# Бизнес мистера Джелли (Коллекция Артура Апфилда)

Артур Апфилд

Бизнес мистера Джелли (Коллекция Артура Апфилда)


Глава первая

Каникулы Наполеона Бонапарта


ЕСЛИ бы не было дождя! Если бы только ночь на 2 ноября была погожей! Дождь в тридцать баллов в ту самую важную ночь был просто проклятым невезением.


Джон Мьюир прогуливался по южной стороне Хэй-стрит в Перте, не обращая внимания на шумное движение и толпу. В то время жизнь и движение столицы Западной Австралии его совершенно не волновали; гораздо важнее была тяжелая тень неудачи, лежащая на его карьере. Для среднего амбициозного человека временная неудача может мало что значить, и эта неудача может быть лишь толчком к достижению высоких постов; неудача, время от времени возникающая среди заметных успехов кого-либо из представителей профессии Мьюира, просто задерживает продвижение; но неудача, повторенная дважды, когда один наступает на пятки другому, породила угрозу вытеснения.


Детектив-сержант Мьюир не был крупным мужчиной, как полагается полицейскому. В его подбородке не было и намека на бульдожий характер или на бычью шею. Хотя он ходил так, как ходит каждый офицер полиции, пройдя школу патрулирования, в которую зачислен каждый констебль, Джон Мьюир внешне выглядел гораздо меньше полицейским, чем подтянутым кавалеристом. Ему было немногим больше сорока, у него были рыжие волосы и цвет лица, и он, казалось, не был создан для того, чтобы быть жертвой беспокойства: беспокойство придавало ему особую неуместность. Его размышления о погоде были настолько глубокими, что дело было не в руке, твердо положенной на его левое плечо, и не в произнесенных словах, а в мягком протяжном голосе, который произнес:


“Пойдем! Немного прогуляемся со мной”.


Это была фраза, которую он сам часто употреблял, и тот факт, что другие губы теперь произносили ее рядом с его ухом, вызвал меньшее удивление, чем хорошо запомнившийся голос. Серость его настроения мгновенно уступила место огням окружающего мира. Он свернул к обочине, схватил за руку мужчину, чья рука лежала у него на плече, и с удивлением и восторгом заглянул в пару сияющих голубых глаз на румяном загорелом лице.


“Бони! Клянусь Великим Ветром, это Бони!”


“Сначала я подумал, что вы призрак графа Страффорда, направляющегося на плаху”, - серьезно сказал детектив-инспектор Наполеон Бонапарт. “Тогда мне вспомнился бедный Синдбад-Мореход, измученный стариком, который так любил его. Почему он так мрачен этим ясным австралийским утром?”


“Где вы были в ночь на второе ноября?” - спросил Джон Мьюир, и его серые глаза заблестели от счастья.


“Второе ноября! Дайте подумать. Ах! Я был дома, в Баньо, недалеко от Брисбена, с Мари, моей женой, Чарльзом и маленьким Эдом. Я читал им "Метерлинка”...


“В ту ночь был дождь?” Мьюир вмешался, как будто он был адвокатом обвинения на важном судебном процессе.


Первый вопрос Мьюира вернул его мысли к той важной ночи, и Бони смог ответить на второй без колебаний.


“Нет. Все было прекрасно и прохладно”.


“Тогда какого черта в Берракоппине, Западная Австралия, не могло быть хорошо и прохладно?”


“Ответ совершенно за пределами моего понимания”.


Детектив-сержант Мьюир из полиции Западной Австралии взял под руку детектив-инспектора Наполеона Бонапарта из полиции Квинсленда и подтолкнул своего начальника перейти улицу. Радость, которую доставила ему эта случайная встреча, вылившаяся в этот импульсивный поступок, подсказала констеблю, стоявшему прямо за ними, что скромно одетый абориген-полукровка действительно совершал официальную небольшую прогулку с детектив-сержантом. Он был озадачен, когда они вдвоем вошли в чайную на противоположной стороне улицы.


Им повезло, что они заняли столик в углу.


“Тот факт, что в определенную ночь в определенном месте шел дождь, похоже, вас беспокоит”, - заметил Бони со своей неподражаемой вежливостью после того, как перед ними поставили чай с пирожными.


“Что ты здесь делаешь?” Мьюир спросил с оттенком беспокойства.


“Жду, когда ты разольешь мне чай”. Темно-синие глаза Бони насмешливо заблестели. Идеальные зубы блеснули между его губ, когда он заговорил. Его прекрасные черные волосы, хорошо причесанные, отливали блеском полированного черного дерева.


“Ну, а что вы делаете здесь, на Западе?”


“Импульсивен, как всегда, Джон. Твоя голова полна вопросов, неуправляемых, как приливы и отливы. После всего моего интереса к вашей карьере, несмотря на мою тщательную подготовку, длившуюся в течение восьми лет, несмотря на вашу внешность, которая меньше похожа на полицейского, чем у любого другого полицейского, которого я знаю, вы вопиющим образом выдаете даже самому ничего не подозревающему человеку вашу точную профессию своими чрезмерными расспросами.”


Джон Мьюир рассмеялся.


“Клянусь Великим Ветром, Костлявый, старый болван, я рад, что ты со мной в этой чайной”, - воскликнул он с пляшущими глазами. “Я хотел, чтобы хоть один человек во всем мире вытащил меня из чертовски глубокой ямы, и вот! этот человек шепчет мне на ухо: ‘Пойдем, немного прогуляемся со мной’. Но расскажи нам историю. Как получилось, что ты оказался в Перте именно тогда, когда я в тебе нуждался?”


Мьюир вел себя как юноша в присутствии щедрого дядюшки, дающего чаевые.


Бони тихо пробормотал: “Я здесь, потому что ты хотел меня видеть”.


“Вы знали об этом? Как вы узнали?”


“Ты запутал дело Гаскойна, не так ли?” Бони возразил обвиняющим тоном.


“ Да-а, боюсь, что так оно и было.


Когда Бони заговорил в следующий раз, его взгляд был сосредоточен на своей тарелке.


“После всего моего обучения ты перешел ручей, предварительно не определив глубину воды. Ты принял заключение, не основанное на логической дедукции. Ты проигнорировал науку, нашего величайшего союзника после Отца Времени. Очень жаль, что вы арестовали Греггса, не так ли?


Джон Мьюир мысленно застонал. Бони, быстро взглянув в его серые глаза, снова увидел тень.


“Видишь ли, Джон, я внимательно следил за твоей карьерой”, - продолжал он в своей спокойной, приятной манере. “Из того, что мужские брюки испачканы кровью, не следует, что кровь на них - человеческая. Допустим, что в то время вы не знали, что Греггс был овцекрадом, поставлявшим местному мяснику дешевое мясо, однако вам следовало идти медленно, убедившись, что пятна крови принадлежат человеку или животному, и в равной степени убедиться, что Греггс не убежал, пока вы шли. Придя таким образом к самому ненаучному выводу, который великий математик Евклид язвительно назвал бы абсурдным, вы позволили Эндрюсу уйти ”.


“Я знаю, я знаю! Каким я был дураком!”


“Его нельзя назвать дураком, Джон, но он слишком импульсивен. А теперь, почему ты беспокоишься о погоде в ночь на второе ноября?”


Снова солнечный свет прогнал тени. Джон Мьюир достал из внутреннего кармана бумажник, а из бумажника грубо нарисованный план, который он положил перед Бони.


“Вот рисунок пшеничного городка и местности под названием Барракоппин, в ста восьмидесяти милях к востоку от Перта, на границе золотых приисков”, - объяснил сержант. “За восемь дней до второго ноября фермер по имени Джордж Лофтус был здесь, в Перте, по делам и ради удовольствия. Владелец лицензии отеля Burracoppin Леонард Уоллес встретился с Лофтусом в Перте днем первого ноября, и Лофтус, неожиданно завершив свои дела, предложил Уоллесу подвезти его до Burracoppin на следующий день.


“Они выехали из Перта в десять часов, а поскольку машина Лофтуса легкая, в паб Уоллеса они прибыли в десять часов вечера. После ужина они отправились в бар и пили там до часу дня. К тому времени, по словам Уоллеса, они оба были уже далеко на корме. Он говорит, что, когда они шли к машине, шел дождь, и он уговорил Лофтуса остаться на ночь. Но Лофтус, похоже, упрямый пьяница и, каким бы пьяным он ни был, твердо решил ехать домой. Уоллес, решив пойти с ним, попросил Лофтуса подождать, пока он проинформирует миссис Уоллес. Она слышала, как они тронулись в путь в десять минут второго.


Огрызком карандаша Мьюир указал на план.


“Когда они вышли из отеля, Лофтус поехал по главной дороге на восток. В гараже ему следовало свернуть на юг, на олд-Йорк-роуд, милей дальше, что привело бы его к Загону для Кроликов номер Один примерно через милю. Однако этой ночью Лофтус поехал прямо на восток, следуя железной дороге, и Уоллес возмутился, поскольку эта дорога была в плохом состоянии. Они проехали четверть мили, все еще споря, когда Лофтус остановил машину и приказал Уоллесу выйти. Затем, по словам Уоллеса, он поехал дальше один. Ему оставалось пройти около мили, прежде чем он доберется до кроличьей изгороди, где он повернет на юг, пройдет по ней еще милю, пересечет олд-Йорк-роуд и, преодолев третью милю, окажется напротив ворот своей фермы.


“Но он так и не добрался до дома. Он врезался в ворота загородки для кроликов и, давая задний ход своей машине, въехал задним ходом в государственный водопровод, который в этом месте проходит по глубоко вырытой траншее. Машина, конечно, была сильно разбита. Лофтусу не удалось вытащить ее задние колеса из траншеи. Его шляпа была найдена рядом с машиной, а шляпа Уоллеса - на заднем сиденье. Рядом лежали две недавно открытые пивные бутылки.


“От Лофтуса не было никаких вестей с тех пор, как Уоллес, как он утверждает, расстался с ним около часа двадцати ночи. Поиски, длившиеся двенадцать дней, не дали никаких результатов. Если бы только не дождь в тридцать баллов, черный ищейка, привезенный из Мерредина, напал бы на след Лофтуса и нашел бы его живым или мертвым.”


Мьюир замолчал.


“Ну?” - настаивал Бони.


“Самое забавное во всей этой истории - это время, когда Уоллес добрался до дома. Когда он вышел из машины, они были менее чем в полумиле от отеля. Они вышли из отеля, помните, в час десять. Когда они разойдутся, будет час двадцать, не позже, но, по словам миссис Уоллес, когда он войдет в свою спальню, было уже два пятнадцать. Он утверждает, что, когда Лофтус уехал, он дошел пешком до поворота в гараж; там, почувствовав действие слишком большого количества грога, он свернул на южную дорогу прогуляться.


“Я думаю, что он ничего подобного не делал: это звучит неразумно. И все же, что он делал в течение этих пятидесяти пяти минут? Ему не потребовалось бы пятидесяти пяти минут, чтобы дойти пешком до своего дома, расстояние менее полумили. Но если эти двое были вместе во время аварии, если они подрались и Уоллес убил Лофтуса, у него было время спрятать тело и вернуться домой в то время, когда, по словам миссис Уоллес, он это сделал.


“Вы не нашли тело?” - вмешался Бони.


“Нет”.


“Тогда, пока не обнаружено тело, мы должны предполагать, что Лофтус все еще жив. Есть ли у Уоллеса судимость?”


“Ничего против него не имею”.


“Вы уверены, что Лофтус не добрался до своего дома?”


“Вполне. Миссис Лофтус без ума от него”.


“Машина все еще застряла над трубопроводом?”


“Да”.


“Почему бы не арестовать Уоллеса по подозрению?”


“Только не ради твоей жизни. Греггса было достаточно”, - пылко сказал Джон Мьюир. “В будущем я буду ползти так же медленно и уверен, что черепаха будет скаковой лошадью против меня”.


“Чрезмерная осторожность - такой же большой недостаток, как и импульсивность”, - сказал Бони, внезапно сверкнув глазами. “Ваше дело с Бурракоппином заинтересовало меня”.


“Не могли бы вы протянуть руку помощи?”


Бони вздохнул.


“Увы, мой дорогой Джон! Тебе придется уехать в Квинсленд”.


“В Квинсленд! Почему?”


“Если вы отправитесь на станцию Майолл, сразу после Уинтона, - медленно произнес Бони, - если будете действовать осмотрительно, вы найдете там своего потерянного друга Эндрю Эндрюса, которому позволили ускользнуть, потому что были так уверены в Греггсе. Как говорят очаровательные американцы: ‘Иди и приведи его, Джон!”


“Но почему вы не приказали арестовать его или не арестовали сами?” спросил Мьюир, настолько пораженный, что откинулся на спинку стула.


“Будучи не обычным полицейским, а расследователем преступлений, я редко произвожу аресты, как ты хорошо знаешь. Арестовывать людей - твоя особая работа, Джон. Мы расскажем историю твоему комиссару. Мы убедим его, что поимка Эндрюса важнее, чем поиски Лофтуса, который, в конце концов, может вести свою собственную игру. У меня осталось еще три недели отпуска, и, пока вы будете в Квинсленде, я буду заботиться о ваших интересах в Берракоппине.”


“Бони, старина, как я могу...”


“Не надо”, - призвал Бони, подняв руку. “Я часто наслаждаюсь отдыхом водителя автобуса. Между нами говоря, мы добьемся повышения тебя до должности инспектора. Но умерь свое желание задавать вопросы. Это твоя величайшая ошибка. Любопытство вредит другим живым существам, кроме кошек. Прочти ‘Письма к моему сыну’ Бантинга. Он говорит...


OceanofPDF.com


Глава вторая

Обычный Пшеничный городок


В расследовании преступлений Наполеон Бонапарт был таким же великим человеком, каким был лорд Нортклифф в профессии журналиста. Как и покойный лорд Нортклифф, Бони, как он настаивал на том, чтобы его называли, интересовался карьерой нескольких многообещающих молодых людей. Джон Мьюир был одним из молодых сотрудников Бони, постигшим азы раскрытия преступлений благодаря ценному общению с малоизвестным, но блестящим метисом. И все же из нескольких его молодых людей детектив-сержант из Западной Австралии медленнее всех постигал философию Бони в области раскрытия преступлений. Хотя он знал его наизусть, ему часто не удавалось действовать в соответствии с ним, и поэтому часто повторялся совет Бони: “Никогда не гоняйся за временем. Сделайте Время своим союзником, ибо Время - величайший детектив, который когда-либо был или когда-либо будет.”


Вместе они добились интервью с комиссаром полиции Западной Австралии. По предварительной договоренности Бони было разрешено вести большую часть разговоров. Он растопил сдержанность майора Ривза, созданную его расовой принадлежностью, своим культурным голосом, обаятельной улыбкой и обширным багажом знаний, которые время от времени проявлялись за открытыми дверями. Он очаровал шефа Джона Мьюира, как очаровал всех после пяти минут разговора.


В результате допроса майор Ривз поверил, что Джон Мьюир выследил убийцу, Эндрю Эндрюса, при небольшой помощи, оказанной жителем Квинсленда. Он согласился послать своего человека в Квинсленд и позволить Бони заинтересоваться исчезновением Барракоппина. Так получилось, что Бони и Мьюир вместе покинули Перт на Калгурли экспрессе, причем первый выходил в уиттауне в пять часов утра, а Джон Мьюир направлялся к конечной станции голдфилдс, где ему предстояло пересесть на трансконтинентальный поезд.


День подходил к концу, когда экспресс отошел от Барракоппина, оставив Бони на маленькой платформе с саквояжем в одной руке и перекинутым через плечо свертком одеял и предметов первой необходимости. Больше не существовало того со вкусом одетого мужчины, который пристал к детективу-сержанту Мьюиру на Хей-стрит. Теперь Бони выглядел как рабочий, одетый в свой второсортный костюм.


В этот утренний час Бурракоппин спал. Рев мчащегося на восток поезда доносился с гудением желтеющего рассвета. Дюжина петухов приветствовала новый день. Две коровы брели по главной дороге, хитроумно увеличивая расстояние между собой и местами дойки, когда подходило время дойки. Группа коз смотрела им вслед с сатанинским добродушием.


Когда Бони вышел с маленькой станции, он посмотрел на юг. Напротив находился отель "Берракоппин", кирпичное строение напротив старого здания из флюгера, которое теперь было отведено под спальни. Слева тянулся ряд магазинов, разделенных свободными участками. Справа - три аккуратных побеленных коттеджа с мужскими помещениями и торговыми лавками за ними, принадлежавшими Государственному департаменту по разведению кроликов. За Бони, за железной дорогой, находились другие дома, холл, гараж для автомобилей и школа, поскольку железная дорога делила этот город пополам; параллельно железной дороге, но под поверхностью земли, проходил трубопровод Мандаринг-Калгурли длиной в триста миль, по которому вода поступала на золотые прииски и по вспомогательным трубам на большие площади обширных пшеничных поясов. Таков Бурракоппин, точная копия пятисот австралийских пшеничных городков, чистый и опрятный, сверкающий своей побелкой и краской, с зелеными камедными деревьями по краям.


До семи часов Бони бродил по заведению, заполняя время, выкуривая бесчисленное количество сигарет и размышляя над многими моментами исчезновения Джорджа Лофтуса, содержащимися в шестнадцати показаниях, собранных Джоном Мьюиром. Это дело заинтересовало его с самого начала, потому что не было никаких видимых причин, по которым Лофтус должен был добровольно исчезнуть.


Мужчина направил его в пансион, которым управляет некая миссис Пул. В этот час магазин перед длинным зданием из гофрированного железа был еще закрыт, но он нашел хозяйку на кухне в задней части дома, где она готовила завтрак. Миссис Пул было около сорока лет, она была высокой и все еще красивой; брюнетка без седины; хорошо сохранившаяся женщина с характером. В ее карих глазах промелькнуло подозрение при виде полукровки, что его позабавило, как и всегда, когда в умах белых женщин возникало почти всеобщее недоверие к его цвету кожи — инстинктивное недоверие, которое он неизменно старался развеять.


“Ну!” Строго спросила миссис Пул.


“Я приехал этим утром на поезде”, - вежливо объяснил он. “Один горожанин сказал мне, что это лучшее место в городе, где можно позавтракать”.


“Это обойдется вам в два шиллинга”, - заявила женщина таким тоном, что это свидетельствовало о сомнении в его платежеспособности.


“У меня есть немного денег, мадам”.


При виде фунтовой банкноты, которую показал Бони, выражение лица миссис Пул изменилось. Он надеялся, что перемена была вызвана его акцентом. Миссис Пул достала чашку с блюдцем и схватила чайник.


“Спасибо”, - сказал он, с благодарностью принимая чашку чая. Протягивая казначейский билет, он добавил: “Возможно, вам стоит принять это во внимание. Возможно, я задержусь в Барракоппине на некоторое время. На самом деле, я получил работу в отделе кроликов.”


“У вас есть!” Очевидно, миссис Пул была довольна. “Тогда, я надеюсь, вы будете жить здесь?”


“Для моего питания, да. Однако я понимаю, что спальные места предоставляются департаментом на складе ”.


“Да, это так”. Снаружи послышались быстрые шаги. “О боже! А вот и Эрик”.


Человек ворвался, словно небольшой вихрь, с равнин Центральной Австралии.


“Ах, опять опоздали, миссис Пул! Четверть восьмого, а завтрак не готов. Когда вернется ваш муж? Каждый раз, когда его нет, вы обнимаете эту кровать, не так ли? Когда-нибудь ты на нем умрешь. А теперь не спорь. Давай—давай. Мне бургундского не надо. Есть некогда. Меня уволят за то, что я всегда опаздываю.”


Вихрь был одет в рабочий комбинезон. Проницательные карие глаза с юмором изучали Бони.


“Доброе утро”, - сказал Бони.


“Собираюсь работать на Кроликов”, - вмешалась миссис Пул.


“О! Что ж, я бы посоветовал вам не останавливаться здесь. Лучше остановитесь в пабе. Муж миссис Пул - Водяная крыса, и иногда его нет неделями подряд. Когда он в отъезде, миссис Пул почти не встает с постели, она это так любит. У вас есть всего одна минута десять секунд, чтобы проглотить свой завтрак, но вы получаете сильное несварение желудка. Я уже наполовину мертв.”


“Я не так уж плоха, Эрик”, - взмолилась миссис Пул таким тоном, что Бони решил, что ему понравится его квартирная хозяйка. Обращаясь к нему, она добавила: “Вы ему не верите, мистер— как вас зовут?”


“Костлявый”.


“Иногда я опаздываю, мистер Бони, но не всегда. Вы будете есть овсянку?”


“Пожалуйста”.


“Ты женат?” - спросил утихший вихрь.


“Да”.


“Тогда отныне ты будешь мистером Бони. Всех женатых мужчин здесь называют мистерами, а холостых мужчин - их христианскими прозвищами. Я Эрик Херли, не женат и, следовательно, просто Эрик. А у тебя какой?”


“Ксавье”, - вежливо ответил Бони. “Но все называют меня Бони без "мистер". Мне это больше нравится”.


“Как раз то, что надо. Ксавьер! Черт возьми! Бони меня прикончит. Давайте, у нас всего сорок секунд. Стреляйте в этого такера, миссис Пул. Давайте. Приступайте.”


В столовой, расположенной между кухней и магазином, двое мужчин быстро поели. Харли, как заметил Бони, было немногим больше тридцати лет. Ему нравилось его открытое лицо, изборожденное морщинами и загорелое от солнца, озаренное оптимизмом молодости.


“Я охраняю границу на этом участке кроличьей изгороди”, - объяснил Херли между приступами быстрого пережевывания. “Мне нужно заняться этим на двести миль — в ста милях к северу и югу от Барракоппина. Когда разразилась великая депрессия, все бывшие солдаты были уволены. Адская работа. Каждое воскресенье на работе я получаю здесь выходной. Но я сегодня работаю, так как на ферме не хватает рабочих рук, а еще нужно отослать срочный заказ. Эй, миссис Пул, мой обед готов?”


“Я заканчиваю с этим сейчас”.


“Сделай это по-крупному. У меня нет времени нормально позавтракать”. Со стороны железнодорожной станции донесся звук бензинового двигателя. Через окно они увидели, как отъезжает тележка с мотором, нагруженная рабочими на постоянной основе. “Скорее! Скорее! Заклинатели змей ушли. Если меня уволят за опоздание, я убью твоего мужа и займу его место. И я не встану и не разожгу для тебя камин. Я вышвырну тебя из постели ”.


Зазвенела жестянка. Вихрь вырвался наружу. Наступила тишина. Затем миссис Пул повысила голос, призывая кого-нибудь встать и привести коров, прежде чем миссис Блэк заберет их и “украдет” молоко. Она подошла к двери.


“Не торопитесь, мистер Бони. Инспектор не так проницателен, как утверждает Эрик. Видите ли, все остальные мои жильцы работают в городе и никогда не приходят на завтрак раньше без четверти восемь. Здесь легче, когда Джо дома, потому что там есть лесозаготовки, коровы и эта миссис Блэк, которая всегда старается подоить их первой. А я в последнее время был занят. С тех пор, как исчез бедный мистер Лофтус, у меня здесь оставались двое полицейских. Сейчас они уехали, вернулись в Перт.


“О!”


“Забавный этот роман”, - продолжала она. “Я уверена, что его убили. Той ночью Эрик разбил лагерь в полумиле от своего дома. Хотя шел дождь, было тихо, и около двух часов ночи было слышно, как воют собаки. Когда у моей сестры муж погиб на железной дороге, недалеко от Нортхэма, ее собака ужасно выла больше часа. Собаки знают, когда умирают их друзья — ты так не думаешь?”


Через пятнадцать минут после того, как Бони покинул пансион миссис Пул, он наблюдал за меняющимся выражением лица инспектора по забору кроликов, пока тот читал письмо, написанное начальником его отдела и доставленное детективом.


“Вы являетесь сотрудником полиции Квинсленда?”


Бони склонил голову.


“Мне поручено оказывать вам всяческое содействие. Что я могу сделать?”


“Позвольте мне объяснить. Я детектив-инспектор, в настоящее время нахожусь в отпуске. Мой друг, детектив-сержант Мьюир, был вынужден заняться другим делом, и, поскольку исчезновение Джорджа Лофтуса заинтересовало меня, я решил, с санкции комиссара полиции Западной Австралии, разобраться в нем. За пределами полицейских кругов ваш шеф и вы сами - единственные люди в этом штате, которые знают, что я офицер полиции. Я рассчитываю на то, что вы сохраните мою тайну. Люди разговаривают и ведут себя естественно в присутствии Бони, но в присутствии детектива-инспектора Наполеона Бонапарта становятся неразговорчивыми, как устрицы. Я хочу, чтобы вы дали мне работу на заборе для кроликов, предпочтительно недалеко от того места, где была обнаружена разбитая машина Лофтуса. Я бы хотел, чтобы вы отвезли меня посмотреть эту машину сегодня утром.”


“Хорошо. Мы сейчас пойдем”.


Сидя в грузовике департамента рядом с инспектором по ограждению, Бони сказал:


“Пожалуйста, следуйте прямо по маршруту, по которому шел Лофтус в ночь своего исчезновения”.


Бони повез машину вокруг отеля по главной улице, затем на восток, мимо магазинов, пансионатов и банка, мимо гаража на окраине города.


“Лофтусу следовало бы свернуть на эту дорогу направо, но, несмотря на возражения Уоллеса, он продолжал двигаться прямо”, - объяснил его спутник по имени Грей.


“А! Этот гараж давно пустует?”


“Да, около года. Сейчас все дела ведет гараж по другую сторону железной дороги”.


Миновав гараж и широкую, хорошую дорогу, взбегающую по длинному невысокому холму на юг, они резко выехали из города, дорога стала уже, когда начала петлять между деревьями уипстик малли и гимлет. Время от времени слева от себя Бони видел вал маллока, выкопанный из большой трубопроводной траншеи, а за ним - железную дорогу.


“Кстати, - сказал он, улыбаясь, - насколько я понимаю, муж миссис Пул - Водяная Крыса. Каким именно образом такой эпитет применим к мужу женщины?”


Инспектор Грей усмехнулся.


“Людей, занятых на трубопроводе, называют Водяными Крысами, потому что часто им приходится работать глубоко в воде, когда трубу прорывает”.


“Спасибо. А кто такие ”Заклинатели змей"?"


“Они люди постоянного пути. Теперь, когда ты сотрудник отдела кроликов, ты Кролик”.


Настала очередь Бони усмехнуться.


“Как называются дорожные ремонтники?”


“Ну, не будучи богохульником, я не могу вам этого сказать”.


“Тогда я должен сам придумать им имена. Вы хорошо знали Джорджа Лофтуса?”


“Умеренно хорошо. Он никогда не был моим другом, хотя проработал здесь пять лет”.


“Расскажите мне все, что вы о нем знаете, пожалуйста. Как он выглядел, все”.


Инспектор заграждения колебался, и Бони видел, что он тщательно взвешивает слова, которые сказал бы офицеру полиции, тогда как колебаний не было бы, будь Бони обычным знакомым. Почему мужчины и женщины должны вести себя так сдержанно в присутствии сотрудников полиции, которые были их платными и организованными защитниками, был пункт человеческой психологии, который ставил его в тупик. Наконец Грей сказал:


“Я полагаю, что Лофтус весит около двенадцати стоунов и среднего роста. Он был довольно популярным человеком, все свои сорок один год хорошо играл в крикет, всегда радовал песней и был активным членом местной ложи. Первые три года он усердно работал на своей ферме, но в прошлом году немного расслабился. Он оставил большую часть работы на ферме своему человеку.”


“Он много пил?”


“Немного чересчур”.


“Его жена все еще на ферме?”


“Да. Она симпатичная женщина и, я думаю, хорошая жена”.


“Есть дети?”


“Нет”.


“Работник на ферме? Что он за человек?”


“Ему было бы около тридцати. К тому же хороший человек. Лофтусу повезло, что он заполучил его. Его зовут Мик Лэндон. Родился в Австралии. Довольно хорошо образован. Является секретарем нескольких местных комитетов и ведущим всех наших танцев.”


“Знаете ли вы или слышали, что миссис Лофтус намерена предпринять, если ее мужа не удастся найти?”


“Ну, моя жена разговаривала с ней на днях, и миссис Лофтус сказала ей, что не верит в смерть своего мужа и что она собирается управлять фермой с помощью Лэндона, пока он не вернется”.


“Я полагаю, его странное исчезновение расстроило ее?”


“Да, но, я думаю, в нем больше гнева, чем печали. Конечно, он может вернуться в любой момент. Теперь есть старина Джелли. Он исчезает три или четыре раза в год, иногда чаще, и никто не знает, куда он ходит и чем занимается.”


“В самом деле! Вы меня заинтересовали. Возможно, женщина?”


“Зная Боба Джелли, я могу так думать. Вот мы и у черты”.


OceanofPDF.com


Глава третья

Пшеничный пояс


ШИРОКИЕ трубчатые ворота с сеткой в сетчатом заборе высотой четыре фута девять дюймов, увенчанные колючей проволокой, остановили дальнейшее продвижение. Выбираясь из грузовика. Бони быстро осмотрел окружающую местность.


Забор тянулся с севера на юг по прямой линии, до вершины северного холма и до пояса больших лесов на юге. При его строительстве были приняты тщательно продуманные меры предосторожности, чтобы защитить его от кроликов там, где он пересекал трубопровод, в то время как однопутная железнодорожная линия проходила над затонувшим карьером. Ворота на заборе были отремонтированы, но разбитая машина все еще частично лежала на массивном трубопроводе. Метис измерил шагами расстояние между воротами на заборе и машиной и обнаружил, что оно составляет немногим более четырнадцати ярдов.


Примерно в пятистах ярдах за забором находился дом, принадлежащий, как ему сообщили, Кролиководческой ферме, а затем занятый бригадиром фермы. Также за забором, по ту сторону железной дороги, находился фермерский дом, занимаемый фермером по имени Джадд.


Грей был разочарован, когда Бони не стал бегать, как охотничья собака, как полагается делать всем хорошим детективам. Для детектива он казался слишком небрежным, а его голубые глаза - слишком мечтательными. И все же Бони увидел все, что хотел увидеть, а именно, что движение автомобиля задним ходом от ворот до трубопровода было совершено совершенно естественно, без пней, делающих этот акт делом случая.


“Я ненавижу это слово, но я должен его использовать”, - мягко сказал Бони. “Я заинтригован. Да, это слово мне не нравится. Железная дорога, пересекаемая изгородью для кроликов, представляет собой идеальный крест. Со всех четырех сторон земля расчищена от леса, и теперь на ней зреет пшеница. В этой стране трудно скрывать человеческое тело бесконечно; ибо, предположив, что останки Джорджа Лофтуса были спрятаны где-то среди всех этих акров колосящейся пшеницы, было бы только вопросом времени, когда человек, управляющий уборочной машиной, наткнется на них. Если предположить, что Лофтус был убит, то какую цель мог иметь убийца, пряча его тело всего несколько недель, за исключением, возможно, того, чтобы увеличить расстояние между собой и этим телом до того, как оно будет обнаружено? А донести тело весом в двенадцать стоунов до ближайшего леса, который, по моим оценкам, находится не менее чем в трех четвертях мили отсюда, было бы немалым подвигом.


“Очень странно, что с ним случилось”, - высказал свое мнение Инспектор по забору.


“Я найду его живым, если не мертвым”.


“Ты так думаешь?”


“Я уверен в этом. Мой прославленный тезка потерпел поражение, но однажды — при Ватерлоо. Я потерпел поражение однажды ... официально, на станции Уинди, Новый Южный Уэльс. Я не стану встречать свое Ватерлоо дважды.”


Инспектор Грей прикрыл лицо ладонями, в которых была зажжена спичка, чтобы скрыть свой беззвучный смех. Бони продолжал, не подозревая о том, какой эффект его тщеславие произвело на его собеседника. Указывая на забор, он сказал:


“Я вижу несколько столбов, которые требуют обновления. Я предлагаю вам нанять меня для резки и перекладки столбов и замены старых. Это даст мне возможность осмотреться и время изучить это дело. А теперь, пожалуйста, проведите меня по дороге, по которой Лофтус добрался бы отсюда до своего дома.


Продвигаясь к юго-западу от забора, земля слева и справа казалась золотистым внутренним морем, ласкающим изумрудные берега, поросшие кустарником и лесом. Гудение гигантских пчел сотрясало лишенный теней мир — уборочные машины работали, снимая по пятнадцать бушелей пшеницы с каждого акра.


Пересекая Олд-Йорк-роуд, а затем продолжая движение прямо на юг, грузовик ускорился по длинной песчаной полосе с низким уклоном, поросшей густым кустарником, вид которого настолько отличался от привычного Бони по восточным Штатам, что он был очарован его свежестью. Здесь этот кустарник, в котором могло быть спрятано тело Лофтуса, представлял собой тысячу трудностей: ведь в нем мог жить армейский корпус, никем не замеченный и о котором никто не подозревал.


“Каково ваше реальное мнение об этом деле?” Спросил Грей.


“Сначала скажи мне свое мнение”, - возразил Бони.


Тишина длится целую минуту. Затем:


“Это двенадцатый день с тех пор, как исчез Лофтус. Я твердо убежден, что он не просто забрел в кусты и погиб. Как вы видите, расчищенной земли столько же, сколько и неубранного куста. Лофтус не был ньючамом, и даже безнадежно убитый ньючам наверняка добрался бы до края расчищенной земли, где в девяти случаях из десяти он смог бы увидеть фермерский дом. Я думаю, что его убили из—за денег, которые могли быть у него с собой - от шиллинга до пятерки, — либо там, где была найдена его машина, либо в какой-то момент по пути домой, возможно, когда он переходил олд-Йорк-роуд.”


“Мьюир сообщил мне, что окрестности ворот Йорк-роуд, а также края пшеничных загонов вокруг разбитой машины были тщательно обысканы”.


“Несомненно, это так”, - согласился Грей. “Тем не менее, сохраняется вероятность того, что Лофтус мог быть убит человеком или людьми, владеющими машиной, которые могли увезти тело за много миль, чтобы спрятать его в неубранном кустарнике к северу от колышка в миле за железной дорогой”.


“В структуре вашей теории есть основательность”, - медленно произнес Бони, его глаза были полузакрыты, но он чувствовал, что его тяжеловесный язык вызывает быстрый интерес. “Я начинаю думать, что розыск Лофтуса будет напоминать пресловутые поиски иголки в стоге сена. Однако мы не должны исключать возможности того, что Лофтус исчез намеренно. Как у него обстояли финансовые дела?”


“Он был таким же здравомыслящим, как средний фермер”.


“А насколько благополучен средний фермер - я имею в виду в этом районе?”


“Явно шаткий. Почти все находятся в руках Государственного банка”.


“Как вы думаете, Лофтус был—э—э... влюбчивым человеком?”


Инспектору Грею потребовалось время, чтобы ответить на этот уместный вопрос.


“Ну, нет”, - ответил он неторопливо. “Я бы не назвал его влюбчивым. В какой-то степени он пользовался успехом у дам, но, тем не менее, он был домашней птичкой. И, как я уже говорил, миссис Лофтус все еще молода, хороша собой и является хорошей женой. Вот вы видите ферму Лофтусов.”


Они добрались до вершины длинного склона. Перед ними лежал большой полукруг низкой плоской местности, усеянной пшеничными и залежными пастбищами: на востоке и юго-востоке простирался до подножия песчаного холма, похожего на тот, на котором они стояли; на юге уходил далеко за горизонт; на юго-западе простирался до песчаного холма, который становился ближе по мере продвижения на север. Ферма Лофтусов располагалась сразу же справа от них, когда они спускались по склону. Дом находился примерно в полумиле от дороги, у подножия длинного гранитного выступа, в расщелинах которого росли дубравы. Трактор, управляемый одним человеком, который тянул машину, управляемую вторым человеком, с обманчивой медлительностью объезжал ближайший загон.


“За рулем трактора будет Мик Лэндон”, - сказал Грей, когда осмотрел весь вид. “Человек на комбайне - Ларри Элдон. Он каждый день приезжает из Берракоппина на велосипеде.”


Прищурившись, Бони осмотрел раскинувшуюся перед ним сцену, потому что земля немного опускалась к подножию гранитного выступа. Он молча рассматривал маленький железный фермерский дом, конюшни за ним и стог свежего сена за ними. По всей этой обширной полосе коричневых паров и золотистой пшеницы тут и там сновали жужжащие комбайны, словно гигантские ленивцы, ненасытно поедая зерно и поднимая за собой пыль при прохождении. Грей сказал:


“Это место мистера Джелли. Ты помнишь, я упоминал о нем. Он загадка, если тебе нужна загадка. С ним загадка добавляется к загадке. Большинство из нас, когда мы уезжаем, возвращаются беднее, чем когда мы уезжали. Он возвращается богаче, чем когда он уезжал.”


“Тайны!” Бони вздохнул, как будто был очень доволен. Его глаза были почти закрыты, когда он сказал: “Тайна всегда волновала мою душу”.


Сидя за столом в своей комнате на складе отдела кроликов, Бони медленно перечитал еще раз подборку заявлений, собранных Джоном Мьюиром. Наиболее важным из этих заявлений было заявление, подписанное Леонардом Уоллесом, лицензиатом отеля Burracoppin. Похоже, это был прямой отчет о его передвижениях и действиях с того момента, как он покинул Перт, и до того момента, как он вошел в номер в отеле, который занимали он сам и его жена. Было три заявления, которые частично подтверждали это, в дополнение к заявлению миссис Уоллес.


Одно было подписано Мэвис Лофтус, в нем указывалась дата отъезда ее мужа в Перт, характер его бизнеса там, дата его предполагаемого возвращения, которое было 4 ноября — через два дня после его фактического возвращения. Майкл Лэндон своей подписью подтвердил приказы, которые Лофтус отдал ему перед своим отъездом, и тот факт, что он не видел и не слышал Лофтуса ночью 2 ноября или в любое последующее время.


Полностью историю о находке разбитой машины рассказал Ричард Торн, сотрудник Департамента водоснабжения.


В материалах дела не было ничего, что указывало бы на убийство, и в них не было ничего, что заставило бы Лофтуса заподозрить в умышленном исчезновении. Насколько Бони смог затем извлечь из своей коллекции фактов, пропавший человек не отличался ни одной привычкой, пороком или добродетелью.


Сидя там в тишине позднего вечера, лениво разглядывая каждую подпись, отмечая, с одной стороны, неровные каракули Леонарда Уоллеса, а с другой - аккуратный каллиграфический почерк Мика Лэндона, он испытал чувство восторга, которое испытывал всегда, когда ему по счастливой случайности выпадало сложное дело.


Вопросы текли в его голове, как вода в трубе. Он отказался останавливать поток мысленным нажатием, чтобы найти ответ на любой из них, пока не забросил свою сеть в тихую воду этого маленького пшеничного городка. Когда рыба будет извлечена на берег для осмотра, он будет искать смертоносного ската, который, если его найдут, докажет, что Джордж Лофтус был убит.


Услышав, как открываются ворота склада и во двор въезжает повозка, запряженная лошадьми, Бони быстро собрал документы, положил их в свой саквояж и запер его. Его кровать была застелена, и из-под чистой одежды, аккуратно сложенной для использования в качестве подушки, он достал книгу, затем лег на кровать и притворился, что читает.


Он услышал, как лошадь и телега пересекли двор, увидел лошадь, экипаж и кучера, проезжавших перед открытой дверью. Затем послышался лай собаки, бегущей по рыхлому гравию. Дверь соседней с ним подсобки для мякины задребезжала, когда в маленькое отверстие внизу на большой скорости влетело животное. Собака громко почесалась и фыркнула. Мужчина свистнул и крикнул:


“Джинджер, иди сюда!”


В комнату ворвался вихрь. Его одежда была покрыта сероватой пылью; его лицо, шея и руки побелели от той же пыли. Карие глаза, покрасневшие от пыли, добродушно блеснули.


“Джинджер! Привет, Джинджер! Ты, свиная колбаса с мозолистыми челюстями! Ты гоняешься за кошками! Ты убила кота босса и добилась моего увольнения! Ты—ты—ты!—”


Собака, рыжеволосая помесь уиппета и ирландского терьера, подошла к пяткам и остановилась, опустив голову и подняв мягкие черные глаза, которые так ясно говорили::


“Ты только сейчас шутишь”.


“Ложись, ты, забойщик с мозолистой челюстью”.


Джинджер лег, положив голову на передние лапы, стуча укороченным хвостом по полу.


“Какой у тебя был день?” Спросил Бони.


“Прелестно ... Прелестно! Я восемь с половиной часов дышал мякиной. Она попала мне под одежду, и завтра я буду весь в красной сыпи. Увидимся позже. Я иду в душ. Давай, Джинджер!”


Вихрь и пес ушли, чтобы вернуться с такой же скоростью через десять минут. Бони продолжал читать, пока его сосед по комнате переодевался в чистую одежду, и когда Херли закончил зашнуровывать ботинки, он случайно взглянул на обложку книги Бони.


“Что это? Как называется эта книга?” он спросил.


Голубые глаза Бони блеснули над опущенной книгой.


“Это озаглавлено, - сказал он, ”Вклад в естественную историю австралийских термитов“, написанный малоизвестным, но действительно умным человеком по имени Курт фон Хаген”.


“Что все это значит?”


“Об австралийском термите”.


“Кто он такой, когда на нем шляпа?”


“Вы имеете в виду автора или термита?”


“Термит. Что такое термит?”


“Термит - это белый муравей”.


“О! Тогда почему, черт возьми, ты сразу этого не сказал? Тебя интересуют белые муравьи?”


“Меня интересует все”, - величественно ответил Бони. “Искусство, философия, естественные науки. В настоящее время мой досуг посвящен изучению термитов, которые являются самыми удивительными из всех живых существ. Его цивилизация настолько проста и в то же время настолько сложна, настолько сильна, что бросает вызов любому другому существу, кроме человека, и в то же время настолько уязвима, что может погибнуть при солнечном свете. Нас можно простить за то, что мы думаем, что то, что многие считают...


“Скажи, Бони, тебя интересуют убийства?”


Бони редко бывал застигнут врасплох видимым изумлением. В данном случае в его защиту следует сказать, что тогда его мысли были заняты не убийством. Вопрос Херли фактически заставил его сесть.


“Почему вы задаете такой вопрос?”


“Потому что я ищу человека, который совершенно серьезно занимается расследованием убийства”.


Какое-то время Бони колебался. Его мозг лихорадочно соображал, пытаясь найти ответы на дюжину вопросов, возникших в результате резкого вопроса Херли. Знал ли этот человек, что он полицейский? Было ли желательно, чтобы он, Бони, стал доверенным лицом? Знал ли Херли, что Лофтус был убит и кто убил его?


“Я полагаю, — вежливо сказал он,- я полагаю, что могу честно сказать, что меня интересует тема убийства”.


Глубоко вздохнув, Херли откинулся на спинку койки. Бони подумал, что тайна исчезновения Лофтуса должна быть раскрыта еще до того, как он начнет свое расследование. И это дело тоже было таким многообещающим.


“Можете ли вы назвать имена австралийских убийц, начиная с двадцатого года?” Херли настаивал. “Знаешь, как мы в школе изучали королей — Вильгельма Завоевателя, десять шестьдесят шесть; Вильгельма Второго, десять ... но сможешь ли ты?”


“Фелп, Трилби, Смит и Лоу, девятнадцать двадцать; Браун, Литтл, ту Уиллс, Тернер и Лав, тысяча девятьсот двадцать один; Мейнард, Ро...”


“Ты справишься! Ты справишься!” Херли стоял над метисом, хлопая его по спине. “Ты справишься, Бони, старина! Ты мясо для старого Джелли! Ура! Спасен — я спасен!”


“Будьте добры, объясните причину вашего ажиотажа”, - попросил Бони.


Эрик Херли схватил табак и бумаги детектива, быстро скрутил сигарету и закурил. Его лицо сияло, глаза блестели. Каким-то образом симпатия Бони к этому импульсивному человеку усилилась.


“Я расскажу тебе историю”, - согласился Херли. “На самом деле, я влюблен в девушку. Ее зовут Люси Джелли. Она самое милое создание в радиусе тысячи миль от Берракоппина. Ей двадцать лет. Ее отец - самоуверенный парень в четырех милях отсюда. Кажется, он не возражает, что я ухаживаю за его дочерью, но он не дает мне шанса проявить какие-либо ухаживания. Это по-ирландски, но это факт.”


Бони сочувственно кивнул, его глаза были прикрыты черными ресницами, скрижали его разума были начисто стерты, чтобы получить новые и поразительные впечатления. Херли продолжал:


“Каждый раз, когда я прихожу к ней домой, я провожу минуту или две с Люси, а потом старик заводит речь об убийстве. Он не может говорить ни о чем другом. Он знает подробности каждого дела об убийстве, произошедшего в Австралии по крайней мере за последние десять лет, о том, как парни поскользнулись и были пойманы, и как они вели себя при сбросе. Старина Джелли как бы хватает тебя за ухо и уводит в свою личную комнатку. Он толкает тебя в кресло, с которого ты не встанешь, пока не придет время возвращаться домой. По стенам развешаны фотографии убийц, и, в качестве дополнительного удовольствия, иногда он покажет вам веревку, на которой был повешен Мерриер, убийца Бендиго. Ты просто должен оставаться на месте, рассматривать картины на стенах и читать вместе с ним отрывки из его альбомов. Ты его мясо, Бони! Ты его мясо!”


“Звучит так, как будто он был каннибалом”, - вмешался Бони, его интерес был полностью возбужден, радость от того, что эта тайна не так скоро будет разгадана, делала его счастливым. “Как я могу быть его мясом?”


“Ну, это достаточно просто. Ты пойдешь со мной сегодня вечером. Я познакомлю тебя с Люси и стариной Джелли. Затем ты зачитываешь свою таблицу убийц. Старый Поп Джелли бросится тебе на шею и затащит в свою комнату ужасов — возможно, он даже покажет тебе веревку, — а я смогу ухаживать за Люси так, как за ней следует ухаживать. Боже, я рад, что ты нашел работу с Кроликами!”


“Ваше описание мистера Джелли меня заинтересовало”, - сказал Бони. На что Херли ответил:


“Сам Джелли заинтересует вас гораздо больше”.


OceanofPDF.com


Глава четвертая

Мистер Джелли


У ЭРИКА ХЕРЛИ был мотоцикл с откидным сиденьем, и Бони, будучи уроженцем Австралии, должен был сообразить, что лучше не ездить на нем по проселочным дорогам. Впоследствии он подсчитал, что две мили до загона для кроликов были преодолены менее чем за две минуты.


Быстрота этого передвижения, конечно, не соответствовала достоинству инспектора полиции, и все же он полностью наслаждался бегом по воздуху, еще теплому от солнца, которое уже час как село. От ворот Йорк-роуд они выехали на правительственную трассу, идущую к востоку от забора, с ревом взбирающуюся по длинному песчаному склону и с жужжанием спускающуюся с дальней стороны. Они проехали ферму Лофтусов, проехали еще милю, тошнотворно вильнули влево и остановились с чудовищно буксующими шинами перед аккуратным и комфортабельным фермерским домом.


Две собаки приветствовали их громким лаем. Три индюшки упали с ветки дерева, на которое они вместе с многочисленными другими домашними птицами забрались по грубо сделанной лесенке из кустарника. По дому ходила кошка с поднятым хвостом. Вслед за ней вошла маленькая девочка, которой на вид было около четырнадцати лет. За ней следовала юная леди, соблазнительно невозмутимая в белом муслиновом платье. А следом за ней появился мистер Джелли.


Если вы обладаете достаточным воображением, чтобы увеличить сигару до размеров шестифутового мужчины, вы получите наглядное представление о мистере Джелли. У него была маленькая голова с заостренной макушкой и маленькие ступни. От головы вниз и от ног вверх окружность мистера Джелли постепенно увеличивалась, пока не была достигнута середина. Ему было от пятидесяти до шестидесяти лет, он был лыс, если не считать кольца седых волос, которые спадали на уши подобно нимбу, слишком маленькому для него. Цвет его лица был кирпично-красным, не от алкоголя, а от солнечных лучей и сильного ветра.


“В один прекрасный день ты сломаешь свою проклятую шею”, - сказал он Херли особенно успокаивающим голосом врача, обращающегося к богатому пациенту. В этом голосе была поразительная мягкость и доброжелательная забота, удивительная вокальная интонация, которую можно услышать на австралийской ферме.


“Не я, мистер Джелли. Привет, Люси! Ты меня ждала?”


Большие карие глаза девушки были ясными и пристальными.


“Да, конечно. Ты забыл, что сказал, что придешь сегодня вечером, когда уходил вчера вечером?”


“Забыт! Конечно, он не забыт”.


“Привет, Подсолнух!”


“Привет, Эрик!”


“Я привел с собой нового друга, потому что ты должна его знать”, - непринужденно объявил Херли. “Люси, это мистер Бони. Он только что поступил на работу в отдел кроликов”.


Бони обнаружил, что его очень тщательно осматривают. Без шляпы он поклонился так, как никогда еще мужчина не кланялся Люси Джелли. Она смотрела на его румяное загорелое лицо, озаренное острым, чистым умом, наблюдала, как на нем медленно расплывается улыбка, отметающая ее инстинктивные расовые предубеждения, видела, как блеснули его зубы, когда он сказал с отточенной грацией:


“Мистер Херли настоял на том, чтобы взять меня с собой, мисс Джелли. Я очень рад познакомиться с вами ”.


Ее глаза слегка расширились от его акцента. Не раздумывая, она сказала:


“Я рад, что вы пришли”.


“Это мисс Дульси Джелли, известная своим друзьям как Подсолнух”, - последовало следующее представление.


Бони снова поклонился и на этот раз протянул руку.


“Я надеюсь, что вы примете меня как своего друга, потому что Подсолнух - очень красивое имя”.


“Я подумаю об этом, мистер Бони”, - ответила молодая леди с необычной сдержанностью.


“А теперь очередь старикашки”, - вставил мистер Джелли.


“Мистер Бони - мистер Джелли”.


Мистер Джелли пристально посмотрел в голубые глаза сакса, быстро изучил черты нордика. Он отметил насыщенный, ровный цвет лица, в котором не мог разглядеть порока. Ответив на пристальный взгляд Бони, он сразу понял, что перед ним человек, превосходящий своих собратьев, человек огромной силы, тот, кто достиг если не высот, то глубин знаний.


Когда представление было завершено, мистер Джелли пригласил их в свой дом, сказав:


“Что ж, заходите. Мы только что поужинали, но в чайнике есть чай. Я раньше не видел вас в Burracoppin. Из какой части Австралии вы родом?”


“Квинсленд, мистер Джелли. Я получил там хороший чек, торгуя лошадьми, и увидел в этом отличный шанс посетить Западную Австралию. К сожалению, я задержался слишком надолго и теперь должен выписать чек, чтобы вернуться снова.”


“Разбойник лошадей, да? Хм!”


Следуя за хозяином через кухонную дверь, он оглянулся через плечо и увидел, что Херли медленно следует за ним, одной рукой обнимая за талию Люси Джелли, а другой - за плечи малышки Санфлауэр.


Кухня, очевидно, служила столовой. Она была безупречно чистой и обставлена аскетично. Бони усадили за стол, напоили чаем и предложили тарелку с маленькими пирожными. Мистер Джелли зажег лампу. Мир снаружи погрузился в гробовую тишину.


“Бони интересуется муравьями, мистер Джелли”, - заметил Херли в своей приятной манере. “Я застал его за чтением книги о них, в которой больше латинских слов, чем английских”.


“А!” - уклончиво пробормотал мистер Джелли, изучая Бони при свете лампы.


“Муравьи всегда интересовали меня”, - признался Бони. “Термит особенно замечательное насекомое”.


Критическое выражение в светло-голубых глазах мистера Джелли сменилось выражением удовольствия.


“Ты прав, друг. Я рад видеть в тебе умного человека. Термиты жили, как вы, несомненно, знаете, за миллионы лет до появления человека, даже за миллионы лет до австралийского муравья-бульдога, который является старейшим муравьем. Вы согласитесь, что социальные законы термитов настолько продвинулись вперед, что делают наши законы всего лишь хаосом анархии.”


“Я рад, что пришел сегодня вечером”, - сказал Бони, улыбаясь.


“Я рад встретить человека, который может обсуждать другие темы, кроме лошадей, машин, пшеницы и деятельности наших местных светил общества”.


“ Вы следили за Генри Смитманом? Спросил Бони.


“Нет, но я читал, что доктор Дэвид Ливингстон сказал об африканских термитах. Великий натуралист, а также великий миссионер. Но, пойдем! Пойдем в мою маленькую берлогу и оставим этих молодых людей развлекать друг друга. Кофе в половине десятого, Люси, пожалуйста.


Бони снова последовал за мистером Джелли и еще раз оглянулся. Люси Джелли счастливо улыбалась. Подсолнечное Джелли смотрела на Бони своими большими серьезными глазами, глазами Орлеанской девы или судьи в горностаевом. Мистер Эрик Херли закрыл один глаз, и его щедрый рот растянулся в улыбке.


Неся зажженную лампу, мистер Джелли направился в комнату в дальнем конце дома. В этой комнате стояла простая дубовая кровать со скатертями, письменный стол, стоявший под углом к стене, заваленный бумагами и бухгалтерскими книгами, книжный шкаф со стеклянным фасадом, который редко встретишь в австралийских фермерских домах, и большой стол, установленный перед единственным окном. Стол был покрыт черной скатертью, а на нем лежало несколько альбомов для вырезания из бумаги размером с фолиант, баночка с клеем, письменные принадлежности и пустая рамка для фотографии. На стенах висела целая галерея портретов в рамках.


“Это комната Синей Бороды”, - говорил мистер Джелли своим мягким, успокаивающим голосом. “Это моя личная комната. Никто из моих домочадцев никогда сюда не заходит. Ну?”


“Вот, я вижу, портрет Мориса, убийцы из Лонгрича, а вот Виктора Лорда, который убил женщину в Батерсте, Новый Южный Уэльс”, - сказал Бони, рассматривавший фотографии. “Конечно, мистер Джелли, вы не только естествоиспытатель, но и криминалист?”


“Действительно, интересуюсь”, - признал мистер Джелли. “Из двух отраслей науки меня больше интересует криминология, но я не пренебрегаю наукой о сельском хозяйстве. Я не позволяю своим увлечениям мешать мне жить. Нужно заботиться о моих детях, и, поскольку моя жена умерла, ответственность полностью лежит на мне. Да, я много изучал жизни всех тех людей, чьи фотографии висят на этих стенах. Все они убийцы, и все они были казнены. Изучение предмета убийства заставляет меня поверить, что оно является результатом физического расстройства. Сядьте. Если я смогу заинтересовать вас, вы будете исключением, которое порадует мое сердце.”


“Я уверен, что вы меня заинтересуете”, - мягко заявил Бони. На самом деле мистер Джелли интересовал его больше, чем кто-либо другой за многие годы. Наблюдать за фермером, сидящим за столом, когда мягкий свет падает на его добродушное лицо, румяный цвет лица, седую челку волос и светло-голубые глаза означало отдаливать его от такого хобби или жизненного интереса, как расследование убийств.


“Простите мое любопытство, ” продолжил Бони, “ но как вы получили все эти фотографии, ведь это студийные портреты?”


“Это фотографические копии газетных снимков”, - объяснил фермер, добавив, взмахнув рукой над столом: “Здесь у меня их досье, отчеты об их последнем суде и смерти. Эти альбомы полны ими, полны величайших драм в человеческой жизни; рассказов о мужчинах, борющихся за свои мерзкие жизни, о женщинах, благородно отдающих свои души, чтобы спасти человека от виселицы, о невинных детях, стоящих перед будущим, в котором лежит грех их отца, готовый сокрушить их в неожиданный момент. Вот, давайте посмотрим на них, на этих дураков, которые убивают”.


Мистер Джелли отодвинул пустую рамку для фотографии и придвинул к себе альбом, который открыл наугад. Перевернув страницу, он показал оригинальную фотографию человека по имени Флинг. Он сказал:


“Артур Флинг был сыном священника и очень уважаемой матери. Он получил первоклассное образование. У него были большие возможности. Почти наверняка он добился бы успеха в жизни. Зачем же тогда ему хладнокровно планировать убийство человека, чтобы получить двести фунтов? Если бы его отец знал о его нужде, он бы дал своему сыну деньги. Результат: ловушка для сына, разбитое сердце для матери и передозировка снотворного для отца ”. Страницы замелькали. “Итак, Генри Уайлд родился в сиднейских трущобах в семье родителей, погрязших в пороке. В течение девяти лет он совершал мелкие преступления. Он выстрелил в человека, который застал его врасплох при нападении на офисный сейф. Его происхождение толкнуло его на преступление и, в конце концов, на эшафот. Мелкие преступления привели к серьезному преступлению. Вы понимаете меня?”


“Легко”, - согласился детектив, который подсознательно удивлялся лаконичной речи мистера Джелли. Казалось, что речь этого человека была результатом тренировки. Он сказал не “хладнокровно спланировать и убить человека” и “застрелил человека”, а “хладнокровно спланировать и убить” и “выстрелил в человека и убил его”. Бони быстро заметил это тонкое различие. Мистер Джелли продолжил:


“Перед нами два убийцы, родившихся в совершенно разных обстоятельствах и живущих на совершенно разных уровнях жизни. На первый взгляд эти двое совершенно непохожи, но они кровные братья Каина. На мгновение мы оставим их. Вот Уильям Маркс, который убил трех женщин в разное время и в разных местах ради их страховки, а вот Фредерик Ноннинг из Чарльтона, Виктория, который убил пятерых маленьких детей без мотива. Ноннинг был богатым человеком; Маркс был ремесленником, рожденным в семье респектабельных родителей.


“Теперь у нас четверо убийц, и среди них нет двух представителей одного класса общества. Двое убиты из-за денег, один убит, чтобы избежать ареста, а четвертый убит ради удовольствия убивать. Возникает вопрос, почему все эти люди должны висеть на моих стенах, почему они должны совершать поступок, который для вас и меня был бы ужасен даже при мысли об этом? Я скажу вам. Я объясню теорию, которую, как мне кажется, можно назвать фактом.


“Убийство - это видимое проявление наследственной черты. На этих стенах фотографии двадцати семи убийц. Из этих двадцати семи случаев я смог составить генеалогические таблицы девятнадцати вплоть до пятого поколения. Во всех случаях, за исключением двух, таблицы свидетельствуют о безумии и саморазрушении. Потомок таких предков сегодня сталкивается с вероятностью юридической смерти.”


