# Пекинская цель

Адам Холл

ПЕКИНСКАЯ ЦЕЛЬ


АДАМ ХОЛЛ [1981]


<<< Квиллер 10 >>>


Госсекретарь Великобритании погиб в результате взрыва во время посещения


похороны китайского премьера в Пекине. Задача Квиллера - разыскать


ответственный: Тун Куофэн, глава международной триады. След


ведет по улицам Пекина и горам Кореи. Когда он находит


связь с Россией, угрожающая отношениям Востока и Запада, Квиллер знает, что у него есть


его работа была направлена только на то, чтобы остаться в живых - не говоря уже о том, чтобы довести миссию до конца…


1 : Неопределенность


На мгновение мне показалось, что я вижу лицо; затем оно исчезло.


Чендлер, стоявший рядом со мной, не произнес ни слова в течение десяти минут. Никто не произнес.


Ночной воздух наполнился запахом реки, терпким и гнилостным. Мы продолжали наблюдать, и я заметил черный мокрый плавник, волнующий поверхность недалеко от берега. В мягком свете ламп лопались пузырьки, образуя правильный узор.


Лицо появилось снова, и я не сводил с него глаз, но, должно быть, это было пятно мусора или что-то в этом роде, всплывшее на поверхность в медленном течении; оно снова исчезло. С другого берега реки Биг Бен начал отбивать прелюдию к отбою. После жары долгого летнего дня воздух был душным.


Слева от нас маленькая лодка двигалась вниз по течению, двое мужчин в ней натягивали лески к сети. Кто-то на берегу повернул крайний прожектор, и мы увидели маслянистую черную рябь, когда один из ныряльщиков приблизился к поверхности и, перевернувшись, снова пошел ко дну. Одиннадцатый бой часов смолк.


Все больше людей спускалось с моста, где они оставили свои машины. Полиция выставила шлагбаум на полпути по Риверсайд-Уок, чтобы не пускать их. Инспектор, ответственный за операцию, стоял где-то по другую сторону от Чендлера, не говоря ни слова, предоставляя своей команде продолжать работу: они явно знали, что делали. -


Я никогда раньше не встречал Чендлера; он был одним из новых людей, бледным худощавым мужчиной, который держался на расстоянии, боялся вопросов, пока не почувствовал уверенности в своих силах. Я задал ему всего пару вопросов, и он долго смотрел на меня, как на чертову дуру; просто он не знал ответов. Никто из них не знал наверняка, кто был здесь, в реке.


Тилсон сказал, что это был Синклер, когда я разговаривал с ним на мостике ранее сегодня вечером.


Подводные фонари снова качались под водой; водолазы двигались, как тени, в рассеянном свете, теперь ближе к поверхности. Люди в лодке начали звать наземную команду на берегу.


Я молил Бога, чтобы это был не Синклер. Он был одним из лучших, кто у нас был.


Выше по набережной, в конце моста, полиция все еще делала фотовспышки разбитой машины. Из литтл-Тилсона мне сказали, что Синклер - или кто бы это ни был - был выброшен из машины в реку, когда она разбилась, или его вытащили из-под обломков и сбросили с моста.


Свет становился все ярче, и вскоре один из ныряльщиков поднялся, как акула, его тело с черными плавниками всплыло на поверхность недалеко по течению; затем в поле зрения появился другой, и фонарь вынырнул из воды и блеснул перед нашими глазами, прежде чем человек на берегу схватил его и поддержал. Мы все наклонились вперед, и я услышал, как кто-то сказал: “Точно. Они его поймали”.


Наконец Чендлер пошевелился, ткнув худым лицом в сторону реки, где еще двое ныряльщиков всплывали на поверхность, дергая за веревки, пока наземная команда устраняла слабину; затем мы увидели тело, выплывшее из длинной сети, перекатывающееся в турбулентности, с показавшимся белым лицом, которое затем потемнело, снова проявившись в бликах воды. Они вытащили его и опустили на дорожку, перевернув на спину и осторожно сведя ноги вместе. Чендлер склонился над ним.


Час назад я был с девушкой в клубе "Газлайт" в середине позднего ужина и знакомился с ней, одной из сотрудниц Министерства иностранных дел, единственной, с кем нам разрешалось встречаться, когда мы были в режиме ожидания, по соображениям безопасности. Вошел человек в штатском из Скотленд-Ярда и сказал, что меня разыскивают, и я не стал спорить, потому что он упомянул фамилию Тилсон.


Я поехал прямо к Темзе в сопровождении полицейского эскорта и обнаружил Тилсона, стоящего возле разбитого TR-4.


“Синклер прилетал с Тайваня, ” жалобно сказал он, “ чтобы что-то сообщить нам, согласно его сигналу из Калькутты. Произошла какая-то неполадка с самолетом, и ему пришлось сменить рейс ”. Он с несчастным видом посмотрел сквозь очки в роговой оправе на команду водолазов на берегу реки.


“Когда он вошел?”


“Около часа назад. Мы прошли для него таможню”.


Несколько человек со двора производили замеры положения TR-4 и принесли осветительное оборудование. Мы немного отошли, чтобы дать им место.


“Ради бога, что он здесь делал?” Я спросил Тилсона. Я начал беспокоиться. Они не часто нападают на нас на нашей родной территории, так же как мы не нападаем на них в посольствах. Синклер поехал бы прямо из аэропорта к нам домой в Уайтхолл, если бы хотел сказать что-то настолько важное, что не смог бы выразить это сигналом.


“Мы думаем, что в него попали”, - сказал Тилсон.


“Довольно очевидно. Ради Бога, он умел водить”. Вспыхнул фонарик, осветив место происшествия, и я заметил немного крови на сиденье разбитой машины. “Кто встречал его в аэропорту?” Я спросил Тилсона.


“Он приземлился на тридцать минут раньше. Они разминулись с ним”.


Я внезапно похолодел. Тилсон ужасно много недоговаривал, теперь я это знал, но это было достаточно плохо. Кто-то позволил этому человеку прилететь в Лондон с какой-то жизненно важной информацией в голове, и они оставили его без сопровождения, и теперь он был где-то там, среди мертвых кошек и сорняков, с навсегда закрытым ртом.


Тилсон переминался с ноги на ногу, и я заметил, что он пришел сюда в такой спешке, что на нем все еще были клетчатые тапочки, которыми он пользовался в офисе. “Я полагаю, что случилось то, - сказал он несчастным голосом, - что он заметил их в своем зеркале по пути к нам и вывел их как раз вовремя. Довел их до сюда”. Стекло хрустело под ногами мужчин, когда они обходили машину со своими камерами.


“Кто-нибудь видел, как он разбился?”


“О да, несколько человек. Они сказали, что в него врезалась другая машина и уехала, не останавливаясь. Но кто-то сказал, что ему показалось, будто он видел, как машина остановилась, и двое мужчин подошли к месту аварии и вытащили водителя. Вы знаете, что такое свидетели. Мы делаем все возможное, чтобы распространить историю о пьяном водителе, совершившем наезд и скрывшемся с места происшествия ”.


Это было обычным делом: все выглядело как мокрое дело, и Бюро попыталось бы немедленно отключить свет. Бюро официально не существует, и если на публике произойдет что-нибудь неловкое, мы уйдем в подполье. Здешняя полиция не стала бы задавать нам никаких вопросов из-за наших карточек.


Тилсон снова переступил с ноги на ногу. “Извини, что нам пришлось прервать твой вечер, старина. Дело в том, что нам нужно знать наверняка, тот ли это Синклер, и ты знал его лучше, чем кто-либо другой”.


Я оставил его охранять место крушения и спустился сюда пешком по набережной, чтобы доложить Чендлеру, и теперь я посмотрел в тусклые голубые глаза человека на земле и сказал: “Да, это Синклер”.


Люди все еще прогуливались по набережной пятнадцать минут спустя, когда я ехал вдоль реки, направляясь к Чейн-Гарденс.


Я думал позвонить девушке домой и попытаться наладить вечер, но от этого было бы мало толку, даже если бы она согласилась. Сегодня вечером я был опечален и напуган. Я знал Синклера долгое время и работал с ним в разных частях света, сложная работа, которая привела его прямо к краю пропасти, как это происходит со всеми нами, когда мы находимся на поле боя; но они пришли за ним и забрали его прямо на его родной земле, а такого раньше ни с кем из нас не случалось. В Лондоне знают, где мы, и мы знаем, где они - в основном в посольствах, - и нет смысла начинать беспорядки, потому что это может перерасти в массовое убийство и потрясти всю дипломатическую структуру.


Но они напали на Синклера с определенной целью и прижали его, и то, что меня напугало, было осознанием того, что на заднем плане должно происходить что-то ужасно важное, и что идет не так.


И горе, да, смешанное с испугом. Нам должно быть наплевать, что происходит с кем-то еще, и мы пытаемся так играть, потому что среди руководителей на местах высокий уровень смертности, и любая дружба слишком приблизит нас ко всему этому, и мы начнем распадаться. Но мы не можем избежать контакта, когда выполняется большое задание, и накаляется обстановка, и все начинает сходить с ума: Синклер был в вертолете, когда они вытаскивали меня из той ужасной передряги в Мекленбурге после того, как я подошел слишком близко, и никто не мог меня найти - никто, кроме Синклера, который выворачивал базу связи наизнанку, пока не отследил мой последний звонок и не сказал им, где я нахожусь: на полпути по минному полю в темноте и без поддержки; моя собственная чертова вина, потому что я отказался, не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал. на моем пути. Пограничники открыли огонь, и мы посадили вертолет в трех милях от нас на одном заносе и с опрокинутым винтом, все испортив, но выбрались оттуда живыми и ни с чем, кроме того, что Синклер начал прихрамывать левой рукой. -


Хромает, но не больше. Горе, да, когда я ехал вдоль Темзы под его бледно-голубым взглядом, все еще устремленным на меня, незнакомая горечь в глубине моего нутра, какие-то эмоции, которые были строго запрещены безликим, безымянным, бесчеловечным учреждением, в котором мы работали, ненавидели и остались, потому что оно дало нам то, чего мы жаждали: тайное, но законное место вне общества, где мы могли бесконечно искать в тени свою идентичность, иногда до самой смерти. Этот Синклер занимался; но что он обнаружил? Ублюдки пришли за ним слишком рано, зарубив его.


Затем горе, гнев и непрекращающийся страх, когда я ехал вдоль реки теплой летней ночью. Они впервые вторглись на нашу родную территорию и совершили убийство.


Люди медленно прогуливались по набережной, любуясь огнями на другом берегу Темзы, не желая пока расходиться по домам, потому что было слишком тепло для сна, на небе сияли звезды, и город мерцал в ночи.


Синий свет полицейского катера оставлял отраженную дорожку на воде, когда он проходил под мостом Челси, за ним тянулась белая линия кильватерного следа. Это было последнее, что я запомнил.


Она смотрела мне в глаза.


“Мне очень жаль”, - сказал я ей.


“Что?” Она наклонилась ближе.


“Я сожалею о том вечере”, - сказал я. Мой голос звучал слабо и не очень отчетливо.


“Не волнуйся”. У нее были спокойные карие глаза с отражением ламп в них.


“Что происходит?” Я спросил ее и попытался сесть, но мои ноги были слишком высоко: они зацепились за что-то. Она мягко оттолкнула меня назад.


“Не волнуйся. С тобой все в порядке. Но тебе нужно отдохнуть”. К черту все это. Это была совсем другая девушка. “Послушай, - сказал я, - я хочу знать, что происходит”. Но, похоже, это не стоило затраченных усилий. Снова дрейф. Дрейф. Вспышка иглы на свету, когда она отводила ее от моей руки. “Я хочу знать ...”


“Не волнуйся”.


Пришел Чендлер.


“Ради бога, ” спросил я его, “ который час?”


Он взглянул на часы на стене. “Почти пять”.


“В пять чего?” Я повернул голову, чтобы посмотреть на окна, но жалюзи были опущены. “В пять утра?”


“Да”. Он придвинул стул с металлическим каркасом поближе и, прищурившись, уставился на меня. “Как ты себя чувствуешь?” У него было лицо настороженной хищной птицы.


“Чертовски ужасно”. Мои ноги все еще лежали на подушках или чем-то подобном под одеялом, в левую руку была воткнута капельница с физраствором, а во рту был привкус пороха.


“Он не должен слишком много говорить”, - сказала медсестра; она была с другой стороны кровати; у нее были карие глаза, которые я видел раньше.


“Это интенсивная терапия?” Я спросил ее и попытался сесть, но мои ребра слишком сильно болели.


“Да. Но теперь с тобой все в порядке. Просто молчи”.


Я посмотрел на Чендлера. - Что случилось? - спросил я.


“Кто-то врезался в вашу машину на Гросвенор-роуд недалеко от Долфин-сквер и списал это на себя”.


Я попытался привлечь его внимание. Судя по ощущениям, они накачивали меня наркотиками. “Я был за рулем?” Вопрос прозвучал странно. Дело в том, что я ничего не мог вспомнить.


“Да. Но кто-то вовремя вызвал скорую”. Он наблюдал за мной своим ярким взглядом черных глаз.


Казалось, в комнате стало очень тихо; медсестра не двигалась, как и Чендлер; он сидел, сдвинув ноги вместе и положив бледные руки на колени, его лицо было слегка приподнято, тонкий крючковатый нос принюхивался к воздуху. Я отвернулся от него, желая подумать. Значит, был какой-то провал в памяти. Катастрофа была стерта. Вторая катастрофа. Синклер, затем моя. Они были настроены очень серьезно.


“Кто они?” Я спросил его, а затем вспомнил о медсестре и не удивился, когда он не ответил. Вместо этого он поднял на нее глаза.


“Это действительно очень срочно, я должен задать несколько вопросов”, - сказал он. “Очень срочно”.


Она вышла и вернулась с врачом, который долго осматривал меня, а затем заглянул в карту. “Да, - сказал он, - в основном это был шок, плюс два сломанных ребра, один или два синяка и небольшая регрессивная амнезия”. " Медсестра, должно быть, сказала ему, что я спрашивал Чендлера, что случилось.


Доктор критически наблюдал за мной. “Что ты можешь вспомнить в последнее время?”


Я стеснялся прилагать усилия; это было все равно что вернуться в далекую страну, где все были чужими. “Я помню некоторых людей”, - сказал я. “Какие-то люди прогуливаются по набережной у реки. И мужчина...” но я замолчал.


Человек, плывущий на спине и смотрящий на меня своими мертвыми голубыми глазами. Но это было раньше, за пределами какого-то временного сдвига. Это был Синклер. “Несколько человек, ” сказал я, “ и синий огонек”.


“Голубой огонек?” Он выглядел удивленным, как будто я нуждался в юморе.


“Послушай, ” сказал я ему, “ мне нужен здесь Кояма, ты можешь позвать его?”


“Кто он?”


Я был чертовски раздражен, потому что сегодня вечером - прошлой ночью - они убили Синклера и пытались убить меня, а этот идиот в белом халате обращался со мной так, словно я кусок мусора, выброшенный на берег. “Чендлер, скажи им, чтобы ... “


“Хорошо”. Он заговорил с доктором с неожиданной властной ноткой. “Этот человек привык к массажу шиацу, и я думаю, что он бы хорошо отреагировал на это”.


“Ну, я не знаю об этом. Что за массаж ...“


“Ради Бога, ” перебиваю я их, - соедините меня с Коямой, и мне все равно, во сколько это будет: он придет. И я больше не хочу никаких наркотиков, это понятно?”


Чендлеру потребовалось несколько минут, чтобы разобраться во всем, пока я лежал там с пульсирующей грудной клеткой и волнами головокружения, приходящими и уходящими, пока их голоса затихали и снова становились громче. Затем здесь был только Чендлер, расхаживающий по комнате короткими аккуратными шагами, в то время как его крючконосая тень не отставала от него вдоль стены.


“Я помню Синклера”, - сказал я ему и сумел сесть, не потянув за трубку для капельницы с физиологическим раствором. “Единственное, чего я не помню, так это аварии”.


“Я не думаю, что это важно. Амнезия довольно распространена после несчастного случая. По крайней мере, вы знаете факты. Вы, конечно, на данный момент находитесь на осадном положении. За дверью двое мужчин в штатском, и у нас есть кто-то, кто отслеживает звонки на главном коммутаторе на случай, если кто-нибудь позвонит и спросит о ваших успехах; единственные люди, которые знают, что вы здесь, - это люди, которые пытались вас убить, предполагая, что они последовали за машиной скорой помощи. Мы послали ... “


“Они следили за мной от Риверсайд-Уок, не так ли? Я имею в виду, что именно так они вышли на меня?”


Он перестал расхаживать и повернул свою узкую голову, чтобы посмотреть на меня, и я увидел, какое облегчение он испытал. Теперь, когда он был ближе, я мог видеть в нем напряжение и понял, с каким трудом ему пришлось справиться. Возможно, это была его шея на плахе за то, что он позволил Синклеру прилететь без сопровождения, чтобы встретить его.


“Да, - коротко сказал он, - мы можем предположить, что именно так они вышли на тебя. Я рад, что ты все еще можешь здраво мыслить. Как ты себя чувствуешь в целом?”


“Со мной все будет в порядке, когда Кояма приедет”.


“Я послал за ним”.


“Я в рабочем состоянии, если у вас есть что-нибудь для меня”.


Он в отчаянии отвернулся. “Ты еще не пришла в себя. Мы пошлем цветы молодой леди, с которой ты ужинал. Ваша машина полностью списана, и мы позаботимся о выплате страхового возмещения. Наша главная забота на данный момент - уберечь вас от опасности, и я полагаю, что это место ничуть не хуже любого другого. ”


“Вы ожидаете, что они попытаются снова?”


“Конечно”.


“Кто они, Чендлер?”


“Мы не знаем”.


“Это не Советы”.


“Нет. Это совершенно не в его характере”.


“Кто-то с Дальнего Востока, последовавший за Синклером в Лондон?”


“Мы рассматривали это. Мы всю ночь обменивались сигналами с Тайванем, Гонконгом и Сеулом. Видите ли, он кое-что делал для нас в Сеуле, прежде чем улететь обратно через Тайвань и Калькутту ”.


“Выполнял ли он какое-то конкретное задание?”


“Это не в моей компетенции знать. Мистер Кродер руководил им”.


“Значит, это было что-то большое”. Я сказал:


“Они убили Синклера, чтобы заставить его замолчать. Но почему они пытались убить меня? Они не могли ... ” затем его худое тело в темном костюме прислонилось к стене, свет погас, и все, что я мог слышать, было что-то вроде жужжания, а спустя очень долгое время его голос затих.


“... доктор здесь?”


“Что?”


“Ты хочешь, чтобы я привел сюда доктора?”


Он стоял надо мной, пристально наблюдая своими темными ввалившимися глазами. “Как долго я был в отключке?” Я спросил его.


“Всего несколько секунд”.


Я посмотрел на настенные часы, но не смог сосредоточиться. “Нет. Доктора нет. Только Кояма”.


“Он сейчас направляется сюда. Я останусь с тобой, пока он не прибудет”.


Я снова подтянулся, чувствуя слабость, ярость и страх. “Послушай, они напали не на тебя, или на Тилсона, или на кого-то еще там. Только на меня”.


“Они узнали вас. Они знают вас как одного из наших руководителей на местах. Они могли подумать, что вы замените Синклера ”.


У меня по коже поползли мурашки.


“Это я?”


Он нетерпеливо сказал: “Кто-то должен”.


Нам не нравится это делать. Жизнь, которую мы ведем вне общества и часто в изоляции, часто в опасности и часто в страхе, сделала нас суеверными. Нам не нравится ощущение обуви мертвеца.


“Вы меня поймали, - спросил я его, - на этот раз?”


“Теперь это академично. Ты недостаточно подготовлен”.


В его тоне слышалась резкость, и я знал, что он винил меня в случившемся. Я не должен был позволять им так на меня воздействовать; я должен был быть более бдительным. Но они не подошли ко мне сзади, потому что я всегда знаю, что отражается в зеркале; они, должно быть, подошли ко мне под прямым углом со стороны площади Дельфинов, потому что другой стороной была река; они, должно быть, подошли ко мне со слепой стороны и очень быстро, но он был прав: я должен был услышать их и что-нибудь предпринять.


“Дай мне пару дней”, - сказал я ему.


Если у них была намечена миссия, я хотел этого. Я хотел вернуться в ту странную неизвестность и выяснить, кто они такие, и ударить по ним, и ударить на поражение. Тогда я снова был бы в безопасности.


“Времени слишком мало”, - сказал Чендлер.


Пульсация в моей грудной клетке достигла моего черепа, отдаваясь там молотом.


“Тогда как-нибудь. Дай мне один день, ублюдок”. Но он и его тень, прислонившись к стене, странно танцевали вместе в темноте.


2 : Кродер


“Я не отказываюсь от миссии. Я отказываю Кродеру”.


Он не спросил почему.


Мы можем отказаться от всего, что нам нравится, и нам не нужно ничего объяснять, потому что это наша жизнь или наша смерть, и они это знают.


“Тогда он мог бы дать вам кого-нибудь другого”, - мягко сказал Тилсон и продолжил проверять документы, пока наш водитель проезжал на красный свет на Парламентскую площадь. “В любом случае, мы могли бы оправдать вас, чтобы сэкономить время”. Он поднес бумаги к окну под углом, чтобы на них падал свет с улицы. “Никаких ближайших родственников, единственное наследство церкви Святого Дунстана - хочешь каких-нибудь изменений? И пятьсот роз”.


Мужчина рядом с ним порылся в кармане и вытащил "Вальтер" 38-го калибра.


“Он не хочет ничего подобного”, - сказал Тилсон. “Убери это”.


В огнестрельном оружии постоянно меняют персонал.


“Подпиши здесь, старый конь, когда прочтешь”.


“Вычеркни пятьсот, ” сказал я, “ и добавь единицу”.


“Одна роза”?


“Да”.


“Ты права. Одна роза для Мойры”.


У меня было время подумать об этом в Москве, когда этот ублюдок Игнатов преследовал меня по снегу.


Я подписал бланк и откинулся на спинку стула, наблюдая за потоком зеленых листьев, когда мы проезжали мимо Виктория Тауэр Гарденс. Водитель снова проехал на красный мимо Ламбетского моста, и мы услышали, как включилась сирена, но она не обратила никакого внимания; теперь они увидели наши номера, и сирена стихла.


“С Кродером все в порядке”, - сказал Тилсон, складывая бумаги в портфель. “Он заботится о своих людях, ты это знаешь”.


Я оставил это в покое. Раскачивание уличных фонарей за окнами начало вызывать у меня отвращение, и я не хотел говорить, меньше всего о Кродере. Кояме потребовалось все утро, чтобы привести меня в порядок, воздействуя на нервные меридианы и концентрируясь на позвоночнике; но длительное воздействие фенобарбитона все еще затуманивало организм и выводило меня из равновесия.


“Не могли бы вы немного притормозить здесь?” Тилсон попросил водителя, затем снова повернулся ко мне и тихо заговорил. Теперь мы ехали по Гросвенор-роуд, и я мог видеть плоскую гладь Темзы. “Главное - понять, что ты чувствуешь, когда приезжаешь туда, старина. В конце концов, ты не настроен решительно; я имею в виду, мы все понимаем, что ты все еще немного не в себе. ”


Я не мог смотреть на него. Вид за окнами завораживал: огни с другого берега реки отражались в темных качающихся стволах деревьев.


“Что это за район?” Я спросил его, не желая знать.


“Пекин”. Его голос стал слабым, но я все еще не могла смотреть на него. Звук двигателя затих, и мы двигались в каком-то вакууме, в то время как стволы деревьев мелькали в потоке огней, точно так же, как я наблюдал их раньше, где-то раньше. “Это все, что я знаю”.


“Что?”


“Это все, что я знаю”, - сказал Тилсон, и когда я, наконец, повернул голову, то увидел, что он пристально наблюдает за мной. “Это все, что любой из нас знает. Не волнуйся, старый конь, просто расслабься.”


“Эти чертовы наркотики”, - сказал я и посмотрел через ветровое стекло мимо темных волос водителя.


“Не совсем. Это было то место, где вы разбились прошлой ночью”. Он велел водителю снова прибавить скорость. “Я просто подумал, что это может пробудить старую память; мы отчаянно нуждаемся в подсказках, потому что свидетели сказали, что это было что угодно, от черного "Мерседеса" до красного "Ягуара". Неважно ”.


Я оглянулся через заднее стекло на длинную линию деревьев, на область неопределенности, где память уступила место теням. “Я ничего не получаю”, - сказал я Тилсону.


“Возможно, это вернется к тебе позже. Не спеши”.


“Этот Хамбер”, - сказал я, - был позади нас, когда мы покидали Уайтхолл”.


“Верно. И впереди нас еще одна машина без опознавательных знаков. Нам больше не нужны жаворонки ”.


Этим вечером они тайком вывезли меня из больницы в фургоне химчистки.


“Что случилось с Чендлером?” Я спросил его.


“Он собирался тебя прогнать. Потом вмешался Кродер”.


Мне пришлось приложить усилия, чтобы подумать, попытаться наладить какое-то совместное будущее для себя. Все, что я знал в этот момент, это то, что я был им очень нужен: после смерти Синклера менее двадцати четырех часов назад они всю ночь тащили наполовину накачанного наркотиками руководителя, чтобы попытаться найти ему замену.


“Куда мы направляемся, Тилсон?”


Самое время мне было начать проявлять интерес: не делать этого могло быть опасно.


“Баттерси. Вертолетная площадка”.


“Ты собираешься меня куда-нибудь отвезти?”


“Мы собираемся встретиться с мистером Кродером”. Его тон стал еще мягче, дружелюбнее, и я был предупрежден. “Просто для того, чтобы мы все знали, что происходит, старый конь, скажи мне одну маленькую вещь: ты действительно хочешь этой миссии?”


“Это зависит от того, что задействовано”.


“Я не это имел в виду”, - осторожно сказал он. “Я имею в виду, хочешь ли ты этого в любом случае?”


Я начал просыпаться, потому что водитель поворачивал налево, в парк. “Ты чертовски хорошо знаешь, что я это делаю”.


“Но, конечно, ты знаешь”, - удовлетворенно кивнул он. Его пухлые руки снова задвигались по портфелю. “Эти мерзкие люди пытались размазать вас по Набережной, и вам не терпится узнать, кто они такие, и ткнуть их мерзкие маленькие носы в горчицу, и вы совершенно правы. Теперь вы бы ... “


“Я выбыл из строя на три месяца, и я сыт по горло переподготовкой, а Синклер мертв, и если вы, ублюдки, не сможете найти мне занятие, я потеряю хватку. Скажем так; путь.”


“Теперь это больше похоже на моего старого друга. Так что тебе лучше закончить оформление, пока есть время”. Он достал еще бумаги и пачку денег. “Вы слышали о смерти Цзян Вэньюаня, премьер-министра Китайской Народной Республики, два дня назад. Великобритания направляет государственного секретаря представлять Ее Величество на похоронах, и вы присоединитесь к двум его официальным телохранителям.”


“Это мое прикрытие?”


“Прикрытие и доступ”. Он протянул мне бумаги, и я просмотрел их в полумраке. Детектив-сержант Уильям Чарльз Гейдж из Нового Скотленд-Ярда, прикомандирован к Министерству иностранных дел для выполнения временных заграничных обязанностей. На пачке банкнот была маркировка в 1000 юаней и штамп банка Lloyd's Bank. И теперь мои руки холодели, а в голове появлялась легкость, потому что я был слишком слаб, чтобы осознать, насколько я близок к новой миссии, после трех месяцев подведения итогов, восстановления сил и попыток расслабиться с помощью саун, девушек и долгих бодрящих переходов через Даунс в Брайтоне, в то время как на задворках сознания витала мысль, та же самая, что и у всех нас, в перерывах между миссиями - мысль о том, что, возможно, нам следует убираться отсюда сейчас, пока не стало слишком поздно, пока удача не отвернулась от нас и мы не оказались в трудовом лагере Гулаг, или привязанными с завязанными глазами к столбу в Бейруте, или милостью неведомых богов распростертыми на склоне горы с разорванным парашютом вместо савана, и последний близкий друг вытягивает из нас силы своим костянобелым клювом.


Внезапно, на этот раз, было слишком поздно выбираться: они уже швыряли меня очертя голову в темноту, и я позволял им это делать, потому что, в конце концов, кому, черт возьми, захочется умереть в доме пенсионера с рукой в венах, безвольно лежащей на клетчатом коврике, и порванным билетом для игры в бинго в качестве эпитафии?


Но, Господи, как мне было страшно.


“Я вижу, мы пришли вовремя”, - сказал Тилсон, и мы вышли.


Пятеро мужчин стояли группой под винтами вертолета королевских ВВС, и один из них сделал несколько шагов нам навстречу, и я узнал Кродера.


“Его проинструктировали?” он тихо спросил Тилсона.


Это было типично для этого человека. Он говорил так, как будто меня там не было. Кродер может заставить меня возненавидеть его мгновенно, в тот момент, когда мы вступаем в контакт.


“Нет, сэр”.


“Очищена?”


“Да”.


Кродер повернулся ко мне, стоя сгорбившись в своем темном блейзере, опустив худую голову и подняв глаза, чтобы посмотреть на меня в свете лампы. “Что ты решил?”


“Я хочу эту миссию”.


“Со мной в качестве вашего контроля?”


“Нет”.


Его тонкие губы сжались; или, возможно, мне это показалось; Кродер не из тех людей, которые выдают что-либо, вообще что-либо.


“Ты не можешь получить все сразу”, - сказал он и взглянул на часы. “И я не могу уделить тебе много времени”. Его темные невыразительные глаза снова поднялись, чтобы посмотреть на меня.


Я хотел повернуться и уйти от него; думаю, я попытался. Я почувствовал рядом с собой Тилсона и услышал, как четверо мужчин разговаривают под наклонным ротором машины. Я сказал:


“Дайте мне кого-нибудь другого”.


Я был нужен им для этой миссии, иначе они не вытащили бы меня из больницы с нервным шоком, который все еще не прошел, и наркотиками, затуманивающими мой мозг. Так что все должно было быть на моих условиях.


“Я уже контролирую это дело”, - сказал Кродер, его плотно сжатые губы жевали слова, как крыса. “И я приглашаю вас присоединиться ко мне в качестве руководителя на местах. Я считаю вас наиболее подходящим человеком для этой работы, как и мои советники ”.


“Я не в форме”, - сказал я. Я собирался заставить его спросить.


“Немедленных действий в Пекине не предвидится. И вы можете отдохнуть перед вылетом”.


“Уведомление слишком короткое”. Я собирался заставить его спросить меня напрямую.


“Ты не любишь задержек. Они не соответствуют твоему темпераменту”.


“Но это слишком поспешно. У меня не было брифинга в Лондоне”.


Затем он спросил меня. “Почему ты не хочешь принять меня в качестве своего Контроля?”


“Из-за Москвы”.


Его прикрытые веки на мгновение закрылись, пока он набирался терпения. Я знал, сколько терпения ему приходилось использовать; он занимал чрезвычайно высокое положение в лондонском эшелоне, был контролером, который мог выбирать свои миссии, своих руководителей и своих директоров на местах без какой-либо конкуренции, и любой руководитель работал бы с ним просто ради престижа. Он не привык к отказам.


“Вы хорошо справились, - сказал он, - в Москве”.


“Я нарушил правила”.


Впервые в его тоне прозвучало нетерпение, он сказал: “Вы проявили сострадание к Шренку как к коллеге по руководству, и в результате он чуть не убил вас. Я бы предположил, что ты извлек из этого урок. ” Он снова посмотрел на часы. “ Я бы также предположил, что ты захочешь что-то сделать с людьми, которые уничтожили Синклера прошлой ночью. Это первый раз, когда соперник ворвался прямо на наше поле и нанес смертельный удар - на самом деле, пытался сделать это дважды. Я бы ожидал, что кто-то вашего калибра, скажем так, отреагирует. ” Он слегка наклонил голову. “Однако времени больше не осталось, и я должен принять тот факт, что на вас больше нельзя рассчитывать”.


Этот ублюдок работал над моим самым слабым местом: моим профессиональным тщеславием. Он знал, что если я откажусь от этой миссии, мне потом придется столкнуться с самим собой.


Когда он отвернулся, я спросил: “Кто-нибудь еще прошел проверку?”


“Конечно. Мы отзываем Фокса из Гонконга. Он будет в Пекине завтра к полудню по их времени”.


“Фокс? Ты что, серьезно?”


“К сожалению, он единственный резервный игрок”.


Он, конечно, врал. Фокс выполнил всего пять миссий, и две из них провалил. Но я верил ему, потому что должен был, потому что хотел. Я перепробовал все остальное.


“Кродер”.


“Ну?”


“Кого бы вы мне дали, чтобы направлять меня в полевых условиях?”


“Феррис. Я бы не дал тебе меньше”. Он усложнял задачу.


“Где сейчас Феррис?”


“В Токио, ждут сигнала”.


“Будет ли он руководить Fox?”


Кродер на мгновение замолчал, глядя на меня, ссутулив плечи и не сводя с меня прищуренных глаз; затем внезапно он потерял бдительность, и я услышал отчаяние в его голосе. “Я не думаю, что имело бы значение, кто был режиссером ”Фокса", не так ли?" С большей настойчивостью он сказал: “Это первый раз, когда мы будем действовать в материковом Китае, поддерживая связь с китайцами, и мы надеялись, что сможем рассчитывать на то, что вы приедете и откроете для нас новые горизонты”.


Последняя из моих собственных средств защиты рухнула, как он и предполагал. Он предлагал мне главного контролера, лучшего директора в полевых условиях и целину для прорыва в Бюро. И он показывал мне свое отчаяние. У меня мелькнула ироничная мысль, что продолжать отказываться было бы невежливо.


“Если бы я взялся за это дело, я не смог бы гарантировать, что не нарушу никаких правил, если бы пришлось”.


“Я понимаю это. Я готов рискнуть”.


Казалось, что в голове у меня внезапно прояснилось.


“Хорошо”, - сказал я.


“Вы принимаете задание?”


“Да. С тобой в качестве моего контроля”.


Он быстро повернулся. “Мистер Томс, вы можете трогаться в путь, как только захотите. Тилсон, принеси сумку из машины, ладно?”


“Как насчет инструктажа?” Я спросил его.


Он подошел и встал рядом. “Вы будете проинформированы на месте. На данный момент мы ничего не знаем, кроме того, что Синклер передавал нам какую-то информацию - информацию настолько важную, что он не мог доверить ее связистам или курьеру; и настолько важную, что его пришлось заставить замолчать.”


“Есть ли какая-то конкретная цель на данном этапе?”


Он подошел еще ближе, когда несущий винт вертолета начал ритмично рассекать воздух. “Мы хотим, чтобы вы выяснили, что Синклер пытался нам сказать. Я знаю, что это цель с высоким риском.”


Тилсон торопливо прошла мимо нас, передавая мою сумку лейтенанту авиации, чтобы он убрал ее в грузовой отсек. Девушка разворачивала машину и выводила ее из зоны промывки.


“Как мы полетим?” Я спросил Кродера.


“Отсюда вы отправитесь в Бенсон и сядете на транспорт для личного состава королевских ВВС с остальной делегацией и еще тремя офицерами службы безопасности. Феррис встретит вас в Пекине ”.


“Понятно”.


Он повернулся и подвел меня к группе мужчин, повышая голос, чтобы перекрыть шум несущего винта. “Позвольте мне представить достопочтенного Джорджа Байгрива, государственного секретаря. Эти другие джентльмены - детектив-инспектор Стэнфилд из Нового Скотленд-Ярда, и ... прошу прощения, я...


“Уиггинс, сэр”.


“О да, летный лейтенант Уиггинс, спасибо. Ваш пилот - командир эскадрильи Томс. Джентльмены, это детектив-сержант Гейдж, офицер службы безопасности запаса”.


Мы все кивнули, и Уиггинс помог госсекретарю подняться по металлическим ступенькам. Человек из Ярда последовал за ним на борт и уступил мне место, когда лейтенант авиации протиснулся между нами и захлопнул дверь; в иллюминатор мне показалось, что я увидел, как Тилсон поднял руку - полагаю, на удачу, - а затем пилот дал газ, и последнее, что я увидел в Лондоне, была худая сгорбленная фигура Кродера, который стоял, сдвинув ноги вместе, и его лицо было наклонено, чтобы наблюдать за нами, а нисходящий поток теребил его одежду, когда мы взлетели и повернули на запад через огни Фулхэма и Чизвика.


3 : Похороны


Я уже работал с Феррисом раньше.


Он сидел на лестнице с пистолетом на коленях в гонконгском магазине snake shop, пока я сражался за убийство с наемным убийцей, которого они прислали из Коулуна, чтобы уничтожить меня. Он вытащил меня из Марокко, когда прожектор катера береговой охраны шарил по морю, когда мы лежали ничком на корме рыбацкой лодки, а украшенный драгоценными камнями револьвер Сандры погрузился в волны на дно, где его никто никогда не найдет. Он был со мной, когда рейс 403 авиакомпании Alitalia слишком коротко задел взлетно-посадочную полосу в Бейруте, и мы потеряли двух запасных руководителей, но спасли миссию, потому что документов на борту не было.


И вот теперь он шел со мной от отеля Beijin по улице Ванфуцзин в Пекине, высокий худощавый мужчина с наклонившимся вперед телом и прядями песочного цвета волос, развевающихся на легком ветерке, дующем с рисовых полей на севере.


Темные костюмы, черные галстуки. Кто-то из Бюро упаковал мои вещи вчера вечером, пока Тилсон забирал меня из больницы в фургоне химчистки; другая одежда, которую они положили, была намного легче: июльская температура здесь была уже восемьдесят градусов, а было только десять утра.


Мои ребра все еще болели, но я отоспался после длительного перелета, и моя голова была достаточно ясной, чтобы предупредить меня, что Лондон, должно быть, был в отчаянии, раз отправил меня на поле без предупреждения и домашнего инструктажа.


“Они, должно быть, были в отчаянии”, - сказал я.


Феррис обратил на меня свои глаза медового цвета, мгновение наблюдая за мной из-за очков. “Я бы не стал возражать”.


“Отчаянно хочешь переправить меня в Пекин или из Лондона?”


“Там ты был мишенью”.


“Здесь я стану мишенью, как только они возьмут мой след”.


Мы повернули налево, к огромной многолюдной площади, протиснувшись мимо группы школьников в форме, несущих белые букеты в знак траура. Улица была перегорожена канатами, и все движение остановилось.


“Вы не оставили следов”, - сказал мне Феррис. “Вы прибыли сюда под охраной королевских ВВС”. Он заметил таракана на краю тротуара и слегка сдвинулся влево, и я услышал слабый треск под его черным начищенным ботинком.


“О, ради Бога”, - сказал я.


“Еще одна маленькая душа, спасенная для Иисуса”. Он издал тихий сухой смешок, который я так хорошо помнила, звук змеи, сбрасывающей кожу. “Дело в том, что Лондон считает, что Синклер хотел сообщить нам что-то довольно важное, и они не хотят, чтобы все остыло. Логично для Лондона ”.


Эскадрилья военных самолетов пролетела над головой, отдавая честь погибшему премьер-министру. Когда стало тише, я спросил Ферриса: “Кто был основным источником Синклера, мы знаем?”


“Человек по имени Джейсон”.


“Один из наших?”


“Спящий, да, базируется в Сеуле”.


“Он сейчас там?”


“Нет. Он прилетел в Пекин прошлой ночью”.


“Встретиться с нами?”


“Совершенно верно. Ему сказали встретить вас, когда вы приземлились”.


“Почему он этого не сделал?”


“Я скорее думаю, ” сказал он, - что они добрались до него первыми”.


Я замедлил ход, и он подождал, пока я снова поравняюсь с ним. “Просвети меня, ладно?” Он разрешил мне задавать вопросы в соответствии с обычной процедурой. Директор на местах сообщает руководителю только то, что ему конкретно нужно знать, но отвечает на большинство вопросов; идея состоит в том, чтобы избавить голову руководителя от несущественных данных и данных, которые могут быть опасными.


“Джейсон зарегистрировался в нашем отеле вчера вечером вскоре после десяти часов”, - сказал мне Феррис. “Мы назначили безопасное рандеву на тридцать минут позже, чтобы он мог рассказать мне, какого рода информацию нес Синклер и, надеюсь, где он ее нашел”. Он пальцами зачесал назад свои светлые тонкие волосы. “Значит, на самом деле это не наш день, не так ли?”


Я не ответил. Информация о Синклере была моей целью в миссии, и после двух часов работы в полевых условиях мне сказали, что единственный контакт потерян. Через мгновение я спросил:


“Ты думаешь, Джейсон мертв?”


“Я бы так подумал, да”.


“Они работают так быстро”.


Он кивнул. “Эти люди другие”.


“Кто они, Феррис?”


“Я не думаю, что они политические, и я не думаю, что они из разведки. Но я думаю, что они могут быть платным политическим инструментом - наемной группой - с доступом к источникам разведданных. Они кажутся слишком эффективными для правительственного агентства; им не нужно ждать приказов, прежде чем они начнут действовать. Как вы сказали, они действуют очень быстро. ”


“Здесь и в Лондоне”.


“Именно так”.


Мы прошли мимо худого оборванного мальчика, стоявшего на коленях на газете, опустив голову в молитве. Многие люди, стоявшие у подножия зданий, были в такой же позе, у всех на руках были черные повязки. Огромный военный оркестр проталкивался сквозь толпу в конце площади, а полиция пыталась им помочь.


“Нам противостоит группа диких котов?” Я спросил Ферриса.


“Вы имеете в виду террористов?”


“Полагаю, да”. Больше всего меня беспокоило то, что соперник уже наносил по нам удары, не оставляя следов.


“Я не думаю, что они в точности террористы. Они не пытаются никого терроризировать. До сих пор их действия были сосредоточены на информации о Синклере: они убили его, чтобы заставить замолчать; они пытались убить вас, потому что поняли, что вы были связаны с ним; и они добрались до Джейсона, потому что он тоже был связным. Возможно, они должны что-то защищать, не считая затрат. Какой-то... ” он неопределенно махнул рукой, “ какой-то проект.


“Большая цель”.


“Безусловно, в международном масштабе. В противном случае Кродер не стал бы контролировать ситуацию ”.


Пробираться сквозь толпу становилось все труднее; в отеле мне сказали, что на площади Тяньаньмэнь соберется примерно полмиллиона человек.


“Как долго, ” спросил я Ферриса, “ вы и этот человек Джейсон были вместе в отеле?”


Через мгновение он сказал: “Меня зовут Феррис. Помнишь меня?” Он решил обратить это в шутку, но я услышал раздражение в его тоне.


“Извините”, - сказал я.


“Не упоминай об этом”.


Он был моим руководителем на местах и отвечал за мою безопасность, и в ближайшие несколько дней или недель он собирался руководить мной в ходе миссии и попытаться вытащить меня живым, и сейчас он говорил мне, что не был настолько беспечен, чтобы публично связаться с Джейсоном, который был известным источником информации, которая привела к смерти Синклера и чуть не к моей.


Военный оркестр собрался напротив Дворца-музея и заиграл “Восток красен", гимн коммунистической партии Китая.


Феррис старался перекричать шум. “Я договорился о встрече с Джейсоном по телефону, когда он приземлился в аэропорту. Я никогда не встречался ни с Синклером, ни с Джейсоном, так что на данный момент я чист, как и вы; но мы всего на шаг опережаем события, и я хочу встретиться в обстановке строгой секретности и использовать контакты; на похороны приехало довольно много выходцев с Запада, но через несколько дней мы будем выделяться в толпе ”. Он посмотрел на часы. “У вас есть пять минут, чтобы присоединиться к своей группе, прежде чем кортеж въедет на площадь с другого конца. Поднимитесь на помост под портретом Цзян Вэньюаня и делайте все, что вам скажет сотрудник службы безопасности, - и не забывайте, что вы будете под пристальным вниманием. ”


Военный оркестр заиграл “Интернационал", и в толпе, заполнившей дальний конец площади, началось движение.


“Я буду стоять позади официальных скорбящих, ” сказал мне Феррис, “ и я снова встречусь с вами после церемонии. Если по какой-либо причине мы расстанемся и я тебе понадоблюсь, позвони в посольство и попроси Макфаддена, второго атташе по культуре; он постоянный сотрудник Бюро и разбирается в речевом коде, поэтому я хочу, чтобы ты им воспользовался. Вопросы?”


“Да. Когда английский контингент вылетает обратно?”


“Примерно сегодня днем, как только государственный секретарь выразит свои соболезнования вице-премьеру и его партии. Затем мы изменим вашу обложку и документы”.


“Понятно”.


Я оставил его и протолкался к огороженной канатом площадке под огромным портретом покойного премьера и показал свои удостоверения офицеру специальной полицейской охраны; он почти небрежно пропустил меня, и я вспомнил, что это Пекин, а не Москва.


“Доброе утро, Гейдж”.


Детектив-инспектор Стэнфилд сделал пару шагов ко мне и снова полуобернулся, чтобы посмотреть на государственного секретаря. “Я понимаю, вам нужны инструкции”.


“Обычная процедура”. Все, что этому человеку сказали, это то, что я из Секретной службы и работаю здесь как один из его команды.


“Мы не ожидаем никаких неприятностей”, - тихо сказал он. “Главное - не спускать глаз с тела. Здесь нет давки, и всем в этом вольере пришлось предъявить свои документы, так что с ним все будет в порядке. Если у кого-то возникнут какие-либо идеи насчет того, чтобы выстроиться в очередь для удара по воротам, АНФУ заметит его в толпе - их триста только на этом конце площади. Главное - расслабиться и, как я уже сказал, следить за своим телом.”


“Вполне справедливо”.


Солнце поднялось над крышей огромного Дворца-музея, и прямой жар был удушающим; ветерок с рисовых полей перекрывался зданиями. Государственный секретарь тихо разговаривал с Клодье и Вейдтом, французскими и немецкими делегатами: Я узнал дюжину присутствующих здесь людей по их фотографиям для прессы.


“Три короля”, - Стэнфилд говорил уголком рта, - “двадцатьдевять президентов и глав государств, двадцать один премьер-министр и всякая мелочь. Неплохой результат для человека, который пробыл на своем посту всего десять месяцев.”


Я заметил Уолтера Миллса, вице-президента США, в окружении десяти членов его делегации и такого же количества сотрудников службы безопасности, расположенных по краю помоста.


Толпы на восточной стороне площади теперь перешептывались, звук их голосов был заглушен зданиями; я дважды посмотрел в ту сторону и увидел приближающийся кортеж с задрапированной похоронной каретой, запряженной выкрашенным в белый цвет джипом.


“Внимание на тело”, - пробормотал Стэнфилд, и я повернул голову, чтобы посмотреть на Байгрива. По другую сторону от него было довольно много европейцев, но я ничего не мог разглядеть от Ферриса.


В десять пятнадцать кортеж достиг этого конца площади, и Стэнфилд провел меня вдоль помоста, когда первые официальные скорбящие взяли свои венки у сопровождающих и начали возлагать их к гробу, причем вдова премьер-министра и двое сыновей были первыми, кто сошел с помоста. Военный оркестр уже перестал играть, и на площади воцарилась тишина. За английскими делегатами я мог видеть сотни школьников, опускающихся на колени вдоль тротуара, огороженного веревками, одна из них уронила свой белый букет цветов и поползла за ним между двумя полицейскими охранниками; откуда-то ближе я слышал женские рыдания и задавался вопросом, почему. Это был не Мао, Отец революции, а человек без харизмы и менее года у власти; возможно, они всегда плакали на похоронах, потому что цветы были такими красивыми, или потому что, в отличие от мужчин, их сердца могли быть тронуты мыслью о том, что, кто бы это ни был, перед ними был мертвый человек.


Делегатам Коммунистической партии и военным потребовалось двадцать минут, чтобы возложить венки и трижды поклониться гробу. Первыми иностранными делегатами были албанцы, чьи антиревизионистские убеждения были близки идеям Мао; за ними последовали северокорейцы, вьетнамцы и камбоджийцы, следующими на очереди были японцы.


Плач женщин начинал угнетать меня; я надеялся, что кто-нибудь в Лондоне будет оплакивать Синклера.


Голуби взлетали с парапетов вдоль фасада музея, их крылья были черными от яркого солнца, пока они не развернулись и не поймали свет; флаги на крышах были приспущены, некоторые из них развевались на ветру; здесь, внизу, воздух был неподвижным и душным, когда американский вице-президент вышел вперед и возложил венок из белых тигровых лилий к катафалку, ведя остальных делегатов ровным шагом.


Британский контингент последовал за мной, и когда детектив-инспектор Стэнсфилд подошел к краю помоста, я последовал за ним и оказался достаточно близко, чтобы прочитать имя на венке из белых роз, который Байгрив взял у служащего, - Элизабет Р.


Делегаты выстроились короткой шеренгой вдоль борта катафалка, наблюдая, как их лидер осторожно возлагает на него венок; затем внезапно небо наполнилось цветами, и окровавленное тело госсекретаря было отброшено ко мне взрывной волной, когда взорвался гроб.


4 : Покушение


“Тогда, ради Бога, - сказал посол, “ соедините его со мной по другой линии”.


Девушка в зеленом снова прошла мимо с папкой бумаг, зацепившись носком туфли из кожи ящерицы за потертый шелковый коврик, но спасла себя, уронив обрывок бумаги, подобрала его и прошла в комнату посла. Они оставили дверь открытой: не было смысла закрывать ее, когда все эти люди хотели его видеть.


“Тогда скажи ему, чтобы он перезвонил мне”.


Он уронил телефон, зазвонил другой, и он поднял трубку. “Меткалф слушает”.


Начальник полиции снова вышел из главного входа, невысокий мужчина, спешащий, с офицером, пытающимся догнать его.


“Тогда скажите ему, чтобы он придержал самолет”. Посол бросил трубку и поднял глаза. “Кто вы? О, да, входите”.


Другой репортер попытался пройти через главный вход, и я увидел, как китайский охранник отталкивает его с удивительной силой для такого маленького человека. Два человека из Информационного агентства Синьхуа все еще разговаривали с девушкой в комнате слева от нас, но ничего не добились: она говорила на быстром кантонском диалекте с большим акцентом.


За высокими окнами, выходящими на улицу Куанг Хуа Лу, опускалась ночь, и не было слышно шума уличного движения. Нам сказали, что Министерство внутренних дел приказало ввести комендантский час по всему городу, начиная с десяти часов; это было несколько минут назад. Вдоль дорог, ведущих из Пекина, были установлены контрольно-пропускные пункты, а на железнодорожных станциях и в аэропорту образовались длинные очереди, поскольку пассажиров подвергали экстренному досмотру. Полдюжины политических агитаторов высокого ранга были арестованы, но их имена не были обнародованы.


Я встал и снова начал расхаживать по комнате, чувствуя дуновение медленно работающих потолочных вентиляторов. Феррис был раздражающе спокоен, непринужденно сидя в плетеном кресле, закинув одну руку за спинку и скрестив ноги, одна ступня болталась. Но для этого он и был нужен: сохранять спокойствие, сохранять рассудок, пока я продолжаю кипятиться. “Это не миссия, - сказал я ему, когда мы вошли в посольство, - это просто беспорядок, в который они здесь вляпались, и Кродер бросил меня посмотреть, что произойдет”.


Я также волновался, потому что мое лицо уже появилось в двух вечерних газетах, и я знал, что завтра в это время меня будут освещать во всем мире как человека, стоявшего за спиной британского госсекретаря за мгновение до его смерти. Если это была идея Кродера об эффективном прикрытии для руководителя, прибывающего на место, я не думал, что это так уж смешно, потому что это могло стоить мне жизни. Официально Бюро не существует, и мы действуем в строжайшем секрете, но после определенного количества миссий мы становимся известными среди оппозиционных сетей и разведывательных служб - известными, узнаваемыми и уязвимыми.


Я приехал сюда под охраной королевских ВВС, и оппозиция даже не знала, что я покинул Лондон, но все, что им теперь нужно было сделать, это взять газету, и когда я проходил через эти двери, спускался по ступенькам и выходил на улицу, я мог попасть прямо в прицел.


“Вам лучше позвать этих парней сюда”, - я слышал, как посол говорил кому-то. “И Макфаддена тоже”.


Он стоял в нескольких футах от меня, когда это произошло, хотя я мало что мог вспомнить об этом в каком-либо порядке: это было похоже на движущуюся сюрреалистическую картину со звуковыми эффектами - тяжелый, грубый звук взрыва, а затем внезапная буря белых цветов, заполнившая небо, когда пришла ударная волна, и фигуру госсекретаря в черном костюме швырнуло на меня, в то время как цветы медленно оседали, и небо снова заполнилось, когда сотни голубей в испуге слетелись со зданий, и женщины начали кричать. На мгновение воцарилась странная тишина, затем полиция начала приближаться, а перед ними мчались фотокорреспонденты и вели бешеную съемку. Затем внезапно прямо у меня за спиной раздался голос Ферриса: “Давай, мы выходим”.


В отеле мне сказали, что госсекретарь скончался в машине скорой помощи; я поехал прямо туда, весь в крови от его ран, чтобы переодеться и умыться.


“ОН хотел бы вас видеть”, - говорила девушка в зеленом, и Феррис встал с плетеного кресла, когда Макфадден присоединился к нам из коридора, плотный мужчина, веснушчатый, рыжеволосый, с замкнутым лицом: Феррис представил нас в комнате связи, когда мы пришли сюда этим вечером.


“Садитесь, джентльмены, ” сказал нам Меткалф, - и кто-нибудь, пожалуйста, закройте дверь”.


Зал был переполнен, и начальник полиции настоял на том, чтобы встать, потому что не хватало стульев. Переводчик посольства, молодая девушка-евразийка, начала переводить для него без каких-либо предварительных замечаний.


“Полицейская охрана этого здания была существенно усилена по указанию министра внутренних дел, и я надеюсь, что это не причинит вам неудобств; это делается для вашей личной безопасности”. Когда девушка замолчала, он слегка поклонился. “Расследование на месте бальзамирования все еще продолжается, и все те, кто был вовлечен в изготовление гроба, обеспечение безопасности здания и подготовку к захоронению останков покойного премьера Цзян Вэньюаня, попали под наше самое пристальное внимание”. Еще один лук. Он стоял лицом к послу, прямо перед его столом, и ни на кого больше не смотрел. “Выводы пяти врачей, которые осматривали покойного госсекретаря Великобритании, заключаются в том, что давление воздуха и обломков от взрыва разрушило сердце и легкие, в то же время давление проникло в полости лица и раздуло носовые пазухи, повредив лобные доли мозга. Что касается ... “


Он замолчал, когда зазвонил один из телефонов, и девушка в зеленом протянула руку и сняла трубку.


“Никаких звонков, Джанет”.


Начальник полиции пунктуально подождал, пока она снова сядет. “Что касается самого взрывного устройства, то наши квалифицированные эксперты, являющиеся членами Международной ассоциации взрывотехников и исследователей, собрали материалы с места происшествия и использовали электромагниты, чтобы исследовать обломки по всей территории. Был проведен анализ и реконструирована значительная часть устройства; мы уже знаем, что оно было японского производства, но не считаем это обязательно важным, поскольку терроризм является международным, как и его оружие. Мы также знаем, что устройство было приведено в действие дистанционно, с помощью радиолуча.”


Посол на дюйм приподнял голову.


“Они абсолютно уверены в этом?”


Феррис не двигался.


“Да, ваше превосходительство”.


Меткалф наклонился вперед. Он был загорелым и атлетически сложенным, но ему, должно быть, было около шестидесяти; это могло быть его последнее турне, и оно было не очень приятным, если не считать физического потрясения, которое он получил там, на площади Тяньаньмэнь; он немного пострадал от взрыва, и его левый глаз все еще был красным от разлетевшихся обломков.


“Вы хотите сказать, ” осторожно спросил он, “ что время взрыва также контролировалось?”


“Мы не можем этого утверждать. Мы можем сказать, что время взрыва было технически возможно”. Когда девушка закончила перевод, он хотел что-то добавить, но посол вмешался.


“Вы хотите сказать, ” спросил он с еще большей осторожностью, “ что если бы эти ... если бы преступники хотели взорвать устройство в точное и заранее спланированное время, они могли бы это сделать. Это верно?”


“Да, это верно”.


Феррис спокойно смотрел на стену, где висели пожелтевшие фотографии принцессы Анны, прыгающей верхом на чистокровном скакуне, и Чарльза, бьющего по мячу. Мы были совершенно уверены в одной вещи и говорили об этом сегодня днем: это не был террористический акт, публичное и драматическое шоу, призванное привлечь внимание всего мира; это был акт убийства, и в тот момент, когда госсекретарь наклонилась поближе к гробу, чтобы возложить венок, в толпе или на крыше был кто-то с биноклем и передатчиком.


Мы также подозревали кое-что еще, но не хотели говорить об этом. Это была информация, которую Синклер привез в Лондон: что госсекретарь был обречен на смерть. Если бы Синклер мог заговорить, мы могли бы предотвратить это.


Джейсон тоже мог знать и, возможно, предупредил Ферриса, когда прилетел прошлой ночью, до того, как противник добрался до него. Но почему ни один из них не послал сигнал?


“Спасибо”, - сказал посол начальнику полиции. “Я хотел убедиться в фактах и в последствиях”.


“О последствиях мы должны догадаться позже, когда у нас будут все факты. Я позволю себе честь представить дополнительные отчеты по мере продолжения расследования ”. Он подождал, пока переводчица закончит говорить своим мягким музыкальным тоном, затем выпрямился. “Я хочу повторить, Ваше превосходительство, что вместе с другими городскими и правительственными ведомствами Столичное полицейское управление Пекина потрясено и опечалено трагедией, постигшей вашего выдающегося соотечественника, и направит всю свою энергию на привлечение виновных к ответственности”.


Привезли пару соломенных матрасов и послали служащего в отель "Пекин" за нашими туалетными принадлежностями: последний сигнал из Лондона предписывал нам с Феррисом оставаться в посольстве до дальнейших распоряжений. Макфадден купил будильник и маленький транзисторный радиоприемник, чтобы мы чувствовали себя как дома, что было очень вежливо с его стороны.


Повар посольства приготовил ужин на скорую руку, и Макфадден пришел разделить его с нами в одном из офисов, немного поговорив, но не о бомбардировках; он скучал по Англии и хотел узнать, работает ли еще Мышеловка и можно ли сейчас купить корм для верблюдов в Harrods. Была почти полночь, когда пришел Коньерс, и мы перешли в главную приемную, потому что она была больше.


Коньерс был американским агентом по борьбе с терроризмом, но мы не знали его официального происхождения, и он ничего не объяснил. Он был тихим и медлительным человеком с обветренным лицом, ярко-голубыми глазами и искусственной рукой, затянутой в черную кожаную перчатку.


“Как дела у других ребят?” ни к кому конкретно не обращаясь, он закурил сигарету, щелчком отправив спичку в горшок с полузасохшим папоротником рядом с тем местом, где сидел Феррис.


“Ничего серьезного”, - сказал Феррис.


Детектив-инспектор Стэнфилд поехал на машине скорой помощи с госсекретарем, но час назад был выписан из больницы с незначительными травмами; он пострадал от взрыва больше, чем я, потому что Байгрив прикрывал его. Трех других сотрудников службы безопасности никто не тронул.


“Я в Пекине, - сказал Коньерс, бросив взгляд через две двери, - потому что мы кое-что узнали, но это не имело никакого отношения к британской команде. Ваш посол здесь спросил меня, есть ли у меня какие-либо идеи относительно мотива, замешанного в этом деле. Честно говоря, нет. Честно говоря, я озадачен. У китайцев нет мотивов для противостояния Западу в то время, когда они стремятся к расширению торговли и более тесным военным связям. От вашего внимания не ускользнуло, что я говорю так, как будто государственный секретарь Великобритании был убит. Я верю, что так оно и было. Я полагаю, что бомба предназначалась для него, и ни для кого другого. Некоторые люди говорят, что это был террористический акт, рассчитанный просто на то, чтобы вытащить мертвое тело из ящика перед захваченной аудиторией с мгновенным воспроизведением в СМИ по всему миру благодаря любезности присутствующих международных журналистов, в знак протеста против действующей политической конституции Китайской Народной Республики. Это чушь собачья. В этом месте нет никакой преобладающей политической конституции, просто потому, что у них не было времени навести порядок в беспорядке, который Мао оставил на пороге ”.


Он затянулся сигаретой. “Это, джентльмены, не аэропорт Лодд и не Олимпийские игры в Мюнхене. Никто не взял на себя ответственность, хотя НОАК и полсотни других террористических организаций испытывали бы сильное искушение сделать именно это, просто потому, что это было голливудское зрелище, и если бы там было какое-то послание для кого-либо, оно принесло бы Western Union "Оскар". Единственное сообщение, которое я вижу, это то, что кто-то хотел смерти британского госсекретаря. Вы, ребята, знаете об этом намного больше меня, но я вам глубоко сочувствую; это паршивый путь ”.


“Вы думаете, это было политическое убийство?” - Спросил его Феррис.


“Я думаю, это было политическое убийство”. Он стряхнул пепел с сигареты, и я заметил, что его здоровая рука никогда не бывает совершенно спокойной. Он наблюдал за Феррисом своими ярко-голубыми глазами.


“Тебе не кажется, что это странный способ ведения дел?”


“Конечно. Но чертовски эффективно. Послушайте, они сделали это таким образом не ради забавы. Это эксперты. Технически это потребовало большой проработки, и я знаю, о чем говорю.” Он быстро взглянул вниз. “В последний раз мою левую руку видели летящей на высоте пятисот футов в юго-западном направлении, и хотя это была ошибка с моей стороны, я возился с этими игрушками в течение десяти лет, и у меня не было даже сломанного ногтя. Они решили, что это самый эффективный способ работы, вот и все. Помните, как баскские активисты уволили адмирала Луиса Карреро Бланко, президента Испании? Они прорыли туннель длиной тридцать футов под улицей в Мадриде, по которой он обычно проходил каждый день по пути на утреннюю мессу, затем заложили сто семьдесят пять фунтов динамита и взорвали его с расстояния ста ярдов с помощью дистанционного управления. Автомобиль президента подняли на высоту пяти этажей, и его не находили в течение нескольких часов, потому что никому не пришло в голову искать его на дальней стороне церкви Сан-Франциско-де-Борха, где он приземлился. Странно? Уверен. Но эффективен? Уверен. ”


Феррис встал и начал расхаживать по комнате, а Коньерс наблюдал за ним и ждал, не захочет ли он что-нибудь сказать, но он этого не сделал. Он был просто беспокойным, и это не пошло моим нервам на пользу, потому что Феррис, расхаживающий взад-вперед, был похож на любого другого, орущего во все горло.


“Мы также должны учитывать это”, - продолжил Коньерс. “Может показаться, что было бы проще взять телескопическую винтовку и сделать это таким образом, но с толпой примерно в полмиллиона человек и службами безопасности пятидесяти трех стран плюс пекинский контингент, можете ли вы представить, как это могло сработать? Они должны были поместить орудие убийства прямо в центр области поражения, где оно могло гарантированно выполнить свою работу, а затем им просто нужно было дождаться, пока цель сама приблизится к орудию - что, опять же, было гарантировано. Как они могли промахнуться? Они этого не сделали. А человек, который нажал на кнопку, просто продолжал стоять там. Так что давайте забудем о ‘странном’ ракурсе, джентльмены. У нас болят зубы, когда мы так говорим, но это была история успеха ”.


После, как показалось, долгого времени Феррис перестал ходить взад-вперед и спросил: “Кто-нибудь чувствует сквозняк?”


“Что?” Макфадден оторвал подбородок от ладоней. Он увидел, что Феррис смотрит на два больших вентилятора над головой. “О”, - сказал он и подошел к зубчатому латунному выключателю на стене, и вентиляторы начали замедлять работу.


“Вы исключаете китайцев?” Теперь Феррис смотрел на Коньерса.


Коньерс закурил еще одну сигарету, снял табачную крошку с нижней губы и сказал: “Китайцы - это не нация роботов в униформе. Я бы сказал, что никто из китайцев, находящихся у нынешней власти, не хотел бы, чтобы такое произошло, особенно в то время, когда, как я уже сказал, они с нетерпением ожидают увеличения торговли с Западом, поддерживают американское присутствие в Тихом океане и принимают - как они это сделали всего месяц назад - делегацию Министерства обороны США по материально-техническому обеспечению на своей территории здесь, для встреч с начальником штаба вооруженных сил Китая. Я бы сказал, что эти люди не хотели бы, чтобы подобное произошло с каким-либо представителем западного правительства, и уж точно не с представителем Великобритании или Соединенных Штатов, с их тесными историческими и военными связями ”.


Большие потолочные вентиляторы остановились, и умирающая муха спиралями слетела с одного из пыльных корпусов двигателя, приземлилась на потертую кожаную промокашку секретера и бешено жужжала, пока Феррис не подошел к нему, не ткнул пальцем вниз, не вытер его кончик о промокашку, не вернулся и не сказал::


“Тогда кто?”


Коньерс выпустил дым. “Кто? Святая корова. Вы указываете на разбитое окно, оглядываетесь на игровую площадку, полную детей, и спрашиваете "кто"? Террористические организации - это не изолированные подразделения. Их вдохновляют, направляют или мотивируют коммунисты, и все дороги ведут прочь от Москвы. Все они поддерживают связь друг с другом; они помогают друг другу; они одалживают друг другу звонкую монету, оружие и поддельные документы. Приказ об этом перевороте мог исходить из любой точки земли. Но в конечном итоге, как я уже сказал, я, честно говоря, в любом случае не рассматриваю это как террористический акт ”.


“Терроризм преступный или политический?” Феррис спросил его. “Это преступное воплощение политических идеалов”. “Убийство Байгрива было политическим?”


“Хорошо, я понимаю, о чем вы говорите, но тот факт, что белые медведи - это животные, причем белые, не означает, что все животные белые. Я собираюсь поставить это на кон. Я собираюсь сказать, что тот, кто убил британского госсекретаря, был политиком, но не террористом.”


“Или кто-то, ” сказал Феррис, “ кому заплатили за это?”


“Или кто-то, кому, конечно, заплатила политическая группа, которая не является террористической, поскольку террористические группы сами творят свою грязную работу, не платя другим людям за то, чтобы они делали это за них”.


Я спросил: “Наемный убийца?”


Коньерс устремил на меня свой ярко-голубой взгляд. “Или группа захвата. Это должно было быть работой более чем одного оператора ”.


“Чтобы нас не беспокоили вопросы национальности”.


“Верно. Нет, если за эту работу платили. Мафия будет работать на сионистов Армии Церкви, пока есть хорошие деньги”.


Феррис наблюдал за мной, возможно, думая, что у меня есть кто-то на примете. Я не имел. Через двадцать четыре часа после начала миссии мы все еще были в эпицентре событий, когда главная цель оппозиции уже была достигнута - главная цель, если это была только смерть Грива. Синклер мог бы рассказать нам; Джейсон мог бы рