимаешь, надо было компьютер к Ольге Александровне перетащить. Мне не хотелось тебя напрягать. Нельзя тебе пока тяжести поднимать. Я Рябцева попросила.

- Знаю, - со скукой в голосе оповестил Дрон. - Твоя матушка меня полностью просветила. Только это было когда? И который теперь час? Сколько по-твоему нужно времени компьютер перетащить?

- Мы с Витей там задержались, - промямлила Светлана. Отговорка выглядела жалко.

- До ночи? - скептически осведомился Дрон. - Ты сама-то себе веришь?

- Я не могла... я... понимаешь... - Светлана вмиг возненавидела себя за неспособность высказаться прямо и честно, за боязнь показаться плохой или глупой, за панический страх новой сердечной боли.

- Ладно, солнце моё, не парься, - снисходительно заметил Дрон. - Ничего не случилось. Ты вовсе не обязана передо мной отчитываться. Забудь прошедшую ночь. И я забуду. Не было её. Ничего не случилось. Всё, как прежде.

- Да? - с робкой надеждой спросила она. - Может, тогда в субботу сходим в кино или в бар какой-нибудь, пива попьём?

- В субботу... Откуда я знаю на счёт субботы? До неё дожить надо. Мало ли кому могу понадобиться. Не всё тебе одной помощь оказывать.

Какой состоялся тяжёлый, безнадёжный разговор, Светлана осознала, лишь повесив трубку. Не поняли друг друга. Не сумели понять. Или не захотели? Без особой разницы, в общем. Прежней открытой дружбы больше не будет. Сплошные недомолвки, нечаянное столкновение с опасными темами и осторожный их обход. Боязнь причинить боль себе и другому. До чего порой неудачно, нескладно мы себя ведём, стараясь скрыть истинные чувства, боясь непонимания, боясь показаться глупыми и смешными. Получаем, в результате, не меньшую порцию боли. Как бы там ни было, боль надо терпеть. Сжать зубы и перемогаться. Жизнь впереди длинная.

С твёрдым решением превозмочь новую невзгоду самостоятельно, без привычной помощи Дрона, Светлана отправилась спать. Уснула сном праведника, крепко, не погружаясь в ночные сумбурные видения. Встала неожиданно отдохнувшая. Не радостная, нет. Но спокойная. Словно за ночь кто-то простирал душу, почистил, высушил. Повзрослела душа за одну ночь.


* * *


Рябцев излучал гордость. На переменах важно шествовал мимо одноклассников, исполненный достоинства и недоступных простым смертным высоких дум. Взор его блуждал поверх голов. Он улыбался а ля Мона Лиза. Хищно и таинственно. Совсем не замечал косых взглядов сверх всякой меры заинтригованного Шурика Ковалёва. Ковалёв шушукался с Мироновым, с другими мальчишками. На глазах рождалась антирябцевская коалиция. Ох, нехорошо получилось, неправильно. Нельзя позволить Витьке отделиться от друзей, от класса, оказаться в сторонке в гордой позе лорда Байрона. Надо срочно мирить их с Шуриком. Не формально, как это Витька произвёл, по-настоящему. Они должны понять... Светлана не завершила мысль. Хорошо понимала все нюансы ситуации, а вот оформить в слова не могла. Не хватало сосредоточенности. Задумывалась, делая попытку фиксировать, затем формулировать мысль, та ускользала, трансформировалась незаметно, высвечивая совсем другую, запретную тему. Например, о глазах Юрки. Серых, как и у Дубова. Однако, не зеркальных, а тёплых, глубоких, в которых можно поместиться полностью - от пяток до макушки. Омут засасывающий.

Целый месяц Светлана на ходу спала и видела один и тот же повторяющийся сон: расширившиеся зрачки; изменившийся, потемневший до черноты взгляд; звякнувшая о тарелку вилка; медленно встающий с табуретки, медленно приближающийся Дрон; она сама, отразившаяся в его глазах; уверенные горячие руки, сжавшие её лицо; нетерпеливые мужские губы, диктующие новые нормы существования; помрачение рассудка. Маетный, дурманный сон преследовал её повсюду. Настигал в любом месте, в любое время. Окутывал на планёрке, во время урока, у магазинного прилавка, дома за уборкой квартиры. И тогда падала на неё оглушающая тишина, прерывалось дыхание, бешено колотилось сердце и хотелось одного - заново наяву пережить сводящее с ума воспоминание, видеть рядом Юрку, тонуть в его глазах, ощущать тяжесть его тела. Как правило, наваждение исчезало быстро, успевая, тем не менее, вымотать душу, физически обессилить, оставляя за собой липкий пот и трясущиеся колени.

Между приступами морока Светлана пыталась работать, общаться с людьми. Она всерьёз занялась Игнатовой, пыталась установить контроль за компанией Рушанны, начала готовиться к предстоящему в мае педсовету, на коем хотела дать настоящий грамотный бой Галине Ивановне по вопросам методики воспитания подростков. Консультировалась со всеми подряд об интересующих пацанов занятиях, искала способ отвлечь своих мальчиков от бессмысленного болтания по улицам. Затеяла помирить Рябцева с Ковалёвым. Но за всеми важными, срочными, необходимыми делами стоял Дрон, Дрон и ещё раз Дрон. Она, когда оставалась одна, вела с ним долгие мысленные беседы, улыбалась его шуткам, советовалась с ним, спорила, соглашалась, извинялась, объяснялась в своих запоздавших и, вероятно, не нужных ему чувствах. Бывая у Вишневецких, Светлана усилием воли подавляла нестерпимое желание просить совета у Константина Алексеевича. Вот пусть бы поделился опытом безответной любви на расстоянии в тысячи километров в течение десяти, ошибочка, одиннадцати лет. За счёт чего не свихнулся?

Дубова Светлана почти не замечала. Он и сам держался поодаль, страдальчески морщась при встречах. Да, он страдал, страдал искренно. Светлана же ничем не могла облегчить его муки. Гоняясь за призраком любви, он хотел брать, ни грана не давая взамен. У них состоялся повторный разговор. Словно в насмешку над первой попыткой вторая случилась в спортивном зале, куда Светлана заглянула в поисках Николая Николаевича, физрука. Ей нетерпелось обсудить с ним идею создания футбольной команды на базе своего класса. Лёха Скворцов надоумил ненароком. Николая Николаевича она не нашла. Зато в безлюдной по случаю весенних каникул тренерской обнаружился Дубов, просматривавший журнал. Он воспользовался удобным случаем.

Люля после вынудила Светлану поделиться, рассказать о беседе с Павлом Николаевичем, случившейся в тренерской. Панкратову мучило тщеславие непризнанного гения наблюдательности и логических построений. Она специально залучила подругу к себе в кабинет после уроков. Сама приготовила крепкий кофе, не пролив его. Порывшись в объёмистой сумке, добыла из её недр два классических эклера. Оба положила перед Светланой в качестве мелкой подмазки. Подготовившись таким образом, уселась напротив, закурила сигарету и бесцеремонно потребовала:

- Ну?!

- Как понимать твоё "ну"?! - улыбнулась Светлана, с удовольствием озирая любимые эклеры.

- Не притворяйся, Аркадьевна, не прокатит. Я слышала, ты имела интересную беседе с Пэ Эн?

- Откуда ты знаешь? Везде твои глаза и уши, да?

- Угу, - Люля хрюкнула от удовольствия. - Так о чём вы говорили?

- О чём, о чём... - Светлана вздохнула. - Ещё раз сделал мне предложение.

- А разве ты не отправила его к Ольге Александровне?

- Он там был.

- Да ты что? - всплеснула руками Люля, уронив пепел с сигареты на парту и не заметив. - Решился, значит. И Кости этого не испугался.

- Кости дома не было. Ольга одна его принимала. Она мне сразу сказала, мол, Паша с Костей встретиться не решится, не посмеет. Натура не та.

- А к ней поскакал, голубчик, - Люля подвинула поближе к Светлане стакан с остывающим кофе, эклеры на салфетке. Светлана не заставила себя упрашивать. Сперва решила отдать дань пирожным. Кроме того, Люля не станет терзать вопросами жующего человека.

Панкратова, ухватив двумя пальцами свой стакан с кофе, шумно отхлёбывая из него, принялась разгуливать вдоль доски. Усиленно дымя сигаретой, рассуждала вслух:

- Значит, так. Он помчался к ней, как тот самый Гарун лермонтовский. Ты не отвечай, подавишься. Просто кивай, если я правильно излагаю. Помчался быстрее лани... В надежде вернуть прошлое. Ага, так и думала. Дальше пойдём. Примчался, увидел старую измождённую женщину. Облом номер один. Она, безусловно, поила его чаем или кофе, расспрашивала, отвечала на вопросы, с Павликом познакомила. Он постепенно снова подпал под её дьявольское обаяние. Нет? Конечно, я права. Здесь не ошибёшься. Устоять перед нашей Ольгой абсолютно невозможно. На полном серьёзе говорю. Да и старая любовь обычно не ржавеет. На чём я остановилась? Угу. Наш пень в апрельский день размечтался вернуться к состоянию берёзки, то есть дубка младого. Не гогочи, подавишься. Реально первого апреля? Ну, даёт стране угля... Наверное, в ногах валялся, руки целовал, умолял. Помнишь, у Окуджавы? "И целовал натруженные руки, и старенькие туфельки её". Прямо в "яблочко" Булат написал. Оля наша спасалась от Дубова, забравшись на свой древний холодильник. Облом номер два. С высот холодильника-недомерка она безжалостно напомнила ему о своё м знакомстве с некой молодой училкой английского, отличной кандидатурой в невесты и любимые женщины. Облом номер три. Напомнила о скором возвращении по-прежнему безумно любимого и почти здорового Кости. Облом номер четыре. Интересно, почему в песне поётся "... некому берёзку обломати..."? Очень даже есть кому.

- Заломати, Люля. Заломати, не обломати, - спешно дожёвывая пирожное, поправила Светлана. Она давилась перемешанным с эклером смехом. Едва сдерживалась. И не переставала удивляться подруге.

- Один чёрт! - отмахнулась Панкратова. - Тебе не всё равно? Ну и мне пофиг. Так я продолжу? Спасибо, дорогая. Где мы застряли? Ах, да, оставила наша Оля от Дубова рожки да ножки. Пошёл он, солнцем палимый, не солоно хлебавши, восвояси. Добрёл до школы, глянь, а на пороге сидит его старуха, ты то есть, а перед ней разбитое корыто. Дрон твой расколошматил. Вот и сказочке конец, кто проникся - молодец. В деталях я могу ошибиться. На счёт холодильника, к примеру. Но суть, полагаю, изложила верно.

- Люля, признайся, ты у Ольги Александровны на кухне за обоями пряталась, пока Дубов ей визит наносил? Подглядывала?

- Делать мне больше нечего! - притворно возмутилась Панкратова. - Слово "реконструкция" слышать доводилось? Палеонтологи по одной единственной ископаемой косточке облик целого динозавра восстанавливать умудряются, реконструируют то бишь. У меня на руках достоверной информации значительно больше. Сознавайся, я права?

- В общем и целом, - Светлана стала серьёзной. - Сама понимаешь, Ольга могла со мной совсем не делиться, не откровенничать.

- Не тот она человек, чтобы тебя не предупредить.

- Верно. Она и предупредила. Но про визит Дубова гораздо короче тебя рассказала. И уж, конечно, без холодильных подробностей.

- С холодильником, возможно, я погорячилась. Признаю. Но руки он ей стопудово целовал. И в ногах валялся. Так и вижу эту картинку. А раз отчётливо вижу, значит, она реально была. Ладно, проехали. Колись, с чем он к тебе прибежал?

- Да всё с тем же, - досадливо поморщилась Светлана. - Надо срочно пожениться, срочно парочку детей родить, со временем непременно полюбим друг друга. Он уже готов полюбить меня. Ему кажется, будто мы физически друг другу идеально подойдём. Опыт, полученный в походе, забыть не может. Хочет он меня, видите ли.

- А ты ему?

- Сказала: любви хочу. Не потом, сейчас. Физических отношений мало.

- А он?

- Уговаривал, обещал любовь неземную. Как будто можно по трезвому выбору любить или по заказу.

- А ты?

- Изложила свою точку зрения на его проблему.

- Какую проблему?

- Он любить не может, не умеет. У него даже отдалённого представления о любви нет. Душевно глух и слеп человек.

- А он? Обиделся?

- Не знаю. Наверное.

- А дальше?

- Дальше он закрыл тренерскую на ключ и перешёл к делу.

- Свихнулся мужик. Мозговой трест прогорел. Кто же на работе такими вещами занимается? Только полные идиоты. Вас кто угодно застукать мог. Отчаянный мужчинка... Так он тебя трахнул?

- Не успел, - Светлана покраснела, отвернулась к окну, невольно вспомнив тот день, тренерскую, несчастное лицо Павла Николаевича.

Со словами "я вам докажу", "сейчас сами убедитесь, насколько мы подходим друг другу" он надвигался на Светлану, тесня её в единственный свободный угол. Первоначально она запаниковала, опасаясь прямого насилия. Пятилась, ошеломлённая преображением Дубова в примитивного мужика, ведомого голым инстинктом. Но потом... Упершись спиной в холодную бетонную стену, решила сопротивляться до последнего. Не станет он её силой брать. Натура не позволит, воспитание. Ведь он на что рассчитывает? Поломается женщина для виду, гордость потешит и уступит при серьёзном нажиме, подчинится, потом сама вьюном обовьётся, не оторвёшь. Не она ли в походе мягкой глиной в его руках была, податливой, страстно отвечающей? Ошибка в расчётах вышла. Бывает иногда. Сама она ему не уступит.

И тут всплыло в памяти: расширенные зрачки, потемневший взгляд, звякнувшая о тарелку вилка, медленное приближение Дрона, сбившееся дыхание, рванувшееся из груди и затем стремительно летящее в неведомую пропасть сердце, глухота, немота, распад на молекулы... Сразу пришло спокойствие. Сотой доли чувств, вызванных тогда Дроном, не всколыхнуло в ней агрессивное наступление Павла Николаевича. Юрка был сама неотвратимость. Павел Николаевич представлялся досадной и нелепой случайностью. Хорошо, пусть Дубов использует свой шанс. Вряд ли он получит ожидаемую им ответную пылкость. Опомнится тогда сам, охолонётся, по выражению Скворцова. Сладко лишь, когда женщина сама обнимает.

Прижатые к груди руки Светлана опустила, расслабилась, отстранённо разглядывала Павла Николаевича. Аура безразличия обволокла её, растеклась в стороны, остановила Дубова. Он понял - сейчас Светлана ему всё разрешит, всё позволит, но безучастно, превратясь в бревно, в куклу. Не того ему хотелось, не равнодушия. Взаимности жаждалось. Сердитый и сконфуженный, медленно гаснущий, он с немалым трудом выпутался из им же созданного патового положения. Светлана, воспользовавшись недавним опытом, великодушно предложила:

- Забудем, Павел Николаевич. Давайте всё забудем. И сегодняшний день, и ресторан, и поход, и вообще наши старые отношения. У нас с вами разные дороги. Они скрестились ненадолго и разошлись в разные стороны. Я на вас не в обиде. И вы на меня зла не держите.

Улыбнулась грустно, покидая тренерскую. Через несколько минут порадовалась. Рецепт Дрона действенным оказался. Смягчил конфликтную остроту.

- Ладно, Аркадьевна, не журись, - Люля хлопнула её по плечу, возвращая к дню сегодняшнему. - Перемелется - мука будет.

- А я разве журюсь? - удивилась Светлана. - У меня теперь другие заботы. Мне вон к родительскому собранию готовиться надо, к педсовету, Рябцева с Ковалёвым срочно мирить. На майские праздники на дачу с отцом сгонять, порядок там навести.

- А мать дома оставите?

- Мама, Люль, на глазах угасает. У неё сил доехать нет. И на даче... Там ведь вкалывать надо. Куда ей вкалывать? Она с нового года не помнит, как картошку варить. Веник больше трёх минут в руках удержать не может.

- Значит, пылесос купи, сама готовить учись.

- Есть пылесос. Про веник я так... для иллюстрации. А готовить учусь. Мне деваться некуда.


* * *


- Светлана Аркадьевна! Я вас искал на праздники. Где вы пропадали?

- Уезжала из Москвы, Витя.

- Далеко? - Рябцев пытливо всматривался в лицо Светланы, сорока любопытная.

- Пять часов езды на перекладных, - не желая уточнять детали, сказала она.

- Далеко, - констатировал Витька. Руки по устоявшейся дурной привычке держал в карманах. Морщил нос, отчего веснушки казались живыми, смешно шевелящимися золотыми букашками.

- Вы мне во как были нужны. А вас не было.

- Для чего нужна? - заинтересовалась Светлана.

- Ольга Александровна разрешила Павлику на улице дольше гулять. На горку разрешила ходить, за дом. Если со мной. А я беспокоюсь. Конечно, нормальному пацану стыдно возле подъезда на лавочке на лавочке зависать. Надо местность... это... осваивать. Во. Но вдруг у Павлика обморок случится или ещё чего? Я ж его обратно один не дотащу. Помощники нужны.

- Видишь ли, друг мой, Витя, у меня далеко не каждый день есть возможность...

- Да я не про вас говорю, - нетерпеливо перебил Рябцев. - Хотя с вами тоже ничего. Конкретно... Мне бы ещё какого пацана типа Ковалёва.

- Ковалёв отказал тебе в помощи? - сделала недоверчивое лицо Светлана.

- Не... Я его пока не просил.

- Ну так попроси. Когда он тебе отказывал?

- Там... это... - Витька отвернул свой курносый нос в сторону, сдвинул белёсые короткие бровки. - Короче... не могу я...

- Почему? - продолжала разыгрывать притворное недоумение Светлана.

- Мы это... не разговариваем, - дёрнул головой Витька

- Ты же мне сказал, вы помирились.

Рябцев виновато моргал, пыхтел потихоньку. Догадаться, в чём дело, было не трудно. Павлик Павликом, но существовал один крайне весомый фактор. Витька и не подозревал о полной осведомлённости Светланы Аркадьевны в некоторых вопросах. В частности, касающихся лично Витьки. Футбольная команда на базе восьмого "Б" стала свершившимся фактом. Увы, Рябцева, отличного футболиста, в ней пока не наблюдалось. Не окажись он в стороне от Ковалёва, от других мальчишек, тогда о-го-го! Гордость мешала Витьке пойти на поклон, попроситься в команду. Если бы только одному Николаю Николаевичу, а то ведь надо прежде всего команде кланяться. Кланяться Витька не собирался ни за какие коврижки. Унижаться, ещё чего! Ему особое приглашение требовалось. Вот и придумал сначала Ковалёва вернуть, потом спокойно дождаться от него приглашения. Для возвращения Ковалёва он решил поделиться с Шуриком своим секретом, припахать его к шефству над Павликом. Эту хитрую пацанскую комбинацию совсем недавно Люля расписала Светлане до тонкости. Сейчас Светлана получала истинное эстетическое наслаждение от точно выверенных педагогической стратегии и тактики.

- Так, я поняла, ты меня тогда обманул, с Шуриком не мирился. Чего ж ты хочешь теперь?

Великий комбинатор тяжко вздохнул:

- Поговорите с Шуркой.

- Поговорить с хануриком? - ехидно напомнила Светлана давний разговор. - Я должна вас помирить? Правильно понимаю?

- Ну, да... - теперь нос Витьки поехал к низу, стал виден упрямый хохолок на макушке. - Вы, конечно, не должны. Но ведь можете? Чего вам стоит?

- Могу. Но хочу ли? Вот в чём вопрос.

Рябцев встрепенулся, вытаращил глаза. Главное сейчас - не переиграть. Люля особо предупреждала.

- Вот вы как! - начал ощетиниваться Витька. - В доверие втирались, другом прикидывались, а сами...

Светлана не дала ему высказаться до конца и убежать с чувством несправедливости мира к конкретному пацану Витьку Рябцеву, перебила:

- Во-первых, ты торопишься с выводами. Торопливость ведёт к ошибкам. Во-вторых, не очень хорошо разбираешься в дружбе. В-третьих... - и замолчала.

- Что "в-третьих"? - зло поторопил Витька.

- У меня несколько иной подход к проблеме. Я могу помирить тебя с Ковалёвым. Мне не сложно. Но моё уважение ты при этом потеряешь, Витя.

- Это почему? - растерялся Рябцев. Не ждал резкого поворота в разборке, переноса акцента с личности Светланы Аркадьевны на собственную персону.

- Мужчина должен уметь большинство проблем решать сам. Если он мужчина, не тряпка. Поверь, гораздо больше настоящего мужества требуется для того, чтобы сказать Ковалёву "извини, был неправ", чем спрыгнуть со второго этажа на школьный двор.

- Откуда вы знаете? Кто настучал?

- Никто. Сама видела, Витя. Скажи спасибо, до Галины Ивановны пока не дошли слухи о твоём прыжке. Знаешь, почему ты не стал мириться с Шуриком, никому ничего не сказал о Павлике? Боялся, все увидят твои хорошие качества, твою доброту, отзывчивость, перестанут считать крутым, безбашенным, перестанут уважать, изведут насмешками. Вот эта боязнь и есть настоящая трусость, Витя. Далеко не каждый представитель сильного пола способен её преодолеть и, следовательно, быть настоящим мужчиной. Подумай на досуге о моих словах. С Шуриком я тебя помирю, не проблема. Зайди сегодня ко мне в кабинет часам к четырём. А сейчас давай, топай на алгебру. Через минуту звонок будет.

Слегка обалдевший Рябцев остался на месте, диким взором провожая спокойно удалявшуюся Светлану. Она посмеивалась про себя, довольная результатом. Последний её пассаж, - о настоящей трусости, - был чистой воды импровизацией, которая, кажется, удалась. Только бы Люле не проболтаться. Шею намылит за самодеятельность. С другой стороны, надо опыта набираться, не всё на панкратовских помочах ходить.

Она ждала Рябцева к условленному времени. Не дождалась. Не пришёл, струсил, поросёнок. И Ковалёв, коему назначила явиться чуть позже, не явился. Вместо "сладкой парочки" в дверь постучал Миронов.

- Светлана Аркадьевна, дело есть.

- Какое?

- Посоветоваться бы надо.

- Проходи, Серёжа, не перекрывай доступ воздуха в кабинет.

- А? Чего?

- Входи, говорю, посоветуемся.

- Ага.

Она разбиралась с его проблемами два часа, после чего сама отправилась за советом к Люле. И у Панкратовой минут сорок просидела. По мнению той, пришла пора переходить к разработке секретной операции по спасению девочек, начиная не с Игнатовой или с Кахаевой, а с заводилы Галиуллиной.

После работы прямой наводкой Светлана устремилась к Вишневецким на занятия с Павликом. Нос к носу столкнулась с выходящими из подъезда Ковалёвым и Рябцевым. Поболтала с ними пять минут о Павлике. Делая вид не удивлённого ничем человека. Проводила мальчишек взглядом.

Витька догнал её на втором этаже, шумно выдохнул, с вызовом заявил:

- Видели, Светлана Аркадьевна? Вот так. Я не трус. Я сам всё сделал, без вашей помощи.

Недобро поблёскивая глазами, набычившись, ждал её реакции. Она спокойно ответила:

- Видела. Ты не трус. Я всегда это знала.

- А чё тогда сегодня в школе наехали?

- Не наехала. Просто напомнила тебе, что ты не трус. Нельзя, Витя, себе в серьёзных делах поблажки делать. Один раз сделаешь, второй и... пиши - пропало. Кстати, как Александр Ильич воспринял твоё шефство над больным мальчиком?

- Нормально. Без выпендрёжа.

- А просьбу о помощи?

- Удивился сначала. Чё спрашивать? Сами видели. Куда он теперь с подводной лодки денется?

- Вот и хорошо.

- Ну, я пошёл. Нам с Шуркой ещё в одно место слетать надо.

Витька умчался. Светлана покрутила головой, усмехнувшись очередному рябцевскому фортелю. Не стал при Ковалёве с ней говорить, не захотел показать Шурику свои неформальные и честные отношения со Светланой. Не захотел раскрыться перед другом до конца, свин эдакий. Остерегается, в пятнадцать лет жизнью битый и тёртый, нечаянной боли боится.

Через неделю она увидела Рябцева на тренировке. Специально завернула к школьному стадиону, полюбоваться своими пацанами. Вид делала, будто случайно мимо проходила. Ей, как и Рябцеву, не хотелось открыто показывать свои истинные чувства. Витька бегал по полю с азартным выражением лица. Ладный, стремительный, ловкий. Мяч казался приклеенным к его бутсам. Выходило, неказистый Рябцев может выглядеть удивительно красивым, невероятно привлекательным, когда он на своём собственном месте, только ему предназначенном.

Мальчишки, разумеется, сразу заметили Светлану. Но тоже притворились. Мол, ничего не видим, важным делом заняты. Пусть, пусть классная посмотрит на настоящих парней. Классная догадалась, стояла, смотрела, никуда не уходя. Они первые не выдержали. В перерыве пошли к ней. Почти все пошли. Двигались неторопливо, вразвалочку. Потные, тяжело дышащие, перебрасывающиеся короткими фразами. Демонстрировали ей свою взрослость, самостоятельность, независимость. По лицам Светлана легко читала, как хочется им сорваться с места, подбежать, восторженно выплеснуть впечатления. Сами себе не позволили. Приближались с достоинством. Дескать, не малышня идёт, взрослые парни. И ей ничего не осталось, только поддержать игру, уважая их стремление казаться старше, значительнее.

Розалия Борисовна, бессменный завуч начальной школы, обратилась к Светлане с просьбой. Пусть её мальчики возьмут шефство над малышами и создадут футбольную команду для третьих классов. Светлана ничего обещать не могла. Вряд ли её пацаны захотят возиться, сами пока не сильно выросли. Но обещала сделать всё возможное.

Лев Яковлевич огорошил. Вызвал в кабинет и официально объявил: команду он записал на участие в районном первенстве. Мальчишки прыгали до потолка. Светлана паниковала. Команда только сформирована, не сыграна. Пацаны её пока ничего не умеют. Проигрыш или, того хуже, вылет из турнира могут отбить мальчишкам руки. Или ноги? Короче, отбить желание заниматься футболом всерьёз. Задумывая команду, она, прежде всего, рассчитывала на воспитательный эффект, на возможность слегка подтянуть мальчиков, привести в божий вид. Для чего Лев Яковлевич поторопился?

Незадолго до педсовета к ней в кабинет заявилась Хмура. Поблёскивая стёклами очков, тяжело уронила:

- Нам нужно поговорить.

Светлана готовно кивнула. Нужно, так нужно. Жестом пригласила сесть. Первой рта не раскрывала, ждала. Помолчав, Галина Ивановна пошла в атаку:

- Скажите, для чего вы создали эту дурацкую футбольную команду? Дешёвую популярность решили заработать? Дутый авторитет?

Светлана оскорбилась до глубины души.

- Я хотела использовать возможность через команду влиять на мальчиков, проводить среди них воспитательную работу. Мой авторитет меня не волнует.

- А зря, - быстро парировала Галина Ивановна. - Не имея авторитета, вы не сможете влиять на них в нужном нам направлении. Только настоящий авторитет должно зарабатывать по-другому. Нельзя опускаться до уровня учеников, следует их подтягивать до своего уровня.

Теоретически её заявление выглядело абсолютно верным, неоспоримым. Вот практически... Похоже, завуч путала божий дар с яичницей, видела не звёзды - их отражение в пруду.

- У вас есть конкретные предложения, Галина Ивановна, есть проверенные рецепты? Так поделитесь, - встала в оборонительную позицию Светлана.

- Рецепты? - брови Хмуры высоко взлетели над золочёной оправой. - Сколько угодно. Возьмите соответствующую литературу, почитайте. Вы уже не маленькая, сами можете справиться, без моих подсказок.

- В том-то и дело. Читала, много читала. Ничего лучше найти не смогла, - Светлана ощутила, как начинает заводиться в предчувствии острой, ожесточённой полемики. Галина Ивановна тоже почуяла её настрой, углубляться в дебри педагогических методик не решилась. Слишком зыбкая почва. Применила давление, проверенный временем административно-командный метод.

- Я вижу, мы с вами не договоримся, - она неловко поднялась, обеими руками опираясь на парту. - Вы не хотите по-хорошему. Значит, поступим иначе. Вы распустите команду по приказу. Дети должны прежде всего учиться. Они для этого в школу ходят. Учиться, слышите, не мяч пинать.

- Во-первых, они и без футбола учиться не хотели. Вам ли не знать? Распустить команду - они вообще прогуливать начнут, глупые демонстрации устраивать, - вспылила Светлана. - Во-вторых, Лев Яковлевич им разрешил. Даже сам на соревнования записал. Знаете, почему? Он умный человек. Прекрасно понимает: футбольная команда дисциплину в классе подтянет, вообще пользу принесёт не только моим мальчикам, но и школе. Школу по-другому в районе начнут оценивать. Внеурочную воспитательную работу у нас пока никто не отменял.

Аргументы выглядели железно. Домашняя заготовка. Не без помощи Люли, само собой. Галина Ивановна замолчала, обдумывая услышанное. Интересно, как теперь выкручиваться будет? Выкрутилась красиво.

- Ну, что же... Если Лев Яковлевич разрешил... Только для чего обязательно футбольная команда? Вы бы лучше театральную студию организовали. В помощь урокам литературы.

- Галина Ивановна, - смягчилась Светлана, - у моего класса направленность другая, спортивная. У меня самой к режиссуре нет ни склонности, ни способностей. Это надо к Дубову обращаться. Попросите Павла Николаевича театральную студию вести. В школе хватает неорганизованных классов, педагогически запущенных детей.

- Павел Николаевич от нас уходит, - вертикальная складочка пролегла у Галины Ивановны меж бровей, придав выражению лица оттенок горечи. - Заявление вчера подал.

- Как? - поразилась Светлана. - Куда уходит? Почему?

- По семейным обстоятельствам уходит. А куда - не говорил. Доработает год, отгуляет отпуск и всё.


* * *


Громкий гул голосов раздражал. Табачный дым, пластами плавающий в зале, ел глаза, забивался в нос, в горло, не давал дышать. Всего одно преимущество удерживало Светлану за столиком. Мощный вентилятор гонял пласты табачного дыма и горячий воздух, создавая иллюзию слабого ветерка. На улице и того не наблюдалось. Там господствовала африканская жара. Вот и вечер уже, а прохлады не предвидится. Прогревшиеся за день, раскалённые кирпичи, бетон, асфальт отдавали назад тепло, повышая общую температуру. Над тротуарами маревом колыхался видимый глазу горячий воздух. Некоторые деятели голубого экрана громко возмущались в эфире согражданами, не имеющими представления об утренней процедуре принятия душа. Телевизионная реклама предлагала пользоваться дезодорантами ведущих фирм. Дезодоранты не помогали. Светлана возмущалась рекламой, экранными деятелями. Принимаешь душ, обливаешься с ног до головы дорогими дезодорирующими средствами. Одеваешь всё чистенькое, выглаженное до хруста. И на работу. Сначала автобус, потом метро. У некоторых после метро опять автобус. Или троллейбус, трамвай. В вагонах - теснота, давка, скотоперевозки - не вагоны. Дышать нечем, смешение запахов от дезодорантов пресловутых, от духов, разнообразной туалетной воды. Лица у людей лоснятся от пота, волосы постепенно становятся влажными. Пропадают причёски, растекается макияж. Сам очень быстро начинаешь ощущать липкость подмышками, медленно ползущие по позвоночнику горячие струйки. Вываливаешься из вагона через несколько остановок в том состоянии, в коем следует не путь на работу продолжать, а немедленно отправляться под душ, к свежему белью, чистой одежде.

- Светка, ау! Кравцова, мать твою! Замечталась, корова? - Лёха не умел разговаривать с ней другим языком. - Ещё по пиву?

- Я - пас. Передышку сделаю. У меня и так внутри всё плещется.

- Плещется? - растянул до ушей тонкие губы Лёха. - не беда, рыбок запустим. Зеркальных карпов разводить станем. Ква-ква-квариуме. Ты вот салатик, шаурму сожри, картошечку. Пиво в желудке бутить надо.

- Чего делать?

- Бутить. Жратвой засыпать и утрамбовывать, утрамбовывать.

Светлану смех разобрал. Она ярко представила себе процесс утрамбовки жратвы. Взялась за вику и... отложила её.

- Не могу, Лёш. Из-за жары наверное. Есть совершенно не хочется. От одного запаха мутит.

- Тогда давай ещё по пиву, - Лёха, не дожидаясь согласия, выбрался из-за стола и пошёл к бару. Торопился налиться пивом под завязку. В спокойной обстановке. Пока не появилась Юля, не взяла процесс под жёсткий контроль. Она запаздывала к некоторому удовольствию своего супруга.

Лёха нашёл Светлане работу в одном из плодящихся, как грибы после дождя, турбюро. Работа не бог весть. Но хорошо оплачиваемая, с периодическими зарубежными поездками. Для обсуждения вопроса Скворцов пригласил Светлану в забегаловку под грубоватой вывеской "Кружка". Интерьер, обстановка, публика - всё было грубоватым. Зато большие порции и очень доступные цены. В принципе, необходимую информацию Лёха мог скинуть подруге по телефону. Не захотел. Не интересно. Возник замечательный повод нарушить спокойное течение будней, встретиться на нейтральной территории, хлебнуть лишек пивка по столь выдающемуся поводу. Иначе прихоть Лёхи расценить Светлана не могла. Дрону надыбанный Лёхой для боевой подруги вариант работы категорически не нравился. Участвовать в обсуждении вопроса он отказался наотрез, в "Кружку" не поехал. Скорее всего, не вакансия в турфирме была виной. По всему, он не хотел видеть Светлану, до сих пор обижался.

- О чём задумалась, Кравцова? - Лёха с грохотом опустил полные кружки на стол.

- О Дроне, - Светлана смотрела на приятеля наичестнейшими глазами. Могла позволить себе завести разговор о Юрке легко и свободно. Скворцов ничего не знал о случившимся с ними грехопадении. Поговорить же на волнующую тему хотелось смертельно.

- О Дроне? - Лёха прищурился. Глаза стали колючими, лицо - жёстким. И жёстко зазвучали интонации. - Ну, коли уж ты сама начала, тогда послушай меня, голуба. И не перебивать, ясно?!

- Как скажешь, - немного перепугалась Светлана. - Ты на меня наехать вздумал? За какие провинности?

- За такие! - Лёха в буквальном смысле слова окрысился. - Давно хотел с тобой поговорить, да жалел.

- Чего жалел?

- Не чего, а кого. Тебя, дуру. Дрона жалел. Ты, Кравцова, хоть и свой в доску мужик, но баба из тебя получилась поганая. Вот сколько лет мы знакомы?

- Не знаю, не считала...

- А ты посчитай. Не сейчас, овца лагерная. На досуге. Сейчас сиди тихо, нишкни, меня слушай. О Дроне она думает! А не поздно ли спохватилась? Молчи, сказал. Тебе о Дроне с самого начала думать надо было. Нет, ей замуж за Овсянникова понадобилось. Хорошо сходила, понравилось? Не понравилось, ясен пень. Тебе бы тогда к Дрону пойти. Стыдно ей, видите ли, стало. Слышал я, слышал, что ты ему на мальчишнике плела. Упустила мужика, кукла безмозглая. Судьба пожалела, второй шанс дала. Дрон развёлся. Вот он, бери и пользуй. Опять - не хочу. Как же, как же, мужика в нём не видно, одна бесплатная скорая помощь. Ей литератора подавай, в костюмчике, при галстуке, с галантерейными манерами. По театрам и выставкам с ним шастать, высокие материи обсуждать.

- Он не литератор, он словесник, - недовольно поправила Светлана. Не ждала от Лёхи суровой отповеди.

- Без разницы, кто он там. Лично мне пофиг. И вообще, было сказано - не перебивать. Без твоей помощи собьюсь. Когда Дрона с того света вытаскивали, ты за ним ходила, как иная жена за мужем ходить не будет. Ну, думаю, порядок, вот сейчас наладится у ребят, переедет Светка к Дрону. Свадьба, салатики, хорошо-о-о... где уж там. У тебя опять мозги на сторону свернулись. Отвечай, как на духу: у тебя совесть есть? Хоть босяцкая? Сколько можно из Дрона жилы тянуть? Не любишь мужика - отвали в сторону. А издеваться над ним больше не смей!

- Я издеваюсь? Я? - вытаращилась Светлана. - Он сам меня видеть не хочет.

- А ты как думала? - Лёха с наслаждением отхлебнул из кружки, перевёл дух. - Сколько, по-твоему, мужик за бабой ходить может без всякой надежды на взаимность?

- Лёш, ты что городишь? Дрон за мной ходит?

- Нет, Кравцова, я за тобой хожу, банным листом пришпандоренный. Разуй глаза-то, мышь слепошарая!

- Лёш, подожди... Ты на что намекаешь?

- Намекаю? - окончательно вызверился Скворцов. - Ни хрена себе, намекаю! Ну, ты даёшь, Кравцова. Ей открытым текстом говорят, прямее некуда, а до неё не доходит. Как до утки на третьи сутки, чесс слово. Ты где последние мозги растеряла, не у себя в школе, случайно?

- Скворцов! - Светлана насупилась. - Ты ошибаешься. И ругаешься на меня зря. Ничего не понимаешь, так и помалкивай в тряпочку. К твоему сведению, всё как раз наоборот. Просто Дрон меня жалеет, обижать не хочет. Ему мои чувства не нужны.

Скворцов скептически ухмыльнулся, потряс головой, присосался к пиву. Молчал недовольно. Всем видом демонстрировал, насколько тяжело ему общаться с недотыкомкой. Допив содержимое кружки, крякнул, проворчал:

- Не зря в народе говорят, что у бабы волос долог, ум короток. Не хотят оба по-человечески. Ладно, мы пойдём другим путём. Как Ульянов-Ленин. Слепых котят насильно в блюдце с молоком мордой тычут. Собирайся, Кравцова, едем.

- Куда? - не поняла Светлана.

- Ты тут базарила о чувствах к Дрону или к литератору этому? Ну, к словеснику, не фырчи. К Дрону? Вот и едем к нему. Сама мои слова проверь.

- А если он меня погонит?

- Если бы да кабы... Со мной не погонит. А погонит, переживёшь. Раньше надо было колыхаться. В больнице сколько он тебя гнал, я со счёта сбился. Не в первый раз.

- Зато в последний. Я, Лёш, честно предупреждаю. Погонит - уйду и никогда не вернусь. Унижаться и бегать за ним не буду.

- Ого! Сильна. Характер начала вырабатывать? Уважаю. Э, Алёша Птицын, ты собралась? Потопали.

- Почему Алёша Птицын?

- Всё-то тебе расскажи. Фильм был такой. "Алёша Птицын вырабатывает характер". Потопали, говорю.

- Подожди, а Юля?

- Юльке по дороге отзвонюсь.

Он болтал с женой по мобильнику треть пути, в разговоре с ней стелился ковриком, называл Юльчонком, смешно оправдывался за неведомые посторонним грехи. Лицо его смягчилось, посветлело. Светлана диву давалась. Лёха, боли, которую могут причинить люди, боявшийся сильнее всего, рискнул однажды довериться Юле. Рискнул и выиграл. Может, Светлане стоит попробовать? Не зря же Скворцов неуклюже намекал на некие особые обстоятельства.

С особыми обстоятельствами они столкнулись на подходе к дроновскому дому. Юрка стоял под развесистым тополем с бутылкой водки в руках, задумчиво рассматривая этикетку.

- Ты мне не сказал, что Дрон опять пьёт, - тихо произнесла Светлана, вложив в слова максимальное количество обиды. Она непроизвольно замедлила шаг. Лёха машинально подстроился.

- Зачем говорить? Само собой разумелось, - так же тихо ответил он. - Могла бы заметить за столько лет, в каких случаях Дрон пить начинает.

- Когда с какой-нибудь женщиной сходится, - процедила Светлана. - Вот тебе дополнительный аргумент в мою защиту. Он бы и со мной спиваться начал. А сейчас, как видишь, у него новая женщина появилась. Ты зря за него хлопотал, зря меня сюда поволок.

Лёха, после телефонного разговора с Юлей помягчевший и подобревший до безобразия, снисходительно пояснил:

- Он стопудово не пьёт, если ты какое-то время рядом отсвечиваешь. Усекла? Это я тебе как его лучший друг говорю. Делай выводы, Светка.

Светлана собралась объявить ему о своём нежелании сейчас навязываться Дрону, конкурировать с его очередной пассией. В сердечных делах нельзя навязываться, преступно. Но тут Юрка поднял голову, случайно оглянулся и заметил их. На лице сполохом промелькнула радость. Тут же исчезла. Лицо стало скучным Он неторопливо направился к друзьям. Светлана по походке Дрона старалась определить, пил он сегодня или только собирался приступить к водочной церемонии. По всему выходило, что пока Юрка трезв. Разве холодным пивком разогнался по случаю несусветной жары. Пиво ладно, пусть. Но водку у него надо бы осторожненько реквизировать. Только как?

- Лёш, ты у него водку отбери потихоньку.

- Самая умная, да? Как? - скептически осведомился Скворцов.

- Не знаю. Придумай что-нибудь. Ты же мужчина, значит, волом короток, ум долог, - Светлана не отказала себе в маленьком удовольствии. Подпустила шпильку в бок самоуверенному Скворцову.

- Ладно, уговорила. Попробуем, - проворчал несколько уязвлённый Лёха. - А ты давай, внимание отвлеки, бери огонь на себя. Здорово, Дрон. Давно не виделись. Что пьём?

- Давно, - усмехнулся подошедший Дрон. - Полдня сегодня друг другу глаза мозолили. Здравствуй, солнце моё. Какими судьбами в наших палестинах?

Он внимательно рассматривал Светлану, словно они виделись в последний раз не три месяца назад, а по меньшей мере три года. И опять она вся поместилась в его зрачках. Забыла о присутствии рядом Лёхи. Куда-то начал пропадать жаркий и пыльный летний вечер, старушки на скамейках возле подъездов, то и дело проезжающие по двору автомобили. Удалялись, глохли звуки моторов, шагов прохожих, гвалта ребятни на детской площадке. Наваждение, морок. Дрон очнулся первым.

- Лёха, ты куда?

Светлана повернула голову. Скворцова рядом не было. Растворился в воздусях? Она оглянулась. Лёха стоял шагах в двадцати от них, вполоборота. Пытался, чудак, бутылку водки затолкать в барсетку так, чтобы она не вываливалась. Когда успел облегчить от ноши Дрона, отплыть в сторону?

- Я к метро. Юльку встречать. Мы с ней договорились, - слова Лёхи Светлана услышала, как сквозь вату. Опять взглянула на Дрона. Опять поплыла, перетекая в серую хмарь его глаз. С трудом удержалась на грани, промолвила:

- Ладно, Юр, я тоже пойду.

- Куда? - не понял Дрон.

- Домой, - она пожала плечами. - Знаешь, который час? Пока до дома доберусь, стемнеет. Родители будут волноваться.

- А зачем приезжала?

- На тебя посмотреть, в порядке ли? Вижу, в порядке.

- Нет, так не пойдёт, солнце моё. Ты ко мне приехала? - получив утвердительный кивок, он положил тяжёлую ручищу ей на плечо, ограничив свободу маневра. - Вот и пойдём ко мне. Лёху с Юлей дождёмся. Родителям от меня позвонишь, если твой мобильник случайно "сел". Подумаешь, десять вечера! Тебе же не пятнадцать, взрослая тётенька.

- Сам ты тётенька, - поджала губы Светлана. Влекомая сильной рукой Дрона, не сопротивляясь, шла послушно к его берлоге.

Возле двери Юрка остановился. Достал из кармана ключ, вставил в замок, но открывать не стал. Развернулся всем телом к Светлане. Темнота в подъезде скрывала выражение его лица и глаз. Голос прозвучал нейтрально:

- Ты как приехала? На пару часов, по-дружески? Или...

- А можно?

- Что можно?

- Или?

Пауза длилась несколько секунд. Затем дроновские ручищи обхватили её, облапили, стиснули

- Ох, солнце моё, как я соскучился...

Через тысячу лет, выныривая из километровой толщи забытья, она вздохнула:

- Я уже взрослая тётенька, мне в подъезде не по возрасту.

Дрон наконец распахнул дверь. Широко. Настежь.

- Входи, Свет мой!

Она вошла. Новым взглядом окинув хоромы любимого, ужаснулась, охнула и помчалась искать веник, совок, тряпку. Вместо фартука повязав грязное посудное полотенце, спешным образом старалась навести косметический порядок. Неудобно Лёху с Юлей в свинарнике принимать. Юрка всячески мешал, отрывал от дела. Потом отрывисто делился наболевшим:

- Думал, убью при встрече. Раздумал. Сначала видеть тебя не хотел.

- Соскучился через день. Представляешь? К школе твоей ездил, на тебя посмотреть. Знаешь, где увидел? Обалдеть На футбольном поле.

- Рассмотрел твоего хорошего человека. Красавец. Гусар. Решил его на дуэль вызвать. Наломать бока, чтобы он тебя не мурыжил напрасно.

- Стыдно навязываться. Приеду, а ты мне: другого люблю. И куда тогда деться? Утопиться, повеситься? Посчитал, перетерплю, справлюсь.

- Та ночь, солнце моё, чумовой была. После таких ночей детьми обзаводятся. Чтоб мой ребёнок в неполной семье рос, без отца? Не дождёшься.

- Не приди ты сегодня, сам бы к тебе на днях отправился. Чего проще, взять за руку и привести сюда? Никуда бы ты не сбежала. Не любишь меня? Полюбишь со временем. Что значит "уже"? Не понял...

С минуты на минуту должны были появиться Скворцовы, а Дрон продолжал мешать, то и дело прерывая бег времени руками, губами, всем собой. Остановить его могло лишь одно средство. Светлана решительно направилась к холодильнику. Юрка сник, затосковал, попытался спрятаться в туалете. Подозрения Светланы оправдались с избытком. На полках холодильника не нашлось ничего. Даже осклизлого куска колбасы с увядшим огурцом. В морозильной камере - бескрайняя пустыня Арктики. Надо бы разморозить. Светлана сильно постучала в дверь санузла и, пародируя дроновскую манеру, потребовала:

- Хватит прятаться, солнце моё. Вылезай. Считаю до трёх.

- Зачем? - опасливо спросил Юрка.

- Возьмёшь деньги, список продуктов. Список я составила. Пойдёшь сейчас в магазин, в круглосуточный. Надо же чем-то Скворцовых кормить. А то они больше к нам приезжать не будут.

- Знай я, что ты такая командирша, - пробубнил Дрон, осторожно выглядывая из-за двери, - не влюбился бы.

Светлана в ответ улыбнулась легкомысленно. Как там Рябцев про Ковалёва говорил? Хорошее выражение. Ей подходит. Куда теперь Дрону деваться с подводной лодки?

И был вечер. С проверенными друзьями. Со скромным, но фактически свадебным застольем. С душевными разговорами. Со звонком родителям.

И была ночь. Бессонная, сумасшедшая. С распадом на атомы и возникновением из небытия. С осознанием неизбежности и правильности происходящего.

И было утро. Ясное, чистое, не развеивающее ночной дурман, но утверждающее правоту ночи.

Светлана тихо пила кофе. Любовалась поднимающимся над серыми крышами домов пока незлым солнцем. Сквозь распахнутую форточку доносилось бодрое чириканье целого хора воробьёв. Перед ней на столе, под случайно найденной расшитой крестиком льняной салфеткой остывали в щербатой тарелке неказистые сырники. Жизнь была хороша и удивительна.

- Светка! - донеслось из комнаты. - Опять сбежала, чёрт её дери! Вот и верь после этого бабам!

Послышалось шлёпанье босых ног. Всклокоченный Дрон нарисовался в дверях.

- Ой, ё! Чисто как, аж тошнит. Ты, оказывается, здесь, солнце моё? Мне не приснилось? А я просыпаюсь, смотрю - тебя рядом нет. На пол глянул - шмоток нет. Ну, думаю, это мы уже проходили...

- Ты не там шмотки искал, - Светлана допила кофе, поднялась снять с плиты джезву, налить себе ещё бодрящей жидкости.

- А где надо было? - Юрка с интересом уставился на неё

- Часть вещей я в шкаф повесила. Кое-что на стуле сложила. Кофе будешь?

- Буду. Потом.

- Потом - это когда?

И было утро. Потрясающее. Великолепное. Первое утро их новой жизни.


POST SCRIPTUM.


Малькова переменилась до неузнаваемости. Лицо, одежда, манеры - всё было нерусским, чужим. И эта улыбка, сдержанная, вежливая, за которой пустота. Неужели не рада встрече? Тогда зачем нашла? Позвонила, вытащила сюда, в Нескучный сад? Светлана от самого метро с внутренним напряжением вглядывалась в Наталью. Не до золотой красоты сентябрьского Нескучного. Ей и хотелось прийти на встречу, и не хотелось одновременно. Не знала, чего ждать от бывшей подруги. Чувствовала неловкость из-за кражи у Мальковой Дрона. Вроде бы, столько лет прошло, Натка сама от него отказалась, бросила. И всё же, и всё же... Дорожки, деревья, старики с собачками, весело галопирующая, шумная молодёжь расплывались в тумане. Ясно виделась, слышалась одна Малькова. У неё с Дроном ведь любовь была, не игры в песочнице. Перед любовью Светлана пасовала. Исходя из того, что успела понять про неё, склонялась в безмолвном почтении.

- Ну, как ты?

- Ничего. А ты?

- Тоже слава богу.

Обменялись, называется, любезностями. И опять замолчали, внимательно разглядывая друг друга. Люля советовала не ходить, отговориться неотложными делами, коих на деле хватало выше носа. Дрон вместо совета поинтересовался равнодушно: "А тебя убудет?" Она ждала, что он напросится с нею. Частенько напрашивался в сопровождающие, желая лично контролировать происходящие вокруг жены события, возникающих рядом людей. В данном случае устранился, выслушивал жену с досадливой скукой. Лёха Скворцов, узнав, бушевал раненым слоном неделю, не меньше. Как пламенный трибун, произносил обвинительные речи со всем доступным его натуре пылом. Дрон предлагал найти солидную пивную бочку, поместить на неё Лёху и пусть митингует с бочки, периодически смачивая горло обожаемой жидкостью. Во-первых, так положено - трибунить с возвышения. Устоявшаяся мировая традиция. Во-вторых, с верхотуры гневные вопли разносятся много дальше, авось, и до Мальковой долетят. Юля рекомендовала не обращать на мужиков никакого внимания, съездить на встречу с Натальей, узнать, чего она хочет. Чего? Странный вопрос. Человек не был на родине больше десяти лет. Приехал погостить ненадолго, родителей повидать. Естественно, человеку хочется со старыми друзьями встретиться, молодость вспомнить. Светлана пыталась держаться спокойно, рассуждать логично. У самой всё внутри дрожало от страха. Никакие самоуговоры не помогали. Вдруг Наталья начнёт Дрона разыскивать? Вдруг встретится с ним где-нибудь наедине? Люля когда-то сказала: "...обычно старая любовь не ржавеет...". Юрка, конечно, детей не бросит. Но может дрогнуть душой, не устоять перед Наткой. Натка укатит в свою Германию, а Юра затоскует. Жизнь Светланы при таком раскладе в сущий кошмар превратится. Гораздо хуже, если Натка придумает периодически к Юре на свидания прилетать. Некоторые иностранцы эдаким манером живут. Неделю здесь, неделю у себя на родине. И наши знаменитости некоторые. Шляются туда-сюда, болтаются как цветы в проруби, граждане мира.

- Ты хорошо выглядишь. Пополнела, расцвела.

- Пополнеешь тут. Двоих родила. Ты, Натка, выглядишь ещё лучше. Очень молодо. Пластику делала?

- Так, пустяки, пару подтяжек.

Пара подтяжек, пустяки за неслабые деньги сделали лицо Мальковой гладким. В юности больше неровностей и морщинок наблюдалось. Холёное лицо, гламурное. Для обложки глянцевого журнала. Никакой тебе гаммы чувств. Спокойствие, безмятежность. Скажет внутренний режиссёр: "Радость", - и растянутся губы в корректной улыбке. Скомандует: "Горе", - сдвинутся брови, опустятся вниз уголки рта. Без полноты жизни в мимике. Красивая целлулоидная маска, не лицо. Вся российская натура Мальковой напоказ. Стать, как они. Светлана слыхала, мол, большинство немок естественность предпочитают, от декоративной косметики отказываются. В отличие от наших женщин, использующих блага западной цивилизации на полную катушку. Стоит ли таким образом молодость продлевать, красоту увеличивать? Индивидуальность служит основой для шарма. Шарм притягивает сильней красоты.

- Себе не хочешь подтяжку сделать? Самое время.

- Заняться мне больше нечем? Других забот полно.

- Вот она, российская женщина. Муж есть, детей настрогали. Чего ещё нужно? Остальное гори синим пламенем.

- Неправда ваша, тётенька. Мне многое нужно, устану перечислять. Натка, остальное - это что?

- Карьера, личная жизнь.

- Карьера - ладно. А личная жизнь - это как?

- Личная жизнь - это отдельная от семьи область. Твои собственные увлечения, друзья, внешний вид, здоровье.

- А если у нас с мужем увлечения общие, друзья общие и так далее?

- Старуха Шапокляк говорила: "Темнота-а-а!"

- Ты ещё деревней обзови.

- Точно. Деревня и есть. Хочешь дольше прожить, дольше оставаться активной, дееспособной - разграничь пространство семьи между собой и партнёром. Здесь твоё танцевальное пространство, там его, между вами нейтральная зона для детей и постели.

- Извини, Нат, у меня не партнёр. У меня нормальный российский муж. Любит детей, меня. Он не согласится ни на какие разграничения. Я сама не соглашусь. Мы с ним вроде сообщающихся сосудов.

- Да-а-а... Далеко вам пока до Европы.

- Оно и хорошо. Вы там в своих Европах совсем на индивидуализме помешались.

Как, однако, Малькова перестроилась. Говорила, что сумеет. И сумела. Удивительно. Была человеком умным, в меру добрым, в меру отзывчивым. Стала куклой на европейский манер. И ведь невдомёк ей, что эгоцентризм, пропагандируемый Европой, рядом не лежит с умеренностью и аккуратностью, с правами личности. Скорее, махровым эгоизмом отдаёт. Эгоизм ведёт к одиночеству. Не сама ли Натка когда-то пыталась эту азбучную истину Светлане втолковать? Жизнь чудно распорядилась. Светлана с тех давних пор в "плюс" пошла, Натка к "минусу" стремится. Не так разве? Может, просто рисуется Малькова? Может, хочет показать, как у неё всё хорошо, у Светланы плохо? Сама себе доказывает правильность побега в Германию. Побег от бессилия, отсутствия видимых перспектив, от российского хаоса девяностых годов, от тягостной любви с её неустроенностью. Побег из страха перед трудностями к стабильности, контролируемости, сытости. Зачем тогда вернулась? Убедиться в правильности выбора?

- В Европе, Свет, хорошо. В Европе человека уважают. Не суди о том, о чём понятия не имеешь.

- Хорошо, не буду. Но и ты о нас не суди. И ты о нас понятия не имеешь.

- Да-а-а? Что ты говоришь? Да я эту страну и этих людей получше тебя знаю.

- Ошибаешься, Нат. Это другая страна. Не та, из которой ты уезжала. И люди другие. Мы за десять лет пережили столько, сколько некоторые за двести. Ничего ты про нас не знаешь. У вас там газеты, телевидение кособоко про Россию информацию подают, узконаправленно. Создают превратное впечатление.

- Я не заметила особых перемен. Нет, вообще, перемен много. Но они чисто внешние. Содержание прежним осталось. Как мы бежали за Европой, так и бежим. По-обезьяньи.

- Мы? Ты себя всё ещё русской числишь? Поразительно.

- Что тебе поразительно? Из эмигрантов мало кто полностью от России отрекается. Обычно стараются общаться меж собой. Не то, чтобы ностальгируют, диаспоры создают, просто тянутся друг к другу. Русскому человеку на Западе трудно. Иначе воспитан, менталитет подводит. Некоторые вещи с молоком всосаны или вообще генетически обусловлены. От них не откажешься. От некоторых и отказываться не хочется. Тебе не понять.

- Не понять, согласна. И вам нас не понять. Потому и говорю, не суди. Лучше о себе расскажи, о своей жизни, о муже. Дети у вас есть?

Вряд ли у Мальковой есть дети. Не верится. Слишком уж выглядит одиноко, держится одиноко. Вопрос случайно с языка соскочил. Для поддержания разговора. Неудобно молчать. Хотя, кто знает? Вдруг есть дети? У них там в Европах всё иначе устроено.

- У меня третий муж. Дело своё. Бизнес.

- Дело? Какое?

- Украшение... нет, оформление помещений, не помню, как это по-русски...

- Дизайн.

- Да. Дизайн квартир, вилл, офисов. Маленький бизнес, но мне хватает. Мужу не нравится дармоедство. И самой скучно дома сидеть.

- Детей, значит, нет?

- Детей? Нет. Рано пока. Сначала надо для себя пожить, базу на старость подготовить. Вот к сорока подберусь и буду о ребёнке думать. С Вальтером мы этот вопрос обсудили. У нас теперь не принято рано детей заводить.

- У нас? Ах, да, в Европах. Или вообще на Западе? А Вальтер - муж? О чём он думает, на врачей надеется? Ничего себе уха. Ты знаешь, что в сорок лет первый раз рожать опасно? У нас такие старородящими называются, месяцами на сохранении лежат. И, между прочим, нам с тобой не так много до сорока осталось. Не кажется, что для себя ты уже пожила достаточно? Извини за категоричность. Не хотела. За тебя переживаю. Дети, Натка, - это чудо, подарок судьбы. Ты себя обкрадываешь, честное слово.

Господи, какие ей дети? Она же любить не умеет. Или наоборот, ей скорее надо ребёнком обзавестись. Это, как с Дубовым, беднягой. Он, помнится, сначала тоже детей не хотел. Потом будто с цепи сорвался. Скорее ему надо ребёнка родить. Светлана тогда ужасалась про себя. Эгоисту - детей? С Ольгой Александровной поделилась недоумением. Вишневецкая с неожиданной стороны к вопросу подошла. Очень хорошо, просветлился наконец Паша. Ребёнка ему непременно надо. Благодаря ребёнку любви научится, пониманию. Так и Дубову высказала. Павел Николаевич оторопел. Любви учиться? Учиться, - подтвердила Ольга Александровна. Не только к одной, отдельно взятой женщине, к людям вообще. Постичь любовь в самом широком смысле. Иначе собственному детищу душу искалечишь, жизнь поломаешь. И Дубов неожиданно к новой задаче подошёл Ошеломившее всех решение принял. Священником стал. Исходил из знаменитого христианского постулата "Бог есть любовь". Пошёл Дубов в попы - учиться любви в широком её смысле. Спустя пару лет Светлана неожиданно столкнулась с ним у метро. Он двигался ей навстречу. В чёрной, развевающейся от ветра долгополой рясе. Большой серебряный крест подпрыгивал в такт шагам где-то между грудной клеткой и впалым животом. На голове нечто вроде бархатной скуфейки. Павел Николаевич побледнел, осунулся. Кожа лица напоминала восковую плёнку. Подбородок украшала козлиного достоинства бородка. Прежде холёные, подкрученные на концах старорежимные усы отросли, оплели рот, слились с бородкой. Увидев Светлану, Дубов споткнулся, замер на секунду. Ничего не говоря, не кивнув в знак приветствия, круто развернулся и решительно удалился в противоположном направлении. Длинные с проседью волосы, на затылке схваченные в хвост аптечной резинкой, мелькнули и затерялись в толпе.. Светлана жалостливо вздохнула вслед. Учиться ему ещё и учиться. Не только любить, но и прощать. Других людей прощать, себя прощать, себя - прежде всего. Светлане повезло. Значительно раньше Дубова спохватилась. Если отсчёт вести от встреченных ею однажды на платформе бомжей. Для начала следует гордыню, один из смертных грехов, отринуть.

- Теперь о себе расскажи. Ты-то как? Клуша клушей?

- Смотря с какой стороны к вопросу подходить, Нат. Несушкино счастье, думаешь? Вероятно, со стороны так и кажется.

- Изнутри по-другому?

- Изнутри оно значительно, глубоким содержанием наполнено. Со стороны: дом, работа, магазины, дети. Тоска болотная. Изнутри... Дома тепло, любовь, нежность, стремление повкуснее накормить, получше одеть, защитить, утешить. Дети - радость, продолжение наше, новая жизнь, которую ты создаёшь. Как господь создавал человека. Здесь женщина с богом равняется. Работа? И там дело наиважнейшее. Ты думаешь, у учителя одна забота - энное количество информации ученикам в головы вколотить? Многие так думают. Зря. Представляешь, сколько в жизни каждого человека от попавшихся ему учителей зависит? Отношение к миру, к людям, выбор пути, комплексы, нацеленность на успех, на удачу. Ответственность на нас громадная. Знания дай, пользоваться ими научи, не покорёжь ученику душу при этом, воспитай, поддержи, на ноги поставь, укрепи сердце. Высокая цель, не находишь?

- А для себя самой?

- Всё, о чём толкую, и есть для себя самой. И любовь. К мужчине, к родителям, к детям, к людям. Ты сама меня этому учила.

- Я тебя не этому учила. Интересу, как средству адаптации.

- Значит, я тебя тогда неправильно поняла. Далеко в своих поисках ушагала.

- За "так" мир любить предлагаешь? Он того не стоит.

- Я тебе ничего не предлагаю. Я о себе говорю.

- Допустим, ты мир любишь. А он тебя?

- Кто, мир? А ему не обязательно. У него множество более достойных объектов имеется. Мне учеников хватает, друзей, детей, мужа.

- Угу... И родителей. Где на них всех любви напастись?

Хороший вопрос. Помнится, и она когда-то давно об этом у Ольги Александровны спрашивала. Получила ответ, который в силу имевшегося опыта понять не могла. Либо прими на веру, либо постигай собственной шкурой. Если повезёт, конечно. Светлане повезло. Но что Мальковой ответить? Ликбез проводить? Всё равно на своей позиции останется. Она ведь не истину для себя ищет, спорит от нечего делать. Смысла нет душу распахивать. Без того уже открылась достаточно.

- Из воздуха, Нат, из воздуха.

- Кстати, о родителях. Как они поживают?

- Мама умерла год назад. Папа молодцом держится, спасибо.

- Да ты что? Извини, не знала. Жаль. Ангелина Петровна хорошей женщиной была. Сколько раз меня выручала. Отчего она? Ладно, не буду. Не отвечай. Тяжело, вижу... Отец один живёт?

- Смеёшься? Со мной, с нами. У нас двухкомнатная была. У мужа однокомнатная. Мы обе квартиры продали и с доплатой на трёхкомнатную разорились. Знаешь, где? Недалеко от метро "Спортивная". В старом доме. Повезло колоссально.

- Повезло?

- Конечно. Район старый, престижный, относительно тихий. Потолки - во, санузел раздельный, комнаты изолированные, прихожая и кухня - танцзалы натуральные. Метро рядом. За телефон много не взяли. С квартирой, с деньгами не кинули. Оформили быстро. Барствуй на здоровье. Ремонт, правда, мы пока сделать не успели. Считай, на чемоданах живём. Потому я тебя к себе не позвала. Посадить некуда. Но в общем, я довольна.

Не очень, на самом деле, довольна. Юра в спешке всё делал: продажа, покупка, переезд. Пока у фирмы деньги свободные были, пока период благополучный. Съехаться с тестем ему в голову пришло. Он заразил идеей Светлану, Аркадия Сергеевича. Он же отбивался от кудахтанья Скворцова. Подыскал Светлане работу в районе новой дислокации. Когда у жены декрет закончится. Светлана горевала. Оказывается, срослась со своей школой, сроднилась со многими коллегами, многих детей близко к сердцу принимала. И Люля... Если бы ещё Ольга Александровна... Но Вишневецкие тоже уезжали.

- Надо же. У нас с Вальтером собственный дом, не чета московской квартире. Вилла за городом. И считается, что мы - средней обеспеченности люди.

- Московские квартиры, ой, какие разные бывают. Не финти, Натка. Я как-то разговаривала с одной журналисткой из Франкфурта. Она мне квартирный вопрос в Германии по-другому описывала.

- Врёшь поди, на счёт журналистки?

- Ничего подобного. Фамилию её не помню. Звали Габи, Габриэлла. Точно. Её к нам в гости привели неожиданно. А у нас как раз тяжёлый период был. В холодильнике шаром покати. Я быстренько дежурную шарлотку сочинила. Старого сыра нарезала и тёртую с сахаром клубнику на стол поставила. Муж бутылку сухого вина из заначки достал. Позор сплошной, стыдобища. Так она объявила, что с двух кусков шарлотки, ломтика сыра и розетки варенья объелась до невозможности. Мы переживали, мол, встретить, угостить, как полагается, не можем. А она считала, что объела нас, вынудила сильно потратиться, русское гостеприимство нахваливала, за приём благодарила. Представляешь наши физиономии?

- Очень хорошо представляю. Ситуация знакомая. Я первые годы там страшно конфузилась. Никак привыкнуть не могла. От Акселя постоянно по башке получала. Теперь сама такая.

Понятно, почему Малькова предложила в Нескучном саду встретиться. Отвыкла с друзьями по кабакам ходить, деньги впустую транжирить. Интересно, любит ли она, как раньше, "кровавую Мэри" или полностью на пиво перешла? С сосисками и тушёной капустой. Спросить надо бы.

- Наташ, неужели возможно? Всего каких-то десять-пятнадцать лет, и ты больше немка, чем... Назад возвращаться не думаешь? Насовсем?

- Для чего? Я там привыкла, мне нравится. Здесь с нуля начинать придётся. Если только... К слову, о птичках. Ты мне здесь о любви пела, о дружеской привязанности. Наших кого-нибудь видишь? Про Ленку Корнееву можешь не говорить. Я у неё твой новый телефон узнала.

Ага. Если только... Понятно, к чему Малькова подбирается. Ох, чуяло сердце. Однокурсники ей интересны? Фигушки. Знаем, в чём истинный мальковский интерес заключается. С дальних подходов начала. Дальних подходов Светлана не любила. Обычно сразу расставляла всё по местам в любой беседе, с любым человеком. Но не сейчас. Сейчас духу не хватало. Замерла, заледенела. Оживление, вызванное встречей, начало гаснуть. Зачем, Натка, зачем возвращать прошлое, бередить зажившие раны?

- Кого-нибудь вижу. Ну, вот Лену с Ларисой раз в год. Двух Дим редко, но вижу. Гордеев пропал с концами. Ни слуху, ни духу. Катин раньше часто позванивал, потом перестал. Королёв с Овсянниковым по телевизору часто мелькают. Алиса, - Алису помнишь? - свой салон красоты имеет. Я к ней перед праздниками хожу голову, руки, лицо в порядок приводить. Своим она существенную скидку делает. Петю Шаламова помнишь? На Востоке завис. Не то в Эмиратах, не то в Египте. По слухам, у него там бизнес крутой. Игорь Стулов в военные переводчики подался. Вера Костылева китайский язык освоила, теперь в Китае проживает. Скворцова часто вижу.

- Скворцова? Лёху? Как он?

- Нормально. Занимается компьютерами, Интернетом. Женат удачно. Дочку имеет. Жену и дочку любит до безумия. Остальных, как всегда, с трудом терпит.

Ещё друзей бесконечно учит. Противным менторским тоном. Когда заводит обычную "шарманку", то долго потом остановиться не может. На своего батюшку стал похож. Дрон долго терпел, ласково отбрыкивался. Но и у Дрона предел терпению имеется. Сказал Лёхе однажды: "Начиная лечить ближнего своего, помни: ты становишься очень похож на собственного отца". Лёха перепугался насмерть, с тех пор осторожничает, меру знает. Совсем от зудёжки ему отказаться трудно. Практически невозможно. Дрон считает, у Лёхи занудство генами обусловлено, физическая реакция организма на внешние раздражители.

- Сколько ты о нём знаешь.

- Мы с ним все эти годы дружили, практически не расставались. За исключением тех двух лет, когда я замуж за Овсянникова сходила.

- За Овсянникова? Ты?

- Я. Чему ты удивляешься?

- Есть чему. Для начала, за каким хреном ты замуж за него пошла? Сразу было видно - дерьмо, не человек. И кроме всего прочего, как ты его словить умудрилась? Он ведь о себе офигенного мнения был. Ему самое лучшее подавай, суперэлиту.

- Спасибо за лестное мнение о лучшей подруге. Я тебя тоже очень люблю. Честно, не обижаюсь. Не смущайся. С Овсянниковым ошибка вышла. Ирония судьбы.

Стоила ирония судьбы Светлане дорого. За ошибки она долго расплачивалась, новые ошибки совершая. Если бы не Люля... Люля по жизни ревнивой оказалась. Не нравилось ей Светлану с кем-то ещё делить. С учениками, с Вишневецкими куда ни шло. А Дрон, Скворцовы вызывали у неё ничем неостановимое скептическое брюзжание. Со стороны могло показаться, Люля их не терпит, и они отвечают ей взаимностью. Одна видимость. Посвящённые в личные дела Светланы знали истинное положение дел. Люля из-за друзей способна была в лепёшку расшибиться. Причём расшибалась она в лепёшку с омерзительными по вредности и точности комментариями. Дрон находил удивительное сходство между Люлей и Скворцовым по ряду позиций. И когда кто-либо из них начинал возмущаться, Юрка, морщась, ворчал: "Опять воняет. Фу-у-у... Не надоедает же человеку воздух портить".

- Значит, со Скворцовым дружишь. Чудно. А... Дрон?

- А что Дрон?

- Дрона ты видишь?

- Ежедневно.

- Как он?

- Нормально. Женат. Двое детей. Своя фирма пополам с Лёхой. Доволен жизнью. Вроде бы доволен. А там, кто его знает? Чужая душа - потёмки.

Она действительно не знала, доволен ли жизнью Дрон. Ей казалось, доволен. Иногда казалось, что даже счастлив. Особенно, когда Юрка возился с детьми или забирался к ней под одеяло. Он почти не разговаривал с ней серьёзно, постоянно шутил. И она не всегда могла понять, стоит ли воспринимать его слова чистой шуткой, не прячется ли в них правда? Первое время манера Юрки отшучиваться сердила её, потом стала привычной, потом любимой, как всё в супруге. Она любила его до головокружения. Отчаянно боялась показать ему силу своих чувств. Опять ведь глупо пошутит. А есть вещи, над которыми нельзя посмеиваться, грешно. Счастье Светланы было столь велико, столь полно, что приводило к скрытому перманентному страху - вдруг всё затрещит, рухнет в одночасье? Не даёт судьба человеку счастья так много и так надолго. Обязательно подстроит пакость, отнимет, отберёт, оставив мучиться, выть по-волчьи, кусать локти.

- Ты не могла бы нам встречу организовать? Не молчи, Ветка корявая!

- Могла бы.

- Когда?

- Сегодня устроит? Завтра у него дел много, одна важная деловая встреча. Да, лучше сегодня.

- Только без тебя. Я с ним один на один хочу.

- Договорились, без меня. Садик Мандельштама не забыла? Дрон через... где-то через час там с детьми гулять будет.

- У-у-у, садик не самый маленький. Я что, должна буду по дорожкам бегать, искать Дрона?

- Нет, быстро найдёшь. Иди к пруду сразу, не ошибёшься. Юра всегда возле пруда детей выгуливает.

- Откуда ты столько про него знаешь? Он твой сосед по лестничной клетке? Или тоже друг, как Лёха Скворцов?

- Бери выше. Он мой муж.

Ого, как у Натки лицо вытянулось! Не ожидала. Может, не стоило ей говорить? До чего не хватает Ольги Александровны, сил нет. Не к кому пойти за советом, послушать мудрые рассуждения. Дрон организовал им переписку по е-мейлу. Не то, не то. Куцые электронные письма никогда не заменят живого общения. Тем более, с Ольгой Александровной. Скорей бы уж она долечила своих инвалидов и они вернулись. Правда, что им делать в Японии после лечения? Страну смотреть? Сомнительно, чтобы щедрые дяденьки, оплатившие операцию Павлику и курс лечения Константину Алексеевичу, ещё и за осмотр страны платили. Хотелось бы знать, сколько месяцев Вишневецких не будет в России. Ориентировочно они на полгода убыли. Однако, человек предполагает, а судьба располагает. Мало ли какие обстоятельства приключиться могут.

- Так, значит? Муж?

- Тебя что-то не устраивает?

- Представь себе, не устраивает. Я понимаю, ему нужно было семью заводить. Но почему обязательно надо на моей подруге жениться? И ты хороша. Молодец, ничего не скажешь. Как тебе только в голову пришло?

- Ты стала злой, Натка.

- Разозлишься тут. Стоило мне за порог шагнуть, вы меня моментально забыли.

- Не передёргивай. Мы по тебе очень долго скучали. Мы с Дроном всего пять лет как поженились.

- Скучали они. Что-то не заметно.

- Ну, знаешь, голубушка, не тебе претензии предъявлять. Ты хоть раз за эти годы появилась? Ты хоть одно письмо Юре или мне написала? С концами уехала, о нас не думала.

- Тебе я открытки посылала.

- На каждую твою открытку я вот такенное письмо отправляла. И ни разу ты не ответила. Ни разу не позвонила. Ни ему, ни мне. Какие теперь претензии? Ты там хорошо жила? Сытно? Спокойно?

- Смотря с какой стороны подходить. Если с психологической...

- К нам тоже можно с психологической. У него после института нормальной работы не было. Он тучу профессий поменял. Ты его морально поддерживала? Когда они с Лёхой свою фирму организовали, сами по крышам ползали, провода тянули, тебя от страха за его жизнь колотило? Когда он с очередной бабой сходился, ты его от пьянок спасти пыталась? Был один случай, умирал Юра, не чаяли его с того света вытащить. Ты холодным потом возле реанимации обливалась? Может это ты ему врачей-специалистов добывала, у кровати с Лёхой попеременно дежурила? Тебя он гнал из палаты, а потом звал обратно, прощения просил? Ты где тогда была, а? Ты вообще до сей минуты ни о чём понятия не имела, мужей меняла, устраивалась получше. Не тебе сейчас в позу становиться.

- ...Извини, не знала. Но и ты меня пойми... Он - единственный, кого я в жизни любила.

- Меня не любила, да?

- Тебя любила, сама знаешь. Только любовь к мужчине - совсем иное. Тебе этого не понять.

- Почему же? Как раз мне и понять.

- Да? Ты можешь себе представить, когда лежишь в постели с одним, а мерещится другой? Когда ежедневно по утрам настроение дурное, потому что он опять снился? Когда каждый час о нём думаешь, из года в год?

Мелькнули в памяти тускло освещённая тренерская, искажённое лицо Павла Николаевича, морок, преследовавший по пятам. Не годами, нет, но сколько-то она на своей шкуре попробовала.

- Кое-что вполне могу себе представить. И, между прочим, ты сама такую жизнь выбрала.

- Если бы Дрон тогда мог обеспечить нам достаток, не уехала...

- Любовь с предоплатой, Нат? Ну, ты и завернула...

- Выражаешься, как Дрон. Зачем с предоплатой? Я на пятом курсе предложила ему пожениться. Он не захотел. Ты забыла?

- Нет, отчего же, помню. И помню, что ты сама потом передумала. Хоть себе-то не ври. Передумала и Мюллера себе нашла.

- Ты стала нетерпимой?

- Жизнь кое-чему научила. Немного совсем, не переживай.

Не кое-чему, жизнь многому научила. Например, сдачи агрессору давать. Чуть-чуть, не наотмашь. Рушанка, которая сразу после окончания школы побежала замуж, и с удовольствием тут же начала командовать мужем, своей новой семьёй, до сих пор ругала Светлану за мягкотелость, за неумение дать по мозгам обидчику. Рябцев с Ковалёвым её поддерживали. В письмах, правда. Оба поступили в военное училище и добросовестно писали Светлане, Павлику Вишневецкому, некоторым бывшим одноклассникам. На каникулах заявлялись в гости. Оба красивые, в форме. Витька приходил и с Шуриком, и один. У него с бывшей классной сложились особые отношения. И он не собирался полностью посвящать в них Ковалёва. Рушанка иногда в своих полуграмотных цидульках, - русский письменный так и не осилила, - кляузничала им на Светлану Аркадьевну с целью воспитательного воздействия. Воспитывала Светлану, считая своим долгом учить её правильно вести себя в этой жизни с людьми. "Жизнь вам не школа, нечего с каждым, как с учениками, валандаться" - говаривала она.

- Хорошо, я поняла. Я виновата. Бросила его. Но могу я всё-таки с ним увидеться? Ты не возражаешь?

- Встречайся, не возражаю.

- Ошиблась я в оценке. Ты как была размазнёй, так размазнёй и осталась. А если я его у тебя уведу?

- Если... хм. Если он тебя всё ещё любит и решит меня бросить, значит, так тому и быть. Кричать "Юра, не бросай меня!", волосы на голове рвать - не буду, не жди.

- Ветка корявая! Ну нельзя же настолько амёбой быть!

- Я не амёба. Просто кое-что с недавних пор про любовь понимаю. Нельзя человеку без любви жить. Если ты нужна Юре, то пусть ему будет хорошо.

- Но тебе же тогда будет плохо?

Да, ей будет плохо. Ей будет невозможно плохо. Нестерпимо больно и обидно. Далеко Юрка не ускачет. Начнёт появляться ради детей, усугубляя боль, горечь, обиду. Она вытерпит. Ради тех же детей. И это лучше, чем жить с человеком, постоянно думающим о другой женщине, сравнивающим вас, раздражающимся от твоей неспособности стать хоть немного похожей на соперницу. Но... Бабушка ведь надвое сказала. Неизвестно, получится ли у Мальковой воздействовать на Дрона. Он же не всколыхнулся, не помчался к ней на встречу. Он вообще её видеть не захотел, говорить о ней, скучливо морщился. Скворцову посоветовал митинговать подальше, не утомлять воспоминаниями о давно прошедшем. Приезд Мальковой не стал для него событием вселенского масштаба. Он мог притвориться равнодушным, не желая обижать Светлану. Мог. Светлана его хорошо знала. Слишком хорошо. Потому видела - не притворяется. Досадует немного, раздражён слегка. Чем раздражён? Она бы решила: переполохом, произведённым явлением Мальковой. Ну, приехала, ну, свидеться хочет. Подумаешь, чудо из чудес. С какого перепуга раскудахтались все? Радующий сердце Светланы вариант. Однако, торопиться с выводами не стоило. Жизнь отучила её думать и решать за других. Попытайся другая женщина претендовать на Юрку, Светлана не колыхнулась бы, не столь в себе уверенная, сколь в нём, в его любви. Малькова же... Это Малькова. Нержавеющее первое чувство. Откуда она свалилась? Для чего? Испытание на прочность? Светлану лихорадило целую неделю, руки не слушались, ноги подгибались, лоб горел. Сейчас снизошло спокойствие. Что должно случиться, того не миновать. Оставалось потерпеть несколько часов.

- Да, мне будет плохо. Но тебя, кажется, моё состояние мало заботит. И хорошо. Намного поганей исподтишка сознательно уничтожать, одновременно громко выражая сочувствие. Ты решила встретиться с Дроном? Решила. Так вставай и иди, не теряй времени.

- Пожелание клиента - закон. Ты очень на меня обиделась?

- Совсем не обиделась.

- Как так?

- Нельзя обижаться на человека, не ведающего, что он творит. На обиженных богом не обижаются.

- Это я богом обижена?

- Ты, Натка, ты. Ни родины у тебя, ни друзей, ни любви. Полнейшее одиночество, бесприютность.

- Про любовь помолчала бы... Не знаешь ведь ничего.

- Это ты, Натка, про любовь ничего не знаешь. Не понимаешь элементарного.

- Чего же?

- Настоящая любовь прежде всего даёт, не берёт.

- Жертвует, да?

- Разве доставить любимому человеку радость, сделать полезное для него, хорошее - это жертва? Это счастьем должно быть.

- Должно, но не обязано.

- Согласна. Но чувство, которое говорит "хочу, дай!" - это, скорее, эгоизм, собственничество, не любовь. Впрочем, вряд ли мы с тобой сумеем договориться. Ты меня всё равно не поймёшь.

- Как и ты меня.

- Возможно.

Разговор наконец завершился. Наталья ушла, нет, убежала, забыв о достоинстве европейского человека. Торопилась к Дрону. Светлана тяжело перевела дух. Аж вспотела от разговора. Кто бы знал, чего ей стоило казаться спокойной, уверенной, держаться с достоинством. Решалась судьба стольких людей разом. А она ощущала себя выжатым лимоном, треской мороженой, по выражению Люли. Панкратова потом ругаться будет, настаивать, что Светлана должна была активно действовать, бороться. За своё надо бороться. Вот только никто не знает, как это правильно делать. Обычно активно борющиеся за свою любовь персоны получают предмет борьбы и одновременно теряют его. Достаточно вспомнить Дубова. Оно Светлане надо? Оставить возле себя Юру, лишив любви его? Во взаимности счастье, не в факте обладания. Во всём, во всём была права Ольга Александровна.

Светлане нужно было отправиться домой и там ожидать возвращения Дрона с детьми. Не смогла. Не сумела. Побрела по неостывшим следам Мальковой к метро, собираясь честно ехать до "Спортивной". На "Фрунзенской" вдруг, не размышляя, вышла из вагона, словно неведомый кукольник дёргал за верёвочки, прикреплённые к её рукам, ногам, голове. Поднялась наверх, прошла мимо дворца молодёжи, застыла перед входом в садик Мандельштама. Спасая от унижения, нахлынули студенческие воспоминания.

Почему они раньше не тревожили её? В этом садике, где теперь Юра любит гулять с детьми, он же раскручивал свою компанию на оголтелое весёлое пьянство, на шальные студенческие выходки. Вдруг вспомнилось, как Гордеев, всегда с трудом переносивший алкоголь, один раз вылил почти полную бутылку вина. Бутылка дешёвого, по определению Дрона, "мурмулина" по-цыгански гуляла в компании, совершая круговое путешествие. Делаешь глоток и передаёшь товарищу. Даже Светлана глотнула, сколько могла. Гордеев же, не успев нормально отпить, выплюнул жидкость. Со словами "фу, какую гадость мы пьём" перевернул бутылку и вылил её содержимое на снег. Точно, тогда зима была. Рубиновые пятна на снегу красиво смотрелись. Никто не помешал Гордееву, растерялись сперва. Дрон молчал, бледнея, не веря своим глазам. На этот "мурмулин" все свои последние деньжата скинули. Все, кроме Гордеева. Он, по обыкновению, халявно "на хвоста сел". Скворцов, придя в себя, орал. Малькова крутила пальцем у виска. Сёстры Корнеевы истерически хихикали. Два Димы и Петя Шаламов взяли Гордеева за ворот куртки и за штаны, отнесли подальше, сунули головой в сугроб. Сугроб оказался глубоким. Из него торчала лишь нижняя часть Гордеева - обтянутый голубой джинсой тощий зад и дрыгающиеся ноги. Поглядывая на барахтающегося преступника, компания подвергла его настоящему остракизму. Вместо острак использовали крепкие снежки. Изгнали его тогда из своих рядов и закидали снежками. Изгнание длилось месяца два, не больше. Надо бы Юрке напомнить ту историю, посмеяться добро, взгрустнуть светло. Сейчас разные воспоминания не ко времени. Светлана зашагала по дорожке.

Она предпочла не слышать их разговора, как когда-то давно, при прощании Мальковой с Дроном. Подошла с другой стороны пруда, прислонилась к стволу дерева, смотрела немое кино. Малькова говорила. Говорила много и оживлённо. Помогала себе жестами, растягивала губы в своей выхолощенной европейской улыбке. Дрон больше отмалчивался, посмеивался нерадостно, крутил лохматой головой. Они неплохо смотрелись вместе. Светлане показалось, некое неясное обстоятельство объединяет их. До чего-то ведь договорятся сейчас. До чего? Чего ей ждать, к чему готовиться? На душе становилось всё тоскливей Та же Натка на втором курсе утверждала одну занятную вещь - если очень ждать неприятностей, они непременно появятся. По вызову, так сказать. Выходит, она права была. Светлана в глубине души ждала пакости от судьбы. Вот вам пакость, как заказывали. Получите и распишитесь.

Дрон с Мальковой медленно пошли в сторону "Фрунзенской". Провожает её, - догадалась Светлана. Ревниво следила , ещё медленней идя по другому берегу. Боялась, Юрка из-за Мальковой про детей забудет. Но нет, старшего сына держал на одной руке, другой толкал прогулочную коляску с дочкой. Наталья сунулась было к детям, Дрон незаметно отстранился, на полметра оттянув детей вбок, устанавливая незримую границу. Правильно поступил. Нечего Мальковой своим дыханием их детей отравлять.

Сладкая парочка покинула садик, более достойный звания небольшого парка. Светлана осталась. Пошла бродить по дорожкам, усыпанным отдающей золотом листвой, бередить душу грустными мыслями, тосковать от нехороших предчувствий. Мимо бодро шагали молодые люди, неспешно прогуливались пожилые. Она автоматически уступала дорогу и тем, и другим. Вечер был редкостно хорош. Небо, едва украшенное клочками облаков, по-осеннему накрывало садик высокой синью. Тёплый ветерок ласково выхватывал из берёзовых и липовых крон готовые к полёту листья, медленно кружа, опускал их на серый, в трещинах, асфальт дорожек. Будто выкладывая мозаику, прикрывал поверхность от будущих дождей. За спиной Светланы, издалека, неслись детские звонкие крики. Вокруг мир и покой, безвременье, затягивающее в себя.

Через полчаса она столкнулась со своей семьёй.

- Мама! - радостно крикнул сын, нетерпеливо заелозил у Дрона на руках, намереваясь спуститься, кинуться к матери. Юрка смотрел насмешливо, сына не отпускал.

- Ой, ты вернулся?

- А ты хотела, чтоб я с Натахой уехал?

- Нет, думала, ты другой дорогой домой пойдёшь. Детей кормить пора.

- Свет мой, кормить детей - прерогатива матери. Я за тобой вернулся.

- Так ты знал, что я здесь?

- Знал.

- Откуда?

- Где я с детьми гуляю, Натаха только от тебя узнать могла. Лёха бы ей не сказал. Вычислить не сложно. Глазами пошарил и тебя увидел. Ты прятаться не умеешь.

- Я не пряталась. И... и Натка меня видела?

- Натаха? Вряд ли. Я её внимание отвлекал. Зачем перед ней так унижаться?

- Я не могла, Юр, понимаешь...

- Пойдём детей кормить. Дома поговорим. А то устал я от разговоров. Помолчать хочется.

Они неторопливо прошли парк. Светлана общалась с детьми, словно вечность их не видела. Юрка отмалчивался. Глаза его были устремлены вдаль. Интересно, что ему виделось внутренним оком? О чём он молчал? Светлана не решилась лезть с какими-то ни было вопросами. Захочет, сам расскажет. Наверное, определяется с дальнейшими поступками. Она затихла, ссутулилась, постаралась стать незаметной. Не помешать бы. Вдруг он что-то не то, неправильное надумает?

Вечер прошёл тихо, буднично. Кормили детей, играли с ними, купали их. Юра укладывал их спать, Светлана мыла посуду, убиралась. Аркадий Сергеевич шелестел в своей комнате газетой, телевизор не включал, пока внуки не уснут крепко. И сам быстро на покой отправился. В квартире воцарилась сонная тишина. Дрон пришёл на кухню. Глянул шально, почти шёпотом скомандовал:

- Брось ты это грязное дело. Пошли спать. Я постелил.

- Так рано? - удивилась Светлана. Она планировала постирать детские вещи, кое-что погладить.

- Никогда не рано побыть вдвоём.

Она отложила на стол кухонное полотенце. Сделала шаг к мужу и замерла, увидев: глаза его потемнели до черноты, зрачки расширились, в них возникло её отражение - всё, от пяток до макушки. Сейчас вилка звякнет, - всплыло воспоминание. Всплыло, промелькнуло, растаяло. Способность нормально дышать исчезла, перехватило горло. Подпрыгнуло сердце, больно ударившись о грудину, оборвалось, ухнуло вниз. Мысли рассыпались, рассеялись невесомой пылью. Исчезли звуки. К ней медленно приближалась её судьба. Только её и ничья больше.

Она умирала и воскресала. И не было ничего, кроме его губ, его рук, кроме ощущения необратимого распада сознания, тела и души на атомы. Распада, превращения в ничто и возникновения из небытия. Запредельно расширившаяся вселенная, состоящая всего из двух переплетённых тел, из двух, сливающихся в одну, душ. Нет времени, нет пространства. Нулевая точка. Момент взрыва. И рождение новой вселенной.

- После такого дети рождаются, - тихо, очень тихо высказалась в темноту Светлана. - Ты готов на третьего пойти?

Она тяжело дышала, была вся в поту. Тело, расплавленное бешеной страстью, медленно отдавало жар в ночное пространство, обретало прежние формы. Дрон отодвинулся в сторону, глубоко вздохнул и перевернулся на спину.

- Слишком много...

- Слишком много чего? - после изрядного молчания спросила Светлана, не дождавшись продолжения.

- Разговоров о любви слишком много. Слова, слова. А дела нет. Одна болтовня. На третьего пойти? Да легко. Подумаешь, ещё годика три не поспим по-человечески. Дети - вершина любви. Твоё утверждение.

- Не моё. Кости Вишневецкого. Просто я с ним согласна.

- И я согласен. Подтверждал, подтверждаю и подтверждать буду. А ты, глупая, испугалась, - Дрон закряхтел, тяжело поворачиваясь к ней.

- Чего это я испугалась?

- Не вертись, как уж под вилами, солнце моё. Думаешь, не вижу, не понимаю? Натахи испугалась. Решила, уйду к ней. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

- Но и любовь, если она была, до конца не исчезает, - Светлана перестала пялиться в темноту, сомкнула веки, попыталась сосредоточиться на обсуждаемой теме. Готовилась услышать нелицеприятное в свой адрес.

- Опять про любовь, господи боже ты мой! Вот не надоедает же балаболить.

- Кому?

- Да всем. Вам, бабам, прежде всего. Мужикам некоторым. И трындят, и трындят. Можно подумать, поговорить больше не о чем.

- Поговорить всегда есть о чём. Только... Любовь, на мой взгляд, - основное содержание жизни человека. Все хотят быть счастливыми. Прежде всего, любить и быть любимым.

- Хотят, но не замечают.

- Не замечают чего?

- Что их любят. Я тебе сейчас расскажу кое-что. Ты внимательно слушай, на ус мотай. Запомни накрепко. И больше никогда на эту тему говорить не будем. Согласна?

- Как скажешь.

- Я тебя, знаешь, когда заметил? В приёмной комиссии ещё. Мы одновременно документы в институт подавали. Под вечер пришли. Только ты подавала на иностранные языки, а я хотел на математический. Вхожу в кабинет, по периметру столы, столы, а перед одним из них девочка стоит. Чистенькая, беленькая, светлая насквозь. Смущается так хорошо. Снегурочка, блин. До встречи с Мизгирём. А у меня за плечами... кровь, война, грязь, свои, чужие. Ты, в общем, знаешь. Не буду по-новой грузить, грузинкой станешь. И так меня к этой девочке потянуло - не передать. От жестокости, от грязи к чистому. Ну, думаю, правильно на "гражданку" вышел, раз такие девочки по мирным улицам гуляют. В один миг решил на иностранные языки подавать. За тобой в очередь пристроился. Ты меня и не заметила. Экзаменационный лист получила - и на выход. Не успел тебя в тот день догнать, познакомиться. Вышел на Усачёва через пять минут, головой покрутил - никого. Ты ведь через садик Мандельштама к метро пошла, да? Я тогда этой дороги не знал. На экзаменах всё пытался подойти. Обязательно мешало что-нибудь. А в сентябре в разных группах оказались, не решился уже знакомиться. Никогда не откладывай на завтра... Такая вся из себя "не тронь меня, завяну я". Принцесса на горошине. Куда мне с моим багажом? Со стороны смотрел, восхищался. И вдруг у тебя роман. С кем, подумать только?! С этим ублюдком Катиным. Никого лучше найти не могла. Да мало ли, что пел хорошо. Не показатель. Человечишко-то дрянной, за версту видно. "Забил" я тогда на тебя. Не та, какую искал. Обманка. Тут слухи за тобой грязные потянулись. Знай я тогда правду, убил бы Жеку, ей-богу. Своими бы руками придавил. Но я не знал. На втором курсе очухался. Смотрю, ты одна, по-прежнему чистенькая, светленькая. Только не подпускаешь к себе никого, с одной Мальковой общаешься. Как к тебе подойти ближе, чтоб не погнала? Отличница, примерное создание. Воспитание там, культура. А я кто? Изобрёл через Малькову к тебе поближе подобраться. И не заметил, как затянуло, связал себя Натахой по рукам и ногам. Не, ну, я здоровым тогда мужиком был, крепким. Здоровому мужику баба во как нужна. Не загибаться же от воздержания? Сошёлся с Натахой, дурак, и как, скажи, после этого к тебе клинья подбивать? У меня в мозгах от расстройства перекос начался. Третий курс помнишь? Сплошное непотребство. Да и четвёртый курс туда же, псу под хвост. Один раз луч света мелькнул. И в западло. В монастырь когда попёрлись. Полагал, пересплю с тобой, может, полегчает, отпустит. Мы с Лёхой тебя тогда в "орлянку" разыграли, кому первому пробу снимать. Лёхе выпало. Не дерись, мы же сначала не знали, что Катин на тебя клепал бессовестно. Я потом дотумкал, когда Лёхе обломилось, когда ты с Натахой поругалась и на кладбище ночевать убежала. Если бы мы с тобой там одни были... А то целый кагал потащился. И Натаха. Непонятно, ей-то зачем надо было нас с тобой в постель толкать? Думаешь, и тебя запачкать хотела? Чтоб, как все? Нет? Просвети-и-ить? Ну-ну. У меня с Натахой уже трудно отношения складывались. Пока трахаешься, всё нормально. В промежутках - ревность её, истерики, выходки дикие. За любовь боролась? Хм, интересная борьба у баб, занятная. Не, я терпел. И зло берёт, и жалко. На пятом курсе она исчезла надолго. Я вздохнул с облегчением. Объясняться не надо. Объясняться всегда тяжело. А здесь: нет человека - нет проблемы. Можно к тебе поближе подойти. Прикинь, какая вдруг фишка выпала. Как снег на голову Овсянников этот. Смотрит на него моя чистая девочка, глаз не спускает, рот в восхищении приоткрыла. Опять, глупышка, миражом увлеклась. Решил скорее с Натахой разобраться, руки себе развязать, пока не поздно. Ну, помнишь, наверное. Она сама за бугор свалить надумала. Вот оно, счастье-то. На радостях ничего ей говорить не стал. Не разубеждал, но и в любви не клялся. По-дружески расстались. Зря не веришь. На отходной напился? Так с радости же, говорю. Вот чудная. Ты вспомни, Натаха как свалила, я сразу к тебе. Осторожно, неспешно. Спугнуть боялся. Приручал потихоньку. Хорошо ведь тогда в кафешке посиживали? Да знал Лёха всё. Ещё на втором курсе просёк, куда ветер дует. Отчего злился? Сама не догадываешься? За меня переживал. Он только с виду бешеный, а изнутри сверх меры чувствительный. Дальше сама знаешь. Побежала ты замуж за Овсянникова. А этому козлу лишь бы первым на финише быть, всё остальное по боку. Ладно, - думаю, - сходи, проветрись, всё равно долго с ним не проживёшь, быстро раскусишь. А ты на три года пропала, хорошо, хорошо, на два. Первый год я ждал, надеялся. Ждал, позвонишь в жилетку плакаться. На второй год положил себе забыть Светку Кравцову. На третий решил жениться, чтоб сны о тебе не видеть. Только заявление в ЗАГС подали, ты объявилась. Свободная. Вся такая белая и пушистая, с любовью в глазах. Нет, Свет мой, я - честный человек. Обещал Таньке "женюсь", и женился. Ты сама не знала, чего хочешь, а Танька страдать должна была? Не, ну я спиваюсь с другими бабами, знаешь ведь. Последний раз долго продержался? То-то. А с тобой пять лет вообще не смотрю на горькую. Пиво можно. Пиво даже Юлька Лёхе разрешает. Государственная программа. Рекламу по телику видела? В меру, конечно. Угу. Дальше... Про больницу не хочу. Вспоминать тошно. Остановился на промежуточном состоянии. Пусть лучше дружба, чем совсем ничего. Как видишь, прав оказался. Дальновидный у тебя муж, мудрый, как черепаха Тортила. Ты ведь тогда от обиды ко мне прибежала. Что значит "ничего подобного"? Тебе ведь пойти больше не к кому было. Люля с Вишневецкой не в счёт. Уже любила? Врёшь ты всё. Просто кроме меня никто тебя такой, какая ты есть, не принимал. Никто не понимал, не видел тебя настоящую. Не хвастаюсь вовсе. Как это не ты ко мне прибежала? Столкнулись, да. Я, между прочим, часто по вечерам возле твоего дома гулял. Ты же ко мне домой пошла, не к Люле рванула. Хе, кому что в этой жизни назначено. А ты - любовь, любовь... Детей надо нормально воспитывать. Чтоб любить умели. С малолетства приучать не только за горизонт устремляться, но и рядом с собой шариться. Вообще людей любить, не одни идеальные образы. Возле себя надо, солнце моё, людей видеть, присматриваться к ним, жалеть... Сама уже допёрла? Вот и ладушки.

- Как же я... - Светлана замерла, не в состоянии передать силу чувств, охвативших её, боясь произнести слово, так раздражавшее Юрку.

- Что?

- Ничего. Тебе по жизни назначена. А ты мне, выходит.

- Выходит. Ну, что, на третьего пойдём? Как ты там цитируешь Костю, к вершине любви? Во-во, к вершине...


Август 2004 - сентябрь 2007 гг.

Москва - с.т. "Темп", п. Губино.