“Я так понимаю, вы верите, что убийцы - психически неполноценные люди?”


“Несомненно”.


“И вас, как душевнобольных, не следует вешать?”


Мистер Джелли был настроен решительно, когда заговорил в следующий раз.


“Давайте перейдем к главному, как говаривал мой старый отец”, - продолжал он. “В старые недобрые времена, когда человека вешали за косой взгляд на сквайра, считалось, что человек свободен в своих действиях и способен отличать добро от зла. В наши дни, если мужчина размозжит своей жене голову пивной бутылкой, и особенно если этот мужчина принадлежит к профессиональному классу, и он ведет себя как сумасшедший, психиатры докажут, что он сумасшедший, и их мнение будет признано правильным. Видите ли, мы перешли прямо к противоположному взгляду на преступность и преступников.”


Мистер Джелли скрестил ноги. Энтузиазм по отношению к своему предмету согревал его.


“Единственным человеком, который когда-либо по-настоящему понимал преступников, был итальянец Ломброзо. Он сказал и мог бы доказать то, что сказал, что убийца или любой преступник, виновный в жестокости, неизбежно имеет определенные физические отметины. Этих людей можно распознать так же легко, как он сам в свое время распознал их. Я могу их различить: очень проницательный человек, который не был врачом, научил меня этому. Не важно, кем он был и где учил меня. Факт остается фактом, что Ломброзо был прав относительно убийц. Я уступаю дуракам-о-мой-бедный-брат, когда имею дело с преступниками помельче, потому что воровство и подобные правонарушения являются результатом в основном окружающей среды; но, как я уже говорил, если мужчина или женщина являются потенциальными убийцами, одного или обоих можно выявить по физическим отклонениям. Итак, если предположить, что ты был заклеймен, как Бог заклеймил Каина до, а не после того, как он убил Авеля, как думают многие люди, тебя следует убрать до того, как ты перерезал мне горло, а не после, потому что, когда мне перерезали горло, оно уже никогда не сможет быть необрезанным. ”


“Но трудность будет заключаться, во-первых, в создании органа власти, а во-вторых, в опросе людей”, - возразил Бони.


“Я понимаю это”, - задумчиво согласился мистер Джелли. “Тем не менее, факт остается фактом: многих убийц никогда не следовало выпускать за пределы сумасшедшего дома. Ноннинг и Флинг, Уэллс и Манн были психически неуравновешенными. Я посетил Уэллса и Ноннинга в тюрьме и обнаружил на них клеймо Ломброзиана. Уайлд, взломщик, был в здравом уме, но на нем тоже было клеймо. Как и у многих преступников, его последнее преступление стало кульминацией преступной жизни.”


“Вы не верите в смертную казнь?” - быстро спросил Бони.


Седые брови мистера Джелли превратились в одну прямую черту. Он строго сказал:


“Каждый здравомыслящий человек должен верить в исчезновение убийц. Смертный приговор является огромным сдерживающим фактором. Это занимает большое место в сознании человека, который хотел бы убивать, или который относится к убийству легкомысленно, но сам боится смерти. Никакое наказание никогда не остановит ненормальных, но отмена смертной казни приведет к значительному увеличению числа убийств, совершенных нормальными людьми. Нет, я думаю, что многих убийств вообще не должно было быть. Я считаю, что уголовный контроль должен осуществляться над потенциальными убийцами, которые однажды попали в тюрьму, чтобы отбыть наказание за менее тяжкое преступление.”


Теперь мистер Джелли лениво теребил пустую рамку для фотографии. Он снова и снова рассказывал о своих убийцах, заинтересовав Бони своими замечательными воспоминаниями об их судебных процессах, время от времени мрачно намекая на то, каким образом, по сообщениям, они умерли. Вскоре мысли детектива вернулись к его делам в Берракоппине.


“Да, я уверен, что беднягу Лофтуса убили”, - говорил мистер Джелли. “Он не исчез бы добровольно. У меня, конечно, есть свои соображения. Когда-нибудь все это всплывет. Кто-нибудь найдет его под камнем или в яме. Я глубоко верю в поговорку ‘Убийство раскроется’, и я собираюсь вставить фотографию убийцы Лофтуса в эту рамку после того, как его повесят. Бедный старый Лофтус! Он никогда никому не делал плохого.”


Да, Бони чрезвычайно интересовался мистером Джелли. Ему очень понравился визит на ферму, и когда они с Херли добрались до склада кроличьего отдела, он сказал об этом.


“Я рад, что вам понравилось”, - сказал Харли, зевая. “Мне понравилось — спасибо!”


OceanofPDF.com


Глава пятая

Теории


УТРОМ четырнадцатого дня после исчезновения Джорджа Лофтуса Бони стал свидетелем того, как он бросил кучу жердей рядом с разбитой машиной. К некоторому его раздражению, собака Эрика Херли сопровождала его, поскольку пограничник отправился в свою долгую инспекционную поездку на север.


День был превосходный — теплый, безоблачный, сверкающий. Слабый ветерок дул с востока. Воздух был наполнен низким пульсирующим звуком, производимым совместной работой комбайнов и тракторов на пшеничных загонах далеко и близко. Уже в самом начале сезона мешки с пшеницей на грузовиках и телегах доставлялись к железнодорожным путям. Земля, мирно дремавшая девять месяцев, ожила лихорадочной жизнью.


Для Бони, привыкшего к уединению восточной части великого сердца Австралии, эта суета и шум пшеничного пояса Западной Австралии, казалось, отодвинули его духовно дальше от его предков-аборигенов, чем временами грохот и суровая мрачность городов. Здесь была жизнь белого человека во всей ее неприкрытой мужественности, во всей ее неукротимой отваге, в ее изобретательном гении. С места, на котором он стоял, ему была видна миля за милей земли, которая была заброшена в своем запустении выносливыми аборигенами-кочевниками и теперь представляла собой один огромный клетчатый сад. Этим утром Бони гордился тем, что он наполовину белый, и страстно желал вырваться из среды представителей средней расы на высший уровень белых.


Он тщательно обследовал каждый дюйм земли, уделив всего пять минут поиску улик между участками ограждения, чтобы не вызывать ненужных комментариев со стороны водителей проезжающих машин. С надеждой в сердце он искал костяки недавней истории. Он увидел массу впечатлений, оставленных автомобильными шинами и ботинками тех, кого привлекла эта сцена. Он видел следы собаки, гоанны, двух змей и даже сороконожки. Он нашел окурок сигары, который когда-то намок от дождя, а теперь был сухим и ломким, как трут. Спички, окурки, старый ботинок, полудюймовый гаечный ключ и старая фетровая шляпа собрали у него целую коллекцию.


Пока определенно ничего важного. Бони слегка напевал, пока вырезал старые сгнившие столбы, выкапывал из земли сгнившие окурки и устанавливал новые столбы на нужное место, плотно утрамбовывал землю и просверливал отверстия для проволоки. Исчезновение Лофтуса преподнесло ему сюрприз и драму, которые сделали его счастливым. Время от времени Джинджер отправлялась на охоту за кроликами и тоже радовалась отсутствию сдержанности. Он возвращался из этих экспедиций с вздымающимися боками и вывалившимся языком и растягивался в тени, чтобы восстановить телесную прохладу. Иногда рядом с ним жужжала мясная муха, на которую он огрызался, и всегда слышался более высокий, настойчивый звук убирающих пшеницу машин.


Товарный поезд, грохоча колесами, проехал в сторону Барракоппина, и машинист дружески помахал Бони рукой. Водители грузовиков, которые были вынуждены остановиться, чтобы открыть ворота в самом длинном заборе в мире — 1350 миль, — добросовестно закрыли их, увидев, что там работает Бони. Они любили оставлять открытыми эти ворота, проявляя себя хорошими игроками, делая ставки на то, что их не поймают и впоследствии не оштрафуют мировым судьей.


В полдень Бони наполнил свою жестяную банку из-под крана на правительственном фермерском доме и принес ее к своей работе, чтобы вскипятить для чая. Время, пока он давал чаю “настояться”, он провел, сидя за рулем машины Лофтуса. Поскольку передние колеса стояли на ровном месте, а задние опирались на огромную водопроводную трубу ниже уровня земли, положение, в котором он тогда находился, хотя и не было удобным, не было опасным. На некоторое время он представил себя Джорджем Лофтусом, наполовину пьяным, постепенно осознающим, какую глупость он совершил.


Как, вероятно, и сделал фермер, Бони нащупал спинку переднего сиденья и достал с пола машины две пустые пивные бутылки, которые он получил от Джона Мьюира. Он притворился, что пьет из бутылки, и швырнул ее на землю, как это сделал бы пьяный человек. Он повторил то же самое со второй бутылкой, прежде чем вылезти из машины, чтобы посмотреть, как легко Лофтус мог свалиться в трубную канаву, что привело к травме.


Взяв бутылки, он перешел дорогу к своему лагерю для ужина, выбрал тенистую сторону буравчатого дерева, на котором не роились муравьи, и сел, прислонившись к дереву спиной. Обед, который миссис Пул приготовила для него, он развернул у себя на коленях и съел. Джинджер отправилась на очередную охоту.


Испытывая настоящее душевное удовольствие, детектив наблюдал за исчезновением Джорджа Лофтуса. В худшем случае это определенно не было стереотипным делом об убийстве с мертвым телом, окровавленным ножом и отпечатками пальцев, дающими дюжину улик. Возможно, это вообще не было делом об убийстве. Возможно, у Лофтуса были причины для исчезновения, и он тщательно спланировал свое исчезновение. Другие люди исчезли по причинам, имевшим для них первостепенную важность. Мистер Джелли исчезал на разные периоды времени, и никто не знал, куда он направился и почему.


Затем он был уверен, что в радиусе ста ярдов от разбитой машины не было найдено ни одного предмета, который мог бы быть отделен от тела человека в результате насилия. Он нашел когда-то размокший, а теперь сухой окурок сигары. Это была не очень важная улика, но она, безусловно, сформировала крошечный кирпичик структуры, которую Бони строил своим воображением. Он нашел окурок в девяти футах четырех дюймах от машины. На вид он составлял примерно треть общей длины сигары. Это добавило свою долю к воображаемой истории поступков Лофтуса в ту дождливую ночь.


С потушенной сигарой, зажатой в зубах, Лофтус вел свою машину. Из-за дождя, барабанящего по ветровому стеклу, затуманивания зрения алкоголем и разгоряченного недавней ссорой разума фермер не заметил калитку на заборе вовремя, чтобы избежать столкновения. Повреждение ворот было серьезным, но не настолько серьезным, чтобы запретить ремонт. У автомобиля была сломана планка бампера, повреждены передние брызговики, а также радиатор. Конечно, машина остановилась от удара.


Тогда у Лофтуса был выбор из двух вариантов действий. Он мог бы проехать триста ярдов, где, достигнув въезда на государственную ферму, он мог бы развернуть машину, или он мог бы дать задний ход от ворот по дороге, по которой он проехал достаточно далеко, чтобы дать ему достаточно места для правого поворота на юг вдоль забора в сторону Олд-Йорк-роуд и своего дома.


Он выбрал второй вариант, но в тогдашнем душевном смятении повел машину задним ходом по левому повороту, который привел ее в траншею для трубы. Попав туда, его было невозможно вытащить ни своим ходом, ни с его помощью. Скорее всего, Лофтус обозвал себя дураком, но не предпринял немедленных попыток подняться со своего места на землю. Зная местность, будучи знакомым с размерами трубы и ее желоба и, следовательно, точно представляя себе степень своего затруднительного положения, Лофтус испытывал чувство гнева. Тогда он вспоминал о потухшей сигаре, зажатой у него во рту, и, не сумев ее зажечь, отбрасывал ее подальше от себя. Возможно, в течение минуты он оставался физически неактивным и мысленно пытался восстановить равновесие. Воспоминание о пиве заставило его выпить. Все еще негодуя из-за неловкости своего положения, он опустошил обе бутылки и со злобным проклятием отшвырнул каждую от себя.


Итак, он прибыл в тот момент, когда выбирался со своего сиденья, возможно, для того, чтобы покачнуться на ногах, держась за машину для опоры, заметив опасность зияющей траншеи и собрав достаточную силу воли, чтобы безопасно уйти от нее.


Если бы на Лофтуса напали, когда он давал задний ход машине или когда он обдумывал, что бы он сделал, загнав ее задним ходом в трубную канаву, то, несомненно, произошла бы борьба, поскольку он был крупным и активным человеком. И если бы произошла борьба, какой-нибудь предмет одежды отделился бы от лиц сражающихся и упал бы на землю, чтобы тренированное зрение метиса могло это заметить. Пока он сворачивал сигарету, собака вернулась, неся мертвого кролика, которого положила к ногам Бони. Обращаясь к Джинджеру, Бони подвел итог:


“Друг Лофтус не был предательски убит в этом прекрасном месте, моя дорогая Джинджер. Мы можем решить, что это точно. Он сделал одну из двух вещей. Либо он пошел пешком на свою ферму, либо выполнил вторую часть плана по исчезновению, первой частью которого была поломка машины, хотя зачем ему это делать, пока не ясно. Хотел бы я обладать твоим острым нюхом. С твоим носом и моими глазами я мог бы творить чудеса, несмотря на то, что прошло четырнадцать дней.


“С вашего разрешения, мы приступим к выяснению предпочтений мужчины в курении. Как часто табак приводил человека к смерти! Мы должны снять этикетки с этих бутылок и, по возможности, установить конкретный отель, из которого они были доставлены. Наша будущая деятельность будет направлена на обнаружение следов — если они существуют — вдоль этого забора, которые так или иначе докажут, шел ли Лофтус домой пешком, как должен был поступить послушный муж ”.


Когда обед закончился, Бони вернулся к своей работе, пес последовал за ним с мертвым кроликом в зубах. Джинджер действительно был приучен к погоде австралийского лета, но, положив тушу к ногам Бони, он убежал в другую охотничью экспедицию. Когда Бони выкопал старый обрубок столба, который он в последний раз вырезал из забора, Джинджер вернулся со вторым мертвым кроликом. Его упрекнули в неумеренном аппетите к убийствам, и, прежде чем засыпать землю вокруг нового столба, Бони бросил первого из убитых кроликов в нору и закопал его.


Мистер и миссис Уоллес находились за стойкой бара отеля "Берракоппин", когда Бони вошел в него в половине девятого вечера. Их ждала разношерстная толпа фермеров, сборщиков пшеницы и государственных служащих, которые после первой быстрой оценки больше не проявляли интереса к незнакомцу. Поставив перед собой стеклянный кувшин с пивом, Бони прислонился к стойке, чтобы насладиться изучением человечества, которое всегда было для него предметом неиссякаемого интереса.


Мистер Леонард Уоллес, конечно, был на первом месте. Лицензиат был невысокого роста, с седыми волосами и усами, слабыми чертами лица. Он был незначительным мужчиной-кроликом, на первый взгляд именно из тех, кого карикатуристы любят женить на крупной женщине. Однако даже у новичка первое впечатление о мистере Уоллесе было поверхностным, поскольку в его макияже были два момента, странно расходившихся с его общим обликом. Жесткие черные глаза противоречили отсутствию интеллекта, на которое указывал низкий и покатый лоб, а низкий тембр голоса не соответствовал видимым признакам робости.


Это было естественно, потому что знакомство с особенностями нашего вида позволяет предположить, что миссис Уоллес была женщиной весом в четырнадцать стоунов, но все же красивой, несмотря на это и свои сорок пять лет — несмотря также на суровое неприступное выражение ее темных глаз, которые поблескивали из-под прямых темных бровей. Она пристально наблюдала за своим мужем, как гоанна наблюдает за пауком в люке.


Мистер Уоллес обслуживал посетителей главного бара, а его жена обслуживала нескольких мужчин, стоявших у прилавка в гостиной. Для этих клиентов выражение ее лица было выражением скромного кокетства, но часто она поворачивала голову, чтобы посмотреть сверху вниз на своего мужа, когда в ее глазах мелькало презрительное неодобрение, которое тут же рассеивалось, когда она ловила взгляд посетителя. Очевидно, жизнь маленького мистера Уоллеса не была счастливой.


“Видел, ты сегодня работаешь на заборе для кроликов”, - сказал Бони мужчина. “Выпьешь со мной?”


“С удовольствием. Да, я теперь работаю в отделе кроликов”.


“Привет, Леонард! Кофейник”.


Новый друг Бони был преуспевающим толстяком средних лет с приятным лицом.


“Привет! Взбодрись, Леонард! Кофейник”, - повторил он хриплым голосом.


В то время мистер Уоллес разливал чайные ложки для компании мужчин в дальнем конце бара. Он выполнял свою работу с видом эксперта. Несмотря на это, миссис Уоллес думала иначе.


“О, уйди с дороги, ты, тихоход”, - прошипела она, отталкивая его от насосов. Затем зима была побеждена весной с поразительной быстротой: “Два бокала, мистер Торн”, - весело воскликнула она, ставя напитки на стойку и с ухмылкой принимая шиллинг.


Мистер Торн тоже ухмыльнулся. Когда она переключила свое внимание на посетителей салона, он сказал Бони, вполголоса:


“Бедный старина Уоллес! Но не убегай с мыслью, что Уоллес - всего лишь мышь. Он долго держится, а потом вдруг взбрыкивает. Когда он это делает, начинаются беспорядки; клянусь богом, так оно и есть. Прошлой ночью я работал допоздна, и когда вернулся в город около одиннадцати, паб был закрыт. Как бы то ни было, я прокрался туда, чтобы посмотреть, смогу ли я потихоньку разбудить Уоллес, и услышал, как она взорвалась, как пакет крекеров. Она говорила ему, что знает, что он убил Джорджа Лофтуса, а он говорил ей, что, если она не заткнется, он убьет ее. Нет, Леонард ни в коем случае не является милым маленьким джентльменом в то время.”


“Миссис Уоллес наверняка что-то знает?”


“Она могла бы, но я так не думаю. Это просто ’э-э-э" мерзкий" склад ума. Вот если бы ’он убил ’ ее, это было бы больше похоже на правду. Она из тех женщин, которые удивляются, когда им медленно перерезают горло.


“Очень странно, что Джордж Лофтус вот так исчез, не так ли?” Бони задумчиво заметил.


Мистер Торн стал доверительным. Он ласково дышал пивом в лицо Бони.


“В этом нет ничего странного”, - прошептал он. “Он сделал именно то, что я бы сделал на его месте. Если просто подумать, все становится ясно. Из-за этих детективов и прочего такая работа превращается в хаос, потому что у них нет воображения. Теперь у меня есть воображение. Я мог бы написать книги об этом городке и людях в нем. Здесь, верно, есть несколько ярких личностей. Нет, старина Джордж Лофтус исчез, потому что хотел исчезнуть. У него не было денег. Нет, оле Лофтусу нужен был шанс выбраться, и он им воспользовался. Он исчез, потому что был на мели и увидел шанс выбраться с небольшим количеством наличных. Он поехал в Перт, чтобы поспорить с "кредиторами ИГ", а затем, что вполне вероятно, выманил у них или банка "копплер" недополученный фунт, чтобы продолжить сбор урожая.


“Два неденежных фунта - это много для человека, который на мели, но это не так много для человека, который женат и живет на голодной ферме, готовой проглотить большую их часть. Говорит Лофтус самому себе: ‘Ну, вот тебе и братва, а я орф. Если я исчезну, банк — или тот, кто одолжил ему деньги, — переведет Ds на меня, а моя дина переведет их, когда банку надоест. Я должен пошевелить мозгами. Я инсценирую приятное таинственное исчезновение, и, пока они все будут раскручивать для меня труп, я переберусь в восточные Штаты ”.


“В таком деле, как это, все, что тебе нужно сделать, это поставить себя на место другого парня. Это просто, не так ли?” - завершил мистер Торн.


“Безусловно, это так”, - радостно согласился Бони. “Выпьешь со мной?”


“Я не возражаю, если я это сделаю. Я всегда...”


“Привет, Дик!” - прогремел басовитый голос. “Только что видел твоего босса, и он говорит, что в два часа пять произошел взрыв”.


“Тогда пусть ее и дальше разоряют. Я не уйду из этого паба, пока меня не вышвырнут”, - решительно заявил Водяная Крыса. Мистер Торн прошептал Бони: “Видишь его? Посмотри на него. Просто посмотри на него”.


У главного входа в конце бара с военной прямотой стоял тот, кто возвышался над остальными. Бони редко видел более красивую человеческую голову. Оно было массивным, увенчанным копной белоснежных волос, царственно ниспадавших на массивные плечи. Самые проницательные глаза стального цвета были испорчены нижними веками, которые свисали ярко-красными полукружиями, глазами, перенесшими агонию песчаной гнили, глазами, которые смотрели на танцующий мираж в ужасных местах. Белоснежная борода ниспадала на огромную грудь, одетую только во фланелевую майку, без рукавов, обнажая руки великана.


“Посмотри на него”, - взмолился мистер Торн. “Он может махать топором хоть весь день. Он может возвести милю забора, в то время как любой обычный майнер возводит чашку пива. Он может выпить больше, чем я. Ты знаешь, какой он старый?”


“Нет”, - признался Бони.


“Как и я. Как и никто другой. Но мы точно знаем, что ему больше восьмидесяти. Ты не поверишь, но ему больше. Он никогда не умрет. Когда мы окоченеем, он станет сильным. Мы называем его ’Духом Орстралии’.


OceanofPDF.com


Глава шестая

“Дух Орстралии”


ДУХ Австралии! Что за имя! Как оно действительно подходит! Мужество, сила, надежность; целеустремленность, мощь и несокрушимая гибкость; бесстрашие и бессмертие. Дух Австралии! Если кто-то и заслужил прозвище по праву, так это этот человек. Возраст давил на него как корона из драгоценных камней, а не как свинцовые оковы. Ему больше восьмидесяти лет! Это было невероятно — пока кто-то не заглянул поглубже и не увидел, что огромный опыт был той крепостью, которая бросила вызов натиску Времени.


“Кто он? Что он такое?” Бони наконец поинтересовался.


“’Im? Он дерзкий в десяти милях отсюда, ” ответил мистер Торн, вытирая губы тыльной стороной волосатой ладони. “Он управляет шестнадцатью машинами по старинке, по две в ряд, вывозя по десять тонн пшеницы через день, когда его сыновья как следует управляются с уборочными машинами. ’Ullo! А вот и Мик Лэндон!”


“Где?”


“Вон там”, - сказал мистер Торн, указывая на вновь прибывшего в гостиную. “Видишь его?”


Мистеру Торну не было необходимости указывать пальцем. За раздвижной стойкой группа мужчин приветствовала молодого и красивого мужчину со светлыми волосами и глазами цвета голубого агата. У Бони классические черты лица были испорчены глазами, потому что зрачки были одного цвета и имели то странное мертвое выражение, которое ассоциировалось с рыбьими глазами. Наблюдая за ним, Бони мог видеть, как они быстро переходили от мужчины к мужчине, от этой группы к миссис Уоллес, а за ней к нему и тем, кто стоял рядом с ним. Проницательный, бдительный, умственно развитый мужчина в расцвете сил.


“Он работает на Лофтуса”, - осторожно проинформировал мистер Торн Бони, как шоумен описывает свои экспонаты. “Мик Лэндон тоже ужасно хороший фермер. К настоящему времени у него была бы собственная ферма, если бы она не предназначалась для мужчин. Они на него просто без ума. Он может делать с ними все, что ему заблагорассудится. Даже женатые становятся одурманенными, когда он смотрит на них. Но, несмотря ни на что, он хороший парень и отличный спортсмен. Никто не может управлять штопкой так, как он. Если старину Лофтуса убьют, чего я не утверждаю, он может жениться на старой женщине. Мик мог бы поступить и похуже. Она неплохо выглядит и неплохо работает. Эй! Давай, Леонард. Ты сбиваешься с пути истинного.”


“Думаешь, я ошпаренный кот?” - яростно потребовал мистер Уоллес. Мистер Торн дьявольски захохотал.


“Смотри, как я выводю его из себя”, - прошептал он.


“Здравствуйте, миссис Уоллес!” - крикнул он. “Что насчет выпить? Два кофейника, пожалуйста, Леонард — он хочет лечь спать”.


Как спадает мантия, так гнев пал на миссис Уоллес. Она отмахнулась от своего мужа, как от домашней птицы. Она схватила их кружки и мощной рукой включила насос. Янтарная жидкость налилась в одну кастрюлю и наполнила ее до краев. Она наполовину заполнила вторую кастрюлю, когда из насоса показалась только белая пена и звук шипящего воздуха. Миссис Уоллес с явным усилием взяла себя в руки настолько, чтобы сказать мужу, не заикаясь:


“Спустись вниз и поставь еще один бочонок”.


“Наполните их, миссис”, - прогремел Дух Австралии.


“Одну минуту, мистер Гарт”.


“Самый медленный паб, в котором я когда-либо пил”, - громко пробормотал мистер Гарт.


“Давай-ка извивайся, Леонард, или ты превратишься в настоящую жуткую жабу”, - настаивала миссис Уоллес с сосульками за вставными зубами.


“Самый медленный паб, в котором я когда-либо пил”, - еще раз подчеркивает Дух Австралии.


Компания рассмеялась, и Бони уловил в раскатистом звуке намек на ожидание.


Теперь мистер Уоллес открыл люк, ведущий в подвал. С сердитым лицом, но с достоинством он спустился по шести ступенькам и, по-прежнему сохраняя быстроту эксперта, налил полный бочонок. Миссис Уоллес стояла между открытой витриной и прилавком в гостиной, жадно слушая, как один из представителей “высшего класса” рассказывает сомнительную историю. Кто-то рядом с Бони попросил сигареты, но внимание женщины было приковано к нему быстро.


В очередной раз австралийский дух высказал свое мнение об отеле Burracoppin в вопросе обслуживания. Курильщик стал настойчив. Не в силах не услышать конец истории, хотя ее полное понимание этого было омрачено нетерпением ее клиентов и очевидной медлительностью мистера Уоллеса, она наконец развернулась, как лайнер, стоящий на якоре, движимый приливом. Мистер Уоллес тогда поднимался по карьерной лестнице, поскольку была проделана важная работа. Его жена увидела, как он появился из темноты подвала, и когда он встал на среднюю ступеньку, когда его голова была между полом и столешницей, она громко закричала:


“Лазарь, выходи!”


На мгновение в толпе воцарилась тишина. Медленно над прилавком поднялось бледное, мертвенное лицо мистера Уоллеса, его черные глаза горели нечестивым светом, в седых волосах запуталась лента паутины.


Раскатистый смех донесся из открытых дверей и разнесся далеко за пределами железной дороги. Он заглушил грохот падения люка. Смеющиеся мужчины созерцали мужа и жену, стоящих лицом к лицу, могущественную женщину, упершую руки в бычьи бедра, и ничтожного мужа, сцепившего руки за спиной.


“Убийца!” - презрительно фыркнула миссис Уоллес.


“Самка-бычок!” - прошипел ее муж.


В этот момент либо мужество маленького человечка испарилось, либо опыт подсказал ему точный момент, когда можно успешно отступить, потому что с поразительной ловкостью он перемахнул через прилавок, проскользнул между посетителями и исчез через главную дверь.


Миссис Уоллес выплеснула содержимое пивного горшка вслед своему мужу с чрезвычайно плохой меткостью, учитывая, должно быть, долгую практику, которую она имела. Пиво обрушилось ливнем на Дух Австралии, чей интерес привлек стремительный мистер Уоллес.


Итак, обычный человек стер бы спиртное со своих бакенбард, возможно, выругавшись пару раз. Но жизненный опыт мистера Гарта был бы неполным без длительного курса обучения в барах по всем золотым приискам Западной Австралии. Для многих присутствующих в тот вечер было прискорбно, что мистер Гарт не знал, кто был ответственен за этот поток пива. Австралийский дух, нетерпеливый, как и молодежь страны, счел, что самый простой способ найти преступника - это грубо обращаться со всеми, кто находится в дверях. Человека за человеком хватали за руки, как тисками, отрывали от земли и бросали к одной из дверей, после чего его отбрасывало на десять или двенадцать футов на покрытую песком проезжую часть. До Бони дошла очередь и до остальных: но в то время как остальные, будучи лично знакомы с мистером Гартом, были довольны тем, что пребывали в хорошем расположении духа, ибо на самом деле мистер Гарт не пребывал в одном из своих грубых настроений, чернокожее происхождение Бони всплыло на поверхность его двойственной натуры, а более цивилизованная сдержанность его белого отца полностью исчезла.


Детектив-инспектор Наполеон Бонапарт вернулся в бар, его голубые глаза были похожи на два голубых пламени.


Стоя на пороге отеля, Бони предстал перед зрелищем, которое настолько удивило его, что он не стал заходить дальше. В самом центре бара Дух Австралии столкнулся с миссис Уоллес, и Дух Австралии был совершенно подавлен. Он умоляющим тоном просил “еще одну”.


“Нет!” - прогремела леди, медленно приближаясь.


“Только один, мэм”.


“Убирайся!”


“Дай мне выпить, и я успокоюсь”.


“Мне все равно, как ты уйдешь, но убирайся”.


Миссис Уоллес теперь напоминала лайнер, медленно выходящий из гавани. Мистер Гарт действительно был крупным мужчиной, но миссис Уоллес, если и не была такой высокой, то была шире и глубже. Бони мог видеть ее лицо, и никогда раньше ему и в голову не приходило, что на человеческом лице может отразиться такая ярость. Мистер Гарт поступил неразумно. Ему следовало грациозно ретироваться. Как он выгнал Бони из отеля, так и миссис Уоллес выгнала его, его инстинкты не позволяли ему применить свою силу против нее.


Дверь захлопнулась. Другая дверь бара была захлопнута с такой же злобой. По коридору прогремели шаги, и все же другие двери были захлопнуты и заперты на засовы. Миссис Уоллес была торжествующей победительницей, удерживавшей оборону.


“Она триммер”, - объявил Дух Австралии, сухо усмехнувшись, в его голосе не было и следа недавней жестокости и гнева. “Кто запустил в меня этим горшком?”


“Она это сделала”, - сказал мистер Торн как человек, переживающий тяжелую утрату.


“ Тогда почему мне никто не сказал? - Спросил мистер Гарт с болезненным изумлением.


“У нас было много свободного времени, не так ли?” - лаконично заметил голос из темноты.


Молчание, вскоре нарушенное сухим смешком мистера Гарта.


“Ну—ну! Нам всем понравилось, так каковы шансы? Я пошел кормить лошадей. Спокойной ночи!”


С замечательным настроением, учитывая их грубое обращение, небольшая толпа разошлась по домам, а Бони направился к Складу Отдела кроликов. Однако, подъехав к воротам, он передумал ложиться спать и неторопливо направился на юг по прямой дороге, окруженной безмолвным, задумчивым кустарником.


Ему было стыдно за свою неспособность контролировать вспышку гнева, вызванную нападением мистера Гарта, но когда это прошло, он начал ретроспективно наслаждаться человеческими характерами, с которыми познакомился той ночью. Обстоятельства вечера ему в целом не понравились и не одобрили. Он не был любителем выпить, не потому, что ему не нравились спиртные напитки, а потому, что он терпеть не мог, когда его чувства притуплялись даже на короткий промежуток времени.


В отель его привело не отсутствие человеческого общества и не тяга к стимуляторам. Его визит туда был совершен совсем по другой причине. Он знал — а кто не знает? — что мужская жизнь австралийского сообщества бушей сосредоточена в отеле, а женская - в холле. Мужчины, привыкшие к полуотшельнической жизни и выполняющие работу на свежем воздухе, от природы не болтливы, но становятся таковыми в компании своих товарищей и под воздействием алкоголя; в то время как женщины с уединенных ферм, собравшись в ярко освещенном зале на танцах или другом общественном мероприятии, не сдерживают свой язык.


Таким образом, в отеле и в холле реальная жизнь сообщества должна быть видна во всей ее наготе, чтобы наблюдательные глаза могли изучать ее с пользой. Бони знал, что суть человеческих устремлений, добродетели и пороки присущи самым скромным людям. Для Бони, мыслителя и студента, Дух Австралии представлял больший интерес, чем, возможно, мог бы представлять член королевской семьи, поскольку ни один король в истории, проживший более восьмидесяти лет, не обладал силой мистера Гарта, свободой от болезней и чистотой ума, которые гарантировали и то, и другое. И, конечно, человек, облаченный, более того, обремененный налетом помпезности, приличий и власти, представляет меньший интерес, чем мистер Торн с его живым воображением, проницательностью, юмором и приветливостью.


Что касается мистера Уоллеса и его жены, то здесь было проведено исследование противоположностей, раскрывающее одну из величайших человеческих тайн: влечение друг к другу людей, диаметрально противоположных физически и ментально. Бони спросил безмолвные деревья, что такого было в миссис Уоллес, что когда-то было медом для маленькой пчелки, и какие качества в нем пробудили восхищение, возможно, страсть, в груди этой величественной женщины.


Неподвижный, теплый воздух заметно охладил лихорадку, вызванную высокой температурой и искусственным умственным возбуждением, и, пока он шел, не обращая внимания на время и место, детектив рассматривал рыбу, принесенную ему первым забросом сети. Он собрал их по отдельности, чтобы найти среди них один, который мог бы напоминать stingray, отложив каждый, недовольный тем, что экспертиза оказалась безрезультатной.


Леонард Уоллес мог убить Лофтуса, потому что он принадлежал к тому типу людей, чья натура отличается мягкостью и безмятежностью предположительно потухшего вулкана. В характерах доктора Криппена и мистера Уоллеса было много общего.


На мелодраматическое обвинение своей жены Бони не обратил внимания. Такое обвинение, как то, что ее муж убил Лофтуса, казалось видимым выражением простой женской беспричинной злобы, женского желания причинить вред тому, что при других обстоятельствах она стремилась бы защитить.


С другой стороны, за чрезмерно воспаленным воображением мистера Торна стояла причина. Хотя до сих пор не было явного мотива для убийства фермера — кроме случайного прохожего, — у Лофтуса могло быть много веских причин или мотивов совершить собственное исчезновение. Поскольку он был популярным человеком, несомненно, в последние годы процветания у него были деньги, с помощью которых он поддерживал свою популярность. Такой человек страдал бы от нехватки денег, и если бы он смог получить ссуду в Перте, искушение исчезнуть с ней и начать новую жизнь в другом штате вполне могло бы преодолеть любовь к дому. Мужчины совершали вещи и похуже, чем уход от жены, и с меньшими основаниями.


И все же, после того, как все было взвешено на весах фактов, чаши весов были равны. Загадка отсутствия Лофтуса оставалась, и час проходил за часом, и метис все больше погружался в нее. Он повернул назад, когда издалека, с юга, донесся низкий, рокочущий рев ветра в кустарнике, предвещавший сильный бриз, который дул с побережья вглубь страны с регулярностью часов в это время ночи и в это время года. В народе его называли “Олбани Доктор”, потому что сильный прохладный ветер с Олбани-уэй прогонял телесную и душевную усталость, вызванную жарой долгого дня.


Бони находился примерно в четверти мили от Склада, и звук налетающего ветра был похож на рев прибоя, когда ствол белого камедного дерева отразил свет приближающихся фар позади него.


Машина ехала на высокой скорости, шум двигателя заглушался шумом ветра, который внезапно пронесся сквозь кустарник вокруг него и поднял облако пыли над дорогой.


Почему Бони зашел за дерево задолго до того, как водитель машины мог его увидеть, было необъяснимо даже для него самого, за исключением того, что его происхождение по материнской линии побудило к этому поступку, импульсу загнанной, порабощенной женщины, стесняющейся приближающегося незнакомца. Укрывшись от посторонних глаз, он теперь слышал работающий двигатель и громкий звук, который, как он быстро понял, был вызван лопнувшей шиной.


Машина опасно накренилась и, наконец, остановилась прямо напротив наблюдателя. Мужчина вышел и осмотрел шины с помощью фонаря-вспышки.


“Выброс”, - сказал он кому-то, кто все еще находился в закрытой машине.


Первый мужчина отправился за домкратом и инструментами. Вышел второй мужчина, высокий и крупный, одетый в пыльное пальто и мягкую шляпу. Вместе они сняли спущенное колесо и поставили запаску, первый все время ворчал, а здоровяк молчал. У Бони не было сомнений, что здоровяк - это мистер Джелли.


В течение четырех минут замена была произведена, и машина тронулась с места. Бони наблюдал, как задний фонарь быстро уменьшался. Машина повернула налево, на запад, в сторону Мерредина и Перта.


Он задумчиво зашагал дальше, недоумевая, зачем мистеру Джелли понадобилось уезжать из своего дома в такое позднее время. Он все еще размышлял, когда подошел к воротам депо, где его остановил голос снаружи отеля.


“Впусти меня, Лиззи”, - взмолился теперь уже подавленный мистер Уоллес.


Ответа не последовало.


“Привет! Впусти меня, Лиззи, старушка”.


В одной из комнат на втором этаже горел свет. Свет просачивался сквозь опущенные шторы, открывая внушительную фигуру миссис Уоллес, стоявшей на веранде. Ее рука была поднята. Бони увидел, как он качнулся вперед и вниз. Затем раздался грохот фарфоровой посуды на мостовой и испуганный возглас мистера Уоллеса.


Когда лицензиат побежал к воротам, Бони во второй раз за ночь спрятался, на этот раз в глубокой тени забора из гофрированного железа. Не подозревая о его присутствии, Уоллес открыл калитку и почти бегом направился к дому инспектора по кроликам. В ответ на громкий зов появился инспектор Грей с лампой над головой.


“Добрый вечер, мистер Грей”, - вежливо поздоровался Уоллес. “Не могли бы вы одолжить мне свое двуствольное ружье?”


“Извини, Леонард, но пистолет дома у моего сына”.


“Хорошо”. В голосе мистера Уоллеса слышалось разочарование. “Хорошо! Извини, что разбудил тебя. Спокойной ночи!”


Дверь была закрыта. Уоллес удалился в заднюю часть отеля, вероятно, спать в конюшне, а Бони, теперь имея дополнительную пищу для размышлений, медленно побрел в свой номер, размышляя — размышляя о том, как странно, что, когда в полночь у Грея попросили ружье, он не выказал ни малейшего удивления и не проявил достаточного любопытства, чтобы спросить о причине, побудившей его попросить.


OceanofPDF.com


Глава седьмая

В другом мире


ПРЕЖДЕ чем ПРИСТУПИТЬ к своей работе после обрезки, Бони написал комиссару, попросив его сообщить подробности о долгах на ферме Лофтусов и получил ли Джордж Лофтус во время своего последнего визита в Перт дополнительный банковский кредит или какую-либо денежную поддержку от других финансовых концернов. Он также попросил начальника полиции Западной Австралии проинструктировать старшего офицера, дислоцированного в Мерредине, явиться к нему в Берракоппин, как только это будет удобно.


Второе письмо он адресовал своей жене, такой же образованной метисе, как и он сам, которая управляла их окруженным кустарником домом в Баньо, недалеко от Брисбена. Среди прочего он написал:


Этот случай имеет много общего с тем, что привлекло меня в пески Винди. Помня, что по доброте душевной и широте кругозора вы не смогли найти ничего плохого в моих последних действиях в том деле, где я позволил сентиментальности затуманить мое чувство долга, что привело к официальному признанию в неудаче, которое омрачило мой безупречный послужной список, я также помню ваше предостережение о том, что первая и последняя обязанность следователя по расследованию преступлений - выявить виновного преступника.


Я больше не соскользну по этому склону. В Винди прекрасное лицо и понимающий ум опровергли мои суждения и испортили мой величайший триумф. В этом деле тоже есть пара глаз, освещенных понимающим умом, но я буду наблюдать и оберегать от слабостей своего сердца. Ей всего четырнадцать лет, и зовут ее Подсолнух. Я бы хотел, чтобы у нас была дочь-фея.


Да, в этом деле есть большое сходство с делом Винди. Насколько я могу установить, ни на полу библиотеки, ни где-либо еще не было ужасно изуродованного тела. Я уверен, что было совершено убийство; поэтому вы должны понимать, что, как и в случае с Уинди, во-первых, я должен доказать факт убийства, а во-вторых, раскрыть убийцу.


Вы знаете об этом шестом чувстве, которое безошибочно подсказывает мне, что пролилась кровь. Это неопределенное чувство подсказывает мне сейчас. Я верю, что Джордж Лофтус был убит, хотя у меня нет ни малейших доказательств этого. В этом деле есть элементы, представляющие особый интерес. Вполне возможно, что это окажется одним из тех жутких убийств, о которых рассказал лектор в бессмертном эссе Томаса де Квинси “Об убийстве, рассматриваемом как одно из изящных искусств”. Лектор утверждает:


“Люди начинают понимать, что в состав изящного убийства входит нечто большее, чем два болвана, которых нужно убить и быть убитыми — нож, сумочка и темный переулок. Дизайн, джентльмены, группировка, светотень, поэзия, сентиментальность теперь считаются необходимыми для попыток подобного рода ”.


Как верно, дорогая Мари, как совершенно верно! Современные убийцы часто оказываются настоящими художниками по сравнению с дикими и неотесанными практиками первых дней. И как художественная красота веками эволюционировала из грубой грубости, так и из состояния низкого интеллекта, господствовавшего в старой английской силе, известной как "Бегуны с Боу-стрит", развился превосходный гений


Твой всегда любящий муж,


КОСТЛЯВЫЙ


Эти письма он отправил, когда запряг лошадь в телегу и перед тем, как навестить миссис Пул на ленч. Он обнаружил, что его квартирная хозяйка покраснела от гнева.


“Если бы ты встал пораньше, ” рявкнула она старшему из своих маленьких сыновей, “ у миссис Блэк не было бы возможности подоить ее. Ты же знаешь, кто она такая. Если ты не встанешь завтра утром, я оболью тебя холодной водой.


“Чтобы побить эту старую корову, мне пришлось бы встать засветло”, - таково было решительное оправдание мальчика лет двенадцати.


“Ну, тогда вставай в темноте”. Обращаясь к детективу, миссис Пул добавила:


“Уже дважды на этой неделе Том ходил доить корову и находил ее раздетой досуха”.


“Где корова... ночью?”


“В постели. Я полагаю, с этим ее мерзавцем мужем”.


Бони был озадачен. Он сказал:


“Я не знал, что у коров бывают постоянные мужья”.


Очевидно, миссис Пул изо всех сил старалась вернуть себе самообладание.


“Я говорила о миссис Блэк”, - натянуто сказала она.


“О! Я думал, ты говоришь о корове”.


“Так и было”.


Выражение лица Бони по-прежнему выражало недоумение.


Юный Том рассмеялся. “Миссис Блэк - ненастоящая корова”, - объяснил он и получил сильный удар. Настала очередь миссис Пул объяснять.


“Нам негде держать корову на ночь. Мы держим ее связанной, привязанной к мякине, пока не ляжем спать, а затем отпускаем собирать траву и прочее на городских дорогах. Иногда по утрам она рядом, а иногда за милю. Голди всегда ходит через железную дорогу к миссис Блэк. Она кормит Голди сахаром и прочим. И доит ее, прежде чем прогнать. Я знаю это.”


“Вы видели, как она на самом деле доит корову?”


“Нет. Но разве это не очевидно?”


“Где живет эта леди?”


“За холлом”.


“Но рядом с холлом живут другие женщины. Возможно, это одна из них ворует молоко”.


“О! Это точно миссис Блэк. Она отрезала усы своего дедушки, чтобы продать их как конский волос”.


Беззвучно рассмеявшись, Бони вышел к своей лошади и медленно поехал по извилистой дороге, идущей вдоль железной дороги и трубной траншеи. У ворот кроличьей ограды он распряг лошадь и поставил ее на день в конюшню фермы. Затем, взяв с собой лист бумаги и карандаш, он отправился осматривать каждый столб забора между железной дорогой и воротами через Олд-Йорк-роуд.


Наблюдательные и любопытные глаза, если бы таковые имелись, были бы удовлетворены тем, что он осматривал каждый столб, чтобы убедиться, не требует ли он обновления, и что на бумаге он отмечал количество столбов, необходимых на указанном расстоянии.


Однако на самом деле Бони меньше интересовало состояние столбов забора, чем поверхность малоиспользуемой дороги, примыкающей к забору с западной стороны. Если предположить, что Джордж Лофтус шел домой рано утром 2 ноября, то свидетельства его кончины могли лежать на этой дорожке или рядом с ней, несмотря на то, что шел дождь и что нынешняя дата, 17 ноября, отмечала, что прошло пятнадцать дней.


Детектив из Буша знал и оценил один важный факт, касающийся менталитета австралийского черного следопыта. Будучи врожденным фаталистом, абориген слишком быстро сдается. Убедите его, что следы можно найти, и гордость за свое чудесное зрение побудит его искать их и идти по ним более уверенно, чем ищейку. Но следопыт, которого привезли из Мерредина, расположенного в двадцати с лишним милях к западу, 4 ноября, когда стало окончательно ясно, что Лофтус пропал, знал, что ночью 2 ноября вплоть до рассвета 3 ноября шел дождь. И, судя по условиям поиска на земле, даже его глаза не увидели бы следов, размытых дождем. Как только идея о том, что следов видно не будет, прочно закрепилась в его сознании, посторонние темы, имеющие большее значение и представляющие интерес, заняли его мысли и затуманили зрение. Зная, что следов нет, он и не подумал бы искать предметы, которые для белого человека стали бы важными уликами.


Там, где чистокровные принимали поражение без усилий, белый человек ничего не принимал за факт, пока это не было доказано. От своего белого отца Бони унаследовал драгоценный дар разума, а от матери - не менее драгоценный дар терпения. Разум и терпение, развитые неугасимой страстью к знаниям, породили в этом метисе силу добра, редко встречающуюся среди белых рас и почти никогда - среди черных.


Пока он медленно шел по дороге, он жил в другом мире, сильно отличающемся от того, который известен ненаучному белому человеку. Он спустился, или, возможно, следует сказать, он поднялся в мир насекомых. Он видел бесчисленное количество муравьев, принадлежащих к дюжине видов. Свирепый бульдог длиной в полтора дюйма, чье зрение было экстраординарным, драчливость при его приближении была невероятно отважной, а укус ядовитым; спешащий красный муравей длиной в полдюйма, прокладывающий протоптанные дороги в траве от гнезда к кладовой, представленный тушкой какого-то мелкого животного; крошечные черные муравьи, размером немногим больше сахарной крупинки, которые роились вдоль определенных дорог, взбирались по стволам многих деревьев и забирались на ветки, лихорадочно собирая мед с соцветий, ненамного превышающих их самих; более крупные черные муравьи, длинноногие, медлительные в действиях, которые использовали нагретые солнцем камни для высиживания яиц; и крошечный коричневый собрат размером с сырного клеща, беззаботно живущий среди этой обширной популяции относительных гигантов.


Он видел, как серо-черные медовые муравьи стаскивали в неприметные норы свои запасы меда, который они запихивали в рот муравьям-запасникам в их пещерах глубоко под землей, запихивали их так, что их тела раздувались до размера горошины, прозрачная кожица делала их похожими на капли меда, живые капли меда, неспособные двигаться, слишком огромные, чтобы пройти по муравьиным коридорам, если бы они могли, живущие только для того, чтобы отрыгивать свои запасы зимой.


Повсюду он видел свидетельства колоссального труда обитателя мира, превосходящего даже мир насекомых, термитов, живущих в вечной темноте, без зрения, без надежды, подавляющее большинство бесполых, без индивидуальной цели, преданных исключительно нескончаемому труду, управляемых необъяснимой силой, исходящей из какого-то необъяснимого центра, существ, живущих коммунистическим идеалом так, как никогда не могла надеяться раса супермарксистов.


Какое отношение детектив имеет к муравьям? Какое отношение муравьи имеют к преступлению? Они наказывают за преступление только одним способом — смертью. Термит даже не убивает насильственно. Из центра исходит приказ о том, что преступник должен умереть, и ни одна единица огромного населения не разрешает приговоренным есть, и очень быстро сам обреченный оказывается съеденным, когда этого требует смерть. Муравьи не раз предлагали Бони ценные идеи; не раз они давали ему очень ценную подсказку.


Кое-где из-за того, что дождь не успел размокнуть, образовались переполненные лужи, а из-за того, что склон земли падал на восток, потоки воды собрали веточки и пожухлую траву в маленькие, похожие на бобровые, плотины у сетки забора. Накопление этого мусора не осталось незамеченным термитами, которые поднимаются из-под земли и, работая изнутри, покрывают объект, на который они нападают, цементом, состоящим из песка и соков их тела. Бони тоже не обошел вниманием этот мусор, большая часть которого теперь выглядела как толстые канаты из ржавой проволоки. Он разрушил тщательную работу термитов по поддержанию их любимой темноты, разбросав весь этот мусор в пух и прах, обеспечив прожорливых муравьев вкусной мякотью цвета замазки.


Таким образом он обнаружил маленькую записную книжку, обложки и внешние листья которой были съедены термитами, записную книжку, которая была окружена мусором и скрыта от глаз черного следопыта, когда дождь прибил ее к забору. На нескольких оставшихся листах были записи, сделанные, без сомнения, Джорджем Лофтусом, когда он в последний раз был в Перте.


Это было неопровержимым доказательством того, что Джордж Лофтус не был убит — на том месте, где была найдена его разбитая и брошенная машина.


Человеческую неудовлетворенность называли божественной, несомненно, в те далекие времена, когда это слово было применимо к любви и женщине. Сродни беспокойству, неудовлетворенность оказывает такое же воздействие на человека, поскольку мужчины и женщины, вечно недовольные условиями своей жизни, как правило, имеют плохое телосложение.


Теперь сержант Уэстбери, старший офицер полиции, дислоцированный в Мерредине, был полностью доволен своей женой, семьей из трех мальчиков, своим официальным положением и состоянием своего банковского счета; и, как следствие, он был краснолицым, дородным и щедро одаренным плотью.


Он приехал в Барракоппин товарным поездом в 10 утра, разыскал инспектора Грея и убедил его отвезти его на своем грузовике, чтобы допросить Бони. Эти двое мужчин были больше, чем просто знакомыми, поскольку их жены приходились кузинами.


“Эта птица-полукровка. Он что, шутник?” - спросил инспектор Грей.


“Я так и думал, я так и думал”, - ответил сержант резким голосом, который абсурдно противоречил выражению доброжелательности на лице. Маленькие мерцающие глазки казались точками голубовато-стального света, настолько плотно были опущены сморщенные веки. Он говорил как человек, для которого болтовня - неизбежное зло.


“На днях получил письмо. Написал сам комиссар. Просит оказывать Д.И. Бонапарту всяческую помощь. Передает это ему. Думаю, комиссар сошел с ума. Два дня назад приезжает Мейсон. Вы знаете, Д.С. Мейсон. Я спросил: ‘Что за идея?’ Он спросил: ‘Какая идея?’ Я спросил: ‘Кто этот черный на работе?’ Он сказал: ‘Тише! Я это запишу"... Фред — нет, он не шутник. ”


“Кажется образованным”, - заявил Грей.


“Был бы. Должен быть ". Мейсон говорит "университет". В наших университетах, знаете ли, нет социальной или цветовой планки. Мы не так уж сильно отстали от времени ”.


“Он сказал мне, что потерпел неудачу только в одном деле”.


Сержант Уэстбери тяжело повернулся лицом к собеседнику.


“Прикалываешься, прикалываешься”, - фыркнул он. “Д.С. Мейсон — хороший человек, Мейсон — говорит, что Бонапарт никогда не проигрывал. На востоке начальники думают, что солнце светит ему прямо в сапоги. Мейсон дружит с Мьюром, а Мьюр говорит, что черный в сто раз умнее его. И Мьюр не простофиля, поверь мне.


“Но если он такой умный, почему мы ничего не слышали о нем в газетах?”


“Удивительно, что мы не услышали об этой чертовой дороге в газетах. Он слишком умен, чтобы его имя попало в газеты. Преступный мир его не знает. Никогда о нем не слышал. Никогда не видел его в роли детектива. Не мечтай, что настоящий мужчина, который их ловит, - это не Д., который приглашает их на небольшую прогулку. Шутка! Нет, с ним не шутят.”


Они застали Бони за работой на заборе на полпути между железной дорогой и Олд-Йорк-роуд, и после того, как сержант Уэстбери неэлегантно вылез из грузовика, он повернулся к Бони лицом и с трудом удержался от приветствия.


“Инструкции штаба о явке, сэр”, - отрывисто бросил он. “Приказано не отдавать честь”.


“Хорошо! Это избавляет меня от необходимости просить вас не делать этого. Величайшая трагедия жизни - в ее краткости, а занятые люди не могут терять время”. Бони улыбался. Он пожал руку сержанту. “Многие люди принимают меня за старшего полицейского, самым настойчивым из которых является глава моего штата. Я сожалею, что заставил вас проделать такой долгий путь из Мерредина, но есть работа, которую я хотел бы выполнить.”


“Хорошо, все в порядке. Никаких проблем. С удовольствием, сэр.


“Ах! Я рад, что ты не забыл называть меня Костлявой.


“Извини, си-Бони”, - сказал сержант с багровым лицом.


“Все в порядке, сержант. Когда-то я знал миллионера, который яростно возражал против того, чтобы его называли сэром или даже мистером. Он мне очень нравился. Он был таким освежающе демократичным. У вас есть какие-нибудь новости о Джордже Лофтусе?”


“Нет”.


“Сообщил ли ваш шеф какие-либо подробности о финансовом положении пропавшего человека?”


Сержант возился с карманом. Он тяжело дышал.


“Все подробности изложены в этом документе”, - сказал он.


Целую минуту Бони изучал меморандум. Там было примечание, в котором говорилось, что Сельскохозяйственный банк платил только по одобренным чекам, поскольку кредит был предоставлен заемными деньгами. Но самым важным заявлением было то, что сделал управляющий Банком Нового Южного Уэльса. Кредит Лофтуса на этом счете 30 октября составлял сто семьдесят три фунта, а 1 ноября Лофтус снял сто фунтов казначейскими банкнотами достоинством в один фунт.


“Таким образом, вполне вероятно, что у Лофтуса была при себе крупная сумма денег, когда он прибыл в Барракоппин”, - задумчиво произнес Бони.


“Похоже на то, похоже на то”, - согласился сержант.


“Вы знали Лофтуса?”


“Нет, никогда не припоминаю, чтобы мы его видели”.


“Вы были с черным следопытом, когда его привезли сюда?”


“Да”.


“Как он работал?”


“Хорошо! Хороший человек. Умный”.


“Он ехал прямо по этой дороге?”


“Да, и все о Йорк-роуд вон там”.


“Должно быть, он был наполовину слеп”.


“Не он”, - возразил сержант. “Если вы что-то нашли, вам повезло. Я здесь тоже посмотрел”.


“Превосходно”, - вкрадчиво сказал Бони, в его глазах мелькнуло веселье. “Обратите внимание на эту часть проезжей части. Вы, конечно, можете видеть, что в течение последнего часа его пересекла сороконожка среднего размера.”


“Быть повешенным, если смогу; быть повешенным, если смогу”.


Сержант Уэстбери наклонился, упершись руками в колени. Его лицо все еще было багровым. Его честность восхитила детектива.


“Посмотри повнимательнее”, - настаивал Бони. “Смотри! Вон там, вдоль этой упавшей ветки”.


“Я не вижу никаких следов, никаких следов”.


“И я тоже, потому что их нет”.


Сержант встал, как чертик из табакерки.


“Но вы сказали...”


“Я не делал определенного заявления, но попросил вас осмотреть набор следов, которых не существует. Вы признали, что не могли видеть следов, в то время как другой человек, зная мою подготовку, сказал бы, что мог. Вы мне нравитесь за это. Я помогу вам в вашей карьере, если это возможно. Теперь я чувствую, что могу полностью положиться на ваше молчание относительно моей личности и официального положения. А теперь, пожалуйста, скажите мне, что вы думаете об этом деле.”


Меррединец довольно ухмыльнулся.


“На первый взгляд, ” сказал он, “ Лофтус исчез намеренно. Почему он снял сто фунтов мелкими купюрами непосредственно перед отъездом из Перта? Я беру деньги из банка перед поездкой в Перт, и если бы у другого человека был счет в Перте, он бы снял деньги, как только добрался туда, а не перед самым отъездом.”


“Вы верите в интуицию?” Поинтересовался Бони.


“Я? Нет, но моя жена знает. У нее срабатывает интуиция каждый раз, когда я захожу в паб”.


“Очевидно, ваша жена - знающая женщина. Бывают моменты, когда я позволяю себе поддаться влиянию шестого чувства, широко известного как интуиция. Я уверен, хотя у меня нет ни малейших доказательств, что Джордж Лофтус был убит. Где-то в радиусе пяти миль лежит тело пропавшего фермера, и у меня нет никаких сомнений в том, что я его найду. Еще никогда не было идеального преступления, потому что еще никогда не развивался идеальный преступник, хотя каждый из них считает себя блестящим исключением.


“Вы почти можете видеть разбитую машину Лофтуса там, у железной дороги. Я знаю, что он вышел из машины в гневном настроении, что он выбросил из нее остатки почти сгоревшей сигары. Я знаю, что он шел от машины вдоль этого забора и что он вспомнил, что у него есть свежая сигара, когда подошел к высокому буравчику прямо там. У этого дерева он ее закурил. Я также зажег там сигару и быстро выкурил ее, пока шел через ворота олд-Йорк-роуд, и в тридцати семи ярдах от того места, где я выбросил свой окурок, я нашел окурок, выброшенный Лофтусом. Таким образом, я знаю, что Лофтус добрался до олд-Йорк-роуд. Не кажется ли вам теперь маловероятным, что Джордж Лофтус планировал разбить свою машину на трубопроводе, а затем пройти целую милю, чтобы подобрать другую на Йорк-роуд и скрыться?”


“Возможно, он планировал оставить свою машину на олд-Йорк-роуд, и крушение ее на трубопроводе было несчастным случаем”.


“Безусловно, поломка его машины была несчастным случаем. Он не планировал разбивать свою машину, иначе он не согласился бы взять Уоллеса в качестве пассажира. Спор между ними начался только после того, как они прошли мимо гаража.”


“Но Уоллес мог участвовать в игре”, - настаивал сержант.


“Ваши рассуждения логичны”, - признал Бони. “И все же, почему Лофтус был в такой ярости?” Гневом он, несомненно, управлял. Расстояние, на которое он швырнул две пустые пивные бутылки, два сигарных окурка, и тот факт, что он использовал пять спичек, чтобы прикурить вторую сигару от этого буравчика, доказывает это, поскольку разгневанные люди гораздо более энергичны, чем спокойные. На самом деле он был так зол, что, закуривая вторую сигару, не заметил, как его блокнот упал на землю.


“Да, несомненно, он был зол. Перед нами встал вопрос: почему он был зол, находясь в состоянии алкогольного опьянения? Мы отвечаем: Потому что он случайно разбил свою машину, и ему предстояла двухмильная прогулка посреди ночи под дождем, и к этому добавилось определенное знание того, что он был дураком, не свернув за угол гаража, и таким образом избежал всех своих неприятностей. Если бы он планировал свое исчезновение, то снял бы все деньги со своего банковского счета, и в его планы не входило бы разбивать свою машину и идти пешком две мили по направлению к своему дому.”


Сержант Уэстбери был очарован. Тем не менее, он продолжал возражать.


“Но почему он снял эти деньги, когда это сделал?” он спросил.


“Это еще предстоит выяснить, сержант. Мы будем действовать медленно. Никогда не торопите время главного детектива. Первым шагом, который мы сделали, было окончательное решение, намеренно ли Лофтус исчез, был ли он убит или похищен.”


“Вы упомянули блокнот; записную книжку”.


“Я сделал. Я нашел его у забора напротив того дерева, где Лофтус остановился, чтобы раскурить свою вторую сигару, и израсходовал при этом пять спичек. Я нашел использованные спички и записную книжку, зарытые в кучу залитого водой мусора. Смотрите, вот книга, которую почти съели белые муравьи, а здесь, в этих тонких щепочках белого дерева, у нас остались муравьи от пяти целых спичек.”


“В записной книжке есть что-нибудь важное?”


“Доказательство того, что он принадлежал Лофтусу и что он владел им, когда был в Перте. Как я только что сказал, первый шаг в этом действительно интересном деле завершен. Теперь, пожалуйста, запомните несколько инструкций ”.


“Хорошо. Все готово”.


“Мне нужны все подробности о миссис Лофтус и некоем Лэндоне, который работает на ферме Лофтусов. Их прошлое, их привычки и, по возможности, их пороки и добродетели. Фактически, вы можете собрать о них все, что сможете, и я полагаюсь на вас в том, что ваши запросы не вызовут ни комментариев, ни подозрений.”


“Я буду осторожен. Но ты же не собираешься обвинять их в убийстве, правда?”


“Конечно, нет. И, пожалуйста, выясните в Банке Нового Южного Уэльса, были ли банкноты, выплаченные Лофтусу первого ноября, старыми, частично загрязненными или новыми. Это все ”.


Бони улыбнулся дородному сержанту, и сержант Уэстбери улыбнулся ему в ответ глазами, которые были похожи на стальные булавочные головки в центре завинченных век. Прежде чем повернуться к грузовику, он сказал:


“Очень хорошо. Да, очень хорошо. Хорошего дня; хорошего дня!”


OceanofPDF.com


Глава восьмая

Танец


ПО приглашению миссис Грей Бони решила посетить танцы, которые проходили в Burracoppin Hall вечером 20 ноября.


Соответственно, он тщательно оделся в одежду, присланную из Перта, и около девяти часов покинул Склад в компании мистера и миссис Грей.


В этот зал из города и близлежащих ферм пришли красивые женщины и сильные, хорошо сложенные мужчины, уровень телосложения А-1, редко встречающийся в старых странах и австралийских городах. Из фермерских районов и обширных зарослей кустарника за их пределами в 1914 году возникла та Австралийская армия, физическое совершенство которой вызвало восхищение Европы.


В зале они обнаружили почти семьдесят человек, ожидающих, когда ведущий объявит первый танец вечера. Электрический свет смягчался гирляндами из цветной бумаги, развешанными под лампами. Им занимались ярко одетые женщины и хорошо вымытые мужчины в костюмах для отдыха. У двери люди разделились, как будто руководствуясь установленным соглашением, женщины заняли длинные скамьи у одной стены, а мужчины заняли свои места у противоположной стены. Возле двери стояла группа одиноких мужчин.


Бони часто наблюдал это разделение полов в небольших городах Содружества, начиная рассматривать его как аспект психологии белого человека, которому не было адекватного объяснения. Для него, стороннего наблюдателя, эта сегрегация по признаку пола, гораздо более выраженная, чем в городах, была неразрешимой загадкой.


В его обостренных чувствах чувствовалось скрытое возбуждение. Приятное предвкушение светилось на каждом лице. Участники струнного оркестра, без пиджаков и жилетов, начали настраивать свои инструменты. Из-за сцены донесся звон посуды, и когда Мик Лэндон спрыгнул с пола на сцену, трепет предвкушения стал всеобщим.


“Дамы и джентльмены, ” сказал он четким голосом, “ комитет попросил меня выразить их удовлетворение по поводу большого числа тех, кто пришел так рано. Как вы знаете, эти танцы проводятся в пользу миссис Лофтус, которая испытывает финансовые затруднения из-за странного исчезновения мистера Лофтуса. Дело в том, что, пока не будет известно, что стало с мистером Лофтусом, его финансовые дела не могут быть урегулированы. Поэтому будем надеяться, что его исчезновение вскоре прояснится. Когда приедет миссис Лофтус, давайте устроим ей радушный прием, учитывая, насколько она популярна.”


“Ухо, ухо!” - кто-то зааплодировал, в то время как собравшиеся выразили одобрение громкими хлопками в ладоши.


Осознавая свое положение, Лэндон поднял руки, привлекая внимание.


“Тогда начнем вечер с фокстрота”, - крикнул он.


Оркестр заиграл разухабистую мелодию. Мужчины и женщины потянулись друг к другу на танцполе, женщины не ждали приглашения или сопровождения. Очевидно, о партнерстве договорились еще до того, как они вошли в зал.


Без пиджака или жилета, в синих подтяжках, ярко выделяющихся на фоне белой рубашки, Мик Лэндон был похож на клерка на отапливаемом складе или биржевого маклера, вскапывающего свой огород. Он был идеально сложен. Свет, играющий на его светлых вьющихся волосах, подчеркивал, что его лицо действительно красивое. Как только танец начался, он заключил в объятия молодую леди, которая не пыталась скрыть своего удовольствия, и повел ее по танцполу, в то время как его странно неподвижные голубые глаза властно смотрели на нее сверху вниз. Пятьдесят пар женских глаз следили за каждым его движением; даже те танцующие женщины смотрели на него, когда он оказывался в поле их зрения, смотрели на него, прищурившись, их сердца трепетали от зависти к его партнерше.


Бони решил, что женщин и девушек винить нельзя. Вид такого мужчины мог, по понятным причинам, пробудить эмоции в сердце любой женщины. Он был доминирующим, хозяином в этом деле. Мик Лэндон мог бы подняться высоко — сразу после того, как сексуальное влияние женщин пошло на убыль и уступило место достойным амбициям.


Наблюдая за толпой с поглощенным интересом, Бони заметил Люси Джелли, со спокойными глазами, собранную и освежающе невозмутимую в подходящем платье из белого муслина. Она танцевала с молодым человеком примерно ее возраста, чьи глаза светились гордостью, а тщательно причесанные волосы блестели от масла. Мистер Торн прыгал с женщиной, такой же толстой, как он сам. Она, решил Бони, должно быть, его жена, потому что он старательно воздерживался от того, чтобы дыхнуть пивом в ее красное лицо. Активный мужчина средних лет, которого Бони знал как Заклинателя змей, оказался достойным партнером spritely Sunflower Jelly, а Дух Австралии танцевал с юношеской грацией с маленькой женщиной лет сорока, которая на самом деле выглядела не старше девятнадцати.


“Вы работаете в отделе кроликов?” - спросил крепкий шотландец ростом шесть футов. Это была скорее констатация факта, чем вопрос. Бони признал это. “Рад видеть вас здесь. Хорошая компания. Многих знаешь?”


“Да, несколько. Вот мистер Торн. И тот крупный мужчина, которого, как я слышал, называют Духом Австралии. Это факт, что ему больше восьмидесяти лет?”


“Должно быть. Я работаю здесь десять лет, а он ни на день не выглядит старше, чем когда я приехал. Несколько старых личностей клянутся, что ему, должно быть, ближе к девяноста, чем к восьмидесяти ”.


Когда Бони заговорил в следующий раз, он сказал:


“Я вижу мисс Джелли и мисс Подсолнух, но не мистера Джелли. Разве он не танцует?”


“Нет, его здесь нет”, - ответил шотландец без акцента. Если бы Бони был соотечественником, ни один англичанин не понял бы его. “Он странный человек, Джелли. Каждый раз, когда я думаю о нем, я вспоминаю доктора Джекила из книги. Его уход, даже не сказав людям, куда он направляется и почему, очень странный. ’Конечно, это могла быть женщина. Он вдовец, ты же знаешь. Некоторые мужчины такие.


“И все же мистер Джелли не произвел на меня впечатления человека такого сорта”.


“На самом деле он тоже не производит на меня такого впечатления. Но почему он уходит? Иногда он уезжает на три-четыре недели, а иногда всего на несколько дней, было бы не так уж плохо, если бы он сказал, что уезжает и когда вернется. Но никто никогда не видит, как он уходит, и не знает, что он уходит, даже его дочь, которая до смерти переживает из-за этого. В каком-то смысле это немного запутанно. ”


“Кто работает на ферме в эти периоды отсутствия?”


“Старина Миддлтон продолжает, Он работает на Джелли. Что ж, я участвую в следующих танцах. Увидимся после ”.


Когда танцы были в самом разгаре, Бони увидел, что миссис Грей пытается привлечь его внимание, и после долгих ловких маневров встал на ее сторону. Миссис Грей была одной из тех женщин, чьи души оставались незапятнанными румянами социальных амбиций и помадой снобизма.


“Ты разве не танцуешь?” спросила она, когда Бони сел между ней и ее мужем.


“Да, мадам, но мне нечасто выпадает такая возможность”, - серьезно сказал он ей, воздержавшись добавить, что среднестатистическая белая женщина стесняется принять его. “Могу ли я иметь удовольствие быть вашим партнером?”


“Я бы согласилась, если бы могла потанцевать”, - сказала она, откровенно рассматривая его. “Если вы хотите с ними познакомиться, я уверена, что здесь есть одна или две женщины, которые были бы рады, если бы вы пригласили их”.


“Спасибо! Это предложение я с радостью приму. Но прежде чем вы будете так любезны меня представить, я собираюсь собраться с духом и попросить мисс Люси Джелли оказать мне услугу. Я уже был представлен ей. Позвольте мне пойти к ней сейчас, пока мое мужество не иссякло у меня между пальцев.


Когда он встал, поклонился и направился к Люси Джелли, которая в то время сидела с Подсолнухом дальше вдоль стены, миссис Грей сказала своему мужу:


“Он работает на вас не потому, что вынужден. Что стоит за тем, что вы его натравливаете?”


Инспектор Грей улыбнулся ей и подмигнул одним глазом. Медленно, отчетливо и выразительно он сказал ей:


“Выясни”.


“Хорошо. Я выясню. Ты никогда мне ничего не рассказываешь”.


Стоя перед Люси Джелли, Бони говорил:


“Я надеюсь, вы помните меня. Могу я пригласить вас на следующий танец — вальс, я полагаю?”


Он видел, как сомнение затуманило ее ясные карие глаза, знал, что она откажется, прежде чем произнесет оправдание, которое так трудно придумать. Он даже уловил ее недовольство необходимостью оправдываться.


“Прошу прощения, но я приглашен на следующий танец”.


Бони улыбнулся своему разочарованию, сказав:


“Я тоже сожалею”.


Он уже отворачивался, когда голос Подсолнуха остановил его.


“Вы могли бы, по крайней мере, спросить меня, мистер Бони. Я не стану лгать”, - мягко сказала она.


“Дульси, как ты смеешь!” - воскликнула старшая сестра с пунцовым лицом.


“Я буду очарован”, - объявил Бони, предлагая руку, когда оркестр заиграл ”Голубой Дунай".


Голова Подсолнуха склонилась к плечу Бони. Позволив ему держать ее в одобренном стиле, они скользнули прочь среди толпящихся пар, и он, глядя сверху вниз на ее золотистые волосы, был в восторге от их чистого великолепия. Она была прирожденной танцовщицей. Музыка и поэзия жили в ее душе. Посмотрев на него снизу вверх, без всякой софистики в своих голубовато-серых, прищуренных глазах, она сказала ему почти шепотом:


“Ты чудесно танцуешь. Ты учился в "корробориз”?"


“Нет. Я научился танцевать в Брисбене, когда пошел в среднюю школу”.


“И они научили тебя ораторскому искусству, хорошим манерам и всему такому?”


“Нет. Я приложил немало усилий, чтобы научиться сам. Кто научил тебя так красиво танцевать?”


“Сестренка сделала”, - серьезно сказала горничная, прежде чем погрузиться в экстатическое молчание, которое отчасти было комплиментом в его адрес. Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила снова.


“Ты должен простить Люси за эту ложь, потому что она так беспокоится об отце”, - мягко сказала Подсолнух. “Видите ли, на днях утром мы обнаружили, что он уехал, и он никогда не говорит нам, что уезжает и когда рассчитывает вернуться домой. Дела у него идут не так уж плохо, но когда он возвращается, то приносит с собой крепкие напитки и запирается в своей комнате на несколько дней.”


“Вы действительно не знаете, куда он ходит и зачем?” Спросил Бони.


Подсолнух выразительно покачала головой. Странное поведение ее отца было тяжелым облаком, закрывшим солнце ее жизни. Музыка смолкла. Они стояли почти в центре зала, ожидая возможного выхода на бис. Люди начали хлопать в ладоши. Маленький Подсолнух наконец сказал:


“Нет, мы ничего не знаем об отце. Если бы мы знали, это было бы не так уж плохо, не так ли? Возможно, вы смогли бы выяснить. Вы полицейский, не так ли?”


Пораженный тем, что его личность была известна этой бесхитростной молодой леди, Бони едва ли заметил, что заиграл оркестр и танцоры начали ритмично раскачиваться в такт шагам. Подсолнух, ничуть не смущенная, поскольку не осознавала, какой шок она ему нанесла, схватила его за руку прежде, чем он отреагировал на музыку.


“Так вы знаете, что я детектив?” мягко спросил он, в его глазах было выражение насмешливого интереса.


“Да, мы знали о тебе с тех пор, как ты появился на нашей ферме. Ты ведь не сердишься, правда?”


“Я не могу сердиться на вас, мисс Подсолнух, но как вы узнали?”


“Эрик рассказал нам, когда вы были с отцом в его комнате той ночью. Он сказал, что мы должны сохранить это в секрете”.


“Ах! И как он узнал?”


Подсолнух весело рассмеялась, ее настроение улучшилось, когда она наконец увидела искорки смеха в его голубых глазах, от которых, как она знала, она ничего не могла утаить.


“Угадай”, - поддразнивающе скомандовала она.


“Слышал ли Эрик, как я разговаривала во сне?”


“Нет, угадай еще раз”.


“Я сдаюсь”, - объявил Бони. “Рассказывай скорее, пока я не упал в обморок от любопытства”.


“Хорошо. Эрик сказал, что подобрал на складе письмо, адресованное инспектору Грею. Он показал его нам в тот вечер, когда вы пришли с ним. Конечно, мы были в восторге, но Люси сказала, что с нашей стороны было неправильно читать письмо, которое нам не принадлежало. Она заставила Эрика бросить его в огонь на кухне и взяла с него и меня обещание никому не рассказывать. У нас тоже нет.”


“Даже твой отец?”


“Нет. Даже отец”.


Они обошли полированный пол, прежде чем она заговорила снова, сказав:


“Знаете, вы не похожи на детектива. Вы выглядите слишком добрым. Не таким, как двое из тех, кого я видел здесь до встречи с вами. Они были крупными, суровыми мужчинами с яростными глазами, от которых бросает в дрожь. Даже когда ты злишься, ты не выглядишь так, как они смотрят на людей ”.


“Я не суров. И я не сержусь. Я удивлен, что вы знаете, что я детектив, вот и все. Я думал, что только мистер Грей знает. Поскольку вы с Эриком пообещали мисс Люси ничего не рассказывать, пообещаете ли вы и мне ничего не рассказывать?


“Конечно”, - сказала Подсолнух, как будто она была мастером в искусстве хранить секреты. И затем: “Вы думаете, бедный мистер Лофтус сбежал от миссис Лофтус?”


“Зачем ему это? Почему вы задаете этот вопрос?”


“Ну, вы здесь, чтобы это выяснить, не так ли? И потому, что на месте мистера Лофтуса я бы сбежал от нее. Я ненавижу эту женщину ”.


“Дорогой, дорогой! Неужели ты не можешь ненавидеть?”


“Я все равно ее ненавижу. Я не могу сказать тебе точно, почему. Ты думаешь, он от нее сбежал?”


Во второй раз уклониться от ответа было невозможно. Бони был откровенен.


“Я не могу этого выяснить”, - сказал он.


“Ты останешься, пока не сделаешь этого?”


“Весьма вероятно”.


Вскоре она сказала: “Не могли бы вы как-нибудь приехать к нам на ферму и рассказать мне все о корробориях блэкфеллоузов? Я хотел бы услышать истории о них, и, возможно, ты смог бы узнать об отце. Ты бы попытался?”


“Да, если твоя сестра захочет, чтобы я это сделал”, - ответил Бони, наблюдая за быстро меняющимся выражением ее лица. “Мы должны положиться на нее, ты же знаешь. Она старшая. Возможно, ей не понравится, что я пытаюсь это выяснить.”


“О, я думаю, она бы так и сделала. Отец заставляет ее так волноваться”.


“Очень хорошо. Я расскажу ей об этом позже”.


Музыка закончилась. Танцоры остановились. Было много смеха, пока люди благодарили друг друга, после чего последовало общее движение к местам.


“Не пригласите ли вы меня еще раз потанцевать, мистер Бони?” Спросила Подсолнух, не пытаясь скрыть своего беспокойства, чтобы он не забыл.


“Мне доставит огромное удовольствие задать этот вопрос, и не один, а несколько раз. Позвольте мне отвести вас обратно к вашей сестре, которая сейчас разговаривает с...”


У главного входа внезапно поднялась суматоха. Группа мужчин, которые, казалось, были словно приклеены к этой части зала и, казалось, довольствовались простым наблюдением — и критикой, — вызвала одобрительные возгласы, подхваченные танцорами. Они свернули в переулок, и в этом переулке мелькнула розовая искорка, которая превратилась в женское платье. Владелец костюма прошел по дорожке и остановился в самом дальнем ее конце, пока толпа приветствовала его криками и аплодисментами.


Бони увидел поразительно красивую женщину, в которой, как он правильно догадался, была миссис Лофтус. Насколько он знал, ей было двадцать девять лет. Она была одета в платье из розового крепдешина, которое, казалось, странным образом контрастировало с ее предполагаемыми финансовыми трудностями, которые частично должны были облегчить эти танцы. При росте чуть выше среднего ее платье идеально подчеркивало хорошо сложенную гибкую фигуру. Ее лицо раскраснелось, а в глазах — как ему показалось, темно-карих — отражался свет. Выражение ее лица выражало напряженную тревогу, все это создавало впечатление полного удовольствия от того, что она здесь, и сомнения в праве собственности на это, когда ее муж так странно пропал.


Оркестр заиграл “For she's a jolly good fellow”, и толпа взревела, когда Мик Лэндон галантно проводил почетную гостью до сцены в конце зала, где он отошел в сторону, оставив женщину одну принимать приветствие.


Это было сказано спонтанно, и, поскольку восхищение Бони прекрасным пробудилось, он внес свою лепту в общий шум. В то время как почти любая женщина расплакалась бы от всего сердца, эта женщина улыбалась со спокойствием королевы. А затем проницательный взгляд Бони проник глубоко за улыбающееся лицо, и он увидел женщину с железной волей, уверенную в себе, эгоистичную и чувственную. Его первое впечатление быстро изменилось. Красота черт и форм была омрачена в глазах поклонника красоты слишком сильной волей, слишком умело контролируемым самообладанием, слишком умным, слишком расчетливым умом.


Пение стихло. Хлопки в ладоши прекратились. Миссис Лофтус сказала с очаровательной простотой:


“Вы все очень добры ко мне. Я благодарю вас от всего сердца”.


Снова хлопки и одобрительные возгласы. Бони удивился, увидев, насколько популярной на самом деле была миссис Лофтус. Вперед вышел Мик Лэндон с пакетом сахара в руках. Он кричал, чтобы добиться полной тишины.


“Дамы и господа! Дамы и господа! В этой сумке входные билеты. Я надеюсь, что все их обладатели написали на них свои имена, потому что билет, который миссис Лофтус сейчас достанет из сумки, даст владельцу право на честь первого танца с ней. Если владелец билета не может танцевать, он может назначить джентльмена, который может, и если леди выпадет честь, она может назвать любого джентльмена по своему выбору. Теперь, миссис Лофтус, пожалуйста, вытягивайте.


Наблюдая со своим неизменным интересом к людям, Бони заметил, что, когда она опускала руку, украшенную кольцом, в сумку, она смотрела не на нее, а в глаза мужчине, который держал ее открытой. Когда она взяла билет, ведущий бросил сумку в конец сцены, а затем вежливо взял у нее билет. Повисло напряженное ожидание. Лэндон старательно медленно поднял глаза, держа в уме это имя, выдержал паузу ровно на пять секунд, а затем крикнул:


“Мистер Гарт!”


Снова раздались радостные возгласы, перекрываемые криками мужчин:


“Старый добрый Джон! Дух Австралии!”


Оркестр заиграл фокстрот. Раскатистый голос Гата перекрыл общий гам.


“Я беру билет в Tatt's”, - прорычал он, пробираясь сквозь толпу, которая теперь заполнила зал, к ожидающей женщине, которая скрыла свое разочарование за смеющимся лицом. Дух Австралии был одет в темно-синий костюм. Его осанка, его лицо кричали о лжи относительно его возраста. Возвышаясь над миссис Лофтус, его учтивый поклон и манера, с которой он предложил ей руку, также кричали о лжи о его дикой, грубой жизни на золотых приисках и фермах.


Бони собирался предложить маленькому Подсолнуху еще один танец, когда подошла миссис Грей и выразила желание представить его другу. Он с улыбкой последовал за ней, но не раньше, чем поздоровался с Подсолнухом и увидел выражение сожаления в ее больших мягких глазах.


Он был представлен матроне, принадлежащей к тому типу, который известен как “фонтанирующая”, но ни на йоту не смутился и не смутился. Она танцевала довольно хорошо, и, хотя его мысли были заняты миссис Лофтус, в конце концов она призналась миссис Грей, что он “совершенно очаровательный мужчина, знаете ли, несмотря на то, что, к сожалению, он чернокожий, моя дорогая”.


Только после ужина, на котором за девочками Джелли присутствовали двое молодых людей, оба из которых явно стремились завоевать расположение старшего, Бони нашел возможность подойти к ним.


“Я надеялся, что теперь ты, возможно, найдешь пустое место в своей танцевальной карточке”, - учтиво сказал он Люси. “Я вовремя, чтобы попросить об этом вальсе?”


Без улыбки девушка пристально смотрела на него, пока он почтительно склонялся над ней. Ее глаза изучали его лицо, удерживали его взгляд твердым взглядом человека, который хотел бы довериться ему, но колеблется. Решение поступить так было принято внезапно. Тем не менее, она не улыбнулась, когда поднялась на ноги, чтобы сказать:


“Очень хорошо, если вы хотите”.


Больше возможности поговорить не было, потому что в последнюю минуту Лэндон сменил вальс на фокстрот. На танцах в стиле кантри такое вытворяют. И в последний момент тоже показалось, что миссис Лофтус покинула свое место в его сознании, уступив место мистеру Джелли.


OceanofPDF.com


Глава девятая

Мистер Пул


СТРАННОЕ поведение мистера Джелли само по себе не представляло для него большого интереса. Зная человеческую природу так же широко и глубоко, как и он сам, Бони понимал, что случайные исчезновения мужчины с фермы вполне могут быть вызваны демоном пьянства, женщиной или каким-то человеческим пороком, перед которым невозможно устоять. С другой стороны, потворство пороку обходится гораздо дороже, чем проявление добродетели, и нельзя было упускать из виду тот факт, что мистер Джелли всегда возвращался из своих отлучек с деньгами и виски.


Бони был убежден, что исчезновение мистера Джелли никак не связано с исчезновением Джорджа Лофтуса. За много лет до исчезновения Лофтуса мистер Джелли незаметно уходил в пустоту и возвращался без предупреждения. В то время как другие люди вели и ведут двойную жизнь, случай с мистером Джелли был примечателен в одном пункте: его возвращении к нормальному существованию с деньгами.


Это была прелестная маленькая загадка, совершенно не связанная с делом, которое тогда занимало его время — в том числе и во время отпуска, — и его решение разгадать ее на самом деле было основано отчасти на милой красоте Подсолнуха, а отчасти на его страсти к таинственному, которая давала ему такую острую умственную нагрузку. Обращаясь к Люси Джелли, он вскоре сказал:


“Подсолнух сказала мне, что вы знаете, кто я такой, и что вы оба обеспокоены временами отсутствием вашего отца”, и позже: “Если бы я мог быть вам чем-нибудь полезен, я был бы очень рад попытаться помочь вам”.


“Моя сестра слишком много болтает, мистер Бони, но она необычайно проницательна в своих суждениях о людях. Большинству из нас требуется время, чтобы прийти к правильному пониманию характера человека, но она подводит итог о человеке за минуту. Ее суждения всегда были правильными, и я думаю, что буду полагаться на них в отношении тебя ”.


Когда они с Бони снова сошлись в танце, она сказала немного задумчиво:


“Я беспокоюсь за отца. Я действительно ненавижу таинственность, а он, кажется, замешан в какой-то тайне. Я хотел бы лично узнать, чем занимается отец, чтобы, если это что-то очень ужасное, я мог бы помочь ему. Я хотел бы поговорить с вами об этом. Не могли бы вы прийти к нам на послеобеденный чай в субботу?”


“Вы чрезвычайно добры. Я буду в восторге. В четыре часа вас устроит?”


“Да. Мы будем ждать вас”.


Провожая ее обратно на место, он заметил, что облако беспокойства рассеивается. Даже Подсолнух заметила это, когда они танцевали в следующий раз.


В тот вечер Бони получил полное удовольствие. Он танцевал с миссис Пул, которая с двумя вертикальными морщинками между бровями указала ему на миссис Блэк, подозреваемую в том, что она доила свою корову, и других знаменитостей общества Бурракоппинов. Мистер Торн пригласил его забежать в отель до того, как мистер Уоллес ляжет спать, и был очень огорчен, когда Бони отказался. Небольшой круг людей, в котором миссис Грей занимала определенное место, принял его, тем самым развеяв впечатление, что он был чужаком в незнакомой стране. Однако другие люди, хотя и интересовались его личностью и восхищались его танцами, не делали никаких попыток, и он был достаточно проницателен, чтобы понять, что это было не столько из-за его цвета кожи, сколько из-за того, что он вращался в кругу миссис Грей, явно отличающемся от их круга. Это была еще одна сторона психологии белого человека, которая одновременно интересовала и забавляла его.


Ближе к концу вечера миссис Лофтус произнесла небольшую речь.


“Друзья, все, ” сказала она немного нервно, “ я благодарю вас всех за вашу огромную доброту ко мне. Мне приятно слышать ваше сочувствие во время этих неприятностей, вызванных исчезновением моего мужа. Однако я уверен, что однажды он вернется, потому что я не верю, что с ним что-то случилось. Большое вам спасибо.”


“Ты угостишь старого Лофтуса бобами, когда он вернется”, - прокричал мужчина, перекрывая хлопки в ладоши.


Миссис Лофтус слабо улыбнулась, но в ее глазах блеснула целеустремленность.


Бони проводил девочек Джелли до машины, принадлежащей соседу, который должен был отвезти их домой. После того, как они ушли, он пошел по тропинке через территорию железной дороги, а оттуда к складу для кроликов, с приятно занятыми мыслями.


Не прошло и трех недель с тех пор, как Джордж Лофтус исчез с лица земли или той ее части, что окружает Барракоппин. Джон Мьюир связался с полицией Южной Австралии, попросив их допросить пассажиров судна из Западной Австралии, а также позвонил на широко распространенную станцию "хоумстедз" вдоль сухопутного автомобильного маршрута на второй день после того, как его привлекли к делу. С самого начала не была упущена из виду возможность того, что Лофтус планировал исчезнуть, возможно, покинуть штат.


Такое исчезновение является следствием одной из нескольких причин. Возможно, он решил исчезнуть просто для того, чтобы бросить свою жену или сбежать от кредиторов с остатком своего кредита, или же он мог совершить скрытое преступление и скрыться, чтобы избежать возможного ареста.


Тем временем расследование Бони продвигалось не так быстро, как, по мнению начальника полиции Западной Австралии, того требовала его репутация в восточных штатах. Что, конечно, Бони не беспокоило. Главным его достоинством было отсутствие чувства времени при расследовании дела, черта характера, унаследованная им от предков по материнской линии, настоящий дар бесконечного терпения. Самый кропотливый белый человек не стал бы тратить драгоценные часы на изучение деревьев, копание под полусгнившими бревнами или копание под низкими и колючими кустами.


С необычайной тщательностью он обыскал каждый ярд земли к востоку и западу от ворот на олд-Йорк-роуд в загоне для кроликов. Он обнаружил в, казалось бы, невозможном месте пятифунтовую банкноту Банка Англии, и единственным объяснением того, что она была обернута вокруг ветки на высоте двадцати семи футов над землей, было то, что пассажир одного из почтовых самолетов Перт-Аделаида уронил ее по ошибке за какой-то бесполезный документ или бумажку. Банкнота, хотя и обветшала, все еще годилась в качестве валюты.


Из каких-либо улик, указывающих на исчезновение Лофтуса, Бони не нашел ничего, кроме записной книжки и окурков сигар, о которых он говорил с сержантом Уэстбери. По разбитой машине детектив из Буша выследил пропавшего мужчину до олд-Йорк-роуд на расстоянии одной мили, но он не смог обнаружить никаких свидетельств того, что Лофтус проехал дальше на юг или, фактически, на восток или запад. Казалось почти несомненным, что пропавший фермер встретил насильственный конец или уехал на машине у ворот "кроличьей изгороди", пересекая Олд-Йорк-роуд.


Сержант Уэстбери оказался расторопным работником. Кассир Банка Нового Южного Уэльса, обналичивший чек Лофтуса на сто фунтов, запомнил операцию. Он мог описать фермера в общих чертах и мог без сомнения заявить, что выпущенные банкноты были совершенно новыми однофунтовыми. Он не вел записей об их количестве и в тот день выплатил более четырехсот долларов, если он мог назвать серию.


Отследить места покупки двух пивных бутылок, найденных рядом с машиной, было не менее простым делом. Это пиво было ввезено в Западную Австралию с пивоварни в Мельбурне и продано Леонарду Уоллесу в одном из отелей Мерредина. Это конкретное пиво не продавалось в отеле Burracoppin. Это была одна из многих улик, которые встречаются в каждом уголовном деле и которые в конечном итоге оказываются неважными.


Больше времени потребовалось на составление досье Мика Лэндона и миссис Лофтус, и Бони мало думал об этом, потому что у него было достаточно дел, чтобы занять свое время и ум и немало развлечь его.


***


По-своему мистер Джозеф Пул был таким же восхитительным персонажем, как мистер Торн и Дух Австралии. Он был высоким и худощавым, как поникшая ива, потому что его тело поникло, всклокоченные седые усы поникли, а волосы спадали на высокий и узкий лоб. Наблюдать за ним означало считать его мучеником диспепсии, но на самом деле его жизнь была одним долгим восхищением странностями каждого, с кем он соприкасался.


Он ужинал, когда Бони прибыл в знаменитый пансион миссис Пул на второй вечер после танцев. В пятидесяти ярдах от здания из досок и железа детектив впервые услышал повышенный голос миссис Пул, комментирующей поленницу дров, плиту, миссис Блэк и корову, а также все остальные неприятности жизни, включая ее мужа.


“Ему все равно”, - пожаловалась она Бони, когда он вошел в кухню через заднюю дверь. “Бесполезный халк! Просто приходит домой и ничего не делает. Входите и садитесь, а я принесу вам ужин.


“Не позволяй своему разуму слишком сильно зацикливаться на неприятных вещах жизни”, - таков был спокойный совет Бони. “Помни только о приятных вещах. Вспомни танец прошлой ночью и то, как мило ты выглядела в голубом платье. Вспомни тот особый танец, который ты танцевала со мной.”


“Продолжайте! Там мой муж”.


“Возможно, мне лучше вместо этого сбежать”, - сказал он, смеясь.


“Сначала поужинайте”, - предложил мистер Пул из столовой.


“Я так и сделаю”, - решил Бони, снова улыбаясь миссис Пул, чей нрав никогда не доводился до белого каления.


Опущенные карие глаза мистера Пула с тревогой посмотрели на Бони, когда тот занял свое место напротив.


“Ты справишься”, - сказал он, как будто осматривал зверя.


“В каком смысле?” Спросил Бони, заметив добродушный блеск в его глазах.


“Да. Ты справишься”.


“Идиот!” Сказала миссис Пул. “Тебя не было две недели, и я думаю, ты накопил пару шуток. Что насчет леса? Темнеет. Детям пришлось сократить его, пока ты развлекался, но они не собираются сокращать его сейчас, когда их ленивый отец дома.”


Мистер Пул продолжал пристально смотреть на Бони.


“Да. Ты справишься”, - снова сказал он.


“Ты, хихикающий дурак! Что ты имеешь в виду?” - потребовала теперь уже раздраженная женщина.


Джо напрашивался на прямой вопрос. Теперь он ткнул в Бони указательным пальцем со сломанным ногтем и сумел серьезно сказать:


“Ты сойдешь за соответчика. Это избавит меня от необходимости перерезать ей горло”.


Затем он откинулся далеко на спинку стула и расхохотался, после чего его бедная жена бросилась на кухню и стала бить посуду.


“Вы новый пансионер?” - спросил наконец мистер Пул.


Бони признал, что да. Джо взмахнул руками, как танцор, освещенный прожектором.


“Дом”, - сказал он, опускаясь в кресло. “Мне всегда нравится дома. Корова и миссис Блэк, пустая плита и еще более пустая куча дров делают меня счастливее каждый раз, когда я прихожу домой ”. С трудом поднявшись на ноги с помощью стула, он добавил: “Увидимся позже. Если я сейчас же не нарублю дров, старик начнет нашептывать мне слова любви как раз в тот момент, когда я засну ”.


Он таинственно подмигнул Бони и вышел. Позже детектив помог бедной миссис Пул вымыть гору тарелок, а потом присоединился к Пулам и двум работникам гаража в столовой, где постоянно играл граммофон, и они перекрикивались, чтобы перекричать шум машины и двух маленьких мальчиков, игравших на полу.


“Мне сказали, что старина Джелли снова освободился”, - непринужденно заметил мистер Пул.


“Да, какое-то время отсутствовал”, - согласился один из работников гаража. “Странный старик, это точно. Какого дьявола он вытворяет, ума не приложу. Это правда, что у него мания наклеивать судебные процессы об убийствах в альбомы для вырезок?”


“Слишком правильный”, - согласился Джо, не вынимая сигарету из-под обвисших усов. “Однажды ночью он вытащил меня туда, и у меня прямо мурашки по коже”.


“Забавное хобби”, - вставил второй мастер из гаража.


“Не смешнее, чем у некоторых из этих перфессоров. Они коллекционируют кости уманцев и тому подобное”, - добродушно возразил Джо. “Однажды я знал одного, который собирал черепа уманцев на Лавертон-уэй. Он дал мне пятьдесят фунтов, чтобы я пошел и выкопал пятьдесят черепов блэкфеллеров на поле боя племени, где, должно быть, произошла ужасная резня. Да ведь старый мастер обращался с этими черепами, как пироженка с джулсом.


“О нет! Джелли достаточно безвреден. Он действительно избегает костей мертвецов и прочего ”. Мистер Пул закурил еще одну сигарету и еще глубже опустился в кресло, чтобы удобнее было раскручиваться. “Я скажу тебе, что я думаю о старине Джелли”, - продолжил он. “Старина Джелли уезжает на временный медовый месяц, а потом ужасно жалеет себя и топит свои угрызения совести в гроге”.


“Продолжайте!” - строго сказала миссис Пул. И детям: “Идите спать, идите спать, слышите? Уже десять часов, а эту корову нужно подоить утром, прежде чем миссис Блэк заберет ее. Ступай!” Когда дети угрюмо удалились— она добавила, бросив на мужа мрачный взгляд: “Ты со своим медовым месяцем раньше, чем дети! Старина Джелли уходит просто напиться, как ты бы сделал, если бы у тебя была такая возможность”.


“У меня, конечно, есть шанс, но ты очень заботься о том, чтобы я не получил денег”, - спокойно возразил ее муж.


“Да, и я продолжаю заботиться”.


Бони ушел до того, как дискуссия приобрела односторонний характер, поскольку ничто из того, что сказала его жена, не обеспокоило мистера Пула. Ночью воздух был спокойным и теплым. Лягушки внизу, в трубной канаве, квакали и пищали, словно с нетерпением ожидая прибытия доктора из Олбани. Далеко на востоке поезд, пыхтя, с трудом взбирался по длинному склону, и его яркие фары освещали небо, как огни далекого города.


Проходя мимо отеля, Бони услышал смех мужчин внутри, но двери были закрыты, хотя из окон и фар струился свет. Посреди дороги он различил очертания крупной женщины, и при его приближении она быстро направилась к Кроличьему складу. Он подошел к воротам, когда она стучалась в дверь инспектора Грея. Он успел увидеть, как Грей открывает дверь, и услышать, как миссис Уоллес, которую осветил внутренний свет, яростно сказала:


“Одолжите мне свой пистолет, мистер Грей, не могли бы вы?”


“Извините, ” сказал ей инспектор, “ но пистолет остался у моего сына”.


“О!” миссис Уоллес поколебалась. Затем: “О! Хорошо. Но в одну из этих ночей я наставлю на кого-нибудь пистолет и разнесу ему голову. Он снова запер меня снаружи. Маленький ползучий коротышка! Змея!”


“Лучше переночуй у миссис Пул”, - спокойно посоветовал Грей.


Когда она ушла, Бони отправился спать, пораженный спокойствием инспектора. Он был бы не менее спокоен, даже если бы она попросила у него свечу. Из закрытого на засов отеля донесся взрыв смеха, возвестивший о временной победе мистера Уоллеса и о том, как он праздновал ее со своими закадычными друзьями.


OceanofPDF.com


Глава десятая

Бони развлекается


В течение оставшейся недели Бони упорно работал, не добившись никакого результата и не сделав ни единого шага к разгадке исчезновения Джорджа Лофтуса.


Мужчины, работавшие на уборочных машинах в соседних загонах, внимательно следили за телом Лофтуса, лежавшим среди пшеничной соломы. С каждым днем красновато-золотистые квадраты становились все меньше, а окаймляющие их края из бледно-желтой соломы - все глубже. Ежедневно железные ленивцы ползали по кругу с низким гудящим воем и вездесущим облаком пыли, поднимаемым с них фанатами thrasher.


Лето теперь хорошо начиналось. Каждый день яркое солнце нагревало землю и прогоняло муравьев с лишенных тени участков. Уже в девять часов солнце высосало ночную влагу из колосьев пшеницы, позволив машинам приступить к долгому дневному труду.


Прилив пшеницы, заливавший железнодорожные пути, теперь был в самом разгаре. В штабель пшеницы Burracoppin ежедневно сбрасывалось от восьми до тысячи двухсот мешков по три бушеля.


Бони дважды обследовал дорогу и прилегающие земли от ворот на Олд-Йорк-роуд до вершины лонг-саут-сэнд-райз, и один раз - от вершины вниз по дальней стороне до ворот фермы Лофтусов. Он ничего не нашел; ни единого следа или какого-либо предмета, которые могли быть оставлены Лофтусом в ту ночь, когда он шел по Йорк-роуд.


Он не раз наблюдал, как Мик Лэндон и дополнительный работник, которые ежедневно выезжали на велосипеде из городка, работали на пшеничных загонах; заметил, как все фермеры складывали пшеницу в мешки в противоположных углах пшеничных площадей, формируя длинные отвалы в эшелонах, готовых к выгрузке мешков и тележкам.


Наступила суббота. Ровно в полдень он припарковал телегу во дворе склада и отпустил лошадь во дворе поменьше. Рабочая неделя завершилась, и он покинул город около половины второго, одетый в белую спортивную рубашку, серые брюки с поясом и начищенные ботинки. Без куртки и шляпы он отправился на ферму Джелли, имея в своем распоряжении достаточно времени, по южной дороге от Депо.


Пройдя по дороге три четверти мили, он вышел на Олд-Йорк-роуд. Здесь он повернул налево и вскоре миновал начало дороги, ведущей к пустующему гаражу, дороги, по которой должен был ехать Лофтус. Пройдя еще четверть мили, он наткнулся к северу на огромную гранитную скалу, возвышающуюся на двести футов в своей высшей точке и саму расположенную на возвышенности. Скала занимала сотни акров, и на ее самом верхнем гребне была нанесена неизбежная отметка геодезиста.


С этой точки Бони открывался великолепный вид на широкую неглубокую долину, через которую проходит железная дорога Перт-Калгурли, и отсюда он получил более широкое представление об обширном поясе пшеницы, чем раньше. Тут и там за долиной было несколько гигантских обнажений гранитных массивов, на более высоком из них были нанесены построенные в скале геодезические отметки, которые образуют базовые линии, по которым была точно нанесена на карту страна.


Повернувшись лицом строго на восток, он мог видеть, где Йорк-роуд переходила в высокий лес, где находилась калитка в кроличьей изгороди, около которой он провел столько бесплодных часов. Он медленно повернул немного к юго-западу и, хотя не мог этого видеть, знал, что смотрит прямо на скальный массив, лежащий за фермой Лофтусов. Быстрый взгляд на солнце, второй взгляд, чтобы оценить угол, под которым его тень падала на правую часть спины, и он направился к скрытой скале примерно в двух милях от него.


Никто, желающий спокойной прогулки, чтобы поразмыслить над философией Спинозы или глубокими проблемами, обсуждаемыми Геккелем, не предпринял бы этого бездорожного путешествия. Бони взялся за это дело, отдав предпочтение более легким дорогам, потому что природа страны и лес были за пределами его опыта работы в Восточных Штатах. Гранитные массивы, иногда скрытые зарослями плетня, цветущие кустарники, деревья со стволами, изрезанными буравчиками, вид полосатого муравьеда и мелькание кустарникового кенгуру, следы стаи диких собак, царапины лисицы - все это было частью чрезвычайно увлекательной схватки по неровной земле, вокруг зарослей густого кустарника и по неожиданным открытым полянам.


Длинный и пологий подъем и густой кустарник не давали ему никакого представления о том, что он находится рядом со скалой фермы Лофтуса, пока он внезапно не ступил на нее, не поднялся на невысокий гребень и оттуда не увидел ферму в сотне футов внизу, изгородь для кроликов за ней и обширную равнину, усеянную пшеничными и залежными загонами, - зрелище настолько яркое, что он прикрыл глаза руками.


Почти час он просидел на грядке. Государственные служащие могут работать только свои сорок восемь часов, но фермеры, выращивающие пшеницу, работают от рассвета до заката - в течение трех месяцев сбора урожая.


Покинув скалу и вскоре спустившись на более низкую и ровную площадку, он побрел по краю скошенной и измельченной пшеничной соломы, пока не оказался в задней части усадьбы Лофтусов. Он лениво разглядывал новый стог сена, гадая, сколько тонн он весит и сколько акров когда-то покрывало его содержимое. Он обратил внимание на плохо кондиционированные конюшни, построенные в буше, трех цепных собак, открытую дамбу и маленький домик из гофрированного железа. Под грубым навесом из кустарника была установлена палатка коробчатой формы, и он предположил, что это жилище Лэндона.


Когда он появился в поле зрения перед домом, то увидел женщину с корзинкой на сгибе руки, направлявшуюся к мужчинам в загоне с их послеобеденным обедом. Он также заметил, что в доме была только одна дверь, и отметил эту особенность в стране, где в доме почти всегда было две двери, чтобы летом пропускать сквозняк. У единственной двери стояла миссис Лофтус.


“Не будете ли вы так любезны дать мне стакан воды?” он попросил ее.


При дневном свете он увидел, что ее глаза похожи на диамантоиды, в их глубине мерцают синие и зеленые огоньки. Одетая в клетчатый комбинезон, с тщательно уложенными волосами и слегка припудренным лицом, жена Джорджа Лофтуса даже при свете дня была свежей и хорошенькой. Она сняла с гвоздя жестяную миску и, протянув ее ему, велела напиться досыта из бака для дождевой воды.


Бони утолил свою жажду, пока она молча наблюдала за ним. Гордая женщина, подумал он, суровая женщина, потому что только что был приготовлен послеобеденный чай, и она могла бы предложить ему чашку чая.


Поблагодарив ее, он направился к главной южной дороге, пересек ее и прошел через полосу низкого кустарника, чтобы добраться до забора для кроликов, и там, оглянувшись, увидел, что она все еще наблюдает за ним из двери. Когда он перепрыгнул через забор и повернул на юг, к ферме Джелли, он подумал о Подсолнухе и счастливо улыбнулся.


Когда Бони приблизился к усадьбе Джелли, две собаки забегали вокруг дома, за ними следовала кошка с поднятым хвостом, за которой, в свою очередь, следовала Люси Джелли. Ни Подсолнух, ни мистер Джелли не появились. На их место пришла пожилая женщина, которую Бони раньше не видел.


“Я рада, что ты пришел”, - сказала ему Люси. “Если бы ты не пришел, Подсолнух была бы разочарована. Это миссис Сондерс, которая останется с нами, пока папа не вернется домой”.


После того, как представление было принято, Бони сказал с ноткой беспокойства в голосе:


“Подсолнух!”


“С ней произошел несчастный случай, и она лежит на диване на веранде”.


“Несчастный случай!” - быстро вмешался он.


“Ничего серьезного, хотя было очень больно, мистер Бони. Она вылила себе на ногу кастрюлю с горячей водой. Миссис Сондерс была здесь в то время и была такой хорошей медсестрой, что сейчас нога не болит, и через неделю она будет в порядке.”


На южной веранде, где было прохладно в тени, Бони увидел стройную фигуру девушки, лежащей на мягком диване, и светлое лицо, раскрасневшееся от волнения при его появлении. С нетерпеливой поспешностью он подошел к ней и, придвинув стул поближе, сказал:


“Мне жаль видеть тебя в таком состоянии. Я не знал”.


“Глупо было с моей стороны быть такой беспечной”, - сказала она ему с лучезарной улыбкой. “Это случилось во время чаепития в четверг”. Теперь она ясно видела то, что подсказывала ей ее женская интуиция в начале их знакомства. Она видела мягкость и сострадание его основной натуры; видела также величие его сердца и его привлекательность, не обращая внимания на цвет его лица.


“Если бы ты знал, что бы ты сделал?” - провокационно спросила она.


“Приезжаю прямо сюда, чтобы повидаться с вами”, - был его мгновенный ответ.


“Я верю, что ты справишься. На самом деле, я знал, что ты справишься. Но скоро со мной все будет в порядке. Сейчас боли нет ”.


Бони рассказал, как однажды, гуляя со своей семьей, его младший сын ошпарил ногу и что было сделано для излечения.


Теперь Подсолнух лежала на боку, подперев голову ладонью, и ее мягкие глаза смотрели на него своими чистыми глазами.


“Маленький Эд Браун похож на тебя?” - невинно спросила она.


“О нет! У него белая кожа. Она станет слегка темной, но никогда не коричневой, как у меня”.


“Ты ведь не жалеешь, что ты коричневый, правда?”


“Иногда я рад. Иногда я рад”.


“Но почему ты иногда сожалеешь?”


“Ты действительно не должна задавать таких личных вопросов, дорогая”, - сказала Люси, отрываясь от своего рукоделия.


“Вы не сердитесь, не так ли?” - спросила его горничная.


“Решительно нет. Вы можете задавать мне столько вопросов, сколько захотите”.


Подсолнух медленно протянула руку и робко коснулась его руки.


“Я больше ни о чем не буду спрашивать”, - решила она. “О, я рада, что ты пришел! Расскажи мне несколько историй о черных парнях; об их драках и подтверждениях. Пожалуйста, расскажи”.


Итак, Бони рассказал ей много из фольклора и легенд аборигенов, мягко выражаясь яркими предложениями и с очаровательной интонацией. Тихая наблюдательная старшая сестра слушала с не меньшим интересом, иногда отрываясь от своей работы и с растущим удивлением рассматривая картину, представленную Бони с ребенком. Любое недоверие к нему из-за его цвета кожи, любые сомнения, которые, возможно, были в ее сердце относительно мудрости доверить некоторые вопросы полицейскому детективу, исчезли в те незабываемые моменты. Как и в случае с Подсолнухом, она перестала обращать внимание на его цвет.


Миссис Сондерс принесла послеобеденный чай и поставила его на маленький столик в изножье дивана. Это была приятная и спокойная женщина пятидесяти лет, и Бони с заботой влюбленной ухаживала за больным.


Он рассказал им о своей жене и трех сыновьях; о том, как маленький Эд ходил в школу в Баньо, недалеко от Брисбена, как неугомонный Боб откликнулся на зов буша и работал на ферме по разведению крупного рогатого скота на дальнем западе, и о гордости своей жизни Чарльзе, старшем, который учился в Брисбенском университете и поэтому шел по стопам своего отца. Он продолжил описывать рабочих муравьев и замечательных термитов, а от насекомых перешел к звездам, когда вечерняя звезда слабо засияла на темнеющем восточном небосклоне.


Миссис Сондерс и Люси были так же захвачены магией его личности, как и Подсолнух. Для них его хорошо развитый ум был откровением. Он говорил с ними так, как никогда не смог бы ни один роман или пьеса; сопровождал их в неизведанные миры.


Когда на несколько минут между сумерками и ночью на землю опустилась тишина природы, Люси предложила, чтобы он, возможно, захотел составить ей компанию, когда она отгонит птиц от рыскающих лисиц. Они вместе покинули веранду, под тоскливым взглядом инвалида удаляясь все дальше в отраженное сияние розово-изумрудного неба на западе.


“Ты все еще хочешь помочь нам с отцом?” - спросила она наконец, заглядывая ему в лицо.


“Конечно, если вы все еще хотите, чтобы я это сделал”.


“Я— я надеюсь...” - нерешительно произнесла она. “Предположим, отец совершает что-то ужасное. Вы бы не стали действовать против него, не так ли?”


“Все будут думать, что я полицейский”, - запротестовал он.


“Но разве вы не детектив? Разве вы не детектив?”


“Я не полицейский. Я занимаюсь расследованием преступлений. Я расследую исчезновение Джорджа Лофтуса. Я не думаю, что ваш отец имеет к этому какое-либо отношение, и, следовательно, я могу сказать, что, что бы ни стояло за отсутствием вашего отца, оно будет рассмотрено деликатно и со всем учетом ваших чувств. Какова бы ни была тайна, стоящая за мистером Джелли, я раскрою ее только перед вами.”


Понимая, насколько глупо и опрометчиво он поступил, сказав все это, понимая, что скатывается по наклонной, которая в Винди разрушила его величайший триумф, он все же упорствовал. Будучи наркоманом, который прижимается к бутылке, хотя и осознает неизбежный результат своего потакания своим желаниям, Бони позволил своему сердцу управлять своим разумом. Девушка, стоявшая рядом с ним, и прелестный Подсолнух попросили его о помощи, и он не мог не оказать ее, даже если тем самым подорвал свою репутацию и унизил свою поразительную гордость.


“Скажи мне, ” настаивал он, “ как долго твой отец вот так уходит?”


“Около семи лет”.


“Он всегда уходит, не предупредив вас о своем намерении?”


“Да, всегда”.


“И он всегда возвращается без предупреждения?”


“Всегда”.


“Происходит ли что-нибудь перед его уходом, что становится значимым благодаря повторению?”


“Да. Он всегда получает телеграмму”.


“Ах! Это нечто ценное. Вам когда-нибудь доводилось что-нибудь читать?”


“Два. Одно в начале этого года; другое несколько лет назад. Последнее, которое я прочитал, гласило: ‘Приезжай в Сидней", а в другом говорилось: "Приезжай в Аделаиду’. Ни то, ни другое не было подписано, и оба были отправлены из Мерредина.”


Можете ли вы быть уверены, что на этот раз ваш отец получил телеграмму перед отъездом?”


“Я не видела, чтобы мне доставляли телеграмму”, - сказала она таким тоном, который не оставил у него сомнений в том, что она была уверена, что ее отец получил обычную телеграмму.


“Теперь, пожалуйста, опишите, как он возвращается”.


Люси Джелли ответила не сразу. Она закрыла дверь птичника и закрыла другую дверь за несколькими сонными утками.


“ Он всегда приходит домой вечером, ” медленно произнесла она. “ Иногда рано, иногда посреди ночи. Он приезжает на машине, но я никогда не видел эту машину, потому что она всегда высаживает его у ворот нашей фермы возле загона для кроликов. В те разы, когда он приезжал пораньше, мы видели, как он приносил упаковку виски. Все это завернуто, но я знаю, что это виски, потому что видел, как он закапывал бутылки. Иногда он желает нам спокойной ночи, прежде чем уйти в свою комнату; иногда он ничего не говорит нам, ни единого слова. Оказавшись в своей комнате, он запирает дверь, запирается там на несколько дней и не открывает, чтобы увидеть меня и что-либо рассмотреть. Когда он выходит, то выглядит ужасно.”


“У него есть деньги?”


“Да. У него всегда есть деньги. Когда он становится нормальным, он оплачивает все наши мелкие долги”.


“Я полагаю, он и тебе дает немного денег?”


“Нет. Как ни странно, он никогда не дает Подсолнуху или мне ни пенни после одного из своих отлучек, хотя в обычное время он очень щедр к нам. Почему-то я не могу отделаться от мысли, что он плохо обращается с деньгами, которые приносит домой, потому что это грязные деньги. Ты понимаешь?”


“Да, полностью”.


“Вы поможете нам?”


“Конечно. Я выясню, куда ездит мистер Джелли, с какой целью и каким образом он добывает деньги, чтобы привезти их домой”.


“Ты расскажешь мне, когда узнаешь, не так ли?”


Бони замолчал. Она повторила свои слова. Затем он медленно произнес:


“Я расскажу вам, если смогу рассказать леди, мисс Джелли. Мужчины - такие странные, нелогичные существа. Они могут делать ужасные вещи, о которых я не мог рассказать даже своей жене. Пока не стоит сильно беспокоиться. Познакомившись с мистером Джелли, я не могу поверить, что он совершает что-то бесчестное. Возможно, он тайный пьяница или пристрастился к какому-то ужасному пороку, который держит его в безжалостной хватке. Если это окажется правдой и вам точно скажут, в чем дело, вы, скорее всего, сможете ему помочь. Что бы это ни было, вы можете рассчитывать как на мое благоразумие, так и на мою помощь. Не волнуйтесь. Каждая тень вызвана яркостью.”


“Спасибо вам”, - мягко сказала она, и к тому времени, когда они подошли к дому, они больше не говорили о мистере Джелли.


Миссис Сондерс перенесла Подсолнух в гостиную, и девушка ждала, чтобы попросить Бони написать что-нибудь в ее альбом для автографов. Когда он написал стих Шелли и поставил под ним свою подпись, он сказал, глядя на Люси:


“Кстати, сегодня днем я видел женщину, выходящую из дома миссис Лофтус с обедом для Мика Лэндона и другого мужчины на комбайне. Кто она?”


“Если бы она была высокой худощавой женщиной, это была бы мисс Уолдрон, сестра миссис Лофтус. Она жила у миссис Лофтус с тех пор, как исчез ее муж”.


“Она не останавливалась там до исчезновения Лофтуса — когда он был в Перте?”


“Нет. О нет!”


Он заметил пристальный взгляд, которым она одарила его, отвечая на этот вопрос. Казалось, что этот вопрос создал звено, завершающее цепочку инцидентов. В присутствии Подсолнуха он воздержался от продолжения темы и начал рассказывать о диких обитателях буша, начав с великой битвы, которую он однажды видел между двумя орлами и лисой; как орлы, в свою очередь, налетели и сбили лису с ног своими крыльями, пока не забили ее насмерть.


Золотисто-желтый свет лампы падал на его оживленное лицо. Миссис Сондерс вязала, но Люси забыла о своем рукоделии, увлекшись не меньше сестры. Через открытые, забранные сеткой от мух двери и окна доносились дрейфующие и мягкие отчетливые ночные звуки: постоянное щелканье цикад, кваканье лягушек-быков на краю плотины, крик лисы, изящно ступающей по дальним песчаным грядам. И тут внезапно залаяли собаки.


Бони продолжал говорить, но его интересовало, почему лают собаки. Двадцать секунд спустя он услышал низкий гул мотора. Через пять секунд после этого он увидел вспышку страха в глазах Подсолнуха и понял, что теперь она тоже услышала шум машины. Он все еще продолжал говорить, не видя, но сознавая, что Люси тихо вышла из дома.


Счастье и спокойствие ушли вместе с ней, и на их место пришел страх. Быстрый взгляд на миссис Сондерс показал ему неподвижность ее взгляда, в то время как ее мысли были перенесены за пределы дома, на изгородь для кроликов и дороги. Ожидание — она ждала, когда остановится машина. Снаружи Люси ждала, когда остановится машина. Она смотрела, как мигают фары, когда машина выезжала из-за придорожных деревьев, смотрела и гадала, едет ли машина на юг по главной дороге за забором или по правительственной трассе с их стороны забора, по которой мистеру Джелли придется ехать, чтобы добраться до своего дома. Машина действительно остановилась - у ворот фермы.


Те, кто был в доме, услышали, как гул двигателя сменился тишиной. Они могли видеть мысленным взором, так ясно, как если бы стояли у забора, высокую фигуру мистера Джелли, выходящего из машины. Они дали ему время сказать пару слов водителю. И они услышали, как двигатель заурчал, превратившись в песню, когда водитель отпустил сцепление и начал переключать передачу на повышенную.


Машина возвращалась в Барракоппин, а затем, вполне вероятно, в Мерредин.


“Отец!” - прошептала Подсолнух.


“Все будет в порядке”, - заверил ее Бони. Люси Джелли вошла в дом и, не говоря ни слова, села и занялась своим рукоделием. Миссис Сондерс продолжала вязать со стоицизмом мадам Дефарж. Бони продолжил описывать охоту на местных кенгуру, зная, что ни слова из сказанного им не было услышано остальными тремя, которые, напрягая слух, прислушивались к шагам за лаем собак.


Чувство времени исказилось. Собаки бросились прочь от дома. Их лай быстро сменился приветственным скулением. Мужчина приказал им не шуметь. Затем на веранде послышались шаги.


Бони тихо встал, заняв позицию в ногах дивана лицом к двери. Сигарообразная фигура мистера Джелли была видна в свете фонаря еще до того, как он вошел. Он остановился прямо в дверях, плащ небрежно перекинут через одно плечо, в одной руке чемодан, в другой - большой, туго перевязанный сверток.


Румяный цвет лица фермера сменился желтовато-серым. Он был всего на полтона темнее, чем ореол волос, который, казалось, падал ему на уши. Его бледно-голубые глаза, напомнившие Бони о Лэндоне, были окружены черным и странно остекленевшими.


Не поздоровавшись, он прошествовал через комнату к коридору, ведущему в его кабинет.


“Отец! Подсолнух сильно ошпарила ногу. Ты не поговоришь с ней?” Сказала Люси с мужественным спокойствием.


Продолжая держаться за все свои препятствия, мистер Джелли остановился с явной неохотой. Затем он подошел к Подсолнух и встал рядом, молча глядя на нее сверху вниз. Девочка отважно улыбнулась ему, глядя в его пепельное лицо, крепко сжимая в руках альбом с автографами.


“Моей ноге уже лучше, папочка. Но было больно”, - сказала она так же спокойно, как говорила ее сестра.


Губы мистера Джелли шевельнулись. Всего на секунду его жесткий, остекленевший взгляд смягчился.


“Пришло время для мужества, Солнышко”, - сказал он и, не поцеловав ее и не прикоснувшись к ней, повернулся и ушел. Они услышали, как он запер дверь своей комнаты. Солнышко тихо заплакала. С легким трепетом Люси упала на колени рядом с диваном и заплакала вместе с ней.


OceanofPDF.com


Глава одиннадцатая

Двойные тайны


ДВОЙНЫЕ тайны в Барракоппине становились все интереснее. Детектив-инспектор Бонапарт начал понимать, что исчезновение Джорджа Лофтуса было немного более серьезным, чем убийство на улице. В этом деле были особенности, которые выделяли его среди других случаев исчезновения людей или даже убийств. Он проследил фермера на протяжении одной мили по малоиспользуемой дороге до ворот, пересекающих оживленное шоссе, в уединенном месте, окруженном деревьями, от которого ближайшее жилье находилось более чем в миле.


В то время дело Лофтуса включало три основных вопроса. Был ли мужчина убит возле ворот Йорк-роуд, а его тело искусно спрятано? Планировал ли он свое исчезновение и сел в машину с целью покинуть округ? Он шел дальше и наконец добрался до своей фермы?


Проблема мистера Джелли была еще более экстраординарной. Что стояло за его отлучками? Каким бизнесом он занимался, который в период финансовых трудностей снабжал его деньгами? Что это за бизнес, который так поразительно повлиял на него? Из того, что сказал мистер Джелли, он и Лофтус были друзьями. Конечно, они были близкими соседями. Была ли какая-то связь между ними, их отлучками из дома, странным поведением мистера Джелли?


Эти вопросы привлекли внимание Бони в понедельник днем, после возвращения мистера Джелли. Он искал ответы на них, медленно ведя свою лошадь и телегу вдоль восточной стороны загона для кроликов к югу от Йорк-роуд.


В то время он считал, что дело Джелли может быть легко раскрыто, и решил, что прежде чем заняться им, он проверит третий важный вопрос, связанный с делом Лофтуса. Добрался ли Лофтус до своего дома?


Если бы он мог доказать, что Джордж Лофтус так и не добрался до своей фермы, и отсутствие доказательств имело большое значение для доказательства этого, он был бы вынужден пойти по другим путям расследования, путям, по которым он пошел бы, если бы потратил год времени, отправил своего начальника, полковника Спендера, в могилу от беспокойства или получил постоянное увольнение из полиции Квинсленда. Смерть только отвлечет его от этого захватывающего дела.


На ферме Лофтусов двое мужчин все еще убирали пшеницу. Земля к востоку от фермы и изгороди была неубрана, кусты высокой белой камеди стояли густым кустарником. Прибыв на место стоянки в полумиле к югу от Лофтус-гейт, откуда Херли слышал вой собак в ночь исчезновения Лофтуса, Бони распряг лошадь, когда телега была отведена в лучшую тень, и удерживал ее на ровном месте, подпирая оглобли перекладинами. Напоив лошадь четырьмя ведрами воды, в которых она нуждалась, он привязал ее веревкой к дереву, к которому подвесил поилку из мешков. Лошадь, привыкшая быть привязанной к дереву на всю ночь, была довольна едой, и Бони позаботился о том, чтобы длина веревки позволяла ей ложиться, когда она пожелает.


Солнце все еще стояло высоко и припекало. Он развел костер и сварил билли для чая. Он передвинул бак для воды в переднюю часть телеги, прислонил к ней свой багаж для упора сзади, а затем потягивал чай, сидя на полу телеги подальше от муравьев.


Кролик, вылезший из куста и пощипавший мякину, оброненную лошадью, напомнил Бони об отсутствии Джинджера, который уехал с инспектором Греем три дня назад, чтобы присоединиться к своему хозяину. И именно память Джинджера напомнила Херли о том, что он слышал вой собак Лофтуса, когда в последний раз останавливался здесь лагерем. Он был здесь, чтобы проверить это заявление, сделанное миссис Пул, и воспользоваться возможностью, если она представится, узнать больше о семье Лофтусов.


Все собаки умеют выть, но не все собаки умеют лаять. Динго умеет выть, но никогда не лает так, как это делает домашняя собака. Дикая собака, помесь домашней собаки и динго, очень редко лает, ей доставляет удовольствие выть вместе со стаей или в одиночестве, отвечая другой собаке. Домашние собаки будут выть на луну без особой причины, о которой человек не знает, и еще не установлено, что они воют только тогда, когда опечалены.


Тем не менее, несмотря на все это, остается фактом, что домашние собаки будут выть, когда не смогут сопровождать любимого хозяина. Очень часто они воют, когда хозяин умирает, независимо от цвета кожи хозяина. Где тема провоцирует дискуссию, так это в вопросе:


Воет ли собака, потому что знает, что ее хозяин умер?


Когда зашло солнце, Бони поужинал холодными бараньими отбивными, хлебом и маслом из эмалированной баночки, завернутой в мешковину, пропитанную водой, чтобы при испарении содержимое не затвердело.


Пока он ел, он наблюдал за Миком Лэндоном, идущим по скошенной стерне, задавался вопросом, идет ли он поговорить с ним, и задавался вопросом, куда он на самом деле направлялся, когда Лэндон перепрыгнул через забор, задавался вопросом, пока не увидел, как он пересекает дорожку через забор и направляется к фермерскому дому Джелли, в полумиле к востоку.


Лэндон вернулся в сумерках, неся деталь от машины, которую он позаимствовал у мистера Джелли или у Люси. Он пришел в лагерь Бони, чтобы сказать достаточно любезно:


“Спокойной ночи! Я не видел тебя на танцах?”


“Да, я там был”, - ответил Бони, отрывая взгляд от своей сигареты. “А еще хорошо потанцевал”, - добавил он.


“Слишком правильно. В следующую субботу мы устраиваем еще одну вечеринку в "Джилбаджи Холле". Уверена, что там будет толпа из Барры. Тебя могли бы подвезти на машине ”.


“Где находится Джилбаджи-холл?”


“Зал находится недалеко от десятимильных ворот. Попробуй спуститься. Это будет хороший танец ”.


“Я попробую”, - пошел на компромисс Бони, небрежно разглядывая работницу на открытом воздухе, чье великолепное тело смело обрисовывалось под хлопчатобумажным жилетом без рукавов. Лицо, грудь и руки мужчины были выбелены пылью комбайна, но выглядел он чистым, и, несомненно, в тот день он побрился.


“Это ты гулял по нашему камню в субботу днем?”


“Да. Мисс Джелли пригласила меня на чай, и я прошел прямой путь от Барракоппина”.


“Суровая местность”.


“Очень. И все же я предпочел это пыльным дорогам”.


“Ты мог бы прокатиться на грузовике”.


“Я мог бы, но мне нравится использовать свои ноги. Для этого они мне и даны. Если я приду на танцы, то смогу пройти пешком десять миль”.


В быстро падающем свете Бони был тщательно изучен.


“Тебе, должно быть, нравится гулять”, - сказал Лэндон. “Тебе повезло, что ты нашел работу в "Кроликах" в эти тяжелые времена”.


“Влияние, дорогой мой, влияние, а не удача”, - беспечно сказал ему Бони. “Общество Черной Руки, ты же знаешь”.


Лэндон рассмеялся над этим, и смех подчеркнул его привлекательность. Но почему-то смех длился недолго. Он внезапно стих, как будто Лэндон не привык к смеху и почувствовал его странность.


Он снова вгляделся в лицо Бони своими светлыми, ровного цвета голубыми глазами, пристально глядя на детектива, словно мучимый воспоминанием о том, что где-то встречал его раньше. Бони предложил ему банку чая и свой материал для сигарет, когда от чая отказались. Пока гибкие пальцы Лэндона возились с табаком и бумагой, метис сказал:


“Кстати, когда я на днях проходил мимо дома Лофтуса и зашел выпить, я не мог не восхититься мастерством, с которым был сооружен этот новый стог сена. Мне было интересно, сколько в нем тонн сена. Вы можете дать приблизительную оценку? Я думаю, пятьдесят тонн.”


“Стог сена!” Лэндон резко воскликнул. “О! Вес? Около шестидесяти четырех тонн, почти ничего. Интересуетесь стогами?”


“Меня интересует здесь все. Видите ли, эта страна, где выращивают пшеницу, для меня незнакома, потому что мой дом находится на животноводческих фермах Квинсленда”, - вежливо объяснил Бони.


“Никогда там не был. Ну что ж, я справлюсь. Скорее всего, увидимся на танцах. Спокойной ночи!”


“Спокойной ночи”, - любезно ответил Бони.


В одиннадцать часов взошла луна. В половине двенадцатого собаки Лофтуса протяжно и заунывно завыли. Было так тихо, что Бони услышал, как Мик Лэндон кричит им, чтобы они прекратили.


Ближе к вечеру следующего дня, когда Бони добрался до Берракоппина, он зашел в почтовое отделение и там получил три конверта, на двух из которых был почтовый штемпель Брисбена; третий пришел из Перта.


Поставив телегу и покормив лошадь, он прочитал почту в уединении своей комнаты. В первом вскрытом конверте была копия телеграммы, отправленной Джоном Мьюиром Кэром из ЦРУ.:


ДОСТАЛ ЕГО. СЕГОДНЯ УЕЗЖАЮ Из БРИСБЕНА. ВИДЕЛ МИССИС. ГОВОРИТ, ЧТО ТЫ ПРИЕЗЖАЕШЬ. СРАЗУ ВОЗВРАЩАЙСЯ. СКАЗАЛ ЕЙ, ЧТО ТЫ РАЗВЛЕКАЕШЬСЯ.


ДЖОН.


Послание было отмечено импульсивностью Джона, качеством, которое раздражало Бони, для которого карьера была превыше всего. В то время он был настолько импульсивен, что не смог написать четкое послание. Содержимым второго конверта было письмо, подписанное полковником Спендером, начальником полиции Квинсленда. Без преамбулы напечатанная часть гласила::


Пожалуйста, сократите свой отпуск и немедленно возвращайтесь. Важное дело в Каннамулле требует ваших услуг. Соответствуйте вашим способностям. Должно быть предпринято.


Под подписью, сделанной почерком полковника, было следующее:


Ради Бога, возвращайся скорее. Каждый дурак здесь бросает свою работу. Не может добиться успеха в осуждении обычных пьяниц. Я единственный полицейский среди них, черт возьми.


[Инициалы среди разбросанных клякс] G.H.S.


Образ холеричного лица полковника Спендера и его жестоких манер, которые так удачно маскировали щедрое сердце, вспыхнул в мозгу Бони, заставив его тихо рассмеяться. Письмо было датировано. 11 ноября, через два дня после встречи Бони с Джоном Мьюиром в Перте. К этому времени детектив из Западной Австралии уже объяснил бы полковнику дело Берракоппина и был бы энергично обруган за то, что познакомил с ним метиса.


Третье письмо было от его жены, последний абзац гласил::


Я надеюсь, что вы наслаждаетесь своим отпуском. Долгое путешествие на поезде было бы для меня непосильным, а вы всегда хотели увидеть Западную Австралию. Вы уже познакомились с Джоном Мьюиром?—Джон очень милый, не правда ли? Он никогда не состарится; он всегда будет безудержным мальчиком. Это правильное слово?


Улыбка Бони стала мягче, а глаза слегка затуманились. Его жена, выросшая на миссии полукровка, как и он сам, обладала такими великолепными материнскими качествами, как мягкость, сочувствие и глубокое понимание. Двадцать два года женаты и по-прежнему влюблены, но между ними никогда не возникало ни малейшего гнева или недоверия. Там, где ни один белый человек, да и ни один чернокожий, не понял бы Бони или Мари, их понимание друг друга было совершенным.


На следующее утро детектив решил взять выходной и нанести визит в Мерредин, чтобы выяснить источник телеграмм мистера Джелли. Соответственно, он сел в вагон охраны товарного поезда, отправляющегося в девять сорок пять.


В Чикаго, Западная Австралия (процветающий центр и конечная станция нескольких железнодорожных веток) Бони спросил дорогу у маленького мальчика и в конце концов вошел в полицейский участок, где обнаружил сержанта Уэстбери, сидящего за простым дощатым столом.


“Добрый день! Добрый день!” - отрывисто произнес старший офицер в Мерредине, поднимая свое тело вверх и наружу, чтобы схватить стул и приглашающе поставить его рядом с собой. “Рад вас видеть— рад вас видеть”.


Прищуренные глаза смотрели на Бони, как обнаженные острия рапир из синей стали.


“Я беру выходной от физического труда”, - серьезно объяснил Бони. “Я очень не люблю ручной труд. Возможно, он подходит белым мужчинам, но я не совсем белый. Добились ли вы какого-нибудь прогресса в работе с досье, которое я запрашивал?”


“Медленно—медленно. Нужно было позаботиться; береги себя. Они здесь, но не полностью”.


Взяв листы, Бони быстро рассортировал их и узнал, что было тщательно собрано. Лэндон родился в Нортеме, Западная Австралия, в 1919 году. Он вступил в А.И.Ф. 7 августа 1918 года и был уволен 19 июля 1919 года. В мае 1923 года он поступил на службу в полицию и был уволен в следующем году за неприятности с женщиной. После этого он работал на шахтах в Калгурли, пока в 1927 году не перешел работать к Джорджу Лофтусу.


“Значит, Лэндон служил в полиции?”


“Да. Мейсон — Д.С. Мейсон - был здесь вчера. Говорит, что помнит Лэндона. Умный мужчина — многообещающий—помешанный на женщинах — женщины его погубили. На днях я слышал в Барракоппине, что он тамошний шейх!”


“Несомненно, с дамами он настоящий шейх”, - согласился Бони. “И все же против него, похоже, ничего нет. Что за проблемы были с этой женщиной, когда он служил в Полиции?”


“Техническое обслуживание”.


Миссис Мэвис Лофтус — так говорилось в досье — родилась в Кобаре, Новый Южный Уэльс, в марте 1902 года в семье скотовода. Ее карьера, насколько выяснил сержант, не была богата событиями. Она вышла замуж за Лофтуса в Кобаре 2 мая 1924 года.


Откинувшись на спинку стула, Бони задумчиво прикусил нижнюю губу. В досье не было важной информации. Казалось, что он, образно говоря, достиг высокой и глухой стены, перелезть через которую или обойти ее было невозможно.


“Знаете что-нибудь?” - задумчиво спросил сержант.


“Ничего”, - признался Бони.


“Из Южной Австралии тоже нет сообщений, но это не значит, что Лофтус не прятался на лодке в Аделаиде и не отправился дальше в Мельбурн—Melbourne”.


Бони откровенно улыбнулся вспотевшему сержанту.


“Он не ездил в Викторию. Он не покидал этот штат”.


“Откуда ты знаешь, откуда ты знаешь?”


“Я знаю по той же причине или по той же причине, которая позволяет вашей доброй жене знать, что вы были в отеле”.


Уэстбери разразился громким смехом, сказав, когда смог:


“Тогда вы, должно быть, правы. Лофтус, должно быть, в Западной Австралии. Моя миссис всегда права, всегда права”.


“Мы оба всегда правы, сержант. Итак, случайно ли, что вы дружите с почтмейстером?”


“Это имеет значение”.


В течение четырех секунд Бони изучал красное и жизнерадостное лицо собеседника. Он хотел знать, насколько сержант Уэстбери на самом деле руководствуется этим ошеломляющим материалом - бюрократической волокитой. Когда он говорил, это было обдуманно, потому что от этого могло зависеть многое.


“Я хочу попросить вас оказать мне услугу. Я хочу, чтобы вы дали мне рекомендательное письмо к начальнику почты, в котором сообщили бы ему, кто и что я имею, и попросили бы его, во-первых, сохранить мою личность в секрете, а, во-вторых, оказать мне услугу в одном небольшом вопросе, который я ему разъясню. Если он согласится, я буду избавлен от многих хлопот и времени, которые пришлось бы потратить, чтобы получить то, что я хочу, по официальным каналам. Бывают случаи, сержант, когда официальная манера ведения дел вызывает у меня сильное раздражение. Вы напишете введение — и останетесь немым?


“Конечно—конечно. И никаких вопросов”.


“Вы проницательный человек”.


“А?”


“Из разведки, сержант”.


Сержант Уэстбери просиял — и написал желаемое введение.


Прочитав написанное Уэстбери, почтмейстер испытующе посмотрел в улыбающееся лицо Бони. В своем личном кабинете он сказал:


“Что я могу для вас сделать?”


“Покажите мне телеграмму, поданную в этот офис для передачи мистеру Джелли из Южного Барракоппина до 17 ноября. Это все ”.


Чиновник отсутствовал в главном офисе десять минут. Когда он вернулся, то принес желаемый телеграфный бланк. Бони прочитал:


“Приезжай в Перт”.


На обратной стороне, в соответствии с правилами работы почтовых отделений, жирным шрифтом были написаны имя и адрес отправителя:


“Мисс Подсолнечное Джелли. Южный Бурракоппин”.


“Спасибо”, - вежливо сказал Бони и вышел на улицу.


OceanofPDF.com


Глава двенадцатая

Серия заметок K/11


ВО время обратного пути в Барракоппин в вагоне товарного поезда, который отправляется из Мерредина в пять часов, Бони мысленно перебирал два дела, которые сейчас его интересуют. Охранник был занят проверкой его листков и счетов, и не было других пассажиров, которые могли бы нарушить покой своими едкими замечаниями о рынке пшеницы и правительстве.


Мрачная тайна мистера Джелли никоим образом не прояснилась после поездки Бони в Мерредин. Телеграмма, предъявленная почтмейстером, была одновременно озадачивающей и ошеломляющей, ошеломляющей потому, что отправительницей ее определенно была не Дульси Джелли. Бони в течение часа бродил по улицам Мерредина, затем вернулся в почтовое отделение, чтобы получить, по возможности, описание человека, отправившего телеграмму на имя Подсолнуха.


Клерк, принявший сообщение, не смог вспомнить человека, который передал его для отправки. Он не был полностью уверен, но смутно припоминал, что раньше видел название “Подсолнух”. Однако многочисленные расспросы не смогли вытащить из глубин его сознания цель, с которой использовалось это имя, и Бони был уверен, что оно использовалось при отправке аналогичных телеграмм с вызовом мистера Джелли в различные города Австралии.


Он также был уверен, что Дульси Джелли не отправляла телеграмму, как и ее сестра, и сам мистер Джелли. Однако фермер должен был знать, что подразумевал вызов в Перт, и он должен был знать, кто отправил повестку от имени его дочери.


Конечно, это была женщина, потому что, если бы мужчина подписался именем девушки, клерк запомнил бы этот факт. Несомненно, женщина отправила распоряжение мистеру Джелли. Она передала его клерку в 2.20 пополудни 16 ноября.


Продвижение Бони в деле Джорджа Лофтуса, казалось, было остановлено стеной, столь же неприступной, как и та, которая так эффективно скрывала странные отсутствия Роберта Джелли. Он начал сомневаться в эффективности того чувства интуиции, на которое, как он сказал сержанту Уэстбери, он так сильно полагался.


Чаша весов слегка склонилась в сторону факта убийства Лофтуса, а теперь, казалось, склонилась в другую сторону, в сторону запланированного исчезновения этого человека. Сержант Уэстбери упрямо придерживался этой последней теории, и, несмотря на спокойный и довольный взгляд сержанта на жизнь в целом, он, тем не менее, был проницательным и умным полицейским. Против Уэстбери выступили как инспектор Грей, так и мистер Джелли, которые выразили уверенность в том, что Джордж Лофтус был убит, но они не были в том положении, которое занимал обученный Уэстбери, который первым расследовал это дело. Даже за пределами этого круга были такие люди, как мистер Торн и миссис Пул, одинаково расходившиеся во мнениях.


Пока у Бони не было ничего, кроме них, на чем можно было бы основать определенное мнение. И все же, несмотря на это, он был далек от безнадежности. Эта философия научила его, а опыт показал, что из всех видов преступлений расследованию убийств больше всего помогает время. Это был бы только вопрос времени, когда мысли двух людей столкнулись бы и привели к результату, широко известному как совпадение, став еще одним звеном неполной цепи. Закопайте камень как можно глубже, и время вытащит его на поверхность. Так же обстоит дело и с тайным преступлением. Время покажет это, независимо от того, насколько глубоко оно погружено в черную яму тайны.


Пока поезд медленно терял скорость, взбираясь на вершину самого высокого хребта железнодорожной системы, Бони достал свой блокнот и обнаружил эти записи под датой 16 ноября.


В тот день он тщательно обследовал разбитую машину и прилегающую территорию. В тот день Джинджер, собака, поймала двух кроликов, одного из которых Бони закопал. Вечером этого дня он встретился с мистером Торном и the Spirit of Australia, а позже наблюдал, как мистер Джелли и еще один мужчина меняли колесо и направлялись в Мерредин. Теперь было разумно предположить, что:


В 2.20 пополудни 16 ноября женщина вручила в почтовом отделении Мерредина телеграмму, направленную в Джелли, Южный Бурракоппин, после соблюдения правил, написав имя и адрес на обратной стороне бланка. Минуту спустя телеграмма была отправлена в Барракоппин по телефону, поскольку в Барракоппине не было телеграфного аппарата. Человек, которому было адресовано сообщение, жил в четырех милях к югу от города, однако он, должно быть, получил его вскоре после передачи, поскольку явился на вызов в ту ночь. Либо мистер Джелли, ожидая сообщения, дождался его в Барракоппине, либо договорился с водителем грузовика о его доставке, что доказывает, что он ожидал его в день отправки. Ясно было указано, что фермер знал, что повестка, вероятно, поступит в тот же день, и принял меры, чтобы выполнить ее. Если бы он был абсолютно уверен, что письмо прибудет вовремя, в его отправке вообще не было бы необходимости.


Машина, на которой фермер уехал, несомненно, была машиной, на которой он вернулся. Бони отметил, что это был четырехдверный седан, вероятно, английского производства, потому что его очертания были не американскими. Тот факт, что не было прикреплено номерных знаков, не был единичным. Очень многие владельцы автомобилей в буше и сельской местности подобны водителям грузовиков с пшеницей, которые оставляют открытыми ворота в загоне для кроликов, рискуя быть пойманными.


На самом деле веселый, ибо чем больше загадка, тем больше она ему нравилась, Бони сошел с поезда в Барракоппине, когда солнце уже садилось. Торговля пшеницей прекратилась, и "люмперы" собрались группой у весов, выкуривая с трудом заработанные сигареты, прежде чем разойтись, чтобы принять душ и поужинать. Бар отеля был переполнен водителями и фермерами, когда он проходил мимо. Во дворе склада его ждала миссис Грей с письмом.


“Это пришло для вас сегодня днем”, - объяснила она. “Водитель грузовика привез это от Люси Джелли. Вы исключаете Эрика Херли?”


“Мадам, я женатый человек”, - сказал ей Бони с улыбкой упрека. “Я жду приглашения сыграть в бридж, и, должно быть, это оно”.


“Если вы собираетесь куда-нибудь сегодня вечером, то, возможно, миссис Лофтус подвезет вас до ее ворот. Она приехала в город, чтобы забрать поврежденную машину мистера Лофтуса домой из гаража”.


“Его сняли с конвейера и отремонтировали?”


“Да. Полиция дала разрешение на прошлой неделе”.


Зная это, Бони продолжал изображать неведение.


“Ущерб не мог быть таким большим, как казалось”, - рискнул предположить он.


“О нет! У работников гаража это было всего два дня назад. Идите и найдите миссис Лофтус сейчас, если вы уходите”.


“Пожалуйста, извините меня. Я приму ваш совет”, - сказал Бони, приподнимая шляпу и улыбаясь. Снова по дороге он вскрыл конверт и прочел записку. Оно было подписано инициалами Люси Джелли.


Пожалуйста, приходите сегодня вечером. Отец очень странный, и мы все напуганы.


Поджав губы, он обогнул отель, отклонил приглашение мистера Торна зайти с ним в бар и, пройдя дальше, подошел к некогда разбитой машине, теперь исправной, но все еще обветшалой, стоявшей возле одного из магазинов. Здесь он подождал пять минут, пока миссис Лофтус не вышла из магазина в сопровождении кладовщика с тяжелым пакетом товаров. Бони сказал:


“Меня пригласили провести вечер в доме мистера Джелли. Я хотел бы знать, не сочтете ли вы удобным подвезти меня до ваших ворот”.


Зеленовато-голубые глаза этой симпатичной женщины смотрели в его сияющие голубые глаза. Она увидела мягкую, бесхитростную личность за резкими чертами смуглого лица.


“Очень хорошо”, - сказала она, соглашаясь с улыбкой. “Я уйду около шести часов. Я не могу ждать ни минутой позже. Я видел вас раньше, не так ли?”


Вопрос был задан с высокомерием человека, который смотрит вниз с социальной высоты. В голосе появилась та интонация, которая доказывала, что женщина часто разговаривала с аборигенами с веранды усадьбы скваттера. Все еще сияя, Бони ответил:


“Да. Вы любезно дали мне кружку воды, когда я зашел однажды днем.


“Ах да! В тот день вы направлялись к Джелли, не так ли?”


“Да, я провел там вечер”.


“ Очень милая девушка, Люси Джелли, не правда ли?


“Очень”, - серьезно согласился он и добавил: “Мисс Дульси не менее очаровательна”.


Миссис Лофтус отвернулась, но не вовремя, чтобы Бони не увидел усмешку, исказившую ее рот. Это выражение так отличалось от озорной улыбки миссис Грей, когда она предположила, что Бони вырезает Херли.


Пройдя через железнодорожную ограду, он добрался до гаража, когда двое механиков-владельцев смывали жир со своих рук, готовясь закрыть здание на ночь.


“Привет, Бони! У тебя хорошая работа. Сегодня воскресенье?” - спросил старший.


“Нет. Я взял выходной, потому что погода меня утомила”, - со смешком ответил Бони. “Я был в Мерредине и собирался отправить своей жене пять фунтов. Я совсем забыл об этом. Не могли бы вы разменять десятифунтовую банкноту? Вы знаете, мне нужно оставить несколько шиллингов себе.


“Десятифунтовая банкнота! Привет, Фред, он размахивает десятифунтовыми банкнотами!”


“Самое время нам увидеть Грея и устроиться на государственную работу. Частное предпринимательство умерло”, - пожаловался Фред, сорокалетний мужчина с копной волос и бледным лицом.


“Что ж, тебе всегда везет”, - объявил другой. “Некоторые из этих нахалов иногда платят. Сегодня днем нам оплатили счет, так что мы можем уладить твою маленькую трудность. Подожди минутку”.


“Я только что видел миссис Лофтус, стоявшую у машины”, - сказал Бони Фреду. “Это не та машина, которую разбил Лофтус, не так ли?”


“То же самое, Бони. Это обошлось ей в пятнадцать фунтов, и, зная, в каком она финансовом положении, мы не собирались отдавать ей это, пока она не заплатит. Но наверх она идет с пачкой, пятнадцатью самыми лучшими, и шестью фунтами по старому счету.


Партнер Фреда вернулся с пачкой фунтовых банкнот. Он отсчитал недрогнувшей рукой Бони десять из них и принял взамен десятифунтовую банкноту.


“Большое вам спасибо”, - спокойно сказал Бони. “Увидимся за ужином, я полагаю. Сейчас я должен идти, у меня назначена встреча с дамой в шесть часов”.


Фред ухмыльнулся. Бони на самом деле хихикнул и подмигнул. Все трое рассмеялись.


По дороге в пансион миссис Пул он изучил банкноты, которыми миссис Лофтус оплатила свой гаражный счет. Это были совсем новые банкноты, и все были одной серии — K / 11. Именно по этому серийному номеру кассир Банка Нового Южного Уэльса выплатил Джорджу Лофтусу сто фунтов стерлингов.


OceanofPDF.com


Глава тринадцатая

Приглашения Бони


БЫЛО половина седьмого, когда миссис Лофтус подошла к машине, возле которой ждал Бони, и он был рад увидеть ее в сопровождении женщины, которую, как он узнал, звали мисс Уолдрон. Ему предоставили заднее сиденье машины, и, немного разложив многочисленные свертки, он устроился поудобнее, в то время как мисс Уолдрон села рядом со своей сестрой, которая вела машину.


Он был благодарен присутствию мисс Уолдрон, потому что это избавило его от необходимости разговаривать с миссис Лофтус в то время, когда его мысли были заняты двумя событиями, связанными с этой двойной тайной. Что стояло за призывом Люси Джелли о помощи, он решительно отложил до того времени, когда она сама объяснит, оставив свой разум ясным для решения вопроса о тех новых записках, полученных работниками гаража, и о серийном номере K / 11.


Возможность того, что банкноты, выплаченные миссис Лофтус из той же серии, что и выплаченные банком ее мужу, были совпадением, была более чем вероятной. Банкноты того же выпуска, весьма вероятно, находились в обращении в дюжине банков Западной Австралии и сотне деловых подразделений. Общее количество одной серии может исчисляться десятками тысяч. Тем не менее, было значение в том факте, что миссис Лофтус, для которой недавно был организован благотворительный бал, принесший ей сумму в семь фунтов и два шиллинга, смогла выплатить долг в размере около двадцати одного фунта и сделала крупные покупки у одного лавочника, которому она, возможно, также выплатила деньги со своего давнего счета.


Каков был источник богатства миссис Лофтус? Ее отец, скотовод неподалеку от Кобара, мог прислать ей чек. Или она могла бы продать ценное ювелирное изделие, чтобы покрыть расходы по ферме, поскольку до замужества с Лофтусом ее финансовое положение было намного лучше.


И все же, предположим, что банкноты, которыми она расплатилась в гараже, были идентичны некоторым из тех, что были выплачены Джорджу Лофтусу банковским кассиром. В таком случае, как они попали к ней? Будучи женщиной не настолько глупой, чтобы действовать необдуманно, казалось маловероятным, что она получила их в результате какого-либо преступления, потому что она была достаточно умна, чтобы понимать, что полиция приложит все усилия, чтобы установить, сколько денег было при ее муже на момент исчезновения, и отследить источник этих денег. Наиболее очевидным объяснением — а очевидное очень часто оказывается правильным — было то, что Джордж Лофтус отправил деньги своей жене.


Вера Бони в интуицию еще больше ослабла. Сержант Уэстбери, должно быть, прав. Не было другого логического объяснения, кроме того, что Лофтус был жив и отправил деньги миссис Лофтус. Возможно, нет, вероятно, что она знала его точное местонахождение; знала также причину его исчезновения.


Вскоре после того, как был сделан этот тревожный вывод, они подъехали к открытым воротам, ведущим на ферму Лофтусов. Багровые отблески неба на западе быстро становились фиолетовыми.


“Большое вам спасибо”, - сказал Бони, стоя на дороге рядом с миссис Лофтус.


“Все в порядке. Надеюсь, вам понравился вечер. Передайте мои наилучшие пожелания мисс Джелли, хорошо?” - мило сказала она, но не смогла сдержать насмешку в голосе и смехе.


“Я не забуду, мадам. Еще раз благодарю вас”.


Машина умчалась по заросшей щетиной дорожке, ведущей к дому, Бони смотрел ей вслед с насмешливой улыбкой на губах и болью в сердце. Всякий раз, когда он вступал в контакт с этим типом австралийских женщин, вездесущая рана его средней расы открывалась красной раной, напоминая о его низшем происхождении, которое было настоящей основой его тщеславия. Зная, что снобизм - это всего лишь маска невежества, признак поверхностности ума, единственное грубое оружие тупо злобствующих, тем не менее, демонстрация этого причиняла ему боль, как ничто другое.


В этом кроется объяснение его единственной неудачи в качестве следователя по уголовным делам. Это объясняет его восхищение миссис Торнтон из Барраки, мисс Мэриан Стэнтон из Уинди и двумя девочками Джелли. Женщины в таком виде были бальзамом на рану его расовой нечистоплотности, которая так яростно во все времена атаковала его гордость, и именно его гордость удерживала его в стороне от дикости его предков-аборигенов.


Винный привкус в неподвижном воздухе медленно сменялся серо-голубым оттенком ранней ночи, пока он быстро шел на юг вдоль кроличьей изгороди. Его настроение улучшилось по мере того, как расстояние между ним и миссис Лофтус увеличивалось, а между ним и маленьким Подсолнечным Джелли сокращалось.


Узкая лента бледно-желтого цвета тянулась вдоль западного горизонта, и небо было усыпано звездами, когда он добрался до фермы Джелли. Хотя он не видел их, пока они не подскочили к нему, он знал, что две собаки выбежали из-за угла дома. Он знал, что Люси последовала за ними, хотя не видел ее белого платья, пока она не оказалась рядом с ним.


“Спасибо, что пришли, мистер Бони”, - таково было ее простое, сердечное приветствие. “Пожалуйста, заходите, и если вы увидите отца, сообщите ему, что зашли совершенно случайно, хорошо?”


“Да, я займусь этим”, - уверенно сказал он ей. “Как поживает твой отец?”


“Мы не видели его с тех пор, как он ушел в свою комнату в прошлую субботу”.


“Боже мой! И сегодня среда. Вы слышали, как он ходит по своей комнате?”


“Да. Ходит и разговаривает сам с собой. Он забрал еду и питье, которые я оставлял за его дверью, и мы слышали, как он уходил и возвращался в дом еще долго после того, как мы легли спать. ” Когда она положила дрожащую руку ему на плечо, он увидел ее бледное и встревоженное лицо, повернутое к нему. Она заговорила более торопливо.


“На этот раз все было не хуже, чем в предыдущие разы, но на этот раз я много думал о вас и о вашем обещании помочь. Раньше мне приходилось справляться с этим в одиночку; интересно, что он делал такого, что так его беспокоило. Я продолжал улыбаться и пытался быть храбрым ради Подсолнуха; но теперь, когда она подрастает, мне трудно улыбаться и еще труднее отвечать на ее вопросы. О, я так хотела, чтобы кто-нибудь помог, на кого я могла бы положиться! Эрику я не могу полностью доверять, хотя и люблю его. Мы так мало знаем друг друга. Я знаю тебя еще меньше, но я чувствовала, что не смогу прожить еще одну ночь, не навестив тебя, и я так рада, что ты пришел. Ты же не считаешь меня глупой, правда?


Бони уловил нотки истерии в ее голосе. Он совершенно забыл о насмешливой миссис Лофтус. Ему захотелось обнять эту девочку за плечи и утешить ее так, как он мог бы утешить Подсолнух и утешил бы маленького Эда. Из низкорожденного метиса в присутствии миссис Лофтус, в присутствии этой девушки он снова был детективом-инспектором Наполеоном Бонапартом, самым доверенным офицером своего шефа, другом губернатора штата.


“Предоставь своего отца мне”, - тихо сказал он. “Больше нет необходимости бояться или волноваться. Давайте зайдем и навестим Подсолнух и миссис Сондерс, которые, я полагаю, все еще с вами.


“Спасибо. Большое, очень большое спасибо”.


Он почувствовал прикосновение ее пальцев к своей руке, прежде чем она убрала их. Этот маленький дружеский жест так ясно сказал ему о грузе ответственности, который ей пришлось нести с тех пор, как умерла ее мать. На верхней ступеньке веранды они обнаружили поджидавшую их Подсолнух с обожженной ногой, все еще замотанной бинтами.


“Да это же мистер Бони!” - воскликнула она, и ее голубовато-серые глаза загорелись от удовольствия. “О, я рада, что вы позвонили!”


“На самом деле, я зашел специально, чтобы повидаться с тобой”, - храбро солгал Бони. Его торжественно сопроводили в столовую и усадили на диван рядом с ребенком. Когда миссис Сондерс предложила чашку чая— он сказал: “Спасибо, спасибо вам!” - и вспомнил отрывистое повторение сержантом Уэстбери своей речи.


“Как поживает бедная нога?” спросил он.


“Лучше. Намного лучше. Люси говорит, что я могу снять повязку в пятницу”.


“Вы сможете? Это великолепно, потому что я хотел попросить вас, мисс Люси и миссис Сондерс составить мне компанию на танцах в Джилбаджи-холле в субботу вечером. Вы согласитесь?”


Подсолнух посмотрела на сестру сияющими глазами. Глаза Люси затуманились.


“Вы можете принять меня за одного из них, мистер Бони”, - с нажимом заявила миссис Сондерс.


“Я буду в восторге”, - согласился детектив. Горничной он сказал, приподняв брови: “Ну, и что вы будете делать?”


Подсолнух снова умоляюще посмотрела на свою сестру.


“О, Люси! Скажи ”да", пожалуйста", - почти прошептала она. И Люси сказала:


“Мы будем очень рады принять ваше приглашение, мистер Бони”.


“Хорошо! Тогда это решено”, - сказал он небрежно, с притворным облегчением в голосе. “Начало танцев назначено на девять часов. Я зайду за тобой в половине девятого, так что будь готов.”


“Как у нас дела?” Спросила Подсолнух.


“Ну, мы поедем на машине. У Фреда, владельца гаража, прекрасная машина”.


“Это будет чудесно. Он подождет, чтобы отвезти нас домой?”


“Конечно. И мы не вернемся домой, пока ты не устанешь или танцы не прекратятся на ночь. Если ты позволишь мне ненадолго уйти, я пойду и приглашу твоего отца ”.


“Отец!”


“Конечно. Мы должны убедить мистера Джелли тоже поехать”.


“Если бы только он захотел!”


“Он придет после того, как я его приглашу”. Бони поднялся на ноги. “Я ненадолго”, - сказал он им с улыбкой. “Когда я вернусь к тебе, мы организуем танцы, которые ты мне устроишь, потому что, если мы отложим это до тех пор, пока не доберемся до зала, другие мужчины быстро их подхватят”.


И все же легкость его голоса не смогла вернуть то счастье, которое изгнало упоминание о мистере Джелли. В их глазах был написан ужас, когда он медленно попятился к проходу, ведущему в логово фермера. Пока он шел по короткому коридору к двери в дальнем конце, в его сердце закипела холодная ярость против человека, чье необычное поведение разрушало жизни двух его дочерей. Бони безапелляционно постучал в закрытую дверь, как будто стучал сам закон.


Из комнаты не доносилось ни звука.


Он снова постучал, поскольку закон не терпел отказа.


“Люси— уходи!” - приказал мистер Джелли своим низким, мелодичным голосом.


“Это я, мистер Наполеон Бонапарт”, - громко сказал Бони. “Впустите меня, мистер Джелли. Я хочу поговорить с вами”.


“Уходи!”


“Откройте дверь, пожалуйста, мистер Джелли”.


“Уходи! Ты слышишь?”


“Я не уйду, пока не поговорю с вами по очень важному вопросу. Я настойчивый человек, мистер Джелли”.


На это последнее заявление мистер Джелли ничего не ответил. Бони подождал десять секунд.


“Вы, должно быть, слышали меня, мистер Джелли”, - сказал он, и в его голосе прозвучал тот самый намек на угрозу, который мог бы сказать любому мужчине, что его нельзя прогонять.


С поразительной внезапностью дверь распахнулась. В мягком свете лампы вырисовался сигарообразный силуэт высокой фигуры мистера Джелли. Похожие на Вики руки схватили детектива за плечи. Его раскрутили, как флюгер. Ловкие руки сковали его запястья стальными наручниками. Его втащили в комнату. Дверь с грохотом захлопнулась.


Лампа под красным абажуром на столе казалась маяком среди бушующего моря альбомов, газет и вырезок, банки с пастой и ножницами, двух пустых бутылок и одной наполовину полной, нескольких стаканов и кувшина с водой, увеличенных фотографий и рамок для картин, а также ломтиков хлеба с маслом на тарелке. Приглушенный свет над абажуром, казалось, увеличивал пропорции мистера Джелли до пугающей степени.


Фермер был одет только в рубашку и брюки. Ореол седых волос представлял собой спутанную массу. Цвет его лица был похож на белую краску, пятнами нанесенную на мертвые черты, и пока он рассматривал закованного в кандалы Бони, его светло-голубые глаза с красными ободками были единственным признаком того, что он жил. В его голосе, когда он заговорил, не было гнева, и, поскольку его не было, Бони почувствовал опасность этого человека.


“Теперь, когда вы здесь, расскажите свою маленькую пьесу”, - приказал мистер Джелли.


“Сядь и дай нам поговорить”, - тихо уговаривал его Бони.


“Для вашего же блага было бы немного принизить свое достоинство”, - сказал фермер, словно объясняя трудный момент. “Как и все вам подобные, вы слишком самонадеянны. Когда белые люди ведут себя до безрассудства прилично по отношению к таким, как ты, ты считаешь их достаточно слабыми, чтобы мириться с нелицензионной дерзостью. Ты скажешь, почему навязался мне, или...


“Сядь и давай поговорим”, - во второй раз сказал Бони. “Я пришел сюда как друг, так давай останемся друзьями”.


Уголки рта мистера Джелли слегка втянулись внутрь. В течение десяти секунд он осматривал тело, как осматривают лошадь на выставке. Затем он вернулся к комоду "Высокий мальчик", порылся в его содержимом и достал заостренный хлыст из шкуры носорога. Вернувшись к Бони, он сказал:


“Мне нужно будет вас убеждать?”


Бони встал. Мистер Джелли сделал еще один шаг к нему. Руки Бони медленно опустились по бокам, и он небрежно бросил на стол пару наручников.


Пристальный взгляд мистера Джелли, устремленный на лицо детектива, дрогнул и упал на блестящие стальные кольца. Он увидел, что они все еще заперты — он защелкнул их на запястьях Бони. Метис не спеша обогнул стол, но мистер Джелли не последовал за ним. Он стоял, глядя на свои наручники, как будто блестящие точки отраженного света гипнотизировали его. Тишина и полная остановка движений на несколько секунд, а затем Бони обошел стол и вернулся к мистеру Джелли, когда тот потянулся за стулом и придвинул его к тому месту, на которое его заставили сесть.


В третий раз он сказал:


“Сядь и дай нам поговорить”.


Взгляд фермера переместился с наручников на лицо детектива. Они стояли, глядя друг другу в глаза, как два боксера перед поединком. Мистер Джелли был на грани психического срыва, вызванного каким-то странным возбуждением и крепким алкоголем. Нервы мужчины были на пределе, небольшие участки кожи на лице и шее подергивались. Он был похож на человека, выходящего из ужасного приступа замаскированной эпилепсии; вскоре его мышцы начали дрожать во всех конечностях. В четвертый раз Бони сказал:


“Сядь и дай нам поговорить”.


Теперь он намеренно повернулся спиной к фермеру, чтобы расчистить место на столе и потянуться за виски и стаканами, ожидая ощутить пронзительную агонию от удара хлыста. Вес одного волоска склонил бы чаши весов в пользу того, станет ли мистер Джелли сумасшедшим или запуганным, распростертым человеком. Бони начал наливать виски в два стакана. Напитки он поставил по одному на каждом конце расчищенного пространства, а кувшин с водой - точно между ними. Легкое движение позади него было почти слишком сильным искушением повернуться и бороться за свою жизнь до того, как опустится ужасный кнут, и он мог бы громко вздохнуть, когда следующее движение подсказало ему, что мистер Джелли рухнул в кресло, которое Бони поставил для него.


Не глядя на фермера, он достал табак и бумагу, сел и принялся за изготовление сигареты. Только поднеся зажженную спичку к табаку, он взглянул на мистера Джелли, встретив бледно-голубые глаза, смотревшие на него со смесью удивления и любопытства. Бони откинулся на спинку стула с непринужденностью человека, который знал мистера Джелли очень давно.


“Несколько лет назад я много занимался розыском для полиции Квинсленда”, - непринужденно сказал он, благодарный за то, что ему удалось овладеть этим необыкновенным человеком. “Иногда они подшучивали надо мной, заставая врасплох и надевая наручники. Используемые здесь стандартные браслеты лучше, чем американские. И все же я согласен с вами, что ваши модели нового французского образца превосходят оба варианта. Желаю удачи.”


Мистер Джелли продолжал пялиться.


“Выпейте”, - убедительно сказал Бони, рассматривая несмонтированный увеличенный портретный этюд.


Когда мистер Джелли все-таки заговорил, в его голосе прозвучала попытка вернуть себе самообладание.


“Зачем вы пришли сюда?” он спросил.


“Потому что я отец троих мальчиков”.


“Какое отношение твои мальчики имеют к тому, что ты явился сюда без приглашения?”


“Я не знаю, сколько тебе лет, но мне сорок три”, - сказал ему Бони, попыхивая сигаретой. “Я женился молодым, и мы с женой и тремя нашими сыновьями образуем исключительно счастливую семью”.


Внезапно он наклонился вперед и указал за спину другого. Их взгляды встретились. Он продолжил. “По ту сторону этой закрытой двери двое ваших детей живут в страхе за вас, из-за вас. Они были настолько любезны, что пригласили меня на чай в прошлую субботу. Я был здесь, когда ты вернулся домой. Сегодня вечером, чтобы отплатить им за доброту, я позвонил, чтобы пригласить их на танцы в Джилбаджи-холл в следующую субботу вечером, и миссис Сондерс сказала мне, что с тех пор, как вы приехали домой, вы не покидали эту комнату и не позволяли членам вашей семьи входить в нее. Как мужчина и как отец, я был обязан навязаться вам с целью сказать вам в лицо, что вы ведете себя постыдно.”


“У тебя достаточно нервов, не так ли?” Мрачно сказал мистер Джелли.


“Маленький Подсолнух сегодня вечером достаточно меня взбодрил”.


“И много любопытства, а?”


“Я всегда отличался любопытством”, - признался Бони.


Рука фермера, лениво теребившая стакан с нетронутым виски, внезапно легла на правое запястье Бони. Метис не сделал ни малейшей попытки высвободить свое запястье из хватки, которая была твердой и нерушимой, как железный прут. Вместо этого он спросил:


“В какой тюрьме вы находились?”


Если бы он выпустил мощную пружину под мистером Джелли, эффект не мог бы быть более поразительным. В течение доли секунды фермер был на ногах, свирепо глядя сверху вниз на детектива, запястье которого он продолжал держать в своей невероятно сильной руке. Бони с гордым удовольствием отметил, что результатом его ошеломляющего эффекта стало появление искреннего гнева вместо холодной, кипящей ярости. Голос Джелли был резким, когда он потребовал:


“Что ты имеешь в виду, ты, цветная крыса?”


“Мой вопрос был всего лишь логическим следствием ловкости, с которой вы надели на меня наручники, втолкнули в комнату из коридора, и точной манеры, с которой вы сейчас сжимаете мое запястье. Если ты так вопиюще предаешь свою старую профессию, как ты можешь винить меня за то, что я правильно угадал это?”


“Похоже, вы кое-что знаете о моей старой профессии”, - сказал другой.


“Как я уже говорил вам, я много общался с полицейскими и надзирателями. Однако мы отклоняемся от темы самих себя как семьянинов. Неужели вы не понимаете, что ваше замечательное поведение действительно причиняет вашим девочкам много огорчений?”


Если первый вопрос поднял фермера на ноги, как пружина под домкратом, то этот последний вопрос подействовал подобно крышке коробки, которая сжимает пружину и удерживает домкрат. Мистер Джелли рухнул в свое кресло, навалился лицом на заваленный стол, закрыл лицо руками и разрыдался. Следующие минуты были самыми ужасными в жизни Бони.


Заостренная безволосая голова плачущего мужчины касалась увеличенного снимка молодого человека лет двадцати пяти, чисто выбритого и отнюдь не дурно выглядящего. Волосы трепал морской ветер, а широко раскрытые глаза смотрели с очаровательной откровенностью. Бони взял его, чтобы получше рассмотреть, и вскоре, из праздного любопытства, перевернул и прочел почерк мистера Джелли:


“Чарльз Лаффер. Повешен, Фримантл...”


Вероятно, мистер Джелли собирался добавить дату повешения Лаффера, когда Бони потревожил его своим настойчивым стуком. Болезненность хобби фермера заставила Бони содрогнуться, и через некоторое время он начал говорить тихим голосом, убеждая мистера Джелли бросить это занятие. Он описал, какое влияние эта страсть к сбору подробностей об убийцах и их казнях оказывала на сознание собеседника, и каков был бы вероятный конец, если бы это продолжалось. Он рассказал о несчастье, которое это причинило Люси Джелли и Подсолнуху, но ничего не сказал о таинственных путешествиях, предпринятых по зову таинственно отправленных сообщений. Вскоре мистер Джелли успокоился, и когда он поднял голову, выражение его лица было горьким.


“Я старая женщина, Бони”, - сказал он. “Иногда мне кажется, что я немного сумасшедшая. Прости за то, что я сказала о твоем цвете. В последнее время я был не в себе несколько дней, и поскольку вы нагло пришли сюда, чтобы подразнить меня в моей собственной комнате, я расскажу вам немного о трагедии моей жизни.”


Он снова подошел к буфету, а когда вернулся к столу, в руках у него была маленькая фотография в серебряной рамке. Положив ее перед Бони, он сказал:


“Это фотография моей жены, сделанная примерно через год после того, как мы поженились”.


Пока Бони рассматривал старое издание "Подсолнуха", фермер снял со стены одну из фотографических репродукций в рамке. Положив ее рядом с фотографией своей жены, он сказал в пояснение:


“А это фотография Томаса Кингстона, который убил ее, когда Дульси было десять месяцев”.


Бони повернулся в своем кресле и уставился на мистера Джелли снизу вверх.


“Значит, тебя зовут не Джелли”, - сказал он.


“Нет. Впоследствии я взяла девичью фамилию своей матери. Понимаете, мне пришлось. Я отказалась от своей должности в тюремной службе и, наконец, обосновалась здесь, когда страна была новой. Как и вы и ваша жена, мы с Хэтти были влюбленными. Я лежал на ее могиле, не в силах больше пролить ни слезинки, в ту минуту, когда повесили Кингстона, который шел к трапу, распевая гимны. Они мертвы, но старина Боб Джелли продолжает жить и интересуется каждой свиньей, которая их убивает: печалится, когда психиатры обманывают закон, радуется, когда закон обманывает их.”


“Тем не менее, вам следует подумать о своих девочках”, - сочувственно сказал Бони. “Это ваш долг - жить для них и их счастья. Разве ты не видишь, что, уделяя большую часть своих мыслей этому своему странному хобби, ты позволяешь Кингстону наносить удары по ним через тебя? Пусть прошлое поблекнет, а будущее засияет ярким светом для всех вас троих.” Мистер Джелли снова спрятал лицо в своих руках. “Когда я попросил ваших девочек и миссис Сондерс пойти со мной на танцы, их глаза заблестели от такой перспективы, а когда я сказал, что увижу вас и тоже приглашу, я увидел, что их радость сменилась беспокойством. Бросьте все это. Давайте сейчас соберем все эти материалы, все эти фотографии, вынесем коллекцию в сад и сожжем ”.


“Нет”. Мистер Джелли был категоричен. “Но я настроен на компромисс. Я перестану собирать пожертвования, когда вставлю в рамку фотографию убийцы Джорджа Лофтуса, а это произойдет сразу после того, как его повесят ”.


“Вы имеете в виду, что убийца Лофтуса предоставит последнюю информацию?”


“Я имею в виду это, только это”.


“Очень хорошо”, - сказал Бони, вздыхая. “Я думаю, вы из тех, кто умеет держать свое слово. А теперь, может быть, мы оба пойдем на кухню и скажем им, что вы приняли мое приглашение на танец?


Мистер Джелли поднял голову.


“Не сейчас”, - взмолился он. “Я немытый, небритый”.


“Я принесу горячую воду и полотенца”, - заявил Бони, вставая. “Мы с тобой услышим смех Подсолнуха еще до того, как пройдет час”.


Оставив фермера продолжать протестовать, Бони вышел из комнаты и прошел по короткому коридору. Когда он вошел в кухню, три пары глаз пристально посмотрели на него, умоляя говорить быстрее.


“Кувшин с горячей водой, таз для умывания и полотенце, пожалуйста”, - сказал он.


“Отец! Отец ранен?” Резко спросила Люси.


“Нет, нет!” - тихо рассмеявшись, ответил Бони. “С ним все в порядке, и он будет у нас через несколько минут, свежий, как Питер Пэн”.


Миссис Сондерс не смогла удержаться от улыбки, когда Бони связал эту веселую фигуру из детства с сигарообразным мистером Джелли. Все трое помогали друг другу удовлетворять потребности Бони, и менее чем через две минуты он вернулся в кабинет мистера Джелли и увидел, что фермер стоит у окна и поливает виски из оставшейся бутылки на вполне невинное цветочное растение. Когда Бони поставил таз с водой на простой умывальник, мистер Джелли сказал с удивлением в голосе:


“Вы очень странный человек. Я почему-то думаю, что вы мне понравитесь”.


“Со временем я начинаю нравиться всем”.


“Вот, почисти мою бритву. У меня руки дрожат”.


Тем не менее, несмотря на дрожащую руку, мистер Джелли брился с большой тщательностью. После того, как он вымыл седую челку и причесал ее, когда надел чистую рубашку, а поверх нее хорошо вычищенный пиджак, превращение из одержимого алкоголем человека, преследуемого сновидениями, было поразительным. Но он сказал:


“Мне стыдно. Я бы предпочел встретиться с ними утром”.


“Мы встретимся с ними вместе”, - твердо сказал Бони, добавив в более легком тоне: “Вот что я тебе скажу! Давайте вылезем через окно и войдем через кухонную дверь, как если бы мы выходили запереть птицу.”


Три секунды мистер Джелли смотрел на Бони так, словно видел его впервые. Он торжественно кивнул своей большой головой и вылез в открытое окно, как маленький мальчик, грабящий кладовку. Они вместе поднялись по ступенькам веранды; вместе вошли в кухню-столовую. Бони остановился за порогом. Мистер Джелли сделал еще один шаг вперед. Его глаза заблестели, и он быстро заморгал.


Подсолнух, стоявшая у дивана в изумлении, внезапно подбежала к нему, не обращая внимания на свою забинтованную ногу. Немного более степенно Люси последовала за ней, так что там стоял мистер Джелли, держа по дочери в каждой из своих массивных рук, целуя их по очереди, в то время как слезы неудержимо текли по его обветренному лицу.


Бони написал что- то на листке, вырванном из его блокнота:


“Соберу всех в половине девятого в субботу”.


Положив записку на туалетный столик и убедившись, что миссис Сондерс заметила его, он кивнул ей, указал на записку, приложил два пальца к губам, призывая к тишине, и молча вышел из дома.


OceanofPDF.com


Глава четырнадцатая

Идеи мистера Торна


ВЕСЬ четверг Бони вырезал и возил столбы для забора из плотной древесины, покрывающей восточную половину государственной фермы. В течение многих лет из этого участка древесины по мере необходимости выпиливали столбы, и он обнаружил, что столбов, подходящих для загородки для кроликов, не так много, как может показаться непосвященному; многие деревья, когда они высыхают, легко уничтожаются вездесущими термитами.


Поскольку лошадь ему понадобилась бы для дневной поездки на лесоповал, Бони сложил столбы между деревьями у ворот рядом с железной дорогой. Затем он припарковал телегу в глубокой тени и, выведя лошадь наружу, привязал ее к дереву, чтобы она подкрепилась в полдень. Наконец он развел костер, налил в котелок воды из своего холщового мешка и поставил его на огонь, чтобы вскипятить для чая, потому что ни один австралиец не смог бы съесть ни одного блюда без нескольких чашек чая.


Грузовики, груженные пшеницей, проезжали в сторону Бурракоппина и возвращались пустыми. Солнце заливало дорогу жаром и, казалось, удерживало белую пыль на уровне верхушек деревьев. Длинный поезд с ревом проехал по склону к забору, Бони с интересом наблюдал за длинной вереницей грузовиков, груженных пшеницей, направляющихся в морской порт.


Ожидая, пока закипит вода, он прислонился к забору, рядом с одним из новых столбов, которые он установил. Когда поезд с пшеницей проехал, его взгляд упал на окутанную пламенем жестянку, а с нее - на множество мясных мух, устроившихся на земле у основания столба. Когда он приблизил к ним ногу, они взлетели, но сразу же, как только он убрал ногу, они снова сели.


Вопрос, возникший в пытливом уме Бони, пока он ждал, пока сварится его билли, звучал так: почему этих мух так сильно привлекала земля вокруг этого столба? В этом месте было не больше влаги, чем где-либо еще. Он был настолько поглощен своей проблемой, что автоматически бросил пригоршню чая в кипящую воду и не вынимал бумажку до тех пор, пока несколько минут спустя на вопрос не был дан ответ, когда жидкость стала иссиня-черной.


Это был тот самый столб, у подножия которого он много дней назад закопал одного из кроликов Джинджера. В пятнадцати дюймах под утрамбованной землей лежало тело кролика, и это был процесс его разложения, издававший сильный запах, проникающий через утрамбованную землю прямо на поверхность, который привлекал мясных мух.


Не обращая внимания на чернильно-черную жидкость, в которую превратился его чай, он снял билли с огня палкой и задумчиво отнес его к телеге, на полу которой ему предстояло съесть свой обед, не опасаясь муравьев. Не успел он долго лежать, прислонившись спиной к одному из бортиков телеги, как увидел, как мистер Торн подъехал к забору на своем патрульном велосипеде и спешился. Водяная Крыса посмотрел на часы, затем на солнце, а затем вокруг себя, после чего увидел Бони и, приветственно помахав ему рукой, принялся вытаскивать из автомата свою канистру с билликаном и ланчем.


“Немного повезло, что я тебя увидел”, - сказал он, подойдя к телеге. “Я подброшу своего билли в твой костер, если ты не возражаешь”.


“Ни капельки”, - жизнерадостно заверил его Бони.


“Хотел бы я, чтобы это было пиво”, - сказал мистер Торн, наполняя свою "Билли" водой из пакета Бони.


“В это время дня чай вкуснее”, - улыбающийся метис указал на Водяную Крысу, пристраивающую свою булочку у огня.


Мистер Торн был настойчив, когда заговорил в следующий раз, заявив о том, что он точно знает, о чем говорит.


“Пиво лучше всего в любое время дня и ночи и круглый год. Особенно в такой жаркий день, как этот. Но мне никогда не везло. Даже трубы "бларстед" сейчас не лопнут, но они продолжат лопаться в середине зимы, когда вода замерзнет совсем. Идешь на чертову субботнюю ночь?”


“В Джилбаджи-холле? Да, я полагаю, что так. Ты идешь?”


“Ну, я и не стремился, учитывая, что поблизости нет паба. Я не особо разбираюсь в кофе. Но пожилая женщина говорит, что я должен взять ее на себя, а я достаточно люблю мир, чтобы никогда не спорить. ” Лицо мистера Торна озарилось надеждой. Он сказал: “Может быть, нам удастся захватить с собой несколько бутылок?”


“Мы могли бы”.


“Как у тебя дела?”


“В машине. Я беру Джелли”.


“О!” мистер Торн произнес восклицание очень медленно и очень отчетливо. Затем он присвистнул. Затем он сказал: “У старика есть деньги, а? Просто выйди покурить, а?”


“Я действительно не знаю, когда он вернулся”, - умело солгал Бони и зевнул.


“Она права”, - объявил мистер Торн, имея в виду канистру. “Дайте нам вашу миску”, - попросил он, когда было отведено время для того, чтобы чай “настоялся”.


“Как тебе понравился благотворительный танец?” Бони спросил его.


“Отлично!” С круглого красного лица мистера Торна исчезли морщины беспокойства по поводу запаса пива для предстоящих танцев. В его маленьких серых глазках промелькнуло выражение сладостных воспоминаний. Он добавил с легким упреком: “Тебе следовало пойти со мной в паб, когда я давал тебе масло. Мы хорошо проводили время почти час. Но я чуть не довел себя до тошноты, съев мятные леденцы, чтобы отвлечься от перегара; а потом, когда я вернулся, старуха поклялась, что я пьян, позорен и низкое распутное животное. Вы женаты?”


“Более двадцати лет”.


“Бедняга”, - сочувственно пробормотал мистер Торн. Некоторое время он молчал, а потом вдруг взорвался: “Водитель Десятого грузового автомобиля сегодня утром сообщил продавцам в Барре, что Джордж Лофтус "был обнаружен в Леоноре ". Он услышал об этом в Мерредине, и парень, который сказал ему, был дворником в одном из пабов. "Моя сестра замужем за одним из полицейских. Я знаю, что реклама старого Лофтуса провалилась!”


“Но почему он пошел на койку?” Бони спокойно спросил, все же чувствуя глубокое разочарование.


“Не знаю, я уверен. В любом случае, они ничего не могут ему сделать за то, что он оправдал орф. Отсидка в койке - это не преступление. Между нами говоря, я думаю, что он преуспел, потому что был сыт по горло своей шикарной женой. Конечно, она очень популярна в Берре, но есть те, кто думает, что она у них не так популярна. Моя жена, например, невысокого мнения о ней. Миссис Лофтус слишком заносчива для государственных служащих, но ее поддерживает клика, которая проползла бы под змеей на дне стофутовой шахты.


“Ожидаю, что теперь миссис Лофтус подаст в суд на развод. Моя жена всегда считала, что если бы у Лэндона был шанс, он женился бы на ней, чтобы получить ее — и ферму. Лэндон здорово облажался с "есть", но у него все получится лучше, когда он потеряет интерес к юбкам.”


Покончив с едой, мистер Торн положил миску и салфетку в жестянку для ланча, а затем медленно и с сосредоточенным интересом набил и раскурил свою трубку. К своему удовлетворению, потратив четыре спички, он поджег табак и продолжил свой монолог, поскольку Бони лежал на спине с полузакрытыми глазами.


“Разговор об этом пособии чертовски напомнил мне”, - сказал он. “В предыдущую среду моя жена взяла из банка пять банкнот по одному фунту. Приходя в субботу вечером, она считает, что последним троим из них было бы безопаснее в ’скорой помощи’ и сумке, чем под матрасом дома. Говоря это, она пристально смотрит на меня. Итак, банкноты отправляются с ней на штопку, и где-то примерно в середине ей, должно быть, нужно открыть пакетик, чтобы припудрить циферблат, и она роняет сложенные банкноты, сама того не зная. Какому-то другому парню на шею свалились "недоделанные и двадцать хороших холодных банок’, потому что мы их так и не нашли.


“Она совершенно спокойна, когда рассказывает мне. Если бы я потерял декана, у меня был бы ад на неделю. Я вижу Мика Лэндона без девушки, и он подумал, что банк, возможно, сохранил цифры. Очень любезный парень, Мик. На следующий день он был там, приводил в порядок дела, и он увидел менеджера банка и спросил его, и менеджер сказал ему, что они никогда не записывают номера фунтовых банкнот.


“Хороший парень, Лэндон! И транжира тоже! Если он женится на миссис Лофтус, они составят хорошую пару, если судить по внешности. Но она обнаружит, что Мик Лэндон не будет таким покладистым, каким был старина Лофтус.


И так далее и тому подобное о людях в Берракоппине, в то время как Бони молча слушал и удивлялся, почему Лэндона так заинтересовало количество потерянных банкнот и новость о том, что Лофтус был обнаружен в Леоноре, далеко на северо-востоке штата.


Наконец мистер Торн объявил об окончании своего обеденного перерыва и сошел с телеги.


“Я должен идти”, - сказал он с сожалением. “Увидимся в Джилбаджи в субботу. Не забудь захватить с собой хотя бы дюжину бутылок. Я принесу свою долю, и мы сделаем растение красивым, а Энди - таким, чтобы мы могли время от времени потихоньку выбираться наружу и наслаждаться глубоким погружением!”


“Любитель глубоко засунуть нос!”


“Да. Бокал вина”.


“Вы имеете в виду выпить?”


“Конечно, я имел в виду выпивку. Бокал - это травка, а травка - это вино с глубоким вкусом. Разве ты этого не понял?”


“Нет. Боюсь, что нет. Я узнаю в будущем”.


“Ты сразу поймешь, когда я шепну тебе на ухо: ‘Подойди и выпей рюмочку’. Все будет в порядке, если мы доберемся до завода. Ура!”


“До свидания”, - любезно ответил Бони. Пока полная, упитанная фигура мистера Торна вразвалку удалялась, Бони насмешливо улыбнулся. Когда Водяная Крыса перебрался через трубопровод, сел на свою машину и укатил по расчищенной от камней дорожке патрульного, он тихо сказал: “Спасибо вам, мистер Торн. Ты заслуживаешь свой субботник на заводе.”


OceanofPDF.com


Глава пятнадцатая

Секреты


В пятницу перед танцами Джилбаджи Бони получил длинное письмо от сержанта Уэстбери, в котором говорилось, что его проза менее отрывиста, чем речь. Он торжествующе написал, что Джордж Лофтус был обнаружен в компании двух других мужчин, проходивших шахту в надежде наткнуться на золотоносный риф недалеко от Леоноры. Поскольку миссис Лофтус не выдвинула никаких обвинений в дезертирстве и поскольку государственному имуществу не был нанесен серьезный ущерб в результате крушения автомобиля, никакие действия против фермера не могли быть предприняты. Однако он был сфотографирован, и копии будут направлены для установления личности.


Сам этот человек упорно отрицал, что он Джордж Лофтус, назвавшись Фрэнком Лавлейсом и заявив, что он совсем недавно прибыл на золотые прииски из Южной Австралии. Тем не менее, его данные совпадали с данными Джорджа Лофтуса, предоставленными полицией Мерредина. В заключение сержант Уэстбери выразил удовлетворение по поводу того, что дело почти завершено, и выразил надежду, что Бони зайдет к нему побеседовать, прежде чем вернуться в свой родной штат.


Даже его сообщение не убедило жителя Квинсленда полностью, что пропавший мужчина все еще жив. Это шестое чувство предостерегало его от принятия вероятности, не подкрепленной доказательствами, и пока доказательства не будут представлены, он будет продолжать.


С тревожащим чувством разочарования Бони признал вероятность того, что человеком в "Леоноре" был Джордж Лофтус, но еще предстояло объяснить убедительную причину, по которой мужчина покидает уютный дом со всеми сопутствующими удобствами и общество хорошенькой жены ради суровых условий лагеря золотодобытчиков в летнюю жару. У человека не было причин намеренно разбивать машину, чтобы так изменить свою жизнь.


С течением времени нити перепутались, оборвались, их стало еще больше. День шел за днем, а Бони не мог обнаружить никакой важной зацепки, которая привела бы его к сердцевине тайны. В его сознании росло убеждение, не основанное ни на каких материальных доказательствах, что причиной исчезновения Джорджа Лофтуса было то, что контролировало отсутствие мистера Джелли. Он пришел к убеждению, что, если он разгадает загадку мистера Джелли и успокоит разум Люси Джелли, он удовлетворит свое собственное мнение относительно Лофтуса.


К настоящему времени Бони должен был уехать в Квинсленд, если он собирался приступить к исполнению своих обязанностей по истечении срока службы. И все же он обнаружил, что не может бросить это двойное дело. Он пообещал Люси Джелли прояснить тайну, нависшую над ее отцом и окутавшую жизнь Подсолнуха и ее собственную. Он пообещал прояснить дело Лофтуса для Джона Мьюира. В глубине души он знал, что не сдастся, даже если бы не дал этих двух обещаний, и признаки указывали на то, что его снова уволили из полиции Квинсленда за участие в деле за пределами своего штата без официального разрешения. Воспоминание о испытанном полковнике Спендере заставило Бони вздохнуть.


В ответ на письмо сержанта Уэстбери он написал длинное сообщение для отправки по телеграфу своему начальнику, сохранив в тайне свою личность, которую подобное сообщение по телефону из Берракоппина разрушило бы. Учитывая местонахождение Джорджа Лофтуса в Леоноре, просьба Бони к полковнику Спендеру о продлении отпуска на месяц для продолжения расследования дела Берракоппина вызвала большое удивление сержанта Уэстбери.


Бони понял, что должен немного отклониться от прямой линии своей философии раскрытия преступлений и дать отцу Тайму резкий толчок. Было почти очевидно, что миссис Лофтус и Мик Лэндон придут на танцы в Джилбаджи. Было менее очевидно, но вполне вероятно, что мисс Уолдрон тоже пойдет, а если бы она этого не сделала, можно было бы придумать предлог, чтобы обеспечить ее присутствие. Таким образом, ферму Лофтусов будут охранять только три собаки, две из которых, как показалось Бони, способны к энергичным действиям ночью, когда он попросил попить воды. В доме, который они будут охранять, можно было найти объяснение отъезда фермера к Леоноре — если он действительно отправился на золотые прииски, в чем интуиция Бони заставляла его сомневаться.


Закончив работу в отделе кроликов в полдень в субботу, он зашел в гараж, чтобы взять напрокат Фреда и его машину на этот вечер. Затем он отвел партнера Фреда в сторону и начал переговоры об услугах совершенно другого характера.


Эти двое мужчин принадлежали к тому небольшому классу людей, которые обычно осторожны в своих поступках и в своей речи. Бони заметил эту сдержанность, когда они разговаривали с мистером и миссис Пул и другими, и он не испытывал неловкости, раскрывая Уильяму свой секретный бизнес. Точно в центре двора за большим железным сараем он сказал:


“Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали, если хотите. Фред должен отвести меня сегодня вечером на танцы к Джилбаджи, как вы знаете, но вопрос, о котором я хочу с вами поговорить, не имеет никакого отношения к его поручению. Я должен доверить тебе маленький секрет.”


В его голосе слышался вопрос, и Уильям кивнул в знак согласия.


“Это факт, - продолжал Бони, - что я офицер полиции, занимающийся расследованием дела об исчезновении Джорджа Лофтуса. Я думаю, что возможно...”


Он разрешил Уильяму прочитать письмо сержанта.


“Но они нашли его, не так ли?” Вмешался Уильям.


“Они говорят, что да, но я не думаю, что да”, - решительно заявил Бони. “Даже если мужчина в "Леоноре" - Лофтус, за этим делом многое стоит, и я верю, что мог бы многому научиться, если бы смог хотя бы час побыть на свободе в доме Лофтуса. Почти наверняка миссис Лофтус и Лэндон пойдут сегодня на танцы. Если мисс Уолдрон не пойдет, мне придется придумать какой-нибудь предлог, чтобы убедить ее.


“Что я требую от вас, так это выехать отсюда около десяти часов на своем мотоцикле и ждать у главной дороги, вне поля зрения, примерно в четырехстах-пятистах ярдах по эту сторону холла. При благоприятной возможности я ускользну и присоединюсь к вам, потому что я хочу, чтобы вы отвезли меня на своей машине на ферму Лофтусов, оставили меня там, отвели собак и примерно через час отвезли меня обратно на танцы. Вы хотели присутствовать на танцах?”


“Нет”.


“Превосходно. Пожалуйста, скажите всем, что вы не идете. Фред останется и будет танцевать весь вечер. Следовательно, любопытные умы не свяжут мое короткое отсутствие с кем-либо, находящимся там на самом деле, если только это не с мистером Торном, а причина его отсутствия, я думаю, хорошо известна. Будет ли пять фунтов достаточным вознаграждением?


“Еще бы. Эта работа моя”.


“Вы сохраните в секрете мою личность?”


“Даже от Фреда. И он достаточно неразговорчив”.


“Хорошо! Позже я принесу небольшой сверток, который вы должны обязательно захватить с собой. Au revoir!”


Точно в назначенное время Фред ждал Бони на просторной и комфортабельной машине. Чтобы успокоить дружелюбную Водяную Крысу, шесть бутылок пива и стакан были надежно упакованы среди инструментов под сиденьем. Бони был элегантно одет в темно-синее.


Добравшись до усадьбы Джелли вскоре после половины девятого, Бони и Фред, одетый еще более элегантно, чем детектив, обнаружили малышку Подсолнух и мистера Джелли, ожидающих, пока остальные закончат свой туалет. Булочки и маленькие пирожные были разложены по чайным чашкам, а на огне кипел ароматный кофейник.


“Все готовы?” Спросил Бони, войдя на кухню.


“Подсолнух готов, и я тоже”, - объявил мистер Джелли. “У Люси новое платье, и ее нельзя торопить. Ничто в этом мире не заставит миссис Сондерс спешить, и я сомневаюсь, что что-нибудь в мире ином тоже заставит.


Мистер Джелли был, как всегда, самодовольен. Его крупное лицо излучало доброжелательность и хорошее настроение. И снова он был жизнерадостным фермером, которого ничто не могло смутить.


Появилась миссис Сондерс, безмятежно веселая, как всегда. Она занялась приготовлением кофе. В белом атласном платье на кухню вошла Люси Джелли, холодная, сдержанная и невозмутимая.


Все смеялись над чем-то, что сказал мистер Джелли, когда машина умчалась к забору, где они повернули на юг по правительственной трассе. До Джилбаджи-холла добралась веселая компания.


Бони дважды танцевал с Подсолнухом и один раз с Люси Джелли и сказал им, что у него есть дела, которые займут у него час, и попросил их извинить его и не замечать его отсутствия.


“Отец!” - воскликнула Подсолнух.


“Нет, причина в мистере Лофтусе”.


“Отец?” - спросила Люси.


“Нет. Мистер Лофтус. Ваш отец в ближайшем будущем откажется от своего странного хобби и таинственных путешествий. Он обещал мне, что так и сделает”.


“Вы меня радуете”, - сказала она, вздыхая, и счастливо улыбалась, когда мистер Джелли пригласил ее на следующий танец.


Здание было переполнено. Миссис Лофтус принимала поздравления от многих по поводу доклада ее мужа. Мик Лэндон, конечно, вел себя как ведущий и работал с энтузиазмом, без пиджака и жилета, красные подтяжки поверх белой рубашки добавляли красок женским платьям. И там была мисс Уолдрон, танцующая с Духом Австралии, чья страсть к танцам, очевидно, не остыла с возрастом.


Единственная трудность на пути тихого, незамеченного ухода Бони около десяти часов была представлена фальстафовской фигурой мистера Торна. Трудности Водяной Крысы были ужасающими. Его целью были шесть бутылок пива, которые он с хитростью Макиавелли спрятал в густом кустарнике в ста ярдах от холла. Препятствия, возникшие на его пути, были представлены столь же макиавеллистской миссис Торн и Бони, который, как ни странно, оказался настоящей иголкой в стоге сена. Были моменты, когда мистер Торн чуть не укололся призрачной иглой, но только поздно вечером он осмелился прикоснуться к ней.


“Черт возьми!” - воскликнул он, когда наконец преодолел препятствие в лице своей бдительной жены и успешно сумел улизнуть из зала. “Интересно, куда подевался этот енот?


“Не похоже, чтобы он управлял заводом в одиночку, и пока я не буду уверен, что он не принес пива, мне не нравится Джимми Вудсер”.


И все же в конце концов он был вынужден последовать примеру этого отвратительного парня, мистера Джеймса Вудса, и пить без компании как раз в тот момент, когда Бони, одетый в комбинезон механика, чтобы уберечь свою одежду от пыли, подъехал к воротам фермы Лофтусов на мотоцикле Уильяма.


Там он развернул небольшой сверток, который принес мастер из гаража, и достал электрический фонарик, черный шелковый носовой платок, пару грубо сшитых ботинок из овчины, достаточно больших, чтобы надеть их на танцевальные туфли-лодочки, и сшитых из шерсти с внешней стороны подошв, а также бутылку анисового семени, в содержимое которой было добавлено пять капель розовой эссенции, моток камвольной пряжи и длинный моток прочной бечевки.


Сапоги из овчины позволят ему передвигаться, не оставляя следов. К концу бечевки он прикрепил моток пряжи, а на моток пряжи вылил четверть анисового масла и розовое масло. Лампу и носовой платок он засунул в единственный карман своего комбинезона.


“Теперь, я думаю, мы готовы”, - сказал он глубоко заинтересованному Уильяму. “Слушайте внимательно, пожалуйста. Сильный запах этой смеси анисовых семян и розовой эссенции должен стать достаточно мощной приманкой, чтобы отвлечь лающих собак. Этот конец веревки я привяжу к каркасу заднего сиденья. Теперь вы отвезете меня в дом Лофтусов, осторожно придерживаясь одной из колей от колес на фермерской дороге. Там, где фермерская дорога выходит на твердую почву рядом с домом, резко развернитесь и медленно поезжайте обратно, по-прежнему стараясь не попасть в колею. Когда мы будем поворачивать возле дома, я брошу легированный шарик батата, когда он будет тянуться за машиной. Собаки возьмут след и пойдут по нему, и когда мы пройдем примерно половину пути назад к этим воротам, я выскользну из машины. Собаки не будут беспокоиться обо мне.


“А теперь, помни, гони их как следует обратно в Барракоппин. Доберитесь по тропинке до того пустого гаража, ключ от которого, по вашим словам, у вас есть, отоприте главную дверь, войдите внутрь вместе с машиной и всем прочим и выйдите через заднюю дверь, которую, конечно же, вы немедленно снова закроете. Затем проскользните вокруг здания с передней стороны, и когда собаки прибудут и войдут внутрь, заприте их. Сейчас двадцать минут одиннадцатого. Рассчитайте время, чтобы вернуться к этим воротам в половине двенадцатого. Все настолько ясно?”


“Как дождевая вода”.


“Очень хорошо. Пойдем”.


Ехать на заднем сиденье, в то время как Уильям с трудом вел машину по одной из глубоких колей под колесами, было нелегко. Грузовик, перевозивший пшеницу "Лофтус", а также автомобиль "Лофтус" придерживались одной колеи для пшеницы, которая теперь была глубиной шесть или семь дюймов. Следы, проложенные по земле, оказались свободными от корней, разрушающих шины; и, следовательно, следы, которые оставил бы мотоцикл, несомненно, могли быть стерты колесами машины миссис Лофтус, когда она возвращалась с танцев.


В конце фермерской дороги, ведущей к дому, три собаки встретили их лаем и свирепым рычанием. Когда Уильям поворачивал машину на твердой земле возле дома, Бони уронил обработанный клубок камвольной пряжи, который сразу же стал волочиться за ним. В темноте он мог видеть собак, и когда они преодолели пятьдесят ярдов обратного пути к воротам, животные внезапно перестали шуметь, сообщив детективу, что они пересекли мощную приманку и следуют за ней. Аромат роз, добавленный к аромату аниса, притягивал их до тех пор, пока они не падали от изнеможения.


Бони соскользнул с машины и метнулся на несколько ярдов в пшеничную стерню, где неподвижно застыл, пока собаки проходили мимо, уткнувшись носами в след, оставленный Уильямом.


Охапкой соломы он замел свои следы на обочине дороги, оставленные им, когда он выходил из машины. Прикрыв свой белый воротник черным носовым платком, убедившись, что сапоги из овчины надежно сидят на ногах, а фонарик находится в кармане комбинезона, он направился к дому, неся в руке короткий отрезок закаленной проволоки.


Когда Бони приблизился к усадьбе во второй раз, здания, вырисовывающиеся из темноты, были странно тихими теперь, когда собак отвели подальше. Жилой дом был похож на большую квадратную коробку, настолько немногочисленными были попытки декорирования.


Бони молча обошел его кругом, напрягая глаза и уши, чтобы заметить возможное присутствие человека. Он заметил, как узкая веранда частично защищала фасад дома, выходящий окнами на восток, веранда настолько узкая, что была почти бесполезна для той цели, для которой она была построена. Широкая южная веранда, окруженная деревянными решетками, по которым взбирались крепкие виноградные лозы, была единственным смягчающим эффектом, все здание, казалось, выдавало Джорджа Лофтуса как человека, который тратил все свои деньги и думал о земле в ущерб удобному дому. За время своего пребывания в пшеничном поясе Бони повидал много превосходных фермерских домов и много гораздо худших.


Снова выйдя на крыльцо и убедившись, что в доме нет людей, он осторожно пересек веранду с грубым полом и вставил крючковатый кусок проволоки в дверной замок обычного производства. Десять секунд спустя он был внутри дома, дверь за его спиной была слегка приоткрыта, он прислушивался, чтобы окончательно убедиться, что он один. Затем белый луч его фонарика осветил комнату.


Для Бони была открыта большая кухня, которая также служила гостиной. Рядом с длинным обеденным столом в центре и стульями с жесткими спинками у стены стояли два кожаных шезлонга, диван из тростниковой травы, а в углу - книжный шкаф со стеклянными фасадами, заполненный томами. На полках большого кухонного шкафа поблескивала белая посуда. С обеих сторон плиты поблескивали начищенные жаровни. Комната в высшей степени комфортабельная, хотя стены были обиты мешковиной, натянутой и прикрепленной к деревянной раме. Чистая и опрятная комната, в которой явно правила женщина.


Из гостиной вела только одна дверь. Перейдя к нему, Бони при свете фонаря увидел спальню, которая, как и кухня, странно контрастировала с убогим внешним видом дома, другой комнаты, ведущей к этой, не было. Гостиная и спальня - вот и все, что было в доме. Окна обеих комнат выходили на восток, по обе стороны от единственной двери, а на западной стороне каждой комнаты высоко под потолком были встроены длинные узкие вентиляционные люки, которые можно было открывать.


Спальня более точно описывала характер миссис Лофтус, чем гостиная. Гостиную она была вынуждена делить с другими, но спальня была ее собственной, тем более что ее муж исчез. Здесь был ее тайный мир, в котором она проводила большую часть своего времени; здесь был мир, в котором она грезила своими мечтами и думала свои тайные мысли. Обстановка, картины, маленькие книжечки, небрежно брошенные на письменный стол, свидетельствовали о стремлении этой женщины к более высоким ценностям, чем те, которые можно найти на австралийской ферме.


Двуспальная кровать кремового цвета с кружевным стеганым одеялом поверх покрывал, длинное парадное зеркало кремового цвета и туалетный столик, а также, резко контрастирующие, стол на подставке из черного дуба и антикварный секретер из потускневшего от времени орехового дерева - все это говорило о том, что у женщины художественный вкус в выборе мебели.


На стенах в рамках из черного дерева висели два морских пейзажа, выполненных акварелью, которые привлекли его изображением света и ветра. Внизу в правом углу каждого были инициалы М.Л. Миссис Лофтус, без сомнения, была кем-то большим, чем художницей-любителем. На мольберте стояла еще одна картина, на этот раз в процессе создания.


Следующим, кто привлек внимание Бони, был письменный стол. Это был предмет с простой столешницей, без отделений или выдвижных ящиков, тяжелый и прочно удерживаемый резной подставкой, поддерживаемой тремя ножками в форме когтей. Теперь, усевшись за письменный стол, детектив приступил к изучению каждой статьи на нем. Там была фотография молодой женщины в теннисной форме, которая, возможно, была сестрой миссис Лофтус, поскольку вокруг рта девушки были морщинки, свидетельствующие о родстве. Там была фотография в рамке самой миссис Лофтус, сидящей перед мольбертом, за которым виднелась широкая веранда большого дома. Был ли этот дом домом ее детства?


Томик стихов в кожаном переплете на несколько минут привлек внимание детектива. Написанные австралийским поэтом, они дышали любовью и страстью, и, согласно формулировке на титульном листе, поэт подарил книгу Мэвис Уолдрон. Лениво переворачивая изрядно потрепанные страницы, он наткнулся на статью, некоторые строки которой были сильно подчеркнуты, прочитал ее от начала до конца, перечитал еще раз и в третий раз. Темой стихотворения была безответная любовь, в котором с нарастающей интенсивностью описывались поступки бедного поэта, если бы его любовь не была взаимной, - от членовредительства до убийства. Действительно, необычные стихи, способные поразить воображение женщины.


Следующим предметом, подлежащим изучению, была черная записная книжка в матерчатой обложке с позолоченным обрезом. Почти все страницы были заполнены аккуратно написанными стихами о любви и ненависти, горе и радости, страсти и увядших цветах, а также маленькими карандашными набросками сказочных великолепных домов, обнаженных мужских фигур и нескольких голов, среди которых были копии из "Жизни Мика Лэндона" и "Духа Австралии". Этот блокнот и томик стихов ясно говорили о страстном женском сердце в суровой, неподходящей обстановке.


Был исследован каждый дюйм стола. Бони, далекий от того, чтобы быть экспертом, все же распознал его возраст, хотя и не смог сказать, к какому периоду он относился. Предмет наводил на мысль о потайных местах в толще его поверхности, резном пьедестале, любопытных когтистых лапах. И в одной из трех когтей он действительно обнаружил длинное неглубокое углубление, в котором находился маленький, замысловатой формы ключ.


Очевидно, ключ считался ценным, поскольку он открывал замок, за которым предположительно находились предметы большей ценности. Бони потратил десять драгоценных минут на поиски ящика, сундука или шкатулки с замком, который открывался этим ключом. Он не нашел такого предмета ни там, ни на кухне, но, наткнувшись на коробку со свечами, которые размягчились от жары в доме, он сделал несколько оттисков на одной из них, поместил ее в миску с водой для затвердевания и вставил ключ в потайное углубление в ножке стола.


Тщательный поиск в секретере не дал никаких результатов. Не было ничего, кроме бумаг, книг и счетов, относящихся к управлению фермой; ни малейшего намека на местонахождение Джорджа Лофтуса, ни письма от него, ни адреса, ни письменного слова о его намерении поехать к Леоноре.


Бони приподнял ковер по частям и осмотрел каждую доску пола, не найдя ни одной незакрепленной или пригодной для перемещения. Стены также остались безрезультатными. Кровать он оставил напоследок.


Здесь он остановился в нерешительности, потому что устройство этой кровати выходило за рамки его опыта. Он чувствовал, что если он приведет в беспорядок покрытия, то, возможно, не сможет заменить их в точности такими, какими он их нашел. Изящные кружевные подушки, искусно вышитое шелковое покрывало заставили его почувствовать, что прикоснуться к ним было бы актом святотатства, чем-то, что никогда не сможет быть создано снова, как только он нарушит симметрию ее девственных линий. И все же он не мог оставить постель не осмотренной.


С большой осторожностью он еще глубже свернул постельное белье. При свете фонарика он терпеливо обыскал подушки и простыни, поскольку в его голове зародилось подозрение, порожденное стихами и набросками. Фонарик, который он держал близко, отбрасывал круг света размером не больше сырной тарелки. Она неумолимо покрывала каждый дюйм подушек и простыни, и на конце одной подушки, запутавшейся в кружевах, он обнаружил волосок желтого цвета длиной около двух дюймов. Это вполне могло исходить из головы Мика Лэндона.


За туалетным столиком ему посчастливилось снять с расчески женщины один из ее волос длиной более фута, но когда он сравнил его с короткими волосами, то в свете фонарика не смог различить разницы в цвете. Два волоска он завернул в сложенную бумагу, а бумагу положил в свою записную книжку.


Вернувшись к кровати, он начал осматривать матрас из флока, просовывая руки под него и над ним, ощупывая каждый дюйм его поверхности кончиками пальцев, проявляя исключительную осторожность, чтобы не потревожить одежду. И там, в изножье матраса, он нащупал пальцами зашитый разрез примерно в семь дюймов и через минуту обнаружил инородное вещество среди скопления примерно в пятнадцати дюймах от края.


Несколько минут было потрачено на то, чтобы подвинуть эту спрятанную штуковину поближе к краю матраса. С большой осторожностью он поднес разрез к свету фонарика, когда один быстрый осмотр подсказал ему, что, если он разрежет стежки "елочкой", он никогда не сможет наложить их обратно, потому что, несмотря на его интеллектуальные способности, несмотря на его умение работать в кустах и острое зрение, ему понадобятся годы практики, чтобы овладеть умением миссис Лофтус шить.


Он замешкался, задумчиво покусывая нижнюю губу. Он осознал, что здесь, в этом доме, он был не в своей стихии. В открытом лесу он мог бы быть непревзойденным, но его знания стали ограниченными, а мастерство бесполезным в будуаре леди. Для него было невозможно повторно открыть разрез, поскольку он не мог снова закрыть его, не сообщив об этом миссис Лофтус, в то время как, если бы он сделал новый разрез, она заметила бы это, когда заправляла постель.


Он был ограничен еще в одной вещи, и это было время. Восемьдесят минут, которые он дал себе на весь экзамен, и уже прошло тридцать пять.


Вздохнув с сожалением, он поправил покрывала на кровати, прежде чем пройти на кухню. Пять из своих драгоценных минут он потратил на обыск кухни, который не дал никаких зацепок. Кроме гостиной и спальни, в доме больше не было комнат, которые следовало бы обыскивать, и когда он закрыл за собой дверь дома и запер ее куском проволоки, он был бы полностью удовлетворен, если бы знал секрет флокового матраса.


За углом дома, на южной веранде, он двигался бесшумно, как тень. В дверном проеме в центре решетки он на мгновение остановился, прислушиваясь, прежде чем открыть дверь и пройти внутрь, с тех пор стараясь не светить факелом.


Он увидел черную кровать из кованого железа, простой туалетный столик с серебряной оправой, покрытый кретоном, грубо сделанный умывальник из досок. Под кроватью стоял большой жестяной сундук, на котором крупными буквами были написаны инициалы E.W. Сундук был не заперт, и у него не было времени возиться с его содержимым. Очевидно, это была спальня мисс Уолдрон, и, поскольку здесь не было предмета с замком, к которому мог бы подойти спрятанный ключ, он вышел в ночь и бесшумно пробрался в комнату в палатке, занимаемую Миком Лэндоном.


Здесь он нашел раскладушку, аккуратно застеленную на ночь. Для кровати работника фермы это было роскошно. Лэндон спал под простынями. Его голова покоилась на льняной пуховой подушке. Шелковая пижама лежала сложенной на подушке. Пара красных кожаных тапочек была оставлена на ковре рядом с кроватью.


У изголовья кровати стоял обитый ситцем столик в футляре, на котором лежали несколько книг, зеркало и бритвенный набор, фотография человека в серебряной рамке, которого Бони никогда не видел, будильник и безделушки, неотъемлемые от холостяцкой жизни.


Напротив кровати стоял незапертый кожаный чемодан с одеждой и пачкой писем, на всех были английские почтовые штемпели. Вот и все. Там не было ничего важного. Лениво потупившись, он посмотрел на часы и увидел, что у него осталось шесть минут.


Без всякой цели он взял фотографию, чтобы лучше разглядеть лицо мужчины в брюках-четверках и с сумкой, полной клюшек для гольфа. Рамка была исключительно тяжелой, исключительно толстой. Это вызвало любопытство, и он поставил лампу на стол, чтобы удобнее было обеими руками ощупывать ее, поворачивать. Затем он увидел маленькую выдвижную защелку, которая при нажатии вверх позволяла раме открываться наружу, как обложка книги. Это была двойная рамка, и фотография, обнаруженная внутри, принадлежала миссис Лофтус, сделанная, согласно примечанию, сделанному карандашом внизу, на пляже Бонди в 1923 году.


Детектив стал вором. Он украл два волоска из расчески Лэндона.


Определенно, когда он подошел к воротам, а затем был вынужден несколько минут ждать Уильяма, у него появилось много пищи для размышлений.


OceanofPDF.com


Глава шестнадцатая

Растение мистера Торна


“Я поиграл с собаками”, - сказал Уильям Бони по возвращении. “После того, как я ушел от тебя, я снизил скорость велосипеда до пяти миль в час. Поворачивая на запад по олд-Йорк-роуд, я увидел машину, подъезжающую к воротам по другую сторону забора, поэтому я довольно быстро проехал четверть мили, а затем остановился и вышел. К тому времени машина уже въехала в ворота и подъезжала ко мне сзади, и в свете ее фар я увидел трех собак Лофтуса, вынюхивающих мой след, как ищейки.


“Согласно инструкциям, я отправился в барную часть Барры, объехал весь город и оказался в пустом гараже. Я зашел внутрь со следом и всем прочим, а оказавшись внутри, подобрал след и положил его в сумку с инструментами, открыл заднюю дверь, вытолкнул велосипед наружу и оставил его прислоненным к зданию. Затем я проскользнул к фасаду и был как раз вовремя, чтобы увидеть, как две собаки, уткнувшись носами в землю, заходят внутрь. Еще три собаки последовали за ними до трех отсюда, и еще девять последовали за ними восьмеркой.


“Когда я уходил, я увидел корову миссис Пул, ведущую стадо коз миссис Генри, идущую по дороге прямо по следу, и между тем местом и этим я насчитал двух лошадей, еще одну корову, четырех собак и около пяти миллионов кроликов. К утру возле этого гаража будет целый зверинец. Когда Барра проснется завтра, люди будут удивляться, как этот гараж превратился в Ноев ковчег.”


“Это будет grand sicht”, - пробормотал Бони, изображая шотландский акцент. “Вы проделали отличную работу. Что ж, нам пора переходить в холл”.


“Как у вас дела?”


“Период времени был слишком коротким, чтобы добиться удовлетворительных результатов, при условии, что результаты действительно были”.


“Вы все еще считаете, что Лофтуса нет в "Леоноре”?"


“Между нами говоря, да, но я не задаю вопросов, потому что на самом деле я ненавижу лгать, хотя и являюсь экспертом”.


Проехав четверть мили, Уильям притормозил.


“Извините, но я должен вам сказать, ” сказал он, сдерживая смех, - каким я был дураком, что не пустил в гараж корову миссис Пул и коз миссис Генри”.


“Взаимных обвинений будет достаточно и без того, чтобы добавлять к ним новые”, - сказал восхищенный Бони.


Пятнадцать минут спустя Уильям остановил машину примерно в четырехстах ярдах от холла. Бони снял комбинезон механика, завернул в него бутылку с приманкой и привязал сверток к заднему сиденью.


“Ты мне больше не понадобишься сегодня вечером”, - сказал он и добавил с тихим смешком: “Я постараюсь выйти пораньше утром, чтобы посмотреть на животных, собравшихся вокруг гаража. Спасибо за вашу помощь сегодня вечером. Я собираюсь положиться на ваше благоразумие.”


“Будь проще. Чем меньше в шутку, тем лучше шутка. Рад выполнить любую другую работу, которую ты захочешь выполнить. Ура!”


Бони подождал, пока задний фонарь мотоцикла скроется на широкой прямой дороге, прежде чем пройти оставшееся расстояние до зала пешком. Задолго до того, как он добрался до него, до него донеслась музыка струнного оркестра, а чуть позже - ритмичный звук ног танцоров, скользящих по полированному полу. Самым первым человеком, которого он встретил, был мистер Торн.


“Где, черт возьми, ты был?” спросил обеспокоенный Водяной Крысеныш. “Я искал тебя весь вечер. Я не мог дождаться. Я допил все пиво. Ты принес что-нибудь?”


Отраженный свет из окон холла ясно показал мистеру Торну Бони. На ботинках детектива не было ни пятнышка. Ни один носовой платок, ни черный, ни белый, теперь не прикрывал его воротник. Он был иллюстрацией лжи, которую говорил.


“На меня подействовала жара в холле”, - вежливо сказал он. “Солнечный жар никогда не действует на меня так, как иногда действует тепло, производимое скоплением человеческих тел. Я хотел спокойно прогуляться”.


“Ну, спасибо небесам, я нашел тебя. Ты принесла пиво?”


“Я захватил с собой несколько бутылок. Они в машине Фреда”.


Мистер Торн восхищенно вздохнул. Его толстая шея вытянулась вверх-вниз сквозь тугой воротник, напомнив Бони игольное ушко, в котором в конце концов застрял пресловутый верблюд. В его голосе слышалась нотка мольбы, когда он сказал:


“Давайте возьмем их и отвезем на мой завод”.


Когда Бони вернулся с четырьмя из своих шести бутылок пива, он с трудом обнаружил Водяную Крысу, сидящую на подножке одной из многочисленных припаркованных машин.


“Тише! Замолчи”, - взмолился мистер Торн. “Моя старуха смотрит из-за двери с высоты птичьего полета. Не разговаривай, а то она испортит игру”. А потом, через минуту, с облегчением: “Пошли! Она ушла. Следуй за мной”.


Мистер Торн с необычайной осторожностью направился к забору для кроликов, прошел на север по правительственной трассе рядом с забором, пока они не достигли плотной стены кустарника, в которой он исчез, а Бони следовал за ним по пятам. Детектива провели со всей секретностью посвященного в ложу на небольшую поляну, на которой росло растение мистера Торна. Изумленному Бони было очевидно, что на этой поляне росло множество растений, выращенных со времени открытия зала несколькими годами ранее. Пустые бутылки, десятки и дюжины бутылок, валялись на поляне, и если ни одна из них не делила это растение с мистером Торном, то способности этого человека к пиву, должно быть, неисчерпаемы. С поразительной проницательностью он нашел две оставшиеся у него полные бутылки и стакан среди груды пустых бутылок.


“Я не мог дождаться”, - сказал он жалобно. “Я весь вечер бродил, как потерявшийся пес, потому что у меня здесь нет настоящих друзей. Открой один из своих, пока я открываю этот.”


Он выпил и вздохнул в экстазе. После второго бокала он снова вздохнул с таким же удовлетворением. В каждой бутылке было по три стакана, и когда Бони выпил один стакан из своей бутылки, он дважды наполнил стакан своего друга.


“Я чувствую себя лучше”, - заявил мистер Торн, тщательно прикрыв пиво Бони своим собственным. “Теперь я должен следить за своим шансом и следить за тем, чтобы в следующий раз не завязать со старухой. Ужасный нюх на пиво ’, в роли старухи. Она - мой крест, так оно и есть.”


“Нам лучше уйти, пока миссис Торн не начала что-то подозревать”, - посоветовал Бони, заметив, что мистеру Торну не хотелось покидать свой завод.


У входа в зал Водяная Крыса задержался среди обычной толпы молодых людей, которых всегда можно встретить у дверей танцевального зала, но детектив пробрался сквозь застенчивую молодежь и обнаружил, что танцы только что начались и что мистер Джелли сидит один. Поскольку там было свободное место, Бони сел рядом с фермером.


“Где ты был?” спросил мистер Джелли с притворной суровостью.


“Я вышел прогуляться, потому что плохо себя чувствовал, а когда вернулся, меня встретил мистер Торн, который убедил меня сопровождать его на завод”.


“Завод! Какой завод?”


Бони улыбнулся.


“Неподалеку отсюда у него есть секретный резервуар с алкогольными напитками, который он называет своим заводом. Этот человек не может не нравиться, потому что он по-настоящему компанейский человек. В течение года он, должно быть, выпивает много пива.”


“В течение года он выпивает один полный напиток, произведенный крупнейшей пивоварней Западной Австралии. Я бы сказал, около десяти тысяч галлонов”, - оценил мистер Джелли, поблескивая глазами. “Посмотрите на него сейчас, он танцует с миссис Пул. Из его глаз течет пиво, а миссис Пул изо всех сил пытается унять его дыхание”.


“Все это замечает миссис Торн”, - заметил Бони, лукаво привлекая внимание своей спутницы к мрачной леди, наблюдающей за своим мужем глазами-буравчиками и безгубым ртом.


“Она оторвет его бедную голову по дороге домой, но, вполне вероятно, он заснет”, - пробормотал мистер Джелли. “Как ты думаешь, старина Лофтус ушел к Леоноре?”


Бони встретил быструю смену темы тренированным контролем выражения лица. “Что ты об этом думаешь?” он парировал.


“Ну, этот парень из "Леоноры" вовсе не Лофтус”. Мистер Джелли молчал целую минуту. Он заговорил снова только тогда, когда обнаружил, что его собеседник не решается высказать свое мнение. “Почему Лофтус должен вот так убираться? Нет никаких причин, по которым он должен это делать, если только причина не была предоставлена и не ждала его, когда он вернулся домой из Перта в два часа ночи примерно за день до назначенного срока.”


“Ах! Что ты хочешь этим сказать?”


“Я верю, что ты не передашь это другим”, - медленно ответил мистер Джелли. “Ты просто держи ухо востро, как ты делал, когда работал в полиции Квинсленда. Посмотрите, как миссис Лофтус смотрит на Лэндона, когда он танцует с другой женщиной, и если она не ревнует, я попрыгаю на одной ноге отсюда до своей веранды ”.


“Вы действительно думаете, что она влюблена в наемного работника?”


“Уверен в этом - и он с ней. Он способен контролировать это лучше, чем она”. Когда Бони оглянулся на мистера Джелли, он увидел, что губы фермера сжаты в прямую линию. Мистер Джелли продолжал: “Предположим — я говорю, предположим, — что, когда старый Лофтус добрался до своего дома, он обнаружил, что Мика Лэндона в его постели нет. Старина Лофтус мог повернуть назад и попросить первого попавшегося водителя отвезти его куда угодно, а оттуда он мог сесть на поезд до Леоноры. Или...


“Ну? Какова была бы альтернатива?” Тихо спросил Бони, думая о том, как странно, что мистер Джелли всегда называл пропавшего фермера "стариной Лофтусом”, хотя Лофтус был по меньшей мере на десять лет его моложе. Мистер Джелли говорил убежденно.


“Возможно, если не маловероятно, что старый Джордж Лофтус, обнаружив, что Мик Лэндон лег не в ту постель, начал поднимать из-за этого скандал, в результате которого он пострадал. Если это так, то возникает вопрос: что они сделали с телом?”


“В самом деле, мистер Джелли, ваше воображение безгранично”, - сказал Бони, искренне смеясь, но быстро соображая. Мистер Джелли был серьезен, когда сказал:


“Ни капельки— ни капельки. Более чем вероятно, что Лэндон был не в своей постели. Более чем вероятно, что старый Джордж Лофтус все-таки добрался домой той ночью. Как я уже сказал, Лофтус мог сделать одно из двух, и, зная старину Джорджа не хуже меня, я уверен, что он предпочел бы действовать голыми руками, а не ускользать к Леоноре.


“И все же ты не можешь говорить серьезно”, - все еще возражал Бони, но, вспомнив короткие желтые волосы, которые он нашел в кружевах подушки миссис Лофтус. “Вы же не предполагаете всерьез, что Лэндон и миссис Лофтус убили Джорджа Лофтуса из-за того, что он вернулся домой раньше, чем ожидалось, и застал их в дезабилье?”


Мистер Джелли оставался упрямым.


“Я излагаю возможности”, - сказал он. “Посмотрите на Лаффера, Смайта и Торпа. Вы не подумали бы, что они настолько злобны, чтобы убить муху. Я говорю вам, что требуется только определенное стечение обстоятельств, чтобы вызвать активную кровавую ярость сатаны в пяти мужчинах из каждой сотни. Я изучал преступников. Как ты знаешь, я много лет прожил среди них надзирателем. Я научился распознавать убийц задолго до того, как они кого-либо убили, и у большинства из них были такие же грифельно-голубые глаза, как у Лэндона.”


Мистер Джелли остановился, чтобы кивнуть и улыбнуться Подсолнуху, когда она проходила мимо со своим партнером, которым оказался поникший мистер Пул. Затем он сказал:


“У меня меньше опыта общения с женщинами, но я рад, что я не павший боец на римской арене, который смотрит на миссис Лофтус, сидящую в императорской ложе, и надеется, что она поднимет вверх большой палец”.


“Она тебе не нравится?”


“Я не люблю. Я никогда не любил. Она всегда напоминает мне плохо испеченный пирог, покрытый красивыми сахарными украшениями”. После еще одного короткого молчания он продолжил: “Возможно, я не такой хороший судья, как главный надзиратель одной тюрьмы, в которой я сидел. Он обычно проводил руками по голове каждой новой птицы, которая заходила внутрь, проявляя особый интерес к первым нарушителям. Раньше он щупал их шишки и делал пометки в большой книге. Не раз, когда парня брали за убийство, он обращался к своей книге и находил там имя убийцы. Если бы в то время, когда главный надзиратель почувствовал удары убийцы, было решено оставить птицу внутри навсегда, бедная жертва, возможно, прожила бы отведенный ей срок. Пару лет назад на пикнике я шутки ради пощупал Лэндону шишки. Я не сказал ему всего того, что они сказали мне.”


“Что они тебе сказали?” - спросил Бони, чей интерес теперь пробудился.


“Что он мог совершить убийство в любой момент. И я не удивлюсь, узнав, что он это сделал”.


OceanofPDF.com


Глава семнадцатая

После танцев


Не БЫЛО определенной причины, побудившей Бони нанести второй визит на ферму Лофтусов в ту ночь, когда Уильям отвел собак от Берракоппина.


Подозрения мистера Джелли — он отказался сообщить Бони, на чем они основывались, если таковые имелись, — укрепили его собственные, возникшие из-за короткого волоска, найденного в кружевах подушки миссис Лофтус, и ее собственных необычных стихов, записанных в блокнот.


Зная, что Лэндон был секретарем, а также ведущим танцев, Бони подумал, что, скорее всего, группа Лофтусов уйдет последними. Он и чета Джелли уехали сразу же после окончания танцев, и поскольку он вежливо отказался остановиться в их усадьбе, чтобы перекусить легким ужином, ему было известно, что группа Лофтусов не проехала на север по дороге общего пользования. Когда он проехал четверть мили мимо ворот фермы Лофтусов, он попросил Фреда остановиться и высадить его, так как хотел пройти оставшееся расстояние до Берракоппина пешком, и, ускорив изумленного работника гаража, он повернул назад, перепрыгнул через забор для кроликов и в конце концов прибыл к сараю для телег к северу от дома Лофтусов, одетый в сапоги из овчины, с белым воротничком, замаскированным черным носовым платком.


И здесь, в укрытии, предлагаемом сельскохозяйственной техникой, он ждал прибытия группы Лофтусов, куря сигарету за сигаретой, его мысли были заняты подозрениями мистера Джелли и его собственными открытиями. Было двадцать три минуты третьего, когда машина Лофтуса свернула на фермерскую дорогу.


Машина остановилась прямо перед дверью дома, так что фары, светившие прямо в открытый навес для тележек, вынудили Бони спрятаться за маленькой тележкой. Когда выключили свет, он увидел, что в гостиной зажгли лампу, а окно гостиной распахнулось. Фигура Мика Лэндона была видна, когда он вошел в дверь.


Бони услышал смех одной из женщин, и вскоре стало очевидно, что компания не собирается сразу расходиться. Он был похож на черное пятно тени, скользнувшее от сарая для телег к северной стене дома, где исчез в более глубокой тени. Теперь он мог слышать негромкий гул разговоров, который становился все громче по мере того, как он пробирался за угол. Это стало ясно, когда он наконец добрался до окна и смог заглянуть в комнату сквозь мягко колышущиеся кружевные занавески.


“Вскипяти поскорее этот проклятый чайник, Мик. Я умираю от желания выпить чашечку чая”, - говорила миссис Лофтус. Она сидела в одном из кожаных кресел, прислонившись спиной к комоду, лицом к окну. Мисс Уолдрон заняла второе кожаное кресло лицом к потрескивающей плите, позволяя Бони видеть ее довольно изящный профиль. Лэндон склонился над плитой, раздувая огонь под железным чайником. Жена фермера, разгоряченная прохладным ночным воздухом после духоты в холле, выглядела как нельзя лучше, разговаривая со своей сестрой.


“Я не раз видела, как ты танцевал с молодым Смедли”, - сказала она своим чистым, холодным голосом. “Уэр! ’Уэр! У него нет ни пенни, чтобы летать. Эта жатва положит ему конец ”.


“Он хороший мальчик, но я не слащавая”, - с нажимом заявила мисс Уолдрон. Не такая привлекательная, как ее сестра, мисс Уолдрон была менее блистательно жесткой, менее утонченной, следовательно, более привлекательной для обычных людей.


“И что же заставило тебя танцевать с этим блэкфеллоу?” - спросила миссис Лофтус, едва заметно нахмурившись, чего она всегда старалась не допустить, чтобы это отразилось на ее лбу.


“Он очень вежливо попросил меня об этом”, - холодно ответила мисс Уолдрон.


“Но он черный, сестренка”, - возразила миссис Лофтус.


“Я предпочитаю черного джентльмена белому хаму”.


“О! Пожалуйста, делайте это сами, конечно. О чем он говорил?”


“В основном о тебе”.


“Я!”


“Да. Он сказал, что считает вас самой красивой женщиной в зале. Он сказал, что никогда не видел никого, кто мог бы сравниться с вами, но...”


“Ну? Продолжайте”, - нетерпеливо скомандовала миссис Лофтус.


“Он сказал— он сказал...” Мисс Уолдрон колебалась. Казалось, она меньше хотела обидеть свою сестру, чем миссис Лофтус хотела обидеть ее. “Он сказал, что, хотя ты хорошо танцевала, он думал, что я танцую лучше”.


“Откуда он знает? Я никогда не позволяла ему танцевать со мной”.


“Судье необязательно танцевать с женщиной, чтобы посмотреть, как она танцует”, - сказала мисс Уолдрон с опасной сладостью, прекрасно зная, что Бони никогда не приглашал на танец ее сестру. “В любом случае, он не совсем черный. Он довольно симпатичный и, безусловно, является хорошей компанией. Мне нравятся мужчины, которые хорошо разговаривают, а не брызжут слюной и не ахают на тебя, как некоторые мужчины сегодня вечером. О! Сделай чай покрепче, Мик, вот хороший парень. У меня был только один отвратительный танец, и тот был с этим человеком Торном. Знаешь, я думаю, что этот человек пьет.”


Обрадованный Бони чуть не присоединился к смеху остальных, услышав это серьезное заявление о мистере Торне.


“О, сестренка, ” булькнула миссис Лофтус, “ как ты можешь говорить такие ужасные вещи?” На что Мик Лэндон добавил:


“Вы, конечно, ошибаетесь, мисс Уолдрон?” И затем, увидев негодующий блеск в ее глазах: “Пейте! Ну не мог же он утонуть в пиве”.


“Но ведь на танцах не было выпивки, не так ли?”


“Нет, но вы можете быть уверены, что старина Торн прихватил с собой несколько бутылок, несмотря на бдительность своей жены”.


“Она мне не нравится, и я ей не нравлюсь”, - заметила миссис Лофтус с внезапно посуровевшим взглядом. “В Барракоппине много тех, кто хотел бы меня прирезать с тех пор, как Джордж погиб на этой прогнившей ферме. Когда у нас были деньги, они сами приползли к нам ”.


“Они могут снова поползти на попятную, если Джордж добудет золото у Леоноры”, - предположила ее сестра, разливая чай, приготовленный Лэндоном.


“В этом нет никаких сомнений”, - согласилась миссис Лофтус. “Люди становятся забавными, когда теряют наличные деньги. Но мне все равно. Они скорее забавляют меня ”.


“Черный, кажется, хорошо ладит с толпой Джелли, а?” Сказал Лэндон.


“Да. Я думал, Люси Джелли была в восторге от заборщика”.


“Так оно и есть, или, во всяком случае, было”, - ответил Лэндон. “Он немного загадочный, этот блэк. Пул рассказывал мне, что однажды он семнадцать миль выслеживал потерявшегося ребенка по пересеченной местности в Квинсленде и вовремя нашел его. Как он получил работу в "Кроликах", когда столько белых мужчин остались без работы, для меня загадка. Жаль, что они не могут дать человеку из Бура шанс. ”


“Почему-то он мне не нравится”, - сказала миссис Лофтус, потянувшись за пачкой сигарет. Лэндон чиркнул спичкой и вежливо протянул ее ей. Между затяжками она добавила: “И Джелли мне тоже не нравятся. Девочки заносчивые, а старик слишком высокомерен”.


Оказалось, что миссис Лофтус не нравились многие люди.


“И все же Джордж был о нем хорошего мнения. Когда я была здесь в прошлом году, они были большими друзьями”, - возразила мисс Уолдрон.


“Отсоси Джорджу!” Неэлегантно пробормотала миссис Лофтус. “Давай забудем о нем. Он сбежал, так что пусть остается здесь навсегда. Я не хочу его больше видеть”.


“Но...”


“Не спорь, сестренка. Я слишком устал”.


“Я тоже. Я пойду спать. Дай мне свечу. Моя последняя догорела”.


Мисс Уолдрон встала. Миссис Лофтус повернулась на стуле и выдвинула один из ящиков комода, откуда достала подсвечник, открыла его и достала две свечи.


“Забавно”, - сказала она, глядя на сестру. “Ты уверена, что не принимала таблетку?”


“Конечно, рад. Мой угасал в мгновение ока, как только я закончил одеваться ”.


“Но в этой коробке были три свечи, когда мы уходили”, - настаивала миссис Лофтус. “Я уверена в этом. После того, как я оделся, я подошел к ящику, чтобы принести Мику немного клейкой ленты от утечки бензина, и обнаружил, что три свечи наполовину вытащены из коробки. Разве ты не помнишь, Мик? Ты стоял рядом со мной.”


“Да. Вы достали свечи и коробку из ящика. Тогда там было три свечи”.


“Ну, какое значение имеет свеча в большей или меньшей степени? Мы, конечно, не настолько разорены”, - нетерпеливо воскликнула мисс Уолдрон. “Дай мне одну, вместо того чтобы смотреть на них, как на стофунтовые банкноты, пока я не начал зевать во все горло”.


“Это очень забавно”, - снова сказала миссис Лофтус, отдавая одну из двух свечей своей сестре.


“Пусть это не мешает тебе спать всю ночь”, - убеждала мисс Уолдрон, смеясь и зевая. “Спокойной ночи, Мэви! Спокойной ночи, Мик!”


“Спокойной ночи!” Бони услышал их ответ, когда проскользнул обратно к углу северной стены, из-за которого увидел, как мисс Уолдрон вышла из дома, постояла секунду, глядя на мерцающие звезды, а затем исчезла за южной, увитой виноградом верандой, на которой находилась ее спальня. Он дал ей две минуты, прежде чем пойти на серьезный риск, что она вернется и обнаружит его у окна.


Когда он снова заглянул в гостиную, то увидел Лэндона, стоящего спиной к плите, курящего сигарету и пристально оглядывающего комнату. Через некоторое время миссис Лофтус вышла из своей спальни, и несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Первым заговорил он.


“Что-нибудь не так?” спросил он.


“Ничего особенного. И все же я уверен насчет тех трех свечей”.


“Я тоже. Я осмотрюсь утром и посмотрю, нет ли каких-нибудь странных следов вокруг дома”.


Бони увидел, как расширились глаза миссис Лофтус, а на лбу у нее появилась запрещенная морщинка.


“Мик!” - прошептала она.


“Что?”


“Собаки?”


“А как насчет них?”


“О, Мик! Где они? Они так и не встретились с нами сегодня вечером, и они всегда лаяли и сходили с ума, когда мы поздно возвращались домой”.


“Клянусь Юпитером! Это странно. Я им позвоню”.


Когда Бони направился к двери, он выскользнул из-за угла дома. Вышел Лэндон и пронзительно свистнул указательным и большим пальцами. Затем он крикнул. Он дошел до угла, и Бони метнулся обратно к западной стороне дома. Он снова свистнул, затем замер, прислушиваясь к ответному визгу или, возможно, к отдаленному лаю. Он свистнул и позвал еще раз, прежде чем вернуться в освещенную комнату, Бони подошел к окну через две секунды после того, как вошел.


“Я советовала тебе посадить их на цепь перед нашим уходом”, - говорила миссис Лофтус. На что он ответил:


“Им лучше было быть на свободе. Джип разорвал бы бродягу на куски. Странно, что они ушли. Мне это не нравится. Они никогда раньше так не убирались ”.


“И мне что-то не нравится в этой свече”.


Теперь целых тридцать секунд эти двое смотрели друг на друга через стол. Затем Лэндон рассмеялся и сказал:


“Мы все выдумываем, дорогая. В конце концов, свечей должно было быть две. Кто мог украсть свечу? Что касается собак, они ушли на охоту; очень вероятно, что лиса забрела слишком близко, и они учуяли ее запах. Они вернутся в любое время.”


“Я мог бы поклясться...”


“Мы начинаем бояться теней. Бояться нечего. Пойдем, ляжем спать. Уже половина четвертого”.


“Да, я полагаю, мы поступаем глупо, дорогой”. миссис Лофтус быстро обошла стол и подошла к мужчине, который заключил ее в объятия. “Я пойду спать, но ты будешь спать чутко, не так ли? Я очень устал. Ты меня извинишь?”


“Конечно, Мэвис. Поцелуй меня как следует, и я уйду”.


Бони смотрел, как они обнимаются, и думал об отсутствующем Лофтусе и мистере Джелли, чьи подозрения подтверждались у него на глазах. Подталкивание, которое он дал отцу Тайм, определенно дало результаты. Когда они расстались, он бесшумно проскользнул обратно к северной стене. Он услышал, как Лэндон произнес в комнате прощальное ласковое слово, а затем, выйдя из дома и собираясь закрыть дверь, Лэндон сказал:


“Спокойной ночи, Мэвис! Приятных снов”.


Не дожидаясь больше, Бони метнулся к обнесенному забором стогу сена, в непроницаемой тени которого он наблюдал, как Лэндон вышел из дома и направился прямо к стогу, почти по его следу. Сначала он подумал, что мужчина увидел его и собирался потребовать объяснения его присутствия здесь, но тот свернул к северному краю стога, взобрался по лестнице и снял со ската крыши полдюжины снопов пшеничного сена. Снова оказавшись на земле, Лэндон поднял снопы, по одному в каждой руке и по два под мышкой, и отнес их в небольшой двор, примыкающий к конюшням, когда низкое “му-у” коровы объяснило движения Лэндона. Пока вся пшеница не была убрана, коров нельзя было выпустить из огороженного узкого загона, примыкающего к скале, на котором трава была выжжена солнцем. Со скотного двора наемный работник направился прямо к своей палатке.


В течение трех минут Бони наблюдал, как его тень танцует на стенах палатки и низкой крыше. Свет погас, и Бони приготовился подождать и посмотреть, что произойдет дальше, если вообще что-нибудь произойдет.


То, что он увидел в гостиной в тот вечер, дало ему прекрасную возможность составить общее представление о характерах этих троих людей. Теперь он был уверен в мисс Уолдрон по нескольким пунктам. Он был уверен, что она не знала о местонахождении Джорджа Лофтуса, если только он не был у Леоноры, и он был уверен, что она не знала о спрятанном ключе и предмете в складках матраса миссис Лофтус, и он был уверен, что она не знала об интимных отношениях между Лэндоном и ее сестрой.


То, что он увидел, подтвердило его мнение о миссис Лофтус. Она знала, где находится ее муж, и была к нему равнодушна. Она была жесткой, эгоистичной женщиной, чувственной и чванливой, но она делилась определенными секретами с наемным работником, который был поразительно красив.


Что касается Лэндона, мистер Джелли был совершенно прав. Он умел контролировать свои эмоции лучше, чем его возлюбленная. Его характер был лишь немногим слабее, чем у миссис Лофтус. Он был хладнокровен и, следовательно, умел рассчитывать и планировать, а, следовательно, мог стать опасным человеком. Несмотря на то, что Бони развеял опасения миссис Лофтус смехом, который звучал вполне правдоподобно, он знал, что его встревожила пропавшая свеча и обеспокоило отсутствие собак. Он без промедления лег спать, когда многие люди искали бы следы собак, и именно этот момент указывал на вероятность того, что мужчина даже тогда наблюдал за происходящим из двери своей палатки, его подозрения все еще были сильны.


Почему и он, и миссис Лофтус были так встревожены отсутствием собак и пропавшей свечи, которую Бони взял с собой, чтобы сделать оттиски секретного ключа? Чего они боялись? Было ли это осознание вины, которое внушало им страх? Боялись ли они Джорджа Лофтуса, его мести? Было ли это——


Зоркие глаза Бони отчетливо увидели тень почти в тот момент, когда она покинула навес для телег. Что Лэндон задумал на этот раз? Бони не заметил, как он вышел из своей палатки. Он бесшумно крался к дому.


Радуясь, что он дождался такого развития событий, его нервы были напряжены до предела, он увидел вторую тень, но недалеко от палатки наемного работника. Кто был этот человек? Если это был Лэндон, то кто был первым мужчиной? Он наблюдал, как две тени приближаются, сходятся. Он услышал, как один из них издал негромкий возглас удивления; секунду спустя увидел красную струю пламени, вырвавшуюся сбоку от второй тени, и услышал щелчок револьвера, похожий на удар хлыста, и крик боли.


Вторая тень съежилась, затем взлетела до прежней высоты. Мужчина побежал к дороге и изгороди для кроликов, мчась по скошенной стерне между дорогой и усадьбой. Дважды подряд красное пламя вырвалось из человека, в котором Бони угадал Мика Лэндона. Затем Лэндон упал, споткнувшись о какой-то спрятанный предмет, а когда он поднялся на ноги, громко ругаясь, другой мужчина исчез.


Из дома доносились крики. В поле зрения Бони появилась мисс Уолдрон со свечой, которая превратилась в тусклое желтое пятнышко, когда миссис Лофтус присоединилась к ней, неся лампу над головой. В ее голосе слышалась напряженная тревога.


“Мик! Что случилось? Ты ранен? Во что ты стрелял?”


“Со мной все в порядке”, - успокаивающе ответил Лэндон. “Я ждал в темноте и увидел, как он крадется от склада для телег. Я ударил его крылом, но он вырвался и побежал к дороге.”


“Это был мужчина? Вы уверены?”


“Положительно, мисс Уолдрон”, - холодно сказал Лэндон. “Но он не вернется. У него хороший выпуск. Идите сейчас. Не оставайтесь здесь в своих ночных вещах. Идите оба в постель, пока не простудились. Если хотите, я постелю на кухне. Можно?


“О, я не сомкну глаз — я бы не посмела!” - причитала мисс Уолдрон.


“Все будет в порядке, сестренка”, - сказала миссис Лофтус, прекрасно владея собой. “Иди спать в мою кровать. Мик не будет возражать спать на кухонном полу”.


“Конечно, нет. Я сейчас же сбегаю за постельным бельем”.


Бони наблюдал, как он побежал к своей палатке и вернулся с матрасом и постельным бельем в руках. Последнее, что он видел, был Лэндон, который вел женщин за угол дома к единственной двери. Он дал им пять минут, прежде чем улизнуть, и его тень не смогли бы разглядеть самые зоркие глаза.


Обогнув заросший стерней загон, он выбрался на главную дорогу, сняв сапоги из овчины на полпути к длинному песчаному подъему. Единственный вопрос, который не давал ему покоя, был: где Лэндон взял револьвер? Его определенно не было в палатке, когда Бони обыскивал ее. Пошел ли мужчина вооруженным на совершенно невинные танцы в стиле кантри?


OceanofPDF.com


Глава восемнадцатая

Бони вызван в


ПОСКОЛЬКУ в воскресенье утром Бони проскользнул в свою постель на складе Кроличьего отдела без двадцати пять, он не предпринял никаких попыток подняться вовремя к завтраку в пансионе, хотя ужин подавали только в девять часов. Когда он проснулся, было без пяти одиннадцать, и человек, который его разбудил, был одним из последних, кого он ожидал увидеть.


“Бревно по сравнению с тобой - забава”, - весело сказал Мик Лэндон. “Ты собирался проспать весь день?”


“Мне определенно этого хочется”, - ответил Бони, сразу же насторожившись. “Я не знаю, во сколько вы легли спать, но я точно знаю, что было без четверти три, когда я вернулся”.


“Тебе повезло. Было уже больше четырех часов, когда я лег спать. Мы допоздна договаривались о танцах. И на ферме миссис Лофтус творятся странные вещи. Я выстрелил в парня.”


“Ты стрелял в парня?” Эхом отозвался Бони, потянувшись за табаком и бумагами. “Ты убил его?”


“Нет. Но я его раскусил. Послушай, Бони, кто—то сказал мне, что ты когда-то занимался розыском для полиции Квинсленда. Не мог бы ты оказать миссис Лофтус услугу? Она напугана почти до смерти. Не могли бы вы сейчас выйти со мной и поискать следы этого парня? Это не настолько серьезно, чтобы сообщать в полицию.”


“Ну да, я мог бы это сделать”, - медленно согласился Бони. “Я мог бы сходить куда-нибудь после обеда”.


“Мы хотим, чтобы ты сейчас вышел. Миссис Лофтус попросила меня загнать машину”.


Детектив изобразил нерешительность, хотя чувствовал себя наэлектризованным таким поворотом дела. Затем:


“Хорошо. Пока я бреюсь и одеваюсь, опиши те странные вещи, о которых ты упоминал”.


“Во-первых, ” непринужденно начал Лэндон, - прошлой ночью кто-то сыграл то, что поначалу показалось розыгрышем. Когда Сойерс, который отвез группу танцоров Бурра в Джилбаджи, сегодня утром отвез толпу домой, его остановили у пустого гаража все городские коровы, шесть или семь лошадей и множество собак, которые ходили вокруг и обнюхивали это место. Поскольку было темно и все устали, они не обратили особого внимания, но этим утром мимо проходил Заклинатель Змей, и рядом с выгуливающим скот снаружи он услышал лай и рычание множества собак внутри. Когда я возвращался, я не свернул на дорогу, ведущую к гаражу, и мне показалось странным, что несколько собак, пара лошадей и множество кроликов бродили с интервалами вдоль дороги, ведущей прямо от фермы миссис Лофтус.”


“Похоже, что джокер оставил след, вероятно, из анисовых семян”, - задумчиво сказал Бони. - “Я помню, как однажды это было сделано в Квинсленде”.


“Я думаю, что в этом больше, чем шутка”, - продолжил Лэндон. “Они проложили тропу от фермы миссис Лофтус прямо к гаражу и внутри него. Многим собакам, которые следили за ним, включая трех из нашего дома, разрешили войти в гараж и заперли там. ”


“След пролегал до фермы миссис Лофтус?” - спросил Бони.


“Да, так оно и было. После того, что случилось позже, я думаю, что след был проложен не ради розыгрыша. Если они использовали анисовое семя, оно, должно быть, было ужасно крепким. Да ведь когда я выходил, кролики обнюхивали дорожку у фермы.”


“Что заставляет вас думать, что это не был розыгрыш?”


“Потому что дом ограбили, пока мы были на танцах. Мы вернулись домой и обнаружили, что дом, так сказать, перевернут вверх дном, мебель переставлена, ящики выдвинуты, кровати перевернуты. Как ни странно, миссис Лофтус не смогла обнаружить пропажи, и она не может себе представить, что надеялись найти грабители. Они все еще рыскали вокруг, когда мы вернулись домой.


“Миссис Лофтус и мисс Уолдрон спали вместе, потому что были очень расстроены, и я решил быть своего рода охранником. Притворившись, что ложусь спать, я взял свою винтовку и сел прямо за дверью своей палатки. И действительно, полчаса спустя я увидел мужчину, крадущегося к дому из сарая для телег. Я выстрелил в него, но в темноте только задел его крылом, и он убежал.”


“Мне кажется, это работа полицейского”, - тихо сказал Бони. На что Лэндон возразил:


“Ну, это и так, и не так. С тех пор как Джордж Лофтус ушел, я практически управляю заведением вместо миссис Лофтус. Она стала во многом полагаться на меня. Она думает, и я с ней согласен, что это не обычная кража со взломом. Мы думаем, что это Лофтус вернулся, зная, что мы все будем на танцах, чтобы получить что—то важное, хотя миссис Лофтус не может понять, чего именно он хотел. Не имея возможности получить его или будучи встревоженным нашим возвращением, он слонялся без дела, ожидая второго шанса.


“Миссис Лофтус смертельно напугана, но не хочет обращаться по этому поводу в полицию. Я вспомнил, что слышал, что вы хорошо разбираетесь в слежке, и мы подумали, что будет лучше, если во избежание очередного скандала попросить вас пойти по его следам и выяснить, откуда он пришел и куда направился.”


В этот момент Бони отвернулся от зеркала, перед которым расчесывал свои прекрасные черные волосы, и неуверенно сказал:


“Предположим, рана грабителя серьезна? Предположим, он скончался от потери крови, и я найду его? Об этом пришлось бы сообщить в полицию. Это было бы полицейским делом ”.


“Если бы вы видели, как он бежал, как это сделал я, вы бы знали, что он не был серьезно ранен”, - сказал Лэндон. “Я не нервничаю на этот счет. Что мы хотим сделать, так это выяснить, в чем заключается его игра. С ним тоже кто-то заодно. У него, должно быть, был кто-то, кто помогал ему, потому что один человек не смог бы напасть на след и ограбить это место.


Одевшись, Бони присел на край стола и свернул вторую сигарету. Что касается Мика Лэндона, он не мог не восхищаться способностью этого человека хладнокровно лгать. Без малейшего предательства он заявил, что грабитель перевернул мебель, в то время как Бони ничего подобного не делал, и он сказал, что застрелил грабителя из винтовки, хотя Бони знал, что тот стрелял из револьвера.


Тогда ему пришло в голову действовать не спеша. Считая Лэндона опасным человеком, зная, что человек совершит преступление, чтобы прикрыть уже совершенное преступление, он задавался вопросом, не должно ли это приглашение на ферму стать прелюдией к прискорбному несчастному случаю. Или они действительно стремились прояснить это дело, желая знать, действительно ли Мик Лэндон застрелил Джорджа Лофтуса?


“Если вы утверждаете, что это Джордж Лофтус ограбил заведение, - медленно произнес Бони, - то я нашел в нем изъян. Если бы это был Лофтус, ему не было бы необходимости отгонять собак, потому что он знал их, а они знали бы его.”


“Тогда кто, черт возьми, это был?” Спросил Лэндон с внезапной горячностью.


“Только не я. Могу заверить вас, что я не ранен”.


“Конечно, это были не вы. Зачем вам понадобилось грабить это место? Должно быть, это был Лофтус, или это мог быть кто-то, кого он послал. Он мог кого-нибудь прислать, не так ли? Любой старый взломщик стащил бы несколько серебряных рамок для фотографий и кое-какие украшения, которые миссис Лофтус оставила в ящике стола. Бони задумался, в каком ящике. “В любом случае, пойдем. Возможно, тебе удастся напасть на след. Миссис Лофтус будет рада угостить тебя ужином”.


“Очень хорошо”, - согласился Бони. “Поезжай к миссис Пул. Я должен сказать ей, что меня не будет к ужину. Заодно мы можем взглянуть на пустой гараж”.


Лэндон без колебаний согласился на эту процедуру. Когда он остановил машину возле пансиона, они обнаружили миссис Пул у входа в магазин, а мистера Пула сидящим на ящике с фруктами под витриной. Дальше по улице несколько мужчин и небольшая толпа детей собрались у пустого гаража, громко смеясь над двумя лошадьми и несколькими коровами, которые ходили взад и вперед по дороге, принюхиваясь к следу. Мистер Пул был очень весел. Вечная сигарета торчала из-под его обвисших усов.


“Миссис говорит, что я сыграл эту шутку”, - сказал он усталым голосом. “Что я хочу знать, так это как я мог?”


“Джо!” - рявкнула миссис Пул. “С каждым днем ты становишься все большим лжецом. Я ничего подобного не говорила”.


“Возможно, нет. Но ты так думал”.


“Я скажу тебе, о чем я думаю, если хочешь”.


“Мне нравится”, - покорно заявил мистер Пул.


“Я думаю, тебе самое время нарубить дров”.


“Вуд! Если это не вуд, то корова; а если это не корова, то миссис Блэк”, - усмехнулся мистер Пул, нагло подмигивая Бони. “Почему бы тебе не подумать о таких приятно звучащих словах, как любовь, лунный свет и — и пиво? Если бы это был не чистый лес, или не самая пустая корова, или не самая пустая миссис Блэк, то пришлось бы ощипывать птицу с тройным порошком.”


Бони радостно рассмеялся. Даже Лэндон рассмеялся, прежде чем сказать: “Что ж, нам пора идти дальше”.


“Да, я просто хотел сказать вам, миссис Пул, что меня не будет дома к ужину”, - объяснил детектив.


Мистер Пул поднялся на ноги, цепляясь за раму витрины. Он сказал, почти плача: “Ну, ради бога, будь дома к чаю. Мы должны как-то скрасить однообразие.”


Бони снова хихикнул, когда они ускользнули, оставив мужа и жену смеяться над ними и противоречить кошачьей и собачьей жизни, которую, как можно было предположить из-за их постоянных препирательств, они вели.


Толпа в гараже зааплодировала, когда Мик Лэндон чуть не столкнулся с коровой, которую отказалась отогнать краснолицая полная женщина, которую Бони знал как миссис Блэк. По широкой прямой дороге, ведущей к олд-Йорк-роуд, шли две лошади, собака, несколько коров и несколько кроликов, и все они принюхивались к следу, который тянулся посередине дороги. От поворота к воротам кроличьей изгороди они встретили лошадь и миновали нескольких собак.


“Ваши собаки с фермы разошлись по домам?” Спросил Бони.


“Они пошли обратно по тропе, когда их выпустили из гаража. Я вернулся домой, когда уже собирался уходить, и привязал их. Как раз вовремя, чтобы закрыть ворота перед тремя коровами. Если бы не эта проклятая кража со взломом, я бы оценил шутку с приманкой. Птица, которая ее бросила, знала толк в луке.”


“Слишком правильно”, - непринужденно согласился Бони. “Ребята из Квинсленда вывезли из города всех собак и кошек и держали их взаперти в старом доме в двух милях отсюда. Они взялись найти пропавших животных по шесть пенсов за штуку.”


“Вы давно в Квинсленде?”


“Родился там. Ходил в школу в Брисбене”.


“Как получилось, что вы стали работать в Западной Австралии?”


“Я получил хороший чек по контракту на разведение лошадей и воспользовался возможностью, которую давно хотел увидеть на Западе. Я приехал в Аделаиду поездом, а они сели на почтовый самолет. По глупости я не забронировал билет туда и обратно, когда у меня были деньги. Я разорился. Однажды ночью мне пришлось туго, и кто-то забрал у меня последние две десятки.”


“Итак, ты получил работу с Кроликами”.


“Да. Встретил парня, который сказал, что я могу получить работу в отделе кроликов. После небольших проблем я нашел офис и шефа. Попросил работу, и в тот же вечер меня послали сюда ”.


“Замечательно!”


“Что такое?” - вежливо спросил Бони.


“Ты получаешь такую работу. Похоже, ты не осознаешь свою удачу”.


“Ну, я полагаю, в каком-то смысле мне повезло”.


“В некотором роде!” Эхом отозвался Лэндон. “Всего несколько месяцев назад они уволили три четверти персонала из-за депрессии. Сегодня в Барре двое старых рабочих ничего не делают.”


“Ну-ну”, - спокойно сказал Бони. “У одного из них скоро появится шанс. Я почти сэкономил на билете до Брисбена”.


Подъехав к воротам фермы, Бони вышел из машины, открыл их и снова закрыл после того, как машина проехала. Когда они подъехали к дому, миссис Лофтус вышла им навстречу.


“Я так рада, что вы пришли, мистер Бони”, - ласково сказала она, протягивая ему руку. “Пожалуйста, входите. Мы как раз собираемся сесть за поздний завтрак”.


Циничная отчужденность миссис Лофтус исчезла. Она приняла Бони на равных, пригласив его войти в ее дом с нервным смешком и многочисленными извинениями за беспорядок в гостиной, вызванный грабителем. Отвернувшись от плиты с тарелкой бекона и яиц в руках, мисс Уолдрон лучезарно улыбнулась и выразила надежду, что он не завтракал.


Бони не заметил никаких изменений в мебели, тяжелые предметы занимали те же места, что и во время его тайного визита. Дверь и окна были широко открыты, жалюзи опущены, чтобы уменьшить яркий свет. Над разговором заглушало жужжание любопытных мясных мух, привлеченных ароматами еды.


“Прошлой ночью у вас было настоящее приключение”, - сказал детектив, когда все уселись за стол.


“Да. Мы были так напуганы”, - сказала ему миссис Лофтус со слабой улыбкой. “Мы были достаточно благодарны, когда рассвело. Я чувствую себя ужасно уставшей, проспав всего четыре часа”.


“Я уверена, что сегодня ночью буду хорошо спать”, - сказала мисс Уолдрон более бодрым тоном.


“Сегодня вечером вам не нужно нервничать, потому что этот человек больше не вернется”, - со смехом заверил их Лэндон.


Мисс Уолдрон поежилась. “Надеюсь, что нет”, - сказала она и добавила, повернувшись к детективу: “Как вы думаете, вам удастся выследить негодяя?”


“Я не боюсь неудачи”, - эгоистично ответил он, а затем продолжил лгать со спокойной уверенностью Лэндона. “Моя мать была удивительно искусна в искусстве выслеживания, и она развила мой дар наблюдения, унаследованный от нее”. Бони не мог припомнить, чтобы когда-либо в своей жизни видел свою мать. “Увидеть следы прохождения какого-то живого существа на земле, которые не может увидеть ни один белый человек, зависит не только от зрения. Чернокожий увидит след, который белый человек не увидел бы в телескоп, потому что он не понимает того, что показывают ему невооруженные глаза. Любры - лучшие следопыты, чем мужчины, потому что мужчины менее энергичны в качестве добытчиков пищи и, следовательно, менее опытны.”


“Это правда, что вы работали в полиции?” - поинтересовалась миссис Лофтус.


“Несколько раз”, - откровенно ответил он, сверкнув зубами в улыбке. “И все же они трудолюбивые хозяева, хотя платят им хорошо. Мне не нравится на них работать. Они слишком подозрительны. Поскольку они не могут так хорошо видеть маленькие метки, указывающие на ошибку, они думают, что, когда следопыт ошибается, он ленив или играет в свою собственную игру.”


“Расскажите нам, пожалуйста, о ваших приключениях с выслеживанием, мистер Бони?” - Попросила миссис Лофтус. “ Позвольте мне сначала наполнить вашу чашку.


“Спасибо. У вас восхитительный кофе. Если я вам наскучу, скажите, чтобы я прекратил”. Бони откинулся на спинку стула, лениво помешивая кофе. “Самая высокооплачиваемая работа, которую мне дала полиция, была связана с делом Меттерса. Возможно, вы помните это. Нет? Итак, в тысяча девятьсот двадцать четвертом году на ферме в пятидесяти милях к западу от Тувумбы, Квинсленд, была зверски убита маленькая девочка. В то время я случайно находился в Брисбене, и совершенно случайно офицер полиции встретил меня на Куин-стрит. Короче говоря, я отправился в путь, когда цена моих услуг была установлена в шестьдесят пять фунтов и расходы оплачены, потому что они получают все похвалы за работу, которую черный следопыт делает для них.


“Я прибыл на место преступления через три дня после того, как оно было совершено. Ребенок был убит на небольшом участке необработанной древесины. Она возвращалась из школы по тропинке через лес, как делала это уже несколько лет, и было очевидно, что убийца притаился там. Это было самое шокирующее дело в целом, и, помимо денег, я решил заполучить его.


“Я могу понять и немного посочувствовать человеку, который убивает под влиянием алкоголя или страстного гнева, но у меня ничего нет — и ни у одного нормального человека ничего не могло бы быть — к человеку, который хладнокровно планирует такое преступление против невинной девушки. Убийца в данном случае не пытался скрыть свои следы, пока не добрался до главной дороги в двух милях отсюда. Оказавшись там, он держался ближе к обочине, где колеса проезжающих машин могли замести его следы.


“Мне пришлось осмотреть каждый фут на протяжении одиннадцати миль по одной стороне дороги и семи миль по другой, прежде чем я нашел место, где он сошел с дороги в носках. В носках он прошел пятнадцать миль, используя все преимущества твердой поверхности и нескольких ручьев. Было десять часов утра, когда я отправился в путь в сопровождении трех конных полицейских, и было шесть часов вечера того же дня, когда я указал им место, где прятался убийца.”


“Где он прятался?” - одновременно спросили женщины.


Бони, переводя взгляд с одного на другого, тихо, немного торжествующе рассмеялся, потому что сумел привлечь их внимание. Его взгляд упал на тарелку, на которую он начал намазывать маслом кусок хлеба.


“Когда Меттерс увидел, что мы пересекаем его загоны, он заперся в своем доме, в котором, как и в этом, была только одна дверь. Он был вооружен двумя винтовками и не только отказался сдаваться, но и пригрозил застрелить любого, кто войдет, чтобы арестовать его.


“Многие соседи приехали на своих машинах. Вокруг дома, который по ночам освещался фарами автомобилей, был установлен кордон. На пятый день Меттерс выбежал из дома, стреляя из винтовки и убив одного человека, прежде чем сам был застрелен насмерть.”


“Какой ужас!” - воскликнула миссис Лофтус. “Разве полиция не дала этому человеку шанс, чтобы он мог предстать перед судом?”


“Я думаю, это к лучшему, что его застрелили”, - спокойно сказал Бони. “Когда он вышел, маленький дом окружали более двухсот очень рассерженных мужчин и всего семь полицейских. Подкрепление полиции было в пути. Толпа знала это. Они хотели поджечь дом. Меттерс знал, что это всего лишь вопрос времени, когда толпа сожжет его заведение дотла, и что когда он выбежит и не будет убит, толпа бросит его обратно в пламя. Когда он был убит, полицию оттеснили, пока не было установлено, что он действительно мертв. Невозможно представить себе более разочарованную толпу.”


“Ужасно!” - пробормотала миссис Лофтус.


“Какая жалость, что они застрелили его”, - яростно сказала ее сестра. Повернувшись к ней, Бони сказал:


“Я считаю, что самое суровое наказание, которое закон о дураках налагает на убийц маленьких детей, смехотворно непропорционально чудовищности преступления. Не будучи христианином, я не подвержен болезненным чувствам. Однако я читал вашу Библию и верю в утверждение Ветхого Завета о справедливости, столь удачно выраженное фразой ‘Око за око’. Сопровождать безболезненную смерть такого монстра юридическими и религиозными церемониями - это всего лишь насмешка над криками маленькой жертвы о справедливости и возмездии. Я не уверен, что месть всецело принадлежит Богу. Мучителей маленьких детей следует сажать на муравейник.”


“О!” - прошептала миссис Лофтус, ее лицо побелело, глаза вытаращились.


“Так и должно быть”, - сказала мисс Уолдрон с решительным согласием.


“Жестокость будет искоренена только жестокостью”, - таково было мнение Бони.


“И все же жестокость Средневековья не предотвратила преступления”, - отметил Лэндон.


“Мягкосердечная снисходительность не уменьшила преступности”, - быстро ответил Бони. “Пытки средневековья были грубыми, и люди тогда лучше переносили боль, чем сегодня. Открытие анестетиков сделало нас более чувствительными к боли. Через несколько лет человек упадет в обморок, порезав палец ”. Бони был совершенно спокоен, когда делал эти заявления. Отодвинув стул, он поднялся на ноги и сказал: “Если вы меня извините, я пройдусь по следам вашего грабителя. Я бы хотел, чтобы вы, дамы, оставались в доме, чтобы не смущать их. Если ты будешь сопровождать меня, Лэндон, пожалуйста, всегда держись позади меня.”


Выйдя из дома, он спросил:


“Можете ли вы точно сказать мне, где вы стояли, когда стреляли в этого человека?”


“Да”, - согласился Лэндон. “Я был примерно в четырех ярдах к западу от того сломанного точильного камня. Я споткнулся об него, когда бежал за ним”.


“Хорошо! А теперь, пожалуйста, помолчи”.


Подходя к точильному камню, метис увидел следы, оставленные Лэндоном в тапочках. Он увидел к востоку от точильного станка следы человека, идущего от сарая для телег, резко поворачивающего на восток, где он пошатнулся, спасаясь руками, а затем повернул к краю заросшего жнивьем загона. Бродяга пришел со стороны главной дороги и вернулся на нее после того, как в него выстрелили.


Бони, не говоря ни слова, продолжил расследование от имени Джона Мьюира. Притворившись, что идет по следу, он обогнул сарай для телег, прежде чем преодолеть небольшое расстояние до лагеря Лэндона, который он также обогнул.


“Что-нибудь упустили?” спросил он у нанятого человека.


“Нет. Он заходил в мою палатку?”


“Если он и сделал это, то это было, когда ты была на танцах. Твой постоянный проход через вход уничтожил все следы, которые он мог оставить. Но я думаю, что он действительно заходил в твою палатку ”.


Затем следопыт медленно направился к плотине и обнаружил между маллокскими берегами тридцатифутовый участок воды, отгороженный от запасов. Ветряная мельница поднимала воду в резервуар из оцинкованного железа на высоких опорах, откуда она по трубам поступала в корыто за конюшнями и в дом.


Теперь Бони шел на юг, мимо рычащих собак, надежно прикованных цепями к их конурам из досок, к небольшому сараю, в котором лежали мешки с суперфосфатом и другие пиломатериалы. В тени почесывались птицы. Оттуда он перешел к "длинному стогу сена", и Лэндон впервые задал вопрос.


“Он приходил сюда?” он спросил.


“Он это сделал”, - весело ответил Бони. Наклонившись вперед, он указал на усыпанную соломой землю. “Вот след его правой ноги. Разве ты его не видишь?”


“Будь я проклят, если смогу!”


Когда Бони встал, он улыбался. Проходя вдоль одной стороны штабеля, он заметил ямы у его основания, где собаки рыли землю в поисках прохлады, а птицы скреблись, чтобы почиститься. На южном конце стеллажа тень была самой длинной, потому что солнце тогда стояло в зените. Здесь детектив остановился, пощипывая нижнюю губу.


“Этот парень приходил сюда?” Спросил Лэндон.


Его Костлявый указательный палец ткнул в землю.


“Он проходил там”, - сказал он, раздраженный сомнениями собеседника; затем на мгновение стал бесстрастным, как человек, крайне озадаченный. Петух, сидевший на шесте, прислоненном к штабелю, энергично закукарекал. Мясные мухи жужжали, как комбайн на дальнем выгоне, стремясь оставаться в глубокой тени, роясь в щелях соломы.


Пустой взгляд Бони сфокусировался на Лэндоне. Рот Лэндона превратился в прямую линию, губы сжались внутрь. Его необычные голубые глаза были широко раскрыты, ничего не выражая, их пристальный взгляд был прикован к лицу Бони. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Казалось, он почти ждал. Бони сказал:


“Я не могу понять, какой интерес проявил ваш грабитель к дамбе, вашей палатке, сараю с суперфосфатом и к этому стогу сена. Знаете, похоже, Лофтус, если бы это был он, надеялся обнаружить предмет, который мог находиться как снаружи, так и внутри дома.


Внезапно детектив двинулся прочь, направляясь прямо к дому, где его встретили встревоженные и любопытствующие женщины. Он рассказал им, что грабитель сначала посетил дом, а затем бродил по усадьбе, пока его не застрелили.


Снова оказавшись у сломанного точильного камня, он пошел по настоящим следам человека до края стерни и сразу же начал делать по ним зигзаги. Семь раз он указывал заинтересованному Лэндону на каплю крови на желтой соломе. Бони больше не мог видеть следов на сломанной и спутанной соломе, и капли крови, которые мало кто из белых людей увидел бы, проложили ему путь.


На дальнем краю загона он снова увидел следы, теперь пересекающие узкую, твердую как железо ленту внутри ограждения для кроликов, а теперь за забором пересекающие более широкую и заросшую травой ленту между забором фермы и дорогой. Следы повернули на юг вдоль главной дороги, но Бони повернул на север, поднимаясь по длинному песчаному склону примерно до середины вершины, когда он остановился и, повернувшись к Лэндону, сказал:


“Здесь ваш человек забрался в машину. Дальше его следов идти не приходится. Поверх ботинок на нем было надето несколько пар носков. Размер его ботинок то ли седьмой, то ли восьмой. Он должен был весить около одиннадцати стоунов. Это мог быть Лофтус, если бы собак не выманили.”


“Это был Джордж Лофтус. Он берет восьмой ботинок”.


Бони рассмеялся. “Будь по-твоему”, - сказал он беспечно.


“Это, должно быть, Лофтус. Кто, черт возьми, еще стал бы рыться повсюду и не взял ничего из того, что мы знаем? В любом случае, миссис Лофтус оценит то, что вы для нее сделали. Давай вернемся на чашечку чая, а потом я отвезу тебя в Барру на машине.


“Я не буду доставлять тебе лишних хлопот, Мик, все равно спасибо. Я оставлю тебя здесь и вернусь пешком. Я получу удовольствие от прогулки. Передайте мои поздравления миссис Лофтус и мисс Уолдрон и поблагодарите их от моего имени за превосходный завтрак.”


“Раздобыть машину не составит труда”.


“На самом деле, я бы предпочел прогуляться”, - сказал Бони с улыбкой. “Я надеюсь встретиться со всеми вами когда-нибудь в ближайшее время. Возможно, на танцах. Au revoir.”


Они улыбнулись друг другу на прощание, как две собаки, решающие, дружить им или нет. Бони, спускаясь по северному склону к Олд-Йорк-роуд, размышлял о многом. Он задавался вопросом, почему миссис Лофтус и ее любовник были так встревожены кражей свечи; почему они так хотели узнать, в кого стрелял Лэндон; почему Лэндон выстрелил вместо того, чтобы сначала схватить грабителя; почему он сказал, что стрелял в него из винтовки, и почему он не предъявил винтовку в подтверждение своего заявления.


OceanofPDF.com


Глава Девятнадцатая

Мистер Джелли застрелен


ЭРИК ХЕРЛИ опоздал на три дня, возвращаясь в Барракоппин. Со странной необдуманностью, вероятно, из-за неопытности в песчаной местности, Департамент по разведению кроликов разрешил фермерам к югу от Берракоппина расчистить землю в пределах одной цепи от забора с западной стороны, в результате чего пожары стерни сожгли низкие кусты, которые являются естественной защитой от переносимого ветром песка.


Когда инспектор Грей вернулся из своей поездки на север, протяженностью в четыреста двадцать одну милю, Бони поинтересовался у него местонахождением Эрика Херли. Грей объяснил причину задержки Херли — песок у забора — и, услышав, что детектив желает побеседовать с его подчиненным, предложил одолжить правительственный грузовик на вторую половину дня.


Бони застал пограничника, убиравшего песок с забора на пятнадцатимильном участке. День был невыносимо жаркий, определенно неподходящий для уборки песка. Место, где работал Херли, находилось на возвышенности на южной окраине широкого пояса пшеничных угодий, округа, носившего имя губернатора штата. Земля простиралась к востоку и западу от прямого забора и прилегающей дороги, расчищенная от деревьев и кустарников земля с горизонтом, отодвинутым на дюжину миль, тысячи акров спелой пшеницы и тысячи акров залежей, примерно образующих огромную шахматную доску. То тут, то там гигантские ленивцы пожирали пшеницу с тонким мурлыкающим повизгиванием от удовольствия, окруженные ореолом пыли. На далекой дороге вздымающиеся облака пыли указывали на мчащиеся грузовики и более медленные, грохочущие повозки, запряженные лошадьми. Гранитные скалы, раскинувшиеся вдоль горизонта, как лежачие чудовища-рептилии, дышали и жили в неистовом мареве жары, которое заставляло колосья пшеницы на ближних возвышенностях танцевать, как припев в суперпасторальной пьесе. Выйти на эту пшеничную полосу из окаймляющего кустарника было все равно что выйти из церкви.


“Привет, Бони! Получил работу инспектора?” - воскликнул Херли, опираясь на свою лопату, которую через секунду бросил. Затем, перепрыгнув через забор с легкостью, выработанной долгой практикой, он обошел грузовик сбоку и сел на подножку в тени.


“Какую работу инспектора вы имеете в виду?” Мягко спросил Бони.


“У Грея, конечно”.


“Мне сообщили, что вы знаете, что я инспектор полиции”, - сказал Бони немного сурово.


“О! Кто тебе сказал?”


“Подсолнух”.


“Тогда ты знаешь, что я узнал о тебе случайно. Босс небрежно отнесся к тому письму, но я никому не сказал. Люси взяла с меня обещание ”.


Некоторое время детектив смотрел в сильное, худощавое лицо. То, что Херли сдержал обещание, привело его в восторг.


“Я рад слышать это от тебя, мой дорогой Эрик”, - сказал он. “Человек, который умеет держать язык за зубами, никогда не будет нуждаться в друзьях. Давайте пройдем в ваш временный лагерь и вскипятим билли для чая. Сейчас слишком жарко, чтобы разгребать песок, и я наверстаю упущенное вами время, поработав с вами часок этим вечером.”


А потом, пока они пили чай из эмалированных формочек:


“Вы, должно быть, много думали о таинственных отлучках мистера Джелли. У вас есть какие-нибудь идеи о причине, стоящей за ними?”


“Со стариком все в порядке”, - сказал Херли без колебаний. “Немного прямолинейный и чудак в одном деле. Если бы он бросил коллекционировать убийства, Люси и Подсолнух были бы намного счастливее.”


“Вы, конечно, хотели бы, чтобы эти девочки были более счастливы?”


“Естественно. Но в старике нет ничего мошеннического”, - преданно настаивал Эрик. “Некоторые считают, что он ухаживает за женщиной, будучи вдовцом, а другие говорят, что он уходит в запой. Что ж, мужчина имеет право делать и то, и другое — в определенных пределах. Человек, который балуется тем и другим рядом со своей семьей, мерзавец, а старина Джелли им не является. Я не думаю, что дело в женщинах или вине, потому что старина всегда возвращается домой богаче, чем когда уезжал.


“Он снова уехал. Его не было дома, когда Люси проснулась в воскресенье утром”, - заявила Бони.


“Жаль, что он не может остаться дома на сбор урожая. У старого Миддлтона не хватает рабочих рук, а он уже не так молод, как раньше. Люси снова будет волноваться ”.


“На этот раз она волнуется вдвойне, потому что ее отец был ранен, когда уезжал рано утром в воскресенье”.


“Ранен!” Эхом повторил Херли.


“Да. Он бродил по ферме Лофтусов, и Мик Лэндон застрелил его”.


“Какого дьявола этому старикашке понадобилось возиться на ферме Лофтусов?”


“Этого я не знаю. В него стреляли примерно в четверть четвертого утра. Он вернулся домой раненый. Я выследил его в воскресенье вечером. Люси сказала мне, что одна из простыней на его кровати была разорвана, предположительно для бинтов, а в умывальнике было немного крови.”


“Но что он делал на ферме Лофтусов в такой поздний час?”


“Мы не знаем”.


“Что об этом думает Мик Лэндон? Почему он стрелял?”


“Лэндон не знает, что он застрелил мистера Джелли. Никто не знает, что в мистера Джелли стреляли, кроме Люси и меня, а теперь и тебя ”.


“Тогда как вы узнали? Как вы вышли на его след?”


“Потому что я видел, как его застрелили”.


“Тогда что вы делали на ферме Лофтусов?”


“Осматриваюсь”.


“Я сдаюсь”, - покорно объявил Херли. “Ты как игрок с битой, стоящий стеной. Ты ответишь на сотню вопросов и при этом не выдашь никакой информации”.


Детектив оторвал взгляд от сигареты, которую он скручивал.


“Поскольку доказано, что у тебя красноречивый язык, поскольку ты влюблен в Люси Джелли, и поскольку мне нужна твоя помощь, я посвящу тебя в свои тайны”, - медленно произнес Бони. После чего Херли узнал многое из того, что произошло после танцев в Джилбаджи-холле.


“Я не могу не думать, Эрик, что исчезновение Джорджа Лофтуса каким-то образом связано с периодическими отлучками твоего будущего тестя”, - сказал Бони, когда фехтовальщик перестал посмеиваться над историей об анисовой тропе. “Строго между нами, я обещал сообщить вашей юной леди причину отъезда ее отца. Она попросила меня помочь ей узнать, чтобы она могла помочь своему отцу, если он практикует какую-то привычку, от которой любовь могла бы помочь ему избавиться.”


“Что заставляет вас думать, что эти две тайны связаны?” это был резонный вопрос Херли.


“Джордж Лофтус и мистер Джелли были большими друзьями. Они были соседями, помогали друг другу в любых трудностях. Когда большинство фермеров в этом округе разоряются, мистер Джелли уезжает и привозит деньги, а у Лофтуса при себе было сто фунтов, когда он покидал Перт, из ста семидесяти с лишним фунтов, которые он спрятал в частном банке.”


“Кто-то сказал мне, что они нашли Лофтуса в ”Леоноре", - вопросительно произнес Херли.


“Подозреваемого в "Леоноре" сфотографировали, и полиция Мерредина быстро получила их через автомобилиста, который случайно выезжал из "северных золотых приисков ". Человек в "Леоноре" - не Лофтус. Я никогда по-настоящему не верил, что он им был. Я знаю, где Джордж Лофтус сегодня.”


“О! Где?”


“Всему свое время, Эрик”, - ответил Бони, вежливо улыбаясь. “Я не собираюсь раскрывать ни одной тайны, пока не разберусь дальше с тем, что окружает мистера Джелли. Сейчас я боюсь завершать дело Лофтуса, опасаясь стереть тонкую, едва заметную ниточку, ведущую к делу Джелли. Как вы думаете, мистер Джелли страдает приступами безумия?”


“Нет, он достаточно вменяем”.


“Это то, что я думаю, но я не эксперт-аналитик”.


Некоторое время оба молчали. Бони лениво смотрел вдоль забора на лошадь Харли, стреноженную, безмятежно щиплющую пожухлую траву. Жужжащие уборочные машины соперничали с жужжащими мясными мухами, на которых Джинджер время от времени лениво щелкала. Заборная дорога на этом конкретном участке использовалась мало, поскольку главная дорога на Берракоппин проходила через нее у четырнадцатимильных ворот. Они могли слышать рев грузовиков на этой дороге, журчание ручья, который нес пшеницу к запасному пути, когда пшеницу ссыпали в житницы фараона в течение семи хороших лет.


“Вы не знаете, есть ли у мистера Джелли друзья в Мерредине?” Следующим спросил Бони.


“Не думай. Никогда не слышал, чтобы он или Люси так говорили”.


“Скажи мне. Зачем людям Лофтуса складывать сено, если на ферме нет лошадей и только две коровы?”


“В этом нет ничего смешного, Бони. Многие фермеры скошивают пшеницу на сено, особенно когда солома длинная, как это бывает в хороший год. Почти в любой год выгодно рубить сено на мякину, потому что, если цена низкая в хороший год, она обязательно будет высокой в плохой, и сено будет храниться несколько лет.”


“Я подумал, что это может быть причиной. Изучая отчеты о рынке плодоовощной продукции, я подумал, что было бы отличной денежной ставкой купить сено сейчас, чтобы подрядчик измельчил его в мякину и хранил до неурожая, когда, как вы говорите, цена обязательно будет высокой.”


Херли рассмеялся.


“У вас, должно быть, много денег”, - сказал он.


“У меня не так уж много денег”.


“Тогда я бы не стал рисковать тем, что у вас есть”, - тут же последовал совет. “Если вы собираетесь играть на сене, не измельчайте его до тех пор, пока не соберетесь выставлять на рынок; в противном случае расходы на хранение с лихвой сведут на нет любую прибыль - если она вообще есть”.


“Я склонен принять риск. Знаете ли вы кого-нибудь из фермеров, кто продал бы мне свой стог сена?”


“Нет, не знаю”.


“Как вы думаете, какую справедливую цену можно было бы предложить за сено в стоге?”


“Не знаю. Мякина стоит три фунта пятнадцать центов за тонну”.


“Как вы думаете, я смог бы купить по два фунта за тонну?” Бони настаивал.


“К чему, черт возьми, ты клонишь?”


“Хэй, мой дорогой Херли, Хэй. Меня очень интересует рынок сена и мякины. Я хочу сыграть на мякине. Не могли бы вы стать моим покупателем, скажем, за комиссию в размере одного процента от покупной цены?”


“Ну, да, я полагаю, что так, если ты решил выбросить свои деньги на ветер. Я мог бы спросить кого-нибудь из дерзких, когда поеду на юг в следующий раз”.


“Превосходно! Я хочу купить стог сена на ферме Джорджа Лофтуса. В нем около шестидесяти четырех тонн. Сено великолепное. Пока я был бы доволен этим стогом. На самом деле, я очень хочу купить эту стопку.”


“Эта конкретная стопка?”


“Эта конкретная стопка”, - с нажимом повторил Бони. Райдер вгляделся в улыбающееся лицо детектива.


“Ты делаешь добрую треть для ”тайны", - сказал он убежденно. “Итак, почему ты хочешь купить этот стог сена?”


“Потому что он построен с такой идеальной симметрией, что радует мой художественный глаз”, - ответил Бони без улыбки. “Я хочу этот штабель, и у меня есть деньги, чтобы купить его по цене два фунта за тонну. Я хочу, чтобы вы оказали мне услугу и выступили моим агентом по закупкам. Забудьте, что я занимаюсь расследованием преступлений. Вы говорите, что доберетесь до Барракоппина завтра. Приезжайте во второй половине дня. Я поговорил с инспектором Греем, и он закроет оба глаза, если вы придете около трех часов. Затем вы сможете отправиться на ферму Джелли около четырех часов. Вы увидите, что Люси очень хочет вас видеть. Передайте ей и Подсолнуху мои наилучшие пожелания. По дороге зайдите к миссис Лофтус и скажите, что фермер, имя которого не разглашается, желает купить целый стог сена. Спросите ее, не продаст ли она свой скакун, поскольку у нее нет лошадей, которых нужно кормить. Это понятно?”


“Да, но я не понимаю, к чему вы клоните. Я сделаю так, как вы просите, и благодарю вас за то, что вы так рано прибыли в Burracoppin. Что ты собираешься делать с этим проклятым сеном, когда получишь его?”


Бони теперь улыбнулся немного мрачновато. Его глаз было почти не видно за опущенными веками, когда он ответил:


“Не бойся. Меня не уволят. Миссис Лофтус не продаст.


OceanofPDF.com


Глава двадцатая

Возвращение Джона Мьюира


Ответная телеграмма ПОЛКОВНИКА СПЕНДЕРА, письмо от Мари Бонапарт и детектив-сержант Мьюир прибыли в Берракоппин на следующий день, в среду, первого декабря. Телеграмму и письмо Бони получил в девять часов, когда почтовое отделение открылось для работы. Это было письмо, которое Бони вскрыл первым. В нем говорилось:


ДОРОГОЙ БОНИ,


Вы должны вернуться домой, действительно должны. Они очень злы на офис, потому что Джон Мьюир познакомил вас с делом в Западной Австралии, которое, как они опасаются, задержит ваше прибытие на службу в конце отпуска. Судя по тому, что вы рассказали мне об этом в вашем только что полученном письме, это такое дело, которое задержит вас до тех пор, пока вы его не проясните. Я вздыхаю, потому что знаю, что ты не бросишь это дело, пока не завершишь его. Я думаю, ты никогда не забудешь, как потерпел неудачу в Windee.


Инспектор Тодд специально приезжал сегодня утром, чтобы попросить меня убедить вас вернуться как можно скорее, поскольку они хотят, чтобы вы расследовали одно конкретное дело. Они полагаются на вас, потому что в этом замешаны аборигены и потому что жертва жестокого убийства связана с премьер-министром. Теперь он обвиняет полковника Спендера и его офицеров в некомпетентности.


И, помимо этого, дорогой Бони, твой отпуск, который мы отняли у тебя, достаточно длительный, чтобы твое отсутствие затянулось. Я начинаю беспокоиться о Бобе. Он уже некоторое время не пишет. С Эдом все в порядке, и он передает тебе привет. А Чарльз сдал экзамены даже лучше, чем надеялся. Я так рада и горжусь, и знаю, как ты тоже будешь горд.


Телеграфируй мне, что возвращаешься домой. Ты многим обязан полковнику Спендеру, и ты ему сейчас очень нужен.


Всегда твоя любящая жена,


МАРИ


P.S.— Я устроил Джону Мьюиру хорошую взбучку за то, что он был настолько глуп, что заинтересовал вас делом о пшеничном поясе.


P.P.S.— Он ничуть не изменился. Вчера примчался ко мне, чтобы сказать, что доставил своего заключенного в Брисбен и уезжает с ним на следующее утро. Потанцевал со мной по кухне, а затем настоял на приготовлении послеобеденного чая.


Бони прочитал письмо Мари во второй раз. Он гордился ею и очень гордился своим старшим сыном Чарльзом. Он сознавал свое положение, до которого его подняли его достижения, испытывая глубокое удовлетворение от того, что он, полукровка, срочно нужен не только своей обожаемой жене, но и главному комиссару полиции. Телеграмму он распечатал с кривой улыбкой. Она была короткой — и по существу.


ПРОДЛЕНИЕ ОТПУСКА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРЕДОСТАВЛЕНО, НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЕСЬ НА ДЕЖУРСТВО.


Дж.Х. СПЕНДЕР


Такое сообщение повергло бы многих людей в уныние, но Бони усмехнулся, потому что он так легко представил себе полковника, пока тот диктовал телеграмму. С красным лицом и запинающейся речью он бы поднялся вместе со своим стулом и грохнул им об пол по меньшей мере шесть раз. Бони должен был явиться на службу до этого дня, и даже если бы он в ту ночь уехал из Берракоппина в восточные Штаты, он бы просрочил свой отпуск на десять дней. Он предвидел неизбежное “увольнение”, которое должно было прийти к нему по почте, и предварительно рассмотрел оригинальный способ добиться восстановления на работе.


Этим вечером после ужина они с мистером Пулом сидели на ящиках с фруктами перед магазином пансиона, когда небо на западе было похоже на небесную скотобойню, а воздух был цвета старого портвейна. Затем на станции был остановлен длинномерный товарный поезд, запряженный двумя локомотивами, в то время как локомотивы набирали воду из огромного железного бака, расположенного высоко на опорной платформе. Пар, вырывающийся из одного двигателя с низким ревом, перекрывающим шипение, бил им по ушам, так что, когда в конце концов выход был перекрыт, поникший мистер Пул вздохнул с облегчением.


“Старина сегодня какой-то восковой”, - сказал он, делая одну из своих длинных свисающих сигарет. Миссис Блэк предлагает ей сделку. Сегодня утром, когда я пошел доить ее, корова бланкиного окраса снова была сухой.”


“Почему бы не оставить корову привязанной на всю ночь?” Предложил Бони.


“Это моя идея, но миссис этого не одобряет”, - сказал мистер Пул, продолжая говорить как мудрец древних времен. “Ты знаешь, что были люди поумнее меня, которые пытались понять женщину и бросили это дело как безнадежное. Взять мою жену. Я полагаю, что она обычная женщина. Иногда она ласкова и мягкосердечна, а в другие моменты похожа на железнодорожный паровоз, готовый лопнуть, если не выпустить пар. Но что поднимает пар, о котором пока не может сказать ни один мужчина, да и женщина тоже. Теперь мужчина примерно одинаков на протяжении всего произведения. Мы с тобой можем рассчитывать на то, что завтра вечером будем такими же, как сегодня, но никто не может сказать, какой будет женщина на час вперед.


“На твоем месте я бы побил миссис Блэк, продержав корову на привязи всю ночь, как ты и сказал, но миссис выпустит корову на волю перед тем, как мы ляжем спать. Почему? Я расскажу тебе. Потому что ей нравится спорить с миссис Блэк, а корова бланкиного цвета дает ей хороший повод. Она была бы очень недовольна, если бы миссис Блэк перестала доить нашу корову. А вот и старина Торн. Смотрите — он с каждым днем становится все круглее.”


“Ты видел старуху?” - спросила Водяная Крыса у другого человека и Кролика.


“Нет. Ты ее прогнал?”


“Не бойся. Просто я иду на ’аве один" и не хотел столкнуться с ’скорой". Зайдешь в паб пропустить стаканчик?”


Мистер Пул резко оглянулся на магазин, прежде чем сказать:


“Все в порядке. Идешь, Бони?”


“Ну, да”, - нерешительно согласился детектив. “Я не останусь у вас надолго, поскольку мне нужно написать письма, которые должны были быть написаны неделю назад”.


В третий раз за время своего пребывания там Бони оказался в баре отеля Burracoppin. Мистер Уоллес обслуживал около дюжины клиентов без поддержки своей жены. Общий разговор велся на повышенных тонах, но вечер был еще слишком молод для веселья.


“Спокойной ночи, Леонард?” - осведомился мистер Торн, когда тот с серафической улыбкой прислонился к барной стойке. Красное лицо сияло. Его манеры были приветливыми, когда он открыто подтолкнул Бони локтем.


“Тем хуже, что ты спрашиваешь”, - раздраженно ответил мистер Уоллес.


“О! Опять дерешься с хозяйкой? Сдавайся, Леонард”, - посоветовал мистер Пул. “Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что у тебя нет надежды обыграть женщину на мокрой калитке”.


Хозяин паба перегнулся через стойку бара, чтобы приблизить свой рот к уху клиента. Он сказал:


“Меня от нее тошнит. Прошлой ночью меня снова заперли, после того как я рассказал всем, что убил Джорджа Лофтуса. Если бы я только мог достать оружие в те времена ”.


Мистер Торн хрипло рассмеялся и добавил свой совет к совету мистера Пула.


“Сдавайся, Леонард”, - сказал он. “Будь как я. Не обращай внимания. Сделайте вид, что вы принимаете это спокойно, но поставьте отметку мелом втихаря и не стирайте отметку, пока не отыграетесь своим собственным тихим способом. Пораскинь мозгами. Ты всегда можешь победить женщину с мозгами.”


“Как-нибудь вечером я воспользуюсь пистолетом”, - мрачно сказал Уоллес и повернулся к нетерпеливому клиенту.


“Я не так давно подслушал, как он пытался одолжить пистолет инспектора Грея”, - тихо заметил Бони. Это заставило его товарищей захихикать.


“Все в Берре знают этих двоих”, - объяснил Пул. “И, конечно, когда кто-нибудь из них хочет одолжить оружие, все говорят, что их оружие на ферме или в ремонте. Видите ли, они иногда ужасно наезжают друг на друга, и тогда они могут пустить в ход пистолет, но ни один из них в моменты острастки даже не мечтает о покупке оружия. Бедный старина Уоллес! Он...


“Добрый вечер, народ! - Весело сказала миссис Уоллес, появившись в своем обычном черном шелковом платье. Она улыбнулась каждому посетителю по очереди, но когда, наконец, заметила своего мужа, улыбка исчезла. “Иди и приготовь свой чай. Ты думаешь, горничная собирается ждать тебя всю ночь? Не стой там, как застрявший дурачок. Вперед... и ... принеси... свой... чай.


Затем она оказалась лицом к парадной двери, и ее недовольная гримаса волшебным образом сменилась лучезарной приветственной улыбкой. Общий гул разговоров стих. Мужской смех оборвался. Во второй раз за вечер мистер Торн толкнул Бони локтем, и детектив, повернувшись к главному входу, заметил хорошо сложенную военную фигуру Джона Мьюира, стоявшего у стойки бара. Тщательно подобранный голос миссис Уоллес звучал на градус выше, чем следовало бы.


“Здравствуйте, мистер Мьюир! Вы совсем незнакомый человек. Надеюсь, вы не собираетесь больше задавать мне вопросы о моем дорогом муже и бедном мистере Лофтусе”.


“Я собираюсь задать вам один серьезный вопрос, миссис Уоллес”, - сказал Мьюир с притворной мрачностью.


“Очень хорошо. Тогда только один”.


“Пиво холодное?”


“О! Это так, уверяю вас. Ну, вы меня напугали. Да, он ледяной. Не возьмете ли кофейник?”


Джон Мьюир не обращал внимания на посетителей, включая Бони. Между ними не проскользнуло ни малейшего признака узнавания. Многие украдкой поглядывали на сержанта. Мистер Уоллес исчез в столовой, а его жена снова весело смеялась и болтала с новоприбывшим, как будто ее жизнь была одним долгим сном о семейном счастье.


Появление Джона Мьюира подействовало как холодильник с теплым мясом. Его присутствие заморозило веселость безупречно законопослушных людей, проявление психологии толпы, которое Бони часто наблюдал раньше. Это была главная причина, по которой он всегда работал инкогнито, обстоятельство, которому была обязана большая часть его успехов.


Теперь ему хотелось писать не письма, а поговорить с Джоном Мьюиром, и, когда появилась возможность, он оставил мистера Торна и мистера Пула и направился в свою комнату в "Кроличьем складе". Двадцать минут спустя к нему присоединился сержант.


“Спокойной ночи, Бони”, - сказал он сдержанно и спокойно, аккуратно прикрыв дверь. “Как дела?”


“Превосходно, Джон. Надеюсь, твоя поездка была успешной?”


“Да. Я поймал Эндрю Эндрюса без каких-либо проблем. Он оказался одной из тех птиц, которые сдаются, когда их поймают, и теперь ему причитается пятнадцать лучших. Шеф был очень доволен мной, но, похоже, немного разочарован вами. Не могу понять, почему вы не сообщили о прогрессе.”


“Это то, чего я хотел. Я хотел, чтобы вы приписали себе местонахождение и арест Эндрюса. Я рад, что вы это получили. Я хочу, чтобы вам приписали это дело Берракоппина, и вы его получите, если будете подчиняться моим инструкциям. Как вы знаете, я равнодушен к властям. В отличие от вас и ваших коллег, я не мечтаю о повышении. Азарт погони - это все, чего я желаю. Ты видел Мари?”


“ Конечно, я пошел повидаться с ней. Она угостила меня послеобеденным чаем.


“И ты вскипятил чайник и закружил ее в танце по кухне, чтобы помешать ей высказывать тебе свое мнение, чтобы заинтересовать меня в этом деле”.


“Вы получили от нее письмо?”


“Сегодня утром. И как вы нашли полковника Спендера?”


Только с усилием Джон Мьюир удержался от смеха. Затем:


“Я должен был отчитаться перед стариком. Как дурак, я выпустил кота из мешка, когда рассказал ему о деле Лофтуса и о том, что вы взялись за это дело. Тогда он выглядел не слишком здоровым. Он продолжал называть меня ‘сэр’, то есть когда отдышался. Он сказал: ‘Вы проклятый негодяй, сэр. Я прикажу вас сломать, сэр. Я устрою скандал, сэр. Возвращайся, Бони, самым быстрым путем.


“Теперь слишком поздно, Джон. ‘Мешок’ будет отправлен по почте. Мне придется придумать довольно оригинальный метод, чтобы добиться восстановления в должности, а у меня почти закончились идеи.”


“У меня для вас письмо от инспектора Тодда. Он очень обеспокоен. Он сказал все то, что сказал полковник, за исключением добавления ‘сэр’.


Бони с улыбкой взял протянутый конверт, разорвал его и извлек содержимое. Прежде чем прочитать его, он сказал:


“Выйди, пожалуйста, на улицу. Посмотри на небо к востоку от севера. Поищи в небе красный отблеск”.


“Эх!”


“Пожалуйста, Джон”.


Голос Бони внезапно стал жестким. Это была твердость не столько начальника, сколько учителя, недовольного бунтом ученика. Сержант вышел. Бони прочитал длинное письмо Тодда, в котором описывалось дело за пределами Каннамуллы, ставшее необычным из-за особенностей участия в нем аборигенов. Читая между строк, детектив увидел мольбу полковника Спендера о немедленной помощи в связи с родством жертвы с самым влиятельным действующим политиком. Вскоре он взглянул на Джона Мьюира, который вошел с докладом.


“Я не вижу никакого сияния в небе. Это шутка, Бони?”


“Нет. Я ожидаю развития событий по делу Лофтуса”.


“Как далеко вы продвинулись? Что вы обнаружили? Был ли Лофтус убит? Вы знаете, кто его убил? Когда вы собираетесь произвести арест? Как—”


“Ради всего святого, прекрати задавать свои пулеметные вопросы”.


“Клянусь Великим Ветром! Я не доктор Ватсон. Говорю вам, что я им не являюсь”, - заявил Мьюир с внезапной страстью.


“Так и есть”, - решительно заявил Бони. “Вы останетесь доктором Ватсоном еще на четыре дня, самое большее - на пять. Вы удаляетесь в Мерредин, где ничего не будете делать, а будете делать вид, что наводите справки. Вы доложите своему начальнику, что собираетесь завершить это дело, получив от меня наводку. Терпение принесет тебе повышение.”


В широких бесстрашных серых глазах Джона Мьюира вспыхнул призывный взгляд. Его рыжие волосы были взъерошены веснушчатыми пальцами, которые расчесывали их, как конские гребни.


“А теперь займись спортом”, - умолял он. “Расскажи историю. Лофтус был убит?”


“Он был таким”.


“Кто его убил?”


“Петух Малиновка”.


“Мужчина должен взять тебя на руки и встряхнуть. Ты самая несносная ругань, которую я знаю.


Бони глубоко вздохнул. “Твоя единственная надежда, Джон, в воспитании терпения. Возраст может изменить тебя. Ради твоего же блага я надеюсь, что это произойдет. В ближайшем будущем я подарю тебе твою птичку. Для этого у нас полно времени. Теперь расскажи мне, что Тодд рассказал тебе о деле, по которому они блефовали. Медленно и осторожно излагай мне подробности. Ничего не опускай, абсолютно ничего. Выбросьте из головы любые мысли об Эндрюсе и Лофтусе.”


Итак, более двух часов они обсуждали дело Квинсленда. Они прочитали копии заявлений и отчетов. Они изучали грубо нарисованные карты и множество увеличенных фотографий аборигенов, путей, знаков черных товарищей или того, что могло быть знаками, а также фотографии станционных сцен.


“Для меня теперь все совершенно ясно”, - наконец сказал Бони. “Это признак блэкфеллоу, хотя невежды так не подумали бы.


“В нем описывается насильственная смерть, смерть из мести, совершенная аборигеном. Перья эму, воткнутые между расположенными веером палочками в нижней части кости бычьей ноги, обозначают тотем убийцы. Убитый соблазнил джин, а муж или любовник джин убил его.


“Да, несмотря на все это, убийца не был чернокожим. Это был белый человек, дьявольски умный, который, однако, совершил одну неизбежную ошибку. Каким бы умным он ни был, подделывая вывеску, он забыл добавить волосы чернокожей женщины, которые чернокожий убийца поместил бы чуть ниже перьев эму. Убийство совершил единственный белый человек, который, возможно, мог это сделать. Утром, Джон, я телеграфирую Тодду, чтобы он арестовал Райли. Видите, я могу успешно вести дело по почте. Легко, не правда ли?”


“Проще простого! Клянусь Великим Ветром! Если бы у меня была хотя бы десятая часть твоей сообразительности, Бони”.


“Терпение даст тебе столько же сообразительности. Ты должен научиться действовать медленно. Теперь иди. Я провожу тебя до взятой напрокат машины. Оставайся в Мерредине, как я сказал. Вы скоро обо мне услышите. У ворот депо Бони долго и серьезно смотрел на юго-восток.


“Какого черта ты ищешь?” - спросил Джон Мьюир.


“Даже перед уходом ты должен задать вопрос. Мне придется установить шкалу штрафов за твои вопросы в соответствии со степенью их уместности. Я отвечу на твой последний вопрос сегодня вечером, Джон. Я ищу отражение в небе горящего стога сена. А теперь спокойной ночи! Спокойной ночи!”


OceanofPDF.com


Глава двадцать первая

Рукоделие


КАК и ожидал БОНИ, миссис Лофтус категорически отказалась продавать свое сено. Однако ее отказ ни в коем случае не указывал на то, что она знала о местонахождении своего мужа, поскольку скирда вполне могла быть собственностью Сельскохозяйственного банка; или она могла думать, что хорошие урожаи не продлятся дольше этого года, когда цена на мякину, несомненно, возрастет.


Тем не менее, детектив считал подозрительными и миссис Лофтус, и нанятого им человека. Он закинул сеть и поймал добычу. Он исследовал рыбу за рыбой, пока не остались только две, которые имели очертания этого ужасного морского чудовища, ската.


Вопреки его решительному заявлению Херли, что он точно знает, где находится Джордж Лофтус, он не был полностью уверен, что тело находится там, где он подозревал, и был уверен только в том, что Лофтус мертв, исходя из того чувства интуиции, которое помогало ему в прошлом. Если бы не его опрометчивое обещание Люси Джелли, если бы ее отец так сильно не интересовался делом Лофтуса, Бони мог бы на данном этапе передать дело Джону Мьюиру, уверенный в способности сержанта довести его до конца, а сам вернуться в Брисбен.


Но он дал это обещание Люси Джелли. При закрытии дела Мьюир не стал разделять два дела, как надеялся Бони, чтобы по возможности не впутывать в это отца Люси. И теперь, выполняя данное ей обещание, он завершит дело против двух подозреваемых своим особым способом. Он был безжалостным заклятым врагом, королем австралийских следопытов, идущим по легкому следу.


В его распоряжении был дубликат ключа, охраняемого секретом ножки стола. В то утро эксперты в Перте представили отчет о трех представленных им волосах: длинном волоске, который Бони взял с расчески миссис Лофтус, коротком волоске, который он нашел в кружеве на подушке миссис Лофтус, и втором коротком волоске, который он вырвал из расчески Мика Лэндона. Эксперты заявили, что два коротких волоска изначально росли на голове одного и того же мужчины. Таким образом, было доказано, что Лэндон спал в постели миссис Лофтус в ночь или одну из ночей, предшествовавших танцам Джилбаджи. И если вера Бони в положение тела Лофтуса была верна, то более чем вероятно, что, как и предполагал мистер Джелли, Лэндон не был в своей постели в ту ночь, когда фермер вернулся домой.


Детектив подошел к самому интересному моменту в любом уголовном деле, к тому моменту, когда догадки и теории оказываются верными. В силу одного обстоятельства - срочности его возвращения в родной штат - он передал бы свои расследования Джону Мьюиру, но именно обстоятельства, связанные с мистером Джелли, удержали его от таких действий. Обычно это дело не принадлежало ему по праву, но поскольку он решил продолжить, чтобы выполнить свое обещание Люси Джелли, он отложил действия против подозреваемых до тех пор, пока не обнаружил емкость, снабженную секретным ключом, и не раскрыл секрет матраса миссис Лофтус.


Несомненно, он не смог бы так легко умиротворить ни одного другого офицера, как Джона Мьюира. Западный австралиец знал Бони, знал его методы, испытал на себе железную силу его воли. Бони сказал: “Уезжай на три-пять дней. Я пришлю за вами”, и Мьюир ушел, зная, что Бони пришлет за ним, передаст ему законченное дело, отдаст ему все почести, прежде чем отбыть в Брисбен, довольный сознанием своего триумфа.


Ранним утром, после того как Джон Мьюир вернулся в Барракоппин, Херли рассказал Бони о том, что произошло во время его визита на ферму Лофтусов. Миссис Лофтус приняла его одна: Лэндон уехал на комбайне, а мисс Уолдрон сама приехала в Мерредин. На случайный вопрос Херли о продаже ее стога сена миссис Лофтус на мгновение разволновалась, мгновенно овладела собой, а затем сказала, что не намерена продавать.


Она пожелала узнать имя потенциального покупателя, и, поскольку эта информация не была получена, ей стало легче, когда Херли сказал, что обратится к фермеру дальше на юг, у которого есть два стога прошлогоднего сена, один из которых он мог бы продать. Затем она допустила один промах. Она раскрыла свои истинные мысли о Бони; раскрыла ложь, которую она совершила в то воскресенье, когда он посетил ферму, когда она была такой дружелюбной, сказав Херли на прощание:


“Послушай моего совета, Эрик, и не знакомь своих друзей со своей лучшей девушкой. Один из них уделял Люси много внимания, а скупщик краденого не может этого выносить, потому что его так долго нет дома.”


“Старик все еще в отъезде”, - сказал Эрик с усмешкой, которая свела на нет саму возможность того, что яд миссис Лофтус оказал какое-либо воздействие на его разум. “Чтобы я мог ухаживать за Люси так, как за ней следует ухаживать. Я должен сказать тебе, что она и Подсолнух ждут нас обоих к чаю сегодня вечером в шесть часов ”.


“Это восхитительно с их стороны”, - воскликнул Бони. “Я буду очень рад принять приглашение”.


“Отлично! Я уезжаю туда на целый день — у меня есть три выходных, которые нужно взять с собой — и я заеду за тобой около пяти часов. Постарайся прийти вовремя сегодня вечером ”.


Бони великодушно улыбнулся и сказал: “Позвольте мне напомнить вам, что у меня нет выходных, которые можно было бы взять с собой, что я работаю в отделе кроликов и что я опоздаю на работу, если немедленно не отправлюсь завтракать”.


Херли вздохнул.


“Хотел бы я обладать даром болтовни”, - сказал он. “Хотел бы я уметь говорить, как книга. Скажи ма Пул, что я буду на бреке в восемь”.


Выйдя со склада, Бони быстро зашагал по главной улице. За станцией уже восемь или девять грузовиков с пшеницей ожидали пропуска на склад пшеницы, который теперь с каждым днем неуклонно увеличивался. Большой лист белой бумаги с грубо напечатанными буквами красными чернилами, приколотый к доске объявлений возле почтового отделения, привлек внимание детектива, и, прочитав его, он узнал, что сотрудники местного отделения Ассоциации защиты фермеров, выращивающих пшеницу, желают присутствия каждого члена на собрании, которое состоится в Барракоппин-холле в следующую субботу вечером. Аккуратная подпись Мика Лэндона была поставлена в качестве секретаря.


Теперь Бони шел своей дорогой чуть менее торопливо, задумчиво уставившись в землю. В следующую субботу вечером Лэндон должен был быть в Берракоппине на этой встрече. Будет ли миссис Лофтус сопровождать его? Бони знал, что миссис Лофтус была членом Ассоциации. У нее был бы голос. Вероятно, она бы сопровождала Лэндона. И если миссис Лофтус и Лэндон присутствовали на собрании, казалось очевидным, что мисс Уолдрон пойдет с ними, потому что мисс Уолдрон будет нервничать, оставаясь одна на ферме после того, что там произошло.


“Вы весьма искусная рукодельница, мисс Джелли”, - сказал Бони, когда после чая они с Люси сидели на веранде, а Херли помогала Подсолнуху мыть посуду на кухне.


“Да. Предполагается, что я очень хороша”, - призналась Люси с тихим смехом. “Тебе это нравится?”


Взгляд Бони быстро переместился с пышной фигуры миссис Сондерс, затем галантно поливающей одинокую розу водой из жестяного ведра для бензина, на отделанный шелком центр стола, почти готовый, который лежал на коленях девушки. Солнце клонилось к закату. Неподвижный воздух дрожал от неумолчного гула неутомимых уборочных машин.


“Это, безусловно, очень красиво сделано”, - сказал он ей с обаятельной улыбкой. “Должно быть, требуется долгая и постоянная практика, чтобы делать это так хорошо”.


“Я почти закончил с этим. Не хотите ли угадать, кому это предназначено в подарок?”


“Для Эрика?”


“О нет! Мужчине не дают место в центре стола”.


“Тогда это должно быть для миссис Сондерс. Если не для нее, тогда я сдаюсь”.


“Это тоже не для дорогой миссис Сондерс. Вот что я вам скажу. Я готовлю это для вашей жены”.


“Для Мари?”


“Да. Ей это не понравится?”


“Нравится!” - эхом отозвался он. “Ну, конечно, ей это понравится. У нас дома нет ничего красивее этого, потому что такую изысканную работу нельзя купить в забитом фабриками магазине. Нравится! Моей жене это понравится. В самом деле, это очень любезно с вашей стороны. ”


Голубые глаза Бони зажглись ярким пламенем его разума. Он был рад, что пообещал этой молодой женщине убрать тень с ее жизни, и его сентиментальное сердце забилось от близости к ее милому присутствию.


“Я рад, что вы думаете, что ей это понравится. Я хотел выразить свою признательность за вашу доброту к нам, и этот центр будет напоминать вам о нас, когда вы будете дома в Квинсленде. Это скоро будет?”


“Я думаю, это произойдет скоро”.


Он задумчиво смотрел на обширную расчищенную равнину, на далекий пятнисто-зеленый песчаный холм с купами неровных деревьев на его вершине. Предложенный подарок тронул его так, как ничто прежде. Она говорила:


“Могу я спросить, когда вы собираетесь уезжать? Видите ли, я хотел бы знать, чтобы закончить это для вас и взять с собой”.


“Я останусь в Барракоппине до тех пор, пока не выясню причину странного отсутствия вашего отца, а это произойдет вскоре после того, как он получит следующую телеграмму с вызовом. А пока не хотели бы вы присоединиться ко мне в небольшом приключении?”


Люси Джелли смотрела на него широко раскрытыми, пристальными глазами.


“Расскажи мне об этом”, - пригласила она.


“Я остро нуждаюсь в услугах хорошего рукодельника”, - медленно начал он. “К сожалению, я умею обращаться с иглой только грубым способом. Вы помните, я рассказывал вам, как был застрелен ваш отец, и я знаю, вам было интересно, что я делал возле усадьбы Лофтусов, чтобы увидеть, как это произошло. На самом деле, задолго до того, как люди Лофтуса вернулись с танцев, я тщательно обследовал интерьер дома. Там я нашел несколько очень интересных вещей и наткнулся на маленькую загадку, которая меня беспокоила. Я обнаружил, что в матрасе из флока на кровати миссис Лофтус было проделано небольшое отверстие, какой-то предмет протолкнули в матрас из флока, и это отверстие самым аккуратным образом снова зашили.


“Как бы мне ни хотелось узнать, что скрывает матрас, я не осмеливался разрезать швы, потому что знал, что никогда не смогу зашить разрез точно так, как это сделала миссис Лофтус. Конечно, я не мог сделать еще одно открытие, потому что она обнаружила бы это, и было важно, чтобы она не знала, что я там был.


“Позже я подумал о тебе. Ты мог бы зашить разрез снова, точно так же, как это сделала миссис Лофтус, после того как я разрезал ее швы и нашел то, что она там спрятала”.


“Но что бы она сказала?” - спросила Люси.


“Она не могла знать. Мы бы пошли туда в следующую субботу вечером, если бы она, ее сестра и Мик Лэндон пошли на собрание фермеров в Берракоппине, что, я думаю, наиболее вероятно. Они должны отсутствовать не менее трех часов, так что у нас будет достаточно времени.”


“Важно ли вам знать, что она спрятала?”


“Если бы это было не так, мне бы и в голову не пришло просить вас помочь мне”.


“Конечно, ты бы не стал. Мне жаль, что я спросила тебя об этом”. На три секунды она замолчала, прикусив нижнюю губу. Затем, с внезапной решимостью, она добавила: “Я помогу тебе. Какой номер хлопка она использовала? Это был белый хлопок?”


“Какой номер?”


“Да. Хлопок для шитья нумеруется в зависимости от его размера и прочности. Вполне вероятно, что, поскольку матрас из прочного материала, она использовала хлопок сорокового размера. Это был хлопок, не так ли? Это не было сделано белыми нитками?”


“В дамской комнате я полный дурак. И все же, я полагаю, миссис Лофтус использовала белый хлопок, а не нитки. Но количество хлопка ...”


“В таком случае я возьму несколько видов хлопка, иголки разных размеров и немного белых ниток, потому что некоторые нитки очень похожи на хлопок”.


“Но миссис Лофтус, конечно же, не заметила бы изменения количества использованного хлопка?” Спросил Бони, ошеломленный тем, что он показал свою неосведомленность.


“Это вполне могла бы сделать умная женщина, а миссис Лофтус - очень умная женщина. Если вы хотите скопировать ее работу, давайте сделаем хорошую копию. Во сколько мы пойдем?”


“Вы действительно хотели бы составить мне компанию?”


“Теперь я знаю, что сделал бы это. Скажите, вы подозреваете миссис Лофтус в чем-нибудь? Я не буду повторять то, что вы мне сказали, мистер Бони”.


“Я думаю, у нее есть любовь”.


“Это значит, что у нее есть ключ к тайне”, - сказала Люси, смеясь. “Видишь, я не совсем забыла свой французский”.


“И ты ничего не забыла о хлопке”, - добавил он, смеясь вместе с ней.


Бони начинал уважать Люси Джелли за ее умственные качества. Она была такой женственной, но в то же время такой уверенной в себе. В ней не было легкомыслия и поверхностности, свойственных многим молодым девушкам, поэтому она была очень достойна его доверия. Так он сказал:


“Я думаю, что знаю, где Лофтус, и я полагаю, что миссис Лофтус тоже знает, где ее муж”.


“А ты знаешь?” Она пристально смотрела на него, когда добавила: “И ты думаешь, отец знает?”


“Честно говоря, я не могу сказать ‘да’ на это. я понятия не имею, что именно является причиной его интереса к исчезновению Джорджа Лофтуса, если только он не занимается небольшой частной детективной работой, думая, что полиция отказалась от этого дела. Конечно, в доме Лофтусов может быть что-то, что ему очень нужно, что объяснило бы его визит туда прошлой ночью. Многое, касающееся его, прояснится, когда он получит следующую телеграмму, потому что тогда я узнаю, кто ее отправил, и, зная, смогу проследить причину всего этого.


“Я спокойно поговорю с Эриком о нашей поездке в это место в субботу. Нам понадобится его помощь. Да, это очень милый центр. Привет, Подсолнух! Вы с Эриком уже закончили?”


“Нам с ним не нужно много времени, чтобы привести себя в порядок. Мы можем разговаривать и работать. Люси и миссис Сондерс не могут разговаривать и работать, мистер Бони, ” объяснила горничная, добавив, когда увидела, что ее сестра собирается возразить: “Послушайте! Что я сказала? Люси подключила всего пять нитей с тех пор, как вы были здесь вместе. Я сказал, что она не может говорить и работать одновременно.”


“У вас острый глаз”, - с восхищением сказал Бони.


“А я? Хотел бы я, чтобы они были такими же острыми, как у тебя”.


“Они во всех отношениях Подсолнухи. Зрение становится острым с практикой. Умение использовать свои глаза - большое преимущество, а этого можно добиться, только войдя в привычку наблюдать. Что вы оба делали сегодня днем на плотине?”


Густо покраснев, Подсолнух сказала:


“Как вы узнали?”


“Ну, поскольку вы с мисс Люси сегодня днем ходили на дамбу, я предполагаю, что вы пошли купаться. На ваших ботинках слабые следы глины. Глина идентична той, что окружает плотину.”


Когда утих смех, к которому смогли присоединиться миссис Сондерс и Эрик. Подсолнух с замечательным тактом предложила Бони поиграть в юкр. Быстро поняв, что кроется за этим предложением, он немедленно согласился и последовал за горничной и миссис Сондерс в гостиную-кухню, оставив Люси и ее любовника прогуливаться в быстро сгущающихся сумерках.


Они втроем сосредоточенно играли в юкр больше часа, когда залаяли собаки, а мгновение спустя на веранде послышались шаги. Из открытой двери Мик Лэндон любезно сказал::


“Всем добрый вечер! Могу я войти?”


“Конечно, мистер Лэндон. Не могли бы вы помочь Юкре?” Подсолнух спросила вежливо, но без теплоты.


Когда Лэндон вышел в свет лампы, они увидели, что он одет в хорошо отглаженные габардиновые брюки, белую рубашку с отложным воротником и рукавами, закатанными до локтей, и белые теннисные туфли. Как обычно, он был побрит. Усаживаясь за стол, он сказал:


“На самом деле я зашел поговорить с Эриком. Его нет дома?”


“Да, но они скоро вернутся к ужину”, - сказала ему миссис Сондерс, держа колоду карт наготове для раздачи.


“Если позволите, я подожду. Пожалуйста, помогите и мне”.


Хладнокровно уверенный в себе, Лэндон взял сданные ему карты, улыбнулся Подсолнуху и добродушно кивнул Бони. Он спросил миссис Сондерс, как она переносит жару, и о Подсолнухе, понравились ли ей танцы в Джилбаджи-холле.


“До марта у нас больше не будет танцев”, - сказал он с сожалением. “Летом слишком жарко для танцев, тебе не кажется?”


“Да, это так”, - согласилась миссис Сондерс. “И, кроме того, люди слишком устали, чтобы идти на танцы после долгого дня уборки урожая. Снова лают собаки. Это, должно быть, Люси и ее мальчик возвращаются.”


Влюбленные вошли несколькими мгновениями позже.


“А вот и мистер Лэндон, который ждет тебя, Эрик”, - объявила Подсолнух, когда они остановились у самой двери.


“Добрый вечер, мисс Джелли. Привет, Эрик!”


“По какому поводу вы хотели меня видеть?” "К сожалению", как подумал Бони, спросил Херли, быстро взглянув на него.


Отложив карты, Лэндон повернулся лицом к скупщику краденого.


“Миссис Лофтус говорила, что вы звонили вчера, чтобы сделать предложение о продаже ее стога сена. Мы видели, как вы проходили мимо с Бони сегодня вечером, и она попросила меня подойти, чтобы узнать, нашли ли вы уже продавца.”


“Ну, нет, я этого не делал”.


“Вы предложили два фунта, не так ли?”


“Я так и сделал”, - натянуто ответил Херли.


“Как вы думаете, ваш мужчина поднялся бы немного выше?”


Глаза Бони были заняты изготовлением сигареты, но он почувствовал, что Херли снова бросил на него острый взгляд. Все его нервы были словно натянуты одной струной, как музыкант натягивает скрипичную струну.


“Он мог бы пойти немного выше”, - признал Херли после этого красноречивого взгляда. “Что бы взяла миссис Лофтус?”


Когда Лэндон заговорил в следующий раз, Бони понял, что тот блефует.


“Ну, на самом деле не ей говорить, что она возьмет, а скорее тому, что ваш мужчина готов дать. Она совсем не горит желанием продавать, но, будучи деловой женщиной, почувствовала бы себя обязанной принять хорошее предложение. Мужчина помолчал, затем добавил: “Скажем, три фунта за тонну”.


Теперь Харли не нужно было молча ссылаться на Бони. Три фунта за тонну сена в стоге были абсурдно высокими. Он, как и Бони, не видел, что сумма была намеренно завышена.


“Мужчина был бы дураком, если бы заплатил три фунта, Мик”.


“Конечно, он бы так и сделал”, - мгновенно согласился Лэндон. “Как я уже сказал, миссис Лофтус не хочет продавать, но она продаст за действительно хорошую цену. Кто тот человек, который хочет купить?”


“Меня попросили не говорить”.


“Возможно, я мог бы догадаться?”


“Я так не думаю”.


“Это был Джордж Лофтус?”


Детектив заметил, как необычные грифельно-голубые глаза Лэндона сверкнули при виде Херли. Вместо того, чтобы увиливать, как сделал бы Бони, задав встречный вопрос, Херли ответил на вопрос Лэндона отрицательно.


“Это был мистер Джелли?”


Бони впоследствии узнал, что в этот момент Херли опасался, что Лэндон выяснит то, что он хотел знать, путем исключения. Заборщик внезапно исправил свои прежние ошибки, неуверенно сказав:


“Э—э-э, нет! Это был не мистер Джелли. Продолжать бесполезно, Мик. Я не скажу тебе, кто попросил меня купить сено. В любом случае, если миссис Лофтус не захочет продавать за два фунта, я уверен, что найду кого-нибудь другого, кто это сделает.


Лэндон капитулировал с улыбкой. Вставая на ноги, он сказал:


“Очень хорошо, если ты не хочешь говорить”.


Бони мог бы одобрительно похлопать Херли по спине, потому что его неуверенный ответ развеял подозрения Лэндона о том, что покупателем был Бони, и сосредоточил их на отсутствующем мистере Джелли.


“Твой отец сейчас снова в отъезде?” - спросил он Люси Джелли с расчетливым взглядом сластолюбца. Это заставило Херли заерзать. Бони почувствовал прилив крови к вискам.


“Да. Он уехал в воскресенье”, - холодно ответила Люси.


“Во сколько в воскресенье?”


“Я думаю, миссис Лофтус будет ждать, чтобы узнать о сене, мистер Лэндон”.


Снова раздался непринужденный смех Лэндона. Как будто он знал о своей власти над женщинами, знал, что ему нужно всего лишь приложить усилия, чтобы покорить Люси Джелли.


“Я, кажется, переполнен вопросами, не так ли?” - сказал он. “Мистер Джелли - странный человек. В один из таких случаев, когда он уходит, он уже никогда не вернется. Если вы выращиваете попугая в стране попугаев, то, как только птенец сможет летать, он уйдет с дикими птицами на все более продолжительные периоды, пока не придет время, когда он останется с дикими навсегда. Я, пожалуй, пойду. Всем спокойной ночи!”


Все еще улыбаясь, он вышел из дома, сопровождаемый Бони, который действительно хотел убедиться, что парень действительно вернулся, по крайней мере, до загона для кроликов. Снаружи, в тихой ночи, он сказал:


“Видели еще каких-нибудь бродяг?”


“Нет. Я думаю, старина Лофтус доволен тем, что получил”.


“Вы все еще думаете, что это был Лофтус?”


“Я еще больше уверен, что так оно и было, поскольку мы услышали, что в "Леоноре" был не Лофтус. Кстати, вы знаете, кто хочет купить сено?”


“Я - нет”. Бони четко ответил:


“Хотели бы вы заработать десятку?”


“Я бы очень постарался”, - признался Бони. “Меня тошнит от Западной Австралии. Я хочу вернуться в Квинсленд”.


Лэндон схватил Бони за руку.


“Я дам тебе десятку, - сказал он, - если ты выяснишь, кто хочет купить сено миссис Лофтус. Хочешь попробовать?”


“Конечно, так и сделаю”, - горячо согласился детектив. “Для меня это будут легкие десять фунтов”.


OceanofPDF.com


Глава двадцать вторая

Приключение Люси Джелли


Было объявлено, что собрание ФЕРМЕРОВ в Барракоппин-холле начнется в половине девятого. В восемь часов Бони составил план своей второй атаки на секреты усадьбы Лофтусов.


За его предложением купить сено миссис Лофтус стояла его уверенность в том, что в стоге было зарыто тело пропавшего фермера, и если бы это было реальным фактом, он считал вероятным, что, как только миссис Лофтус услышит о заинтересованности в нем какого-то человека, она прикажет уволить его.


Если бы тело Лофтуса было похоронено в штабеле, оно, скорее всего, находилось бы где-то по линии центра, как можно дальше от обеих стен, чтобы запах, который оно источало, не проникал наружу и не был заметен случайному прохожему. И к тому же он лежал у самой земли, потому что, когда Лофтус исчез, стог сена только начинали строить. Чтобы убрать это, потребовалось бы убрать из стога тонны сена в снопах, снопы должны быть сложены большими кучами, чтобы вызвать любопытство и подозрения более чем у одного посетителя усадьбы. Единственным практичным методом удаления золы было поджечь дымовую трубу, а когда зола остынет, убрать остатки и окончательно утилизировать их в другом месте. Бони был уверен, что именно эту процедуру миссис Лофтус и Лэндон проведут, когда убедятся, что поиски Лофтуса давно прекращены, и он надеялся, что его предложение о сене ускорит сроки.


Однако Лэндон и его любовница не предприняли ничего подобного после того, как Херли сделал предложение насчет стека. Не успели они этого сделать и тогда, когда скупщик краденого блестяще намекнул, что потенциальным покупателем является мистер Джелли. Это, как следствие, сделало Бони на один градус менее уверенным в том, что тело находилось в стоге сена.


Чего он хотел и надеялся получить, так это дополнительных улик против подозреваемых. Ранее неудовлетворенный своим осмотром кухни, он рассчитывал на возможность найти там шкатулку, к замку которой подходил ключ, найденный им в ножке стола. Если не на кухне, то под земляным полом палатки Мика Лэндона.


В восемь часов все, что осталось от дня, - это затененная пурпурная лента, протянувшаяся вдоль западного горизонта. Далеко на северо-западе и севере молнии сверкали среди скопления облаков, освещая их белоснежные девственные сердца, застенчиво скрытые падающей пеленой дождя. В глухом раскате грома не было угрозы, настолько далеким он был.


Херли и детектив сидели на краю главной южной дороги, готовые укрыться среди густо растущих кустов, густо растущих по обе стороны и покрывающих вершину длинного песчаного холма между фермой Лофтусов и Олд-Йорк-роуд. Они могли видеть свет, льющийся из окна фермерского дома Лофтусов, и могли с достаточной точностью определить расположение ворот фермы на длинной прямой дороге, теряющейся во все более таинственном сумраке ранней ночи.


За забором для кроликов, за частной дорогой правительства, спрятанный в кустарнике, стоял мотоцикл Херли.


Чтобы исключить вероятность того, что кто-нибудь на ферме Лофтусов услышит, как машина остановилась в этом месте в это время, двое мужчин привезли машину из города в то утро в тележке заборщика. Откидывающиеся брезентовые борта автомобиля с капюшоном адекватно маскировали операцию по снятию машины с тележки и переносу ее в густой кустарник. Бони самым тщательным образом замел их собственные следы, а затем они обновили три столба в заборе, чтобы объяснить свою остановку там. Было сделано все возможное, чтобы предотвратить подозрения, которые, однажды возникнув, могли заставить миссис Лофтус не присутствовать на встрече с Лэндоном, чей секретарь требовал его присутствия.


Теперь они ждали, пока проедет машина Лофтуса, и в двадцать минут девятого сначала заметили, как возле дома вспыхнули ее фары, а позже наблюдали за ними, пока машина медленно ехала по ухабистой дороге к воротам. Бони перешел дорогу и спрятался в кустарнике, оставив Херли со стороны забора, чтобы можно было проверить их наблюдения за пассажирами приближающейся машины.


“Да, за рулем был Лэндон”, - сказал Херли после того, как машина проехала и они смотрели, как ее красный задний фонарь тускнеет, превращаясь в огонек сигары. “Две женщины были с ним на переднем сиденье. На заднем сиденье никого не было”.


“Ваш отчет совпадает с моим собственным, за исключением того, что со своего места я не смог опознать водителя”, - сказал Бони. “Мы дадим им четверть часа”.


На самом деле детектив подождал двадцать пять минут, прежде чем они с Херли вывели машину последнего из кустов на правительственную трассу.


“Продолжай, Эрик. Я буду ждать тебя у ворот фермы”.


Когда Херли отправился за Люси Джелли, ожидавшей напротив дома ее отца, Бони взял два мешка с сахаром, взвалил их на плечо и спустился с холма к месту встречи. Мимо проехали три машины, которые на большой скорости направлялись в Барракоппин и, предположительно, на собрание фермеров. На его часах было без пяти девять, когда Люси и ее кавалер добрались до него.


“Вы все еще готовы помочь мне, мисс Джелли?” Спросил Бони, помогая ей выйти с заднего сиденья.


“Да. Я принес вату, иголки и ножницы”.


“Это не займет у нас много времени. Теперь, пожалуйста, позволь Эрику перенести тебя через забор. Я пойду первым, потому что колючая проволока опасна”.


Теперь, по западную сторону кроличьей изгороди, он подвел их к широко открытым воротам фермы Лофтусов и остановил в нескольких ярдах от них, где низкие кусты давали достаточное укрытие. Здесь он высыпал содержимое одного из пакетов с сахаром, которое оказалось тремя мотками бечевки. От одного из шаров он закрепил бегущий конец, сделал петлю и отдал ее Херли с инструкциями закрепить ее на запястье, поскольку он намеревался проложить сигнальную линию к усадьбе. Он сказал:


“Когда я буду готов, я натяну бечевку до тех пор, пока она не станет достаточно натянутой. Затем я потяну три раза в качестве сигнала, и вы потянете три раза, сигнализируя, что все чисто. После чего вы, мисс Люси, немедленно придете ко мне, придерживаясь щетины и надев те элегантные туфли из овчины, которые я сшила для вас. Если кто-нибудь пройдет через ворота в сторону усадьбы, вы предупредите меня, вытянув всю бечевку, положив ее обратно в мешок, а затем приготовьтесь к возможному быстрому отступлению. Теперь вы все до конца поняли?”


Получив их заверения, что это так, он отправился в путь с оставшимся мешком сахара и двумя мотками бечевки, позволяя бечевке от третьего шарика тянуться за ним, пока, достигнув ее длины, он не остановился, чтобы прикрепить ее конец к новому концу второго шарика. Таким образом, половина третьего мяча была брошена, когда он подошел к краю заросшего жнивьем загона, обращенного к передней части усадьбы.


Три собаки, прикованные к своим будкам, злобно лаяли. Они представляли для него величайшую проблему, как он и ожидал после появления анисового следа, и, если не считать отравления, единственным способом заставить их замолчать было заманчивое предложение большого количества говяжьих костей во втором мешке сахара.


Оставив наполовину использованный моток бечевки у единственной двери дома, он быстро и без всякой цели направился к собакам, громким, строгим голосом требуя, чтобы они прекратили. Двое повиновались, но третьему не хотелось останавливаться, он пригибался и попеременно лаял и рычал. Это было единственное свирепое животное среди них. Он смутно видел это, сидя на корточках. Когда остальные набросились на кости, эта собака с презрением отказалась от своей доли, и, не теряя времени, детектив нашел палку и мастерски принялся колотить ею, пока она не убралась в свою конуру. После этого все замолчали.


Он потратил пять ценных минут на тщательное изучение стога сена, убедившись, что не было предпринято никаких попыток что-либо убрать из него. Его следующим шагом был дом. Он обнаружил, что на двери был установлен йельский замок. Тщательное изучение двух окон показало, что кто-то, вероятно, Лэндон, увеличил эффективность защелок, добавив по две дополнительные к каждому окну, но поскольку эти защелки были намного проще йельского замка, потребовалось всего полминуты, прежде чем он оказался в доме, обыскивая две комнаты своим электрическим фонариком. В доме, как он и ожидал, не было ни души.


Он смог открыть дверь изнутри, вышел, взял бечевку, туго натянул ее и дернул три раза. Ответные три рывка немедленно последовали в ответ. Он разрезал бечевку, сделал петлю на конце лески и перекинул ее через ручку жестяной тазика для мытья посуды, который балансировал на ножке скамейки для мытья посуды на узкой восточной веранде. Когда Херли тянул за бечевку, блюдо со стуком опрокидывалось, и конец петли освобождался, чтобы Херли мог дотянуться, перебирая руками, до забора фермы.


Бони с большим удовлетворением ждал, когда Люси Джелли присоединится к нему.


“Ты достаточно стабильна?” спросил он, когда она присоединилась к нему.


“Да, мистер Бони”, - прошептала она, и это заставило его сказать:


“Вы можете говорить нормально. Здесь никого нет. Нет ни малейшей необходимости нервничать, и Эрик вовремя предупредит нас, если они вернутся со встречи раньше. Пойдемте.”


Проводив ее в дом, он закрыл дверь, но оставил открытым кухонное окно, через которое проник в дом. Они не могли не услышать, как упадет умывальник, если Херли потянет за бечевку. Оказавшись в спальне, детектив опустил жалюзи, а затем, чтобы сэкономить время, отдал фонарик девушке и начал искать заделанную щель в изножье матраса.


“Что вы об этом думаете, мисс Джелли?” - спросил он, когда аккуратно расправил постельное белье и разложил матрас, чтобы она могла легко осмотреть шитье миссис Лофтус.


“Поднесите лампу поближе, пожалуйста”, - попросила она, добавив, когда он подчинился: “Она использовала хлопок номер сорок. Хорошо, что вы не разрезали стежки. Сомневаюсь, что у меня получится сделать это достаточно хорошо, чтобы обмануть ее. Смотрите! Она отстрочила его после того, как обваляла в елочку, почти точно в соответствии с уровнем прожарки. У меня уйдет больше получаса, чтобы сделать это так, как делала она. Поднеси свет еще ближе.”


Бони быстро взглянул на часы и отметил, что было восемнадцать минут десятого. Вот уже сорок минут продолжалось собрание фермеров, и за сорок минут многое можно было сказать и решить.


“Разрежь швы и действуй”, - сказал он ей с непривычной резкостью. “Сделай это как можно лучше. Хорошо имитируй. Позволь мне помочь, если возможно”.


“Тогда закрепи лампу так, чтобы ты мог держать предметы”.


Бечевкой он привязал лампу к поручню кровати, не затягивая узлов, что позволило блестящему стержню подъемника падать прямо на выполняемую работу. Ему было велено положить в карман несколько катушек хлопка и оставить одну конкретную катушку хлопка под номером сорок и пачку иголок. Ножницы сверкали на свету, когда они разрезали, разрезали, разрезали замысловатую строчку. Тщательность и время были потрачены на сбор очень коротких кусочков нарезанного хлопка, и прошло пять минут, прежде чем Бони осторожно просунул руку в отверстие, и его пальцы начали нащупывать секрет матраса. Когда, стараясь не привлечь внимания кого-либо из стада, он убрал руку, в ней был небольшой плоский сверток, завернутый в белую бумагу.


Пакет был перевязан белым хлопком. Протянув его Люси, он велел ей разрезать хлопок ножницами. Его длинные смуглые пальцы с розовыми ногтями быстро отодвинули оберточную бумагу и обнажили сложенную пачку казначейских билетов, которые при дальнейшем рассмотрении оказались достоинством в один фунт. В середине свертка лежала мужская золотая английская булавка с единственным маленьким лунным камнем в центре. Булавку для галстука или воротничка Бони прикрепил к лацкану его пиджака. Он пересчитал банкноты. Их было шестьдесят. Их серийный номер был K/11. Они были совсем новыми. Их текущие номера были в пределах двадцати от номеров банкнот, которые миссис Лофтус выплатила работникам гаража.


Надежно спрятав банкноты в карман своего пиджака, Бони аккуратно приготовил из газеты фиктивный пакет, который завернул в белую бумагу, и поместил его на то же место среди других бумаг, которое занимал настоящий пакет.


“А теперь, мисс Люси, принимайтесь за работу. Поторопитесь; постарайтесь наложить эти непонятные швы. Возможно, мне еще придется немного поиграть в миссис Лофтус”, - сказал он с торжеством в голосе.


“Иголки и хлопок номер сорок, пожалуйста”, - сказала она со спокойной деловитостью, которая восхитила его, хотя он встречал много спокойных и деловитых женщин в буше.


Он стал наблюдать за тонкими пальцами, вдевающими нитку в иголку, вид которой привел бы в ужас любого мужчину. Он увидел, как она сначала закрепила края семидюймового разреза тем, что, как он впоследствии узнал, было накладным швом, когда игла пропускала вату через первоначальные отверстия. Когда она начала стежки "елочкой", он увидел, что ей трудно использовать дырочки, сделанные миссис Лофтус, но все же восхитился ее ловкостью. Было без пятнадцати минут десять. Она начала отшивать перья.


“Я не могу этого видеть! Я не могу этого сделать!” - выдохнула она.


“Теперь не обращай внимания на оригинальные дырочки. Сделай как можно более точную копию ее строчек”.


Свет блеснул на игле, которая теперь двигалась медленнее. Отстрочка перьев на более темных полосах материала матраса заставила его понять, насколько трудной была ее задача, безнадежная для любого, кроме самых опытных. Несмотря на необходимость спешки, она сделала великолепную копию работы миссис Лофтус, хотя Бони не смогла оценить ее должным образом. Когда это было сделано, Люси сказала:


“Если она не вынесет матрас на яркий свет, я думаю, она не раскусит трюк”.


Он увидел, как побледнело ее лицо, когда она встала, даже несмотря на то, что ее лицо находилось вне светового луча. Теперь, когда ее работа была закончена, она почувствовала невероятное возбуждение, угрожающее захлестнуть ее. Он нежно взял ее руки в свои и твердо сказал:


“Спасибо! Вы вели себя чудесно. Сохраняйте спокойствие. Нет абсолютно никаких причин для нервозности. У нас еще много времени. Просто подождите две минуты ”.


Он быстро отсоединил шнурок от лампы. Теперь круг света скользнул по обшитым гессеном стенам и прошелся по каждой половице. Он блеснул на полированной поверхности стола и скользнул по картине на мольберте. Наконец он остановился на полу у его ног.


“Этого здесь нет”, - сказал он.


“Чего здесь нет?”


“Маленькая шкатулка с замком, снабженным ключом необычной формы. Оставайся там”.


Его голос, как она заметила, утратил мягкую интонацию. Он больше не был вежливым знакомым, понимающим другом. Гортанные нотки его предков-аборигенов прокрались в его голос, как их охотничья хитрость прокралась в его конечности. Когда он вошел в кухню, его ноги были как часовые пружины, а тело опиралось на кончики сапог из овчины.


Проводив его до двери спальни, она остановилась и уставилась на его гротескную фигуру, освещенную быстро меняющимся светом, который ни разу не падал прямо из окна. Она удивилась, почему он не опустил штору, как сделал это в комнате позади нее. Теперь он осматривал книжный шкаф со стеклянной стенкой и приступал к тому, чтобы снять с полок все книги, чтобы посмотреть, есть ли среди них та, которая действительно представляет собой коробку, сделанную в виде книги.


Стоя на стуле, он осмотрел верхнюю часть книжного шкафа. Лежа на груди, он осмотрел узкое пространство между нижней частью книжного шкафа и полом. С порхающей быстротой бабочки он охотился за этой маленькой коробочкой, даже убирая деревянные заготовки в железное ведерко. Наконец его лампа замерцала у камина.


Это был двойной камин, или, скорее, большой открытый очаг, треть пространства которого занимала кухонная плита. В это время года открытый камин никогда не требовался, и теперь листы темно-красной папиросной бумаги покрывали кирпичный пол, частично скрытый расписанной вручную ширмой.


Наклонившись и став похожим на гигантского паука на фоне побелки камина, Бони снял оберточную бумагу и осмотрел кирпичный пол. Кирпичи казались прочно скрепленными друг с другом. Побелка выровняла щели между ними. И все же Бони проверил каждый кирпич и обнаружил, что центральные три шатаются.


Похоже, он забыл о наблюдающей за ним девушке, потому что не смотрел на нее и не заговаривал с ней, когда почти подскочил к расписному комоду и достал из ящика два ножа с толстыми лезвиями. С их помощью он приподнял один из кирпичей настолько, чтобы обхватить его пальцами. Кирпич поднялся достаточно легко, а два других были быстро извлечены. Его свет упал на дыру, которую они проделали. Он показал ему ручку, утопленную заподлицо в японской поверхности, и, когда он поднял ручку и потянул, ему не потребовалось никаких усилий, чтобы вытащить металлическую коробку квадратной формы. С ящиком в руках он разглядывал замок, готовясь поставить коробку на место и вставить ключ, когда раковина снаружи с резким треском опрокинулась. Свет сразу же погас.


При звуке опрокинутого блюда Люси прижала пальцы к губам, чтобы сдержать угрожающий крик. Должно быть, кто-то вошел через ворота фермы, потому что Харли подал знак. Для Люси тишина была ужасной. Она не услышала приближающегося автомобиля, значит, они приехали не на машине. Бони стоял у окна. Она могла различить силуэт его головы и плеч на фоне темно-серой непрозрачности продолговатого окна. Прошло тридцать секунд, для девушки тридцать часов, а затем голова и плечи Бони исчезли. Она была одна, подумала она, и они приближались, эти люди, которые, как она предполагала, были злыми.


Как будто ей угрожала змея, она отпрянула к дверному косяку спальни, когда плоть коснулась ее предплечья. Она хотела закричать, но не смогла открыть рот. Что-то коснулось ее волос, ее щеки. Теплое дыхание коснулось ее левого уха, и, как будто из далеких веков, беззвучные слова долетели до электрического настоящего. Она услышала шепот Бони: “Снаружи кто-то есть. Он зацепился за бечевку и включил сигнализацию. Не двигайся и не издавай никаких звуков. Не бойся. Я с вами.”


Они оба смотрели на открытое окно, темно-серое прямоугольное окно. Справа от него была дверь, сейчас закрытая, запертая на йельский замок. Тишина давила на барабанные перепонки, причиняя душевную боль, которая была почти физической. Из другого мира, за миллионы и миллионы миль отсюда, до них донесся слабый гул мотора.


Бони подумал о том, что тень Земли затмевает Луну, когда медленно, низко над левым краем продолговатого окна, край большого диска вырос наружу из оконной рамы. Прошла четверть сферы, прежде чем движение прекратилось.


Превратившись в камень, Люси смотрела на этот странный предмет широко открытыми глазами и приоткрытыми губами. Спустя, как ей показалось, целую вечность, она увидела, что внешний край диска, казалось, растворился, а затем из него появились нос, губы и подбородок. Только на мгновение, а затем диск исчез. Мужчина стоял за окном и слушал.


Собаки никогда не лаяли. Кроме падающего блюда, до них не донеслось ни звука, свидетельствующего о его приближении и присутствии там. Был ли этот человек Джорджем Лофтусом? Или Миком Лэндоном? Бони поежился. Он был так уверен, что тело Лофтуса зарыто в стоге сена.


OceanofPDF.com


Глава двадцать третья

В ловушке


“НЕ ДВИГАЙСЯ ни на дюйм”, - прошептал Бони, приблизив губы к уху девушки.


Бесшумными движениями крадущегося тигрового кота он занял позицию прямо напротив окна и в двух ярдах от него. Он мог видеть звезды и единственную глубокую черную грозовую тучу к востоку от меридиана. Он мог видеть слабую белизну заросшего жнивьем загона, но не на его дальней стороне, граничащей с главной дорогой. Бесконечно осторожный, он подошел ближе к открытому окну, его продолговатая рама открывала ему все больший обзор с каждым шагом, который он делал.


В четырех футах от окна, теперь в трех футах, а теперь всего в одном футе. Он мог различить край стерни там, где она соприкасалась с твердой землей перед домом. На фермерской дороге не было видно автомобильных фар, равно как и на шоссе за воротами. Теперь он не мог слышать мотор машины, который они с Люси слышали недавно, и эта машина, как он подозревал, ехала по другой дороге. Тишина за окном была не менее глубокой, чем в доме.


И все же за пределами дома был мужчина.


А собаки по-прежнему молчали.


Тот факт, что собаки ни разу не залаяли с тех пор, как Бони избил непокорную, был, мягко говоря, странным. Появление неизвестного в усадьбе, несомненно, должно было разбудить их сердитым лаем, но они вели себя тихо, как мертвые.


Стоя там, у окна, он испытывал одно сожаление. Он не захватил с собой автоматический пистолет, который тогда сжимал в руке. Только в исключительных обстоятельствах он когда-либо носил оружие, полагаясь на свое остроумие и необычайные врожденные охотничьи способности, чтобы избежать неловких ситуаций. Теперь он сожалел о своей беззащитности исключительно из-за того, что с ним была Люси Джелли, и, следовательно, нес ответственность за ее безопасность. Он неоднократно заверял ее, что она в безопасности, и принял адекватные меры, чтобы получать предупреждения о любом приближении к дому. Теперь он мысленно порол себя за грех упущения.


Быстро приняв решение, он сделал последний шаг к окну, но с удвоенной осторожностью перегибался через подоконник, дюйм за дюймом, пока его глаза не оказались прямо за внешним краем рамы. Он посмотрел налево, направо и вниз и убедился, что с той стороны дома никто не притаился.


На фоне светлой стороны далекой стерни чернели гротескные очертания сарая для перевозки телег, и, как будто это была оптическая иллюзия, в которую он тогда поверил, всего на долю секунды он увидел высокую тень, двигавшуюся за его восточным краем. В течение нескольких секунд он пристально вглядывался в это место и поэтому сразу увидел окутанную ночью фигуру мужчины, крадущегося за прямым углом стены дома.


Дюйм за дюймом, так медленно, что в темноте нельзя было различить движения, Бони отступал от окна, пятясь, пока не уперся в обеденный стол, где и остался ждать, надеясь и молясь, чтобы девушка, прислонившаяся к дверному косяку спальни, не заговорила и не закричала!


О, за этот автоматический пистолет в его правой руке! Он вспомнил, что на столе, к которому он прижимался, стояла большая фарфоровая ваза, наполненная цветами, и его руки быстро нащупали ее, нашли, вытащили цветы из воды, взяли ее с нетронутым содержанием воды и снова повернулись к окну, держа подставку перед собой.


Оконная рама оставалась пустой в течение, по-видимому, длительного периода времени, прежде чем Бони впервые увидел мужскую руку, а затем предплечье, к которому эта рука присоединялась, силуэт в продолговатом окне. Рука скользнула внутрь, пальцы вытянулись. Затем и кисть, и предплечье исчезли. Преследователь убедился, что окно широко открыто. Бони все еще ждал. С удивительной храбростью Люси, увидев протянутую руку, сдержала крик ужаса зубами.


Тяжесть вечной тишины была снята с их барабанных перепонок быстрым вставлением ключа в йельский замок входной двери. Дверь распахнулась внутрь. Он сильно ударился о стул, стоявший у стены, между рамой и окном.


“Джелли— выходи!” - приказал Мик Лэндон.


Всей своей силой воли Бони приказал девушке сохранять молчание и неподвижность. Сам он бесшумно переместился с края стола на позицию напротив двери, теперь наполненная водой ваза стояла у него на голове и удерживалась обеими руками.


“Вы слышите меня, мистер Джелли? Выходите!” Снова приказал Лэндон, повысив голос, в котором звучала леденящая угроза. Стоя сбоку от двери, он был невидим для Бони.


И снова, в один из многих периодов этой ночи, секунды медленно тянулись. Ни малейшего звука не доносилось ни от Люси, ни от Бони, стоявших, как статуя индейца-водоноса. Бони не слышал дыхания девушки, не зная, что она заткнула рот носовым платком. Теперь он горько винил себя за то, что довел ее до такого опасного положения, когда был почти уверен в том, каким человеком был Лэндон, просто для того, чтобы потакнуть своему тщеславию и дополнить это дело неопровержимыми доказательствами, прежде чем передать его Джону Мьюиру; когда смелым ходом, арестовав подозреваемых, он мог впоследствии беспрепятственно получить доказательства.


С неожиданной быстротой Мик Лэндон возник прямо в открытом дверном проеме. Прежде чем спичка, которую он чиркнул, вспыхнула во всю силу своего пламени, трепещущий огонек показал детективу длинноствольный револьвер в руке, державшей спичку. Почти в тот самый момент, когда ваза выпала из его рук, когда он швырнул ее в лицо Лэндону, он бросился через короткое пространство между ними, его руки метнулись вперед, чтобы схватить запястье руки, держащей револьвер. Его прыжок был настолько быстрым, что вода каскадом обрушилась на него и на Лэндона, а ваза была раздавлена между их соприкоснувшимися телами.


С оглушительным треском револьвер взорвался. Выстрел оглушил его, потому что, когда патрон был разряжен, оружие почти касалось его уха. Он услышал, как Люси Джелли вскрикнула в тот момент, когда он схватил правую руку Лэндона, а затем попытался перекинуть ее через свою в захвате, ломающем кости.


Но Мик Лэндон не забыл уроков, преподанных ему в полицейских казармах во время обучения в качестве новобранца. Будучи моложе и гораздо сильнее Бони, он вырвал руку, ткнул Бони левым локтем в лицо, развернулся и упер дуло своего оружия Бони в живот.


“Я держу тебя”, - сказал он с коротким, резким смешком. “Подними руки над головой быстрее — быстрее”.


“Мистер Бони! О, мистер Бони, мне больно!” Люси заплакала с тихим стоном боли.


“Кто это там?” Спросил Лэндон, пораженный голосом в доме. Затем он сказал, когда удивление захлестнуло удивление: “Так это ты, да, черный подлец? В чем твоя игра? Чего ты добиваешься?”


Бони отчетливо увидел белки глаз Лэндона, настолько широкими и пристальными они были. Полагая, что этот человек убил человека в лице Джорджа Лофтуса, Бони теперь верил, что Лэндон без колебаний убил бы, чтобы скрыть первое убийство. Увиливать не годится; правда настолько поразила бы Лэндона, что предоставила бы Бони возможный шанс обойтись без постоянно удерживаемого револьвера.


“Я охочусь за тобой, Лэндон, и за женщиной, которая является моральным со-грешником вместе с тобой”, - сказал он, наблюдая за собеседником, как ястреб.


“Похоже, ты много знаешь. Зачем я тебе нужен? Говори быстрее”.


“Вы мне нужны, конечно, за убийство — вы и миссис Лофтус. Вы оба у меня в...”


“О, мистер Бони! Я весь мокрый от крови. Идите скорее. Я—вы меня не слышите? Здесь так темно. Я—я—я-не вижу окна”.


“Кто это там? Я уже спрашивал тебя однажды”.


“Это мисс Джелли, Лэндон. Ты слышишь; она ранена. Должно быть, ее застрелили, когда ты разряжал свое оружие. Пойдем в...”


И детектив рисковали почти неминуемой смертью. С быстротой пантеры, зная, что то время, которое Лэндон держал его неподвижно, угрожая оружием, неизбежно ослабило бы его бдительность, его поднятые руки метнулись вниз, отбросили револьвер влево, когда он прыгнул вправо, потянулись вверх, когда его теперь уже удвоенное тело метнулось к лодыжкам мужчины. Лэндон почувствовал, что у него подкосились ноги. Его револьвер разорвал ночную тишину. С земли он снова выстрелил в мчащуюся фигуру детектива, промахнулся, на долю секунды был парализован, увидев, как одна тень выскочила из сарая для телег, а вторая промчалась по стерне, откатилась от цепких рук Бони, вскочила на ноги и помчалась вокруг южной, увитой виноградом веранды дома. Непреодолимая паника обрушилась на него, как поток воды. Он думал только о двух вещах — окруженной полиции и пришедшем к нему в камеру общественном палаче.


Как только Лэндон исчез, Бони забыл о своем первом долге - броситься в погоню, его мысли сразу же занялись бедственным положением его отважного помощника.


“Отпустите его”, - крикнул он Харли и второму мужчине, которые теперь были рядом с ним. “Пойдемте со мной. Мисс Джелли ранена. Поторопитесь!”


Вбежав в дом, он достал из кармана спички, сложил несколько штук в связку и зажег лампу на столе. Когда фитиль загорелся, когда он заменил стеклянную трубу, он обернулся и увидел Херли прямо за дверью, а за ним мистера Джелли.


Все трое увидели Люси Джелли, лежащую поперек дверного проема спальни, как мертвая. Мистер Джелли почти перепрыгнул расстояние между входной дверью и своей дочерью, движением отшвырнув Херли в сторону. Бони, взяв лампу, поднес ее к безвольной фигуре в руках мистера Джелли. Кончиками пальцев мистер Джелли нежно погладил пепельно-серое лицо.


Ее глаза открылись во вспышке сознания, вызванной его прикосновением. Ее блуждающий взгляд остановился на румяном лице отца под ореолом седых волос.


“Отец! Отец! О, было так темно! Этот человек, Лэндон, я думаю, он выстрелил в меня. Вспышка пистолета! Это было как— как— как падающая звезда, которая поразила меня ”.


Голос мистера Джелли дрожал.


“Пришло время проявить мужество”, - мягко сказал он.


Бони со страхом в сердце наблюдал, как веки девочки затрепетали, закрывая глаза, и вспомнил, что, когда мистер Джелли вернулся после своего последнего отсутствия и его внимание привлекла маленькая Санфлауэр, страдающая от ожога ступни, он употребил то же выражение: “Настало время для мужества”.


Кровь, темная масса крови, сочилась сквозь шелк ее блузки. Ее отец схватил ее собственные ножницы, которые она держала, когда в нее попала пуля. Он начал разрезать блузку книзу от шеи. Сквозь щелканье ножниц Бони услышал отдаленный гул автомобильного двигателя, и этот звук, казалось, растопил лед, сковывающий его разум, но никак не повлиял на лед, сковывающий его сердце.


“Эрик, приведи ту машину”, - резко приказал он.


Он слышал, как скупщик краденого выбежал из дома, но не видел, как тот уходил. Он вскочил и подбежал к камину, где оставил японскую шкатулку и факел. При свете фонарика, рассеивающем тени, отбрасываемые столом и коленопреклоненной фигурой мистера Джелли, он нашел большой эмалированный таз, который наполнил дождевой водой из оцинкованного бака снаружи. Не говоря ни слова, он поставил его рядом с работающим фермером, перешагнул через тело девушки в спальню. Покрывало и одеяла он сорвал с кровати. Он сорвал верхнюю простыню и у двери спальни начал рвать ее на большие квадраты и длинные полосы для бинтов.


“ Вот свинья! Стреляющий, кровожадный зверь! Я приведу его. Я позабочусь, чтобы он бросил учебу, ” прорычал он таким свирепым тоном, что мистер Джелли резко поднял на него глаза, удивляясь искаженному ненавистью загорелому лицу и горящим голубым глазам.


Бони молчал целых полминуты. Затем он сказал так же яростно:


“Она умирает! Она сильно пострадала?”


Когда фермер ответил, это было так, словно он снял мешок цемента с плеч Бони.


“Слава богу, нет! Пуля прошла через ее тело высоко над правым плечом. Я боюсь, что она раздробила лезвие, но я не знаю наверняка ”.


Пока мистер Джелли пропитывал кусочки бинта, чтобы промыть рану и сделать холодные компрессы, детектив скатал длинные полоски в бинты. Бони охотился за булавками, когда быстро приближающаяся машина с ревом остановилась у дома. В фургоне с двумя другими мужчинами въехал the Spirit of Australia. “В чем дело, Боб?” - спросил он с непривычной мягкостью.


“Лэндон застрелил ее”, - резко ответил мистер Джелли.


“Так нам сказал Херли. Но почему?”


“Я сейчас не буду отвечать ни на какие чертовы вопросы”, - сказал мистер Джелли с такой же резкостью. “Мы должны быстро доставить ее домой. Миссис Сондерс может присмотреть за ней должным образом, пока мы не вызовем врача. Давай! Помоги нам усадить ее в машину.”


Бони нашел Эрика рядом с собой, когда они передали обмякшее тело в ожидающие руки ее отца, сидевшего на заднем сиденье машины. С плохо сдерживаемым нетерпением он сказал:


“Эрик, оседлай свою машину. Отправляйся в Мерредин как можно быстрее. Найди сержанта Уэстбери. Скажи ему, чтобы он немедленно вышел. Скажи ему, чтобы привел врача. Скажи ему, чтобы привел сержанта Мьюира. Скажи ему, что мы разыскиваем Лэндона за убийство Джорджа Лофтуса и организуем поисковые группы, чтобы помешать ему сесть в поезд или сбежать на чьей-нибудь машине. Ты будешь скакать быстро, не так ли?


“Никто еще не видел, чтобы я ездил по-настоящему быстро”.


OceanofPDF.com


Глава двадцать четвертая

Миссис Лофтус Уходит из жизни


МАШИНА тронулась со своей ношей и пассажирами. Мотоцикл на гоночной скорости помчался вдоль восточной стороны кроличьей изгороди. Бони выбежал на дорогу. Он остановил первую попавшуюся машину, объяснил ситуацию водителю, который затем согласился действовать по указанию Бони. Они отправились в турне по стране на юг, восток и север, будя фермеров, выставляя охрану на всех главных и второстепенных дорогах.


Когда без двадцати одиннадцать миссис Лофтус и ее сестра въехали в ворота фермы, стог сена был объят пламенем.


Миссис Лофтус подогнала машину к задней части дома, резко нажала на тормоза и неподвижным взглядом загипнотизированного уставилась на стог сена, пылающий с обоих концов.


Пожарная команда могла бы потушить пламя в течение нескольких минут, при условии, конечно, что в насосы подавалась вода из гидрантов. Тот факт, что стог был построен недавно, должен быть принят во внимание для объяснения скорости, с которой огонь овладел собой, поскольку в старом стоге сено с течением времени сжалось бы.


Красноватый свет озарил дом, конюшни, сарай для телег и собачьи будки. Три собаки лежали неподвижно, как будто спали. Легкий южный ветер почти не влиял на подожженный пламенем дым, пока он не поднялся на двести футов прыгающими спиралями с искрами, образовавшими огромный столб.


“Как это могло загореться? Кто-то, должно быть, это сделал, сестренка!” Мисс Уолдрон возмущенно воскликнула.


“Похоже на то”, - рассеянно согласилась миссис Лофтус. Она думала о том, как странно, что она просто не могла выбросить из головы картину погребального костра викингов, даже когда удивлялась, почему Мик Лэндон не вышел из дома; ведь его нигде не было рядом со штабелем, а зажженная лампа указывала, что он, должно быть, дома.


Согласившись с ней, Лэндон освободился от своих обязанностей секретаря собрания в начале процесса под предлогом недомогания. Он нанял Фреда, работника гаража, чтобы тот отвез его обратно, и у ворот олд-Йорк-роуд вышел из машины, сказав Фреду, что остаток пути предпочитает пройти пешком, надеясь, что упражнение пойдет ему на пользу. Затем Лэндон придерживался главной дороги, пока не добрался до северо-восточного угла фермы. Направляясь из-за угла к сараю для телег, Херли, конечно, никак не мог показаться ему. Когда он прибыл в усадьбу, молчание собак предупредило его.


Душераздирающее предчувствие овладело миссис Лофтус, когда она сидела в машине. Бес уселся ей на плечо и завопил прямо в ухо: “Ты дура! Ты дура! Ты дурак! Теперь она могла видеть все это, глупость всего этого самообмана, умышленное создание иллюзии счастья и защищенности. “Ты дурак! Ты дурак! Ты дура! Она должна была знать, что время сотрет покров, который она так тщательно соткала вокруг своей кожи.


Двигатель машины заглох, и, не потрудившись завести его снова — это означало проворачивание, поскольку самовзвод был неисправен, — она вышла и направилась вокруг дома к двери, сопровождаемая мисс Уолдрон.


“Привет, Мик! Где ты?” - крикнула она, когда в дверях не увидела наемного работника.


Она стояла на ступеньке у двери. Осколки фарфоровой вазы у нее под ногами заставили ее посмотреть вниз и увидеть, как они бело поблескивают на фоне облицованной водяным шпоном доски. Лампа стояла на самом дальнем конце стола. Большой эмалированный таз все еще стоял на полу между столом и дверью спальни. В то же время и она, и ее сестра увидели окровавленные тампоны и испачканную воду в тазу.


Миссис Лофтус переживала медленное вторжение холода, который не имел центра ни в одной части ее тела и, казалось, не приходил извне. Она слышала тревожные крики своей сестры, но не чувствовала от них никакого воздействия. Они звучали такими тщетными, детскими криками теперь, когда чудесные барьеры, которые она воздвигла между собой и катастрофой, были, по-видимому, разрушены.


Мик! В тазу была кровь Мика? Кого он здесь обнаружил и что с ним случилось? О! Эти мучительные вопросы! Никогда за всю свою жизнь она не чувствовала себя такой ледяной спокойной.


Она не могла знать, но все же знала, что секретов, которые хранились в доме, там больше не было. Целую минуту она стояла, глядя на открытый камин, с которого сняли покрывало из темно-красной папиросной бумаги, равнодушно отметив, что один из трех поднятых кирпичей лежит на двух других, зная, что японскую коробку унесли, не потрудившись поднести лампу поближе, чтобы убедиться самой.


Не обращая внимания на расспросы сестры, она отвернулась от камина, взяла лампу и отнесла ее в спальню. Покрывало и одеяла, брошенные на пол, остатки разорванной простыни были уликами, которые в сочетании с кровавыми мазками и водой ясно свидетельствовали о том, что кто-то был тяжело ранен. Впервые она почувствовала страх, страх за мужчину, которого так страстно любила. Где Мик Лэндон? Где мужчина, который увлек ее в мир безумного восторга?


Матрас, похоже, не был смят. Однако, все еще держа лампу, она приподняла изножье матраса из флока и спокойно осмотрела отверстие, которое она вырезала и зашила. Она не смогла обнаружить работу Люси Джелли, но она должна убедиться, она должна знать худшее. А потом? А потом? Что ж, все это время в глубине души она знала, что ей предстоит последнее долгое путешествие. И теперь, когда этот отъезд казался неизбежным, она знала, что путешествие не будет для нее ужасным, если ее будет сопровождать возлюбленный. Соглашение о самоубийстве; да. Люди назвали бы это именно так.


Как будто она открыла дверь и вошла в комнату, она услышала вопросы, которыми забрасывала ее мисс Уолдрон. Теперь она поняла, что ее сестра больше не может оставаться с ней. Ей придется немедленно уехать, пока они не пришли искать, чтобы найти——


“Видите ли, у нас были грабители”, - сказала она ясным и ровным голосом. “Теперь они ушли, забрав то, что хотели, и подожгли стог сена. Полиция придет и будет задавать вопросы, и тогда тебя здесь не должно быть. Со мной все будет в порядке, но я хочу побыть одна. Ты не можешь сегодня спать в своей комнате на веранде. Ты должен пойти к Кингстонам.”


“Но— но—, сестренка, ты же знаешь, я не могу уйти”, - преданно возразила мисс Уолдрон. Миссис Лофтус на секунду растаяла. Ее сестра увидела, как мимолетное выражение задумчивой нежности промелькнуло на мраморно-бледном красивом лице. Миссис Лофтус сказала:


“Если ты любишь меня, ты уйдешь, не споря. Я все испортил. Здесь ты видишь видимое выражение крушения моей жизни. Поезжай к Кингстонам на машине. Пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся и не спорь. Уезжай — немедленно.”


“Но— но...”


“Вперед!”


Мисс Уолдрон отпрянула, увидев, как в глазах ее сестры внезапно вспыхнула ярость. То, что она увидела в них, привело ее в ужас, и, пятясь к двери, она чуть не закричала, когда миссис Лофтус решительно последовала за ней. Наконец напряжение стало невыносимым. Тайна этой ночи, подозрение, что ее сестра владеет какими-то ужасными знаниями, заставили ее страстно желать опереться на кого-то более сильного, чем она сама; и ее сестра не поддержала бы ее. Она начала рыдать, не в силах больше сопротивляться доминированию своей сестры. Она беспомощно позволила подвести себя к машине и усадить на водительское сиденье. Когда миссис Лофтус завела двигатель, она вернулась к мисс Уолдрон, чтобы сказать:


“До свидания! Отправляйся к Кингстонам. Скажи им, чтобы они не беспокоились обо мне. Не возвращайся до завтрашнего полудня”.


“Хорошо, сестренка. Позволь мне поцеловать тебя”.


“Поцелуй меня! Боже мой, дитя мое! Уходи! Уходи немедленно. Ты слышишь?”


Итак, мисс Уолдрон поехала по ухабистой дороге к воротам фермы, ошеломленная недоумением, в ужасе от странного психического состояния своей сестры. Миссис Лофтус наблюдала, как красный задний фонарь уменьшился, увидела, как луч фар повернул на юг, когда машина выехала на главную дорогу. Чья-то рука, похожая на тиски, схватила ее за руку.


“Куда она делась? Разве ты не слышал, как я кричал? - Резко спросил Лэндон. “У нас был шанс с машиной. Почему ты позволил ей взять машину?


“Мик! Мик! Что все это значит? ” спросила она, быстро обмякнув теперь, когда он был рядом, чтобы обнять ее своей любовью и защитой.


“Это значит — заходите в дом. Там кто-нибудь есть?”


Его присутствие, его прикосновение растопили то ужасное чувство оцепенения, которое держало ее неподвижной, как робота. Теперь она прильнула к нему, как ее сестра хотела прильнуть к ней. Она была на грани истерики, не в силах осознать, что он грубо тащит ее в дом. Он захлопнул за ними дверь.


Его глаза были налиты кровью, зловещие грифельно-голубые глаза были неестественно расширены и неподвижны. Он приблизил свое красивое лицо к ее лицу, и ей захотелось закричать, когда она поняла, что это действие было вызвано не давним желанием поцеловать ее. Никогда прежде она не видела его рта с растянутыми губами.


“Означает?” - сказал он. “Это значит, что спектакль окончен. Они, должно быть, думают, что Лофтус спрятался в стоге сена. В любом случае, я выстрелил, когда увидел, что Бони и остальные уходят. Я нашел Бони здесь. Еще двое мужчин ждали, чтобы схватить меня, но я пришел слишком рано. Бони - настоящий ищейка. Он полицейский ищейка. Я должен сбежать. Ты должен дать мне шанс. Ты можешь дать мне шанс, если только будешь держать рот на замке. Мне нужны эти деньги. Я хочу, чтобы эту коробку забрали и спрятали где-нибудь в другом месте.”


“Ты бы не бросил меня, Мик?” - спросила она с потрясенным выражением лица.


“Конечно, я должен оставить тебя. Ты был бы обузой. Я должен продолжать работать, пока не выберусь из штата. Нет никакого смысла в том, что нас обоих поймают. Я возьму коробку, ты получишь деньги.


“Коробка исчезла. Ты идиот! Запуск стека нам не поможет. Кто пострадал?”


“Они забрали коробку!” Несколько секунд Лэндон недоверчиво смотрел на нее.


“Да, они забрали шкатулку”, - глухо сказала она, отчаяние охватило ее, когда она посмотрела на него глазами ищущего правду.


“Ну, это помогает им только в том, что они уже знают. Мне нужны эти деньги. Тебе это не поможет. Я должен продолжать; уходи, пока они не вернулись. Они забрали девушку домой. Я слышал, как они разговаривали, когда сажали ее в машину, хотя сам был наверху, на скале.”


“Девушка! Какая девушка?”


“Люси Джелли. Она была здесь с Бони. Он напал на меня, и пистолет выстрелил. Она была ранена ”.


Схватив с комода разделочный нож, Лэндон бросился в спальню. Миссис Лофтус последовала за ним, неся лампу. В тот момент, когда она ставила его на столик-подставку, она начала ужасно смеяться.


“Ты дурак, Мик. Какие у тебя шансы, когда у них черный ящик?” Она снова рассмеялась, пронзительно, издевательски, с дьявольскими нотками кукабурры. “Люси Джелли! Ах! Ах! Люси Джелли! Получай деньги, Мик. Ты можешь забрать все это. Ты можешь идти и оставить меня разбираться с этим в одиночестве, дорогой, глупый, безмозглый Мик.”


“Прекрати это!” - крикнул он, когда она снова начала смеяться.


“Я ничего не могу с этим поделать, Мик. Ты прямо как бедный маленький кролик в сетчатом садке с хорьком”.


Одним длинным взмахом он вспорол край матраса на целый ярд. Он поискал и нашел сверток, быстро осмотрел его, положил в карман. И снова миссис Лофтус рассмеялась.


“Загляните внутрь! Загляните внутрь! Неужели вы не понимаете, зачем сюда привезли Люси Джелли?”


Не сводя с нее глаз, Лэндон сунул руку в карман и достал сверток. Теперь, глядя на него сверху вниз, он снял покрывало из белой бумаги, развернул газету, перевернул ее, а затем позволил ей выскользнуть из его пальцев на пол.


“Где деньги, ты?” - прорычал он на нее таким тоном, который окончательно разоблачил его, показав себя ей сломанной тростинкой, глиняным идолом, слабаком, дворняжкой.


“Разве ты не видишь, что они привезли сюда Люси Джелли, чтобы зашить матрас после того, как разрезали его и достали записки?” спросила она с испепеляющим презрением к его умственной тупости. “В ночь танцев Джилбаджи сюда пришел не Джелли и не взял свечу. Это был Бони. Теперь я вспоминаю, что его не было на танцах несколько часов. Он пришел сюда, пощупал сверток в матрасе и увидел, что не сможет зашить его, если разрежет швы. Сегодня вечером он привел сюда девушку, чтобы она сделала это за него. Но я не могу себе представить, как он узнал о том, что положил Джорджа в стог сена. Они предложили купить сено, зная, что мы не будем продавать. Ты бы выстрелил тогда, но я ответил блефом на блеф: Но, о, что толку! Тебе нет смысла убегать. Они доберутся до тебя без особых хлопот.”


“Им придется сократить свою работу”, - сказал он со спокойным вызовом. Затем с внезапной мольбой:


“Ты любишь меня, не так ли, Мэви? Зачем втягивать меня в это? Они обязательно доберутся до тебя. Почему бы не сказать, что Джордж плохо с тобой обращался и что в ту ночь, когда он пришел домой пьяный, он напал на тебя? Знаешь, ты можешь оправдать меня, если хочешь.”


“Люблю тебя! Я не люблю тебя такой, какая ты есть. Я думала, что люблю мужчину. Продолжай. Убегай. Но Бони доберется до тебя. Он полицейский ищейка и даже больше — он умный детектив. Они сняли обычные и надели его.”


“Если они все-таки доберутся до меня, я позабочусь, чтобы тебя повесили”.


И так они стояли, каждый ясно открылся другому в своей злобной скотской сущности. Они отпрянули друг от друга, потому что ужас, который каждый видел в другом, каждый мог видеть в себе.


“Нет, меня не повесят”, - сказала женщина со злобным смехом. “Я происхожу от пионеров. Ты, ты поднялся из сточной канавы”. Она подбежала к мольберту и с рифленой перекладины рамы схватила маленькую бутылочку. Снова повернувшись к нему, она воскликнула: “Ты бы сбежал с деньгами, а? Ты оставишь меня смотреть правде в глаза, солгать, чтобы защитить тебя от того, что тебя ждет, да? Я умираю от мысли, что моя смерть осудит тебя как мою сообщницу в убийстве моего мужа. Убийство! Хорошее слово. Трус! Я иду туда, куда тебе не хватает мужества последовать. Но—тебя—пошлют—за-мной—Миком. Это точно.


Он наблюдал, как она поднесла откупоренную бутылку ко рту. Он наблюдал, как она проглотила содержимое, не предприняв никаких действий, чтобы помешать ей. Он выбежал из дома, побежал в свете костра к большой скале, оставив женщину, которая разрушила его душу своим очарованием и чья душа была разрушена его нечистой красотой, оставил ее корчиться на кровати в первом ужасном поту после затяжной смерти от отравления.


OceanofPDF.com


Глава двадцать пятая

Кролик — И Охотники


СОЛНЦЕ, устремляясь вверх со дна мира, начало заливать небо над фермой Лофтусов. Когда первый луч его фонаря опустился на ферму, он окрасил белизной снега эскадрильи крошечных облачков, неподвижно висящих в неподвижном воздухе, настолько неподвижных, что дым от тлеющего стога сена поднимался прямым столбом на расстояние нескольких сотен футов от облаков, где превращался в блестящую снежную шапку.


Но сегодня утром не было тех, кто наблюдал за прекрасными природными явлениями. Несмотря на столь ранний час, мужчины собирались группами, направлялись в пшеничный городок на своих автомобилях и грузовиках, поскольку всю ночь Бони был занят тем, что будил фермеров в округе. Столкнувшись с большой потерей времени, прежде чем в район могло быть срочно доставлено полицейское подкрепление, Бони намеренно обнародовал существенные факты, зная, что таким образом он поднимет на ноги сельскую местность, чтобы помочь в поимке Лэндона, отрезав все пути к отступлению.


Компания из дюжины мужчин стояла группой на вершине длинной гранитной скалы к западу от усадьбы Лофтусов, наблюдая, как Бони медленно идет по полоске мягкой, поросшей мхом земли между скалой и линией густого кустарника. У каждого из них была либо винтовка, либо дробовик. Немного впереди них, как бы заслоняя их от работающих метисов, стоял детектив-сержант Джон Мьюир.


Наблюдатели увидели Бони теперь в его наследственной стихии, далекой от женской спальни. Его руки были сцеплены за спиной; голова наклонена вперед, а лицо опущено вниз. Вскоре он остановился, зарылся пяткой в рыхлую землю, чтобы оставить отметку, а затем, подняв голову и посмотрев на них, преодолел небольшое расстояние до скалы. Он сказал:


“Джентльмены, как сказал вам сержант Мьюир, Департамент полиции Западной Австралии нанял меня выследить Мика Лэндона. Я не возражаю против того, чтобы вы наблюдали за моей работой. У вас может быть привилегия понаблюдать за работой лучшего следопыта Австралии, поскольку я проделал большую работу для полиции Квинсленда, если вы оставите при себе свое оружие.


“Поймите это. Закон требует личности Мика Лэндона. В настоящее время я являюсь представителем Закона, который требует, чтобы личность предполагаемого убийцы Джорджа Лофтуса предстала перед справедливым судом квалифицированного судьи и присяжных, состоящих из его коллег. Там, - Бони махнул рукой, указывая на обширные просторы западного буша, — там, в том буше, Лэндон. Я собираюсь привлечь его к ответственности перед Законом. Если вы настаиваете на том, чтобы взять с собой огнестрельное оружие, чтобы пристрелить его на месте, чтобы обмануть палача в получении гонорара, я откажусь предпринимать какие—либо усилия - сейчас. Но позже я отправлюсь по его следам и найду его сегодня, завтра или на следующей неделе.”


Несколько мужчин протестующе забормотали. Настроение у них было отвратительное, и единственным помощником Бони был Джон Мьюир. Детектив-сержант импульсивно заговорил бы с ними, если бы Бони, проявив редчайшую импульсивность, не встал перед ним.


Двое полицейских не смогли справиться с толпой разъяренных мужчин. Они не только хотели взять закон в свои руки, но и в своем стремлении сделать это постоянно чинили препятствия Бони и угрожали уничтожить следы преследуемого человека. Все полицейские, кроме одного из сотрудников Мерредина, охраняли важные дороги, обыскивая легковые автомобили и грузовики, а также железнодорожные станции, на которых останавливался каждый поезд. Они, с группами добровольцев, расставляли сети у кроличьих нор огромного муравейника. В кустах бегал обезумевший кролик.


“Пожалуйста, подумайте”, - призвал Бони небольшую толпу с наигранным спокойствием. “Давайте посмотрим на вашу фотографию. Вооруженный, вы нападаете на Лэндона. Вы изрешетили его пулями и застрелили. В одно мгновение его агония закончилась. Он мертв. Он обрел покой. Теперь взгляните на мою фотографию. Он знает, насколько безнадежны его шансы на побег, потому что он догадается, что я иду по его следам. Его берут живым. Он стоит на скамье подсудимых, ведя проигранную битву за свою жизнь. Обратите внимание на пот ужаса на его лице. Он приговорен и умирает своей первой смертью. Разве вы не видите, как он умирает тысячу раз, ожидая услышать шаги палача? И вы были бы милосердны к нему. Вы были бы милосердны к тому, кто украл жену Лофтуса и убил самого Лофтуса. Вы были бы милосердны к тому, кто, хотя и случайно, застрелил мисс Джелли, а затем помешал мне прийти к ней на помощь. Ну же! Какую картину вы предпочитаете?”


“Что насчет этого, сержант? Его повесят?” требовал Дух Австралии своим мощным голосом.


“Я никогда не был так уверен в том, что человека повесят”, - мрачно ответил Мьюир.


Толпа зашепталась между собой. Затем великан постарше сказал:


“Хорошо! Мы оставляем наши пистолеты здесь. Тед может отнести их констеблю, охраняющему дом. Но когда мы доберемся до Лэндона, мы проследим, чтобы он благополучно прибыл в тюрьму Мерредина.” На резких чертах лица Бони промелькнула лукавая улыбка, но его темно-синие глаза продолжали искриться эмоциями. В толпе были люди с достаточным воображением, чтобы возблагодарить свою счастливую звезду за то, что они не были кроликом.


“Я рад обнаружить, что вы проницательные люди”, - сказал он в своей величественной манере. “Пожалуйста, всегда держитесь позади меня как можно плотнее. Сержант немедленно последует за мной, чтобы защитить меня, если Лэндон окажется в засаде. Лэндон вооружен. Если он застрелит меня, если он застрелит и мистера Мьюира, даже если он застрелит половину из вас, тогда выжившие не забудут доставить Лэндона живым к палачу, а не мертвым к коронеру.”


Джон Мьюир, знавший Бони много лет, был поражен ненавистью как в голосе, так и на лице этого в остальном спокойного и добродушного человека. До сих пор Бони проявлял умственную отстраненность в своей спокойно проводимой, неторопливой охоте на человека. Мьюир не понимал дружбы Бони с двумя девочками Джелли и не знал о раскаянии, которое испытывал его друг из-за того, что отвез Люси Джелли в дом Лофтусов, что привело к трагическому результату.


На протяжении первой дюжины ярдов тропы любой из этих людей мог бы выследить Лэндона, но когда Бони однажды нырнул в густой куст богеты, земля стала твердой, как железо, и покрылась мертвыми и почерневшими игольчатыми листьями. Тем не менее, для Бони концы сломанных веток и ободранные кончики сучьев прокладывали легкий путь, по которому можно было идти.


Густо растущий кустарник внезапно сменился более крупным и разнообразным кустарником, с местами относительно открытыми пространствами, где росли белые камеди и буравчики. Здесь короткая кривая, как будто нарисованная карандашом, там перевернутый камень, теперь недавно сломанная сухая ветка, когда-то блестящая латунная гильза от револьвера Лэндона - все указывало на психическое состояние преследуемого человека. До этого момента он не помнил о замене разряженных патронов на боевые. И Бони, и Мьюир задавались вопросом, сколько боевых патронов было у Лэндона. На расстоянии нескольких ярдов Бони, следопыт, не видел ничего, что могло бы ему помочь, но теперь он знал, что Лэндон делает более длинные шаги левой ногой и, следовательно, склонен всегда сворачивать вправо. Если не считать пустой гильзы, следующая толпа видела следы Лэндона всего пять или шесть раз на милю. Они не могли разглядеть маленькие звенья длинной цепи, по которой Бони почти бежал, уверенный и безупречный.


Сопровождаемый Джоном Мьюиром, а за сержантом - толпой нетерпеливых мужчин, Бони внезапно вышел на полоску чистой, поросшей мхом земли, окаймляющую пологий склон гранитной скалы. Не заметив этого “набалдашника” во время своей прогулки от большой скалы Барракоппин до усадьбы Лофтусов некоторое время назад, он повернулся к тем, кто шел следом, и сказал:


“Кто-нибудь может сказать мне, где находится эта скала?”


“Около сорока акров”, - ответил кто-то.


“Спасибо! Лэндон ступил на камень в этом месте. Если он все еще не прячется на камне, он, должно быть, сошел с него. Я посмотрю, где он его оставил. Я предлагаю вам, ребята, пройти по скале, чтобы убедиться, что его здесь нет, пока я обойду ее край, чтобы найти его следы, если он ушел дальше. Пожалуйста, не сходите с гранита, пока я не найду его следы; иначе вы можете их уничтожить.”


“Вы не ускользнете и не оставите нас в беде?” поинтересовался Дух Австралии, его высокая, стройная фигура на голову возвышалась над остальными.


“Я не буду. Даю тебе слово”.


“Я поддерживаю это, парни”, - крикнул Херли. “Давайте! Давайте отремонтируем эту ручку”.


Но пять минут спустя, прежде чем гранитный участок был тщательно обыскан, они услышали крик Бони и, бегая и прыгая по неровной поверхности, присоединились к детективу с энтузиазмом школьников.


“Взяли их?” - кричали они с ликованием.


“Да”.


Бони улыбнулся, указывая на землю, так, что Джон Мьюир вздрогнул. Толпа не увидела на земле ни царапины, ни малейшего отпечатка.


Огромная гранитная скала к югу от первоначального места расположения Берракоппина, существование которой зависело от проходящего транспорта по олд-Йорк-роуд из-за обычаев старателей добираться до новооткрытых золотых приисков Саутерн-Кросс и Кулгарди и обратно, должна занимать площадь в четыреста акров. Возвышающийся над первоначальным местом расположения отеля Burracoppin, ныне отмеченным осколками тысяч бутылок, гранитный холм выглядит как огромная омытая морем скала; в то время как с других точек наблюдатель с богатым воображением может представить себе миниатюрный бесплодный горный массив, остывающий после одного из катаклизмов, потрясавших мир в молодости. Именно на этом огромном камне Бони когда-то сидел и смотрел на долину пшеничного пояса, через которую проходит железная дорога Перт-Калгурли.


Приняв все меры предосторожности, чтобы не быть замеченным случайными поисковиками, воспользовавшись каждой расщелиной, каждым оврагом, каждым водотоком, Лэндон занял позицию на самой высокой вершине, где была построена геодезическая трига, как маяк, предупреждающий Англию о вторжении Наполеона.


Мужчина лежал на пологом склоне, в котором после дождя скопились галлоны воды. Теперь воды там не было, потому что яростное солнце давно превратило ее в пар. Преследуемый имел прекрасный обзор со всех сторон этого конкретного пика, и, находясь на самой высокой вершине, даже пули из дальнобойной винтовки не могли достать его.


Он прибыл туда задолго до рассвета, как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать прохождение ночных почтово-пассажирских поездов в Берракоппине. Он был убежден, что тени, сгущавшиеся над ним, пока он боролся с Бони, были фигурами полицейских, и он был достаточно умен, чтобы понимать, что все пути возможного побега были бы закрыты для него еще до того, как была предпринята попытка ареста. И все же окончательное крушение его чувственной беззаботной жизни, когда он почувствовал себя в безопасности, убаюканный кажущейся апатией полиции, было настолько внезапным, что, только добравшись до Скалы Барракоппин, он осознал безнадежность своего дела.


Когда он стоял возле тригонометрического пульта и смотрел на огни проезжающих поездов, его разум был переполнен отчаянием. Время вернуло ему некоторую долю спокойствия, и он мрачно решил, что будет сражаться и, если возможно, убьет многих своих безжалостных врагов, прежде чем направит револьвер на себя. Еще до рассвета он спустился к староместскому водоему, наполнил жестяное ведро из-под бензина, прикрепленное к веревке лебедки, и, совершив набег на уединенный огород, собрав все овощи, какие только смог унести, вернулся в триг с водой и едой, которых ему хватило бы на много дней.


Раннее солнце начало нагревать скалу. Ветра не было, чтобы снизить температуру, и он лежал в длинной тени, отбрасываемой тригоном, постоянно выглядывая из-за тщательно сложенного конуса из валунов. Время от времени приступы бессильной ярости заставляли его корчиться. Если бы только он не был настолько глуп, чтобы задержаться возле усадьбы Лофтусов в ожидании шанса завладеть деньгами, спрятанными в матрасе "флок", он мог бы сесть в один из этих поездов до того, как было должным образом выставлено оцепление. На одном из этих поездов, предпочтительно идущем в Калгурли, он мог бы проехать пятьдесят или сто миль, прежде чем сойти на придорожной станции, чтобы навсегда расстаться с жизнью.


Теперь, средь бела дня, он сожалел о том, что остался на скале, потеряв все то драгоценное время, в течение которого он мог бы проскользнуть через оцепление. Теперь было слишком поздно. Смерть превратилась в живое существо, крадущегося монстра, который рано или поздно доберется до него по его собственной глупости; либо от его собственной руки, либо от рук разъяренных людей, либо от прикосновения веревки палача к его шее. От смерти никуда не деться. Вчера он жил, не боясь ее. Сегодня он столкнулся с ее ползучим приближением с таким ужасом, что не мог ясно мыслить. Затем он увидел крадущуюся смерть и яростно стиснул зубы, чтобы не закричать от потери остатков своего мужского достоинства.


С ужасающим восхищением Лэндон наблюдал, как Бони и его последователи пересекают небольшую поляну в четверти мили от восточного края большой скалы. Он попытался сосчитать количество людей, но безуспешно. Они стояли слишком близко друг к другу. Что ж, он прикончит многих из них прежде, чем они доберутся до него. Без сомнения, они шли по его следам, потому что он помнил, как пересекал ту поляну. Дурак! О, дурак! Почему он не продолжил? Почему он остался там, чтобы бороться с неизбежной смертью?


Лучше покончить с этой агонией сейчас, немедленно. Он посмотрел на револьвер, направив дуло себе в глаз, представил прыгающее пламя и разрывающую, разящую пулю, проносящуюся сквозь его мозг подобно комете, — и поспешно отвел оружие от себя. Нет, он не мог нажать на спусковой крючок. Он извинился, сославшись на то, что мог совершить ошибку, мог только ранить себя, а затем отбросил револьвер и расцарапал себе лицо ногтями, настолько ненавистным было осознание своей трусости.


Когда он снова посмотрел вверх, а затем вниз, на изгибы скал, он увидел одного из преследователей. Теперь он боролся за силу духа, изо всех сил старался изгнать этого дьявола страха, вызывая в воображении драматические сцены, героем которых он был. Вероятно, если бы Бони не появился как раз в тот момент, когда он появился, на опушке кустарника, который доходил почти до восточного подножия гранитных отрогов, Лэндон, возможно, восстановил бы самообладание и умер храброй, хотя и подлой смертью.


Появление двух детективов и небольшой толпы последователей разрушило моральный дух Лэндона, как снежинка в аду его воображения. Он потерял сознание. Физически им управлял подсознательный бесенок Страха, который живет глубоко в сознании каждого мужчины и женщины.


Со стремительностью и змееподобным скольжением гоанны он побежал вниз по западному склону, неся с собой только револьвер, его паника была настолько велика, что он оставил позади себя маленькую коробку с патронами. Достигнув окружающего отрога, он помчался прочь, куда угодно, без чувства направления, без мысли о направлении, одержимый одним непреодолимым желанием сбежать от этих человеческих ищеек.


Добрых полмили он бежал сломя голову, продираясь сквозь полосы густого кустарника, который рвал на себе одежду и хлестал по лицу, быстро покрываясь потом, его великолепная грудь вздымалась, как у тяжело дышащей собаки. Он остановился только тогда, когда достиг вершины кварцевого хребта, и тогда, оглянувшись назад, смог увидеть пики скалы Барракоппин сквозь верхушки линии белых камедей. Люди носились по скале, как муравьи по гальке.


Он продолжал, бессмысленно растрачивая силы из-за быстроты своего продвижения. Он вышел на олд-Йорк-роуд на перекрестке, который пологим спуском вел к железнодорожной станции Берракоппин. Навстречу ему по дороге мчался автомобиль. Сам он прятался в кустах, но, кроме водителя, увидел четверых мужчин, и стволы их пистолетов были высунуты из-за бортов машины. Они были как охотники за кроликами. Кроликом был он.


Совершенно измученный, он добрался до небольшого гранитного массива в полумиле к югу. Там он бросился на нагретую солнцем скалу, тщетно пытаясь победить демона, который сидел на нем верхом. Он тупо смотрел на свои пустые руки, тщетно пытаясь напрячь разум, чтобы понять, куда он уронил револьвер. Время! Течение времени не производило никакого впечатления на его разум. Он не мог думать ни о чем, кроме этой толпы мужчин, похожих на охотников за кроликами. Его руки теребили свои изодранные брюки, пальцы шевелились, как лапки пойманных крабов. Уголки его красивого рта опустились. Его лицо было покрыто потом и пылью. Каждый нерв в его теле подергивался.


И когда он увидел, как Бони выходит из кустарника на скалу в том самом месте, где он ступил на скалу, когда он увидел толпу позади двух детективов, он вскочил на ноги, замахал руками над головой и завизжал.


Он увидел, как толпа с Бони расступилась веером. Их спортивные клюшки, вырезанные, чтобы помогать им продираться сквозь кустарник, показались ему похожими на ружейные стволы.


“Я сдаюсь— я сдаюсь!” - таков был его жалобный крик, когда он бежал вниз по склону к удивленному следопыту и его сопровождающему. Они знали, что у него не было оружия, потому что нашли патроны на большом камне и револьвер за кустом, где он прятался от “спортсменов” в машине.


“Спасите меня! Помогите мне! Я сдаюсь — я сдаюсь!” Мик Лэндон зарыдал, упав к ногам Бони и обхватив ноги следопыта руками.


OceanofPDF.com


Глава двадцать шестая

Завершение рассмотрения дела


“Итак, ты видишь, Джон, твое дело Берракоппина, в конце концов, было очень простым и очень грязным, требующим только одного качества в личности следователя для достижения успеха”.


Бони улыбался, глядя в настороженное лицо Джона Мьюира военного типа, пока они с детектив-сержантом бездельничали в тени большого жевательного салмона на обочине Гумарин-роуд в миле от Мерредина. Прошла неделя, и мировой судья в Перте заключил Мика Лэндона под стражу для суда по обвинению в смертной казни.


“Что это за необходимая квалификация? Как вы узнали, что тело Джорджа Лофтуса было в стоге сена? Как случилось, что Джелли оказался замешан в этом деле?”


С выражением крайней боли на лице Бони вздохнул. Медленно и многозначительно он сказал:


“Необходимыми в подобном случае качествами я обладаю в высшей степени и которых у вас, пока что, я нахожу недостающими. Вам и двум нашим руководителям не хватает терпения. Вполне вероятно, что со временем вы дослужитесь до должности комиссара в Западной Австралии, потому что у вас есть организаторские способности и отличное обращение, но из вас никогда не получится выдающегося детектива. Полковник Спендер - превосходный глава полицейского управления, но ему не под силу раскрыть тайну потерянной запонки для ошейника. Во многих отношениях вы с полковником Спендером похожи.”


“Не придавайте этому слишком большого значения”, - призвал Мьюир, покраснев. “Вы ответили на мой первый вопрос самым оскорбительным образом; теперь, пожалуйста, ответьте на оставшиеся два”.


“Очень хорошо. Откуда я узнал, что Лофтус похоронен в стоге сена? Запомните этот важный момент. Несомненно, что мои расследования сильно затянулись бы, если бы в Барракоппине я представился детективом-инспектором Наполеоном Бонапартом. Это заставило бы всех сжаться в своих скорлупках, как это сделали клиенты отеля, когда вы появились в тот вечер. Как детектив вы слишком выдающийся. И ваша фотография слишком часто появлялась в прессе.


“Если бы Лэндон знал, кто я такой, он никогда бы не пригласил меня осмотреть усадьбу Лофтусов в воскресенье после танцев в Джилбаджи-холле. Он принял меня именно за того, кем я должен был быть, и во время моего осмотра усадьбы занервничал только тогда, когда мы остановились у южной оконечности стога сена. Тогда он подумал, что вчерашний бродяга заподозрил его тайну и копался в ней, и он просто обязан был узнать правду об этом. Я указал на следы бродяги, которых там не было, но я был заинтересован не столько в том, чтобы обмануть его, сколько в ненормальном количестве мясных мух, жужжащих и ползающих глубоко в сене.


“В то время я сильно подозревал, что Лофтус был убит, поскольку, как вы помните, у меня были доказательства, которые впоследствии стали неоспоримым доказательством, что Лэндон недавно спал в постели миссис Лофтус и что миссис Лофтус оплатила гаражный счет новыми казначейскими билетами той же серии, что и банкноты, выплаченные банком ее мужу.


“Мясные мухи на сене напомнили случай с собакой Херли, которая однажды, находясь со мной, поймала несколько кроликов. Одного из этих мертвых кроликов я пинком отправил в яму для столбов и, засыпав яму, засыпал землей. Однако несколько дней спустя мясные мухи учуяли мертвого кролика на глубине пятнадцати дюймов от поверхности земли. Это остро пахнущая мясная муха, на которой повесят Мика Лэндона.


“В то время, когда Джордж Лофтус вернулся домой из Перта, Лэндон, действуя по его указаниям, начал возить сено для строительства стога.


“Он заложил фундамент штабеля, высота которого в ту ночь составляла около трех футов. Он был подвижным молодым человеком, умным, что доказала его общественная деятельность в Берракоппине, и его идея закопать труп с одного конца стога сена и продолжить строительство над ним, вы должны признать, была оригинальной.


“Однако, кажется невозможным, чтобы убийца не совершил хотя бы одной глупой ошибки. Сам акт убийства вызывает шок, достаточный, чтобы на время нарушить равновесие человеческого разума. Сразу после совершения преступления единственная мысль, исключающая все остальные, - как скрыть улики преступления. После убийства Лофтуса тело все равно нужно было как-то спрятать. Подобно человеку, который понимает, что он влип, убийца не может сесть и спокойно рассуждать. Несмотря на то, что за спиной у Лэндона была холодная миссис Лофтус, он не мог понять, что, если бы тело не было похоронено глубоко под поверхностью земли, мясные мухи были бы привлечены. Он рассудил, что если бы тело было погребено под тоннами сена, оно было бы вне поля зрения, и, во-вторых, сено в стоге, оседая вниз, спрессовалось бы в твердую массу вокруг трупа и над ним. Он боялся, что, если закопает тело, свежевскопанная земля привлечет внимание, как это бывало во многих случаях.


“Идея зарыть тело глубоко в стоге сена хороша, но, чтобы эффективно спрятать тело, ему следовало бы прорыть подкоп под стог сена и вырыть могилу в земле. Стопка над могилой не привлекла бы мясных мух, и стопку в конце концов можно было бы продать или измельчить в мякину. Все, чего не хватало, Джон, - это спокойствия в критический момент, и, к счастью для человечества, необходимое душевное спокойствие, как правило, невозможно у убийцы.


“Лэндон не выдержал и во всем признался, и мы знаем, что он и его любовница были в постели Джорджа Лофтуса, когда вернувшийся фермер постучал в дверь. По словам Лэндона, он желал эту женщину только из-за ее сексуальной привлекательности, но она была безумно увлечена им. За несколько минут до того, как Лофтус постучал, их разбудили беспокойные собаки, и в те минуты, когда они сонно обсуждали, почему собаки лают, они не слышали, как по главной дороге проехала машина. Следовательно, когда Лофтус потребовал допуска, они могли бы сделать вывод, что он шел домой пешком, что он не вел свою машину или его привезли домой на какой-либо другой.


“Похоже, и, изучив миссис Лофтус, это более чем правдоподобно, что то, что последовало за этим, было реконструкцией " Макбета ". Женщина настаивала; мужчина воспротивился предложению. Но характер женщины был сильнее, и мужчина подчинился ее воле. Когда она зажгла лампу на кухне, Лэндон занял позицию так, чтобы быть за дверью, когда миссис Лофтус откроет ее. Джордж Лофтус вошел внутрь, и Лэндон выстрелил ему в голову.


“Они раздели тело. Лэндон разобрался с этим, а миссис Лофтус разобралась с одеждой и предметами, которые в ней были, отрезав пуговицы и вместе с портсигаром, серебряным спичечным коробком, часами и цепочкой закопала их под камином в японской шкатулке. Булавка для воротника, найденная среди записок в матрасе женщины, и которая, по словам Уоллеса, была на Лофтусе, когда они вернулись из Перта, является, пожалуй, самой убедительной уликой против них после доказательства того, что пуля, найденная в черепе мертвеца, была выпущена из револьвера, который я подобрал недалеко от дороги, пересекающей Олд-Йорк-роуд, и который, как признает Лэндон, принадлежит ему.


“ А теперь, Джон, что касается твоего последнего вопроса. Роль мистера Джелли в тайне исчезновения Джорджа Лофтуса легко объяснима. Он, как и многие другие, думал, что полиция прекратила или отложила свои расследования. Полагая, что Лофтус исчез не по своей воле, подозревая, что миссис Лофтус и Лэндон были любовниками, он решил сам провести небольшое расследование. Когда он в первый раз посетил усадьбу, в него стреляли, и ему самому пришлось исчезнуть, пока легкая рана, которую он получил, не зажила достаточно, чтобы он мог ее скрыть. Во второй раз, когда он поехал на ферму, он приехал после нас с дочерью, воспользовавшись собранием фермеров, как и я; и, не удовлетворившись тем, что накормил собак и поколотил одну, он, к сожалению, отравил их. Я не согласен с этим поступком. Бедные собаки были верны только своему хозяину. Вот и все, Джон. Даже если бы Лэндон не признался, у вас было бы более чем достаточно улик, чтобы повесить его.”


“Джелли, должно быть, детектив-любитель”, - сказал Мьюир в своей быстрой манере. “Странная птица, Джелли! Ты знал ... Но когда ты возвращаешься в Брисбен? К этому времени старый Транжира будет почти сумасшедшим.”


“Полковник Спендер - человек вспыльчивый. Он не проживет так долго, как я. Бурные эмоции ускоряют прожигание жизни. Я вернусь в Квинсленд, когда закончу небольшую частную работу, совершенно не связанную с полицией.” Бони поднялся на ноги, а затем добавил, когда они двинулись в сторону города: “Это дело должно помочь тебе, Джон. Приписывай себе все, что в твоих силах. Никогда не переставай трубить в свою собственную трубу, ибо мирской успех зависит от способности делать это. Подумайте о наших предполагаемых государственных деятелях: как они болтают, болтают, болтают о себе. Отличные ребята! В них течет голубая кровь, Джон. Копируйте их, и вы высоко подниметесь. Не делайте этого, и вы останетесь скрытыми, как научные исследователи — как я ”.


Джон Мьюир нежно схватил Бони за руку и сказал:


“Бони, старина, большое спасибо! Ты чертовски порядочный человек”.


С хорошо контролируемой серьезностью сказал Бони, чтобы скрыть, насколько сильно он был тронут поступком и словами собеседника:


“Когда ты станешь комиссаром, я буду гораздо меньше беспокоиться о твоей карьере, чем сейчас, когда ты детектив. Чем быстрее я усадлю тебя в золоченое кресло, тем скорее мои опасения рассеются ”.


Прошло несколько дней, прежде чем Бони получил долгожданную повестку от почтмейстера Мерредина. В кабинете этого чиновника ему показали телеграмму, адресованную "Джелли—Южный Бурракоппин”. Послание гласило: “Приезжайте в Аделаиду”. На обратной стороне бланка каракулями были написаны слова: “Подсолнечное желе—Южный Бурракоппин”.


“Клерк, получивший эту телеграмму сегодня утром, вспомнил ваш предыдущий запрос и обратил особое внимание на отправителя”, - объяснил чиновник. “Таким образом, я могу сообщить вам, что отправителем является миссис Чандлер, проживающая в этом городе по адресу Марк-стрит, 18.


“Я вам очень обязан”, - искренне сказал Бони. “Вы что-нибудь знаете об этой миссис Чандлер?”


“Почти ничего. Однако она сестра миссис Уэстбери”.


“Действительно! Что ж, я пойду и возьму у нее интервью. Еще раз большое вам спасибо. До свидания!”


Женщина, которая открыла ему на стук в дверь дома 18 по Марк-стрит, была почтенной и приятной.


“Мадам, сегодня утром вы отправили телеграмму некоему мистеру Джелли из Южного Берракоппина”, - строго заявил Бони.


Миссис Чандлер тут же застыла.


“Я не понимаю, что вы имеете в виду”, - сказала она. “Кто вы?”


“Я детектив, нанятый Телеграфным управлением”, - солгал он. “Я расследую дело о ложном заявлении, сделанном на обратной стороне телеграфного бланка. Клерк за стойкой...”


“Я ничего не могу сказать об этом”, - вмешалась женщина. “Вам лучше встретиться с моим шурином, сержантом Уэстбери, в полицейском участке”.


“О! Спасибо. Я зайду к сержанту, ” сказал Бони менее холодно и, вежливо приподняв шляпу, направился в полицейский участок, вопреки всему надеясь, что его давно растущие подозрения относительно мистера Джелли не подтвердились добродушным сержантом.


“Добрый день, сэр!” - воскликнул сержант Уэстбери, тяжело поднимаясь на ноги, когда Бони вошел в офис участка. Когда дело Берракоппина было завершено, Уэстбери не мог найти больше оправданий для того, чтобы не проявить должного уважения к своему начальнику по званию. “ Садитесь, сэр. Рад вас видеть — Рад вас видеть, сэр.


“Не могли бы вы сказать мне, сержант, - начал Бони, раскуривая сигарету, - не могли бы вы сказать мне, почему ваша невестка отправила сегодня утром мистеру Джелли из Южного Берракоппина телеграмму, в которой она просила: ‘Приезжай в Аделаиду’?”


“Э! Ну, да, я могу— я могу”. Сержант Уэстбери покраснел лицом и шеей. “Мистер Мьюир мог бы вам сказать”.


“Не желая задавать такой вопрос Мьюиру, я воздержался. Я бы не стал задавать его вам, но у меня мало времени, и я должен пойти кратчайшим путем, через вас ”.


Сержант Уэстбери обошел свой стол, приблизился к Бони, наклонился и что-то прошептал ему на ухо.


“Так вот оно что”, - тихо сказал Бони. “Я боялся, что так оно и было. Если бы тщеславие не взяло верх надо мной, когда я рассказывал Мьюиру о своих расследованиях, я бы обратился к нему за помощью. То, что вы мне рассказали, объясняет нездоровый интерес мистера Джелли к криминологии, и то, каким окольным путем были отправлены ему эти телеграммы, и тот успех, с которым его экстраординарный бизнес держался в секрете.” Встав, он протянул руку и добавил: “Я уезжаю в Брисбен сегодняшним экспрессом. До свидания, сержант! Я был очень доволен вашим ценным сотрудничеством и упомянул вас в своем отчете.”


“Для меня это удовольствие, сэр — для меня, сэр ... для меня, сэр”, - заикаясь, пробормотал восхищенный Уэстбери.


Бони медленно побрел в больницу Мерредина.


Эрик Херли сдал свою кровь своей возлюбленной и теперь восстанавливал силы в отеле "Мерредин" в качестве гостя мистера Джелли. Сегодня днем Бони нашел Люси гораздо бодрее и окрепшей в своей постели в уединенном уголке больничной палаты на веранде. Заняв стул у изголовья кровати, он опустил глаза и обнаружил, что она застенчиво смотрит на него.


“Боюсь, что из-за вашей доброты ко мне вы задержались с возвращением домой”, - сказала она. “Подсолнух была здесь сегодня утром, и она принесла серединку стола, которую я хотел подарить вашей жене. Мне повезло, что я закончил его до того, как... до того, как...


Когда она заколебалась упоминать о той ужасной ночи, Бони быстро сказал:


“Ты - сама доброта. Я никогда не забуду тебя или Подсолнух. Подсолнух обещает иногда писать мне. Она приедет с твоим отцом и Эриком в пять часов. Сейчас принесут послеобеденный чай, и я убедил сестру одолжить нам свой чайник и разрешить вскипятить воду. У нас будет что-то вроде семейного чаепития, потому что сегодня вечером я уезжаю в Брисбен экспрессом. Поскольку у твоего отца есть бизнес в Аделаиде, мы вместе доберемся до этого города.”


“Он ... он получил еще одну телеграмму?”


“Да, но вам не нужно беспокоиться об этом”, - заверил он ее с большой серьезностью. “Как я вам и обещал, я выяснил, в чем заключается его бизнес, и в нем действительно нет ничего такого, чего он мог бы стыдиться, хотя его природа в высшей степени секретна. Я прошу вас воздержаться от расспросов об этом, удовлетвориться тем, что я вам рассказываю, и поверить мне, когда я повторяю, что мистер Джелли не делает ничего такого, за что ему могло бы быть стыдно. За исключением штата Квинсленд, обширные знания вашего отца в области криминологии постоянно востребованы сотрудниками правоохранительных органов австралийских штатов; если бы мистеру Джелли когда-нибудь пришлось приехать в Квинсленд по своему конкретному делу, я бы знал о нем то, что знаю сегодня.”


“Ты делаешь меня такой счастливой”, - тихо воскликнула она. “Я так боялась. Теперь я не буду возражать, если он уедет. Если бы он только сказал мне, все было бы не так плохо”.


“Что ж, как он мне и обещал, он собирается бросить это дело. Когда он вернется из Аделаиды, его вызовут в Перт, и после этого он больше никуда не уедет. Он дал мне слово: он сдержит его. Бони оборвал смех. “Знаешь, - продолжил он, - ты знаешь, всегда разумно отвечать атакой на атаку. Твой отец строго спросил, что я имел в виду, когда отвез тебя в усадьбу Лофтусов. Вместо того, чтобы выразить свое настоящее и искренне искреннее сожаление, я предпринял контратаку, указав ему, что он не выполняет свой отцовский долг, время от времени ускользая, не сказав вам, почему он ушел и куда направился. Я напомнил ему о его обещании, данном мне; я сказал ему, что его действия были позорными, и, наконец, я сказал ему, что если он не будет уделять вам и Подсолнуху больше внимания, то получит от меня дополнительные известия.”


Люси вздохнула. Ее глаза очень сияли.


“Я рада, что больше нет необходимости беспокоиться”, - пробормотала она.


“Его вообще нет. Сегодня утром я разгадал еще одну маленькую тайну. Я узнал, что твой отец и Эрик только что внесли задаток за пустующую ферму к югу от твоего дома. Эрик, должно быть, уходит из отдела кроликов. Я помню ферму, которую они купили. На ней очень милый маленький домик, не так ли?”


“О, Бони! Правда?” - спросила она, приложив пальцы одной руки к губам.


Он кивнул. “И у меня есть еще одна информация”, - сказал он.


“Что это?”


“Подсолнух говорит, что она никогда ни за кого не выйдет замуж, потому что не может выйти за меня”, - серьезно объяснил Бони, а затем рассмеялся в своей низкой, привлекательной манере. Ожидаемые посетители появились в дальнем конце палаты. Бони быстро склонился над пациентом. Он сказал:


“Не говори им, что мы знаем об этой сделке с фермой, хорошо?”


Люси снова вздохнула, на душе у нее было странно спокойно.


Блестящие глаза Бони сияли при виде приближающегося к ним мистера Джелли. Сигарообразная фигура и ореол седых волос над ушами фермера делали его воплощением доброжелательности. Херли улыбнулся и кивнул Бони, прежде чем опуститься на колени возле кровати. Маленький Подсолнух приблизился к Бони, взял его загорелую руку и сжал ее.


OceanofPDF.com


Глава двадцать седьмая

Лэндон разгадывает загадку


МИК ЛЭНДОН плохо спал. Он проснулся, когда наступил последний день. Он долго лежал с открытыми глазами, пока его разум пытался развеять ужасный кошмар, во время которого он пытался убежать от монстра, невидимого и неподвластного его воображению.


Вскоре его взгляд сфокусировался на обесцвеченном пятне в центре побеленного потолка над ним, и это пятно, размером не больше кроны, сначала озадачило его, а затем со все возрастающей быстротой привело к осознанию своего положения. Теперь знакомая ментальная летаргия снова охватила его мозг. Ему пришлось бороться с физической усталостью, чтобы подняться с постели. он тупо уставился на Ангела Звукозаписи в униформе, сидящего за дверной решеткой его камеры.


Там был стол, и надзиратель сидел за ним день и ночь в течение почти трех недель, записывая каждое слово, сказанное им и обращенное к нему, и описывая каждое действие. Трое надзирателей заступили на дежурство посменно, и теперь Лэндон знал их по отдельным морщинкам на их суровых лицах. Лэндон открыл рот, чтобы заговорить, но понял, что дежурный там человек ему не ответит, воздержался и медленно оделся.


Пришел капеллан. Решетка была отперта, чтобы впустить его, и тут же снова заперта. Он говорил о “Нашем Господе“ и "Христе”, а также о "спасении душ”. Он предложил помолиться, и, как автомат, Лэндон опустился на колени рядом со священником. Он не услышал ни слова из мольбы ко Христу ходатайствовать перед Отцом о милосердии к его душе. Сам не понимая, что говорит, он пробормотал слова Молитвы Господней.


Было странно, что он чувствовал, что ходит во сне, полностью осознавая это, как будто его разум жил одной жизнью, а тело - другой, две жизни шли параллельно, неразделимые. Его ментальная сущность подумала, как странно, что лицо священника было таким изможденным, в то время как его телесная сущность указывала, что капеллан очень хочет длительного отпуска. Когда священник подошел к решетке, и надзиратель собирался открыть ее, Лэндон тронул его за плечо. Он с усилием спросил: “Это — это сегодня?”


Потрясенный осознанием того, что его духовный подопечный не смог понять смысл его недавних молитв, священник смог только беспомощно кивнуть головой, прежде чем быстро скрыться.


Через несколько минут появился надзиратель с подносом, и его впустили. Он поставил поднос на маленький столик.


“Твой завтрак, Лэндон”, - добродушно сказал он, когда Лэндон посмотрел на него почти глупо. “Проходи и садись за стол. Нам удалось раздобыть немного вкусного хрустящего бекона и яйцо. И кофейник крепкого кофе.


Прежде чем сесть на табурет, прикрепленный к полу, как стол, несчастный человек перегнулся через стол и тронул надзирателя за рукав пальто. Он спросил: “Это — это сегодня?”


Как и положено священнику, надзиратель кивнул. Затем Лэндон сел и машинально съел свой последний завтрак. Он ел медленно. Он совершенно потерял чувство вкуса. Даже кофе был безвкусным. Надзиратель достал пачку сигарет, предложил их ему, чиркнул спичкой. Лэндон тоже обнаружил, что потерял обоняние. Он увидел дым, который выходил из его легких, но не почувствовал его запаха. Надзиратель удалился, и Лэндон начал расхаживать по камере.


Когда пришел доктор, он стоял спиной к решетке. Услышав щелчок замка, Лэндон обернулся с внезапно вспыхнувшими глазами, которые быстро потускнели, когда он увидел, кто был этим посетителем. “Ну что, Лэндон? Как ты себя чувствуешь?” врач быстро осведомился.


“Все в порядке, доктор. Это — это сегодня?”


Держа подушечку указательного пальца на пульсе Лэндона, доктор кивнул, как это сделал священник, как это сделал надзиратель. “Вам понадобится наручник”, - сказал он менее резко. “Я принес тебе один. Это упростит задачу”.


Когда Лэндон допил напиток из алюминиевого стакана, он сказал:


“Который час, сэр?” На что доктор ответил:


“Не знаю. У меня часы завелись. Не волнуйся”.


Когда доктор ушел, Лэндон прислонился к решетке, вцепившись пальцами в прутья. Надзиратель флегматично смотрел в свою книгу — или делал вид, что смотрит. “Который час, надзиратель?” Спросил Лэндон.


Надзиратель ничего не ответил. Он что-то писал в своей книге.


Вскоре до Лэндона донесся звук быстрых шагов нескольких человек в коридоре за пределами его поля зрения. Множество шагов были рассчитаны по времени, как у отряда солдат. Надзиратель встал. Глаза мужчины казались неподвижными, хотя веки почти скрывали их. Он не смотрел на заключенного.


За решеткой появились двое мужчин, одетых в гражданскую одежду. Вещи, которые они несли, блестели, как полированная сталь. Позади них стояли несколько надзирателей, капеллан в стихаре, доктор, губернатор.


Пока двое гражданских проходили в камеру, взгляд Лэндона был прикован к обветренному лицу более высокого, который направился к нему. С приходом этого человека, чье лицо он так хорошо помнил, вся тяжесть, навалившаяся на его мышцы, спала. Он воспрянул духом. Летаргия исчезла. Он удивлялся, почему высокий мужчина смотрит на него с застывшим выражением лица. Другой мужчина скользнул ему за спину. Высокий мужчина схватил Лэндона за запястья. Он сказал: “Это время для мужества”.


Тогда Мик Лэндон узнал. Он не был другом, этот высокий, сильный мужчина с ореолом седых волос, падающих на уши. Он был! Он был! Лэндон закричал.


“Мистер Джелли! Мистер Джелли! Я не пойду! Говорю вам, я не пойду, мистер Джелли!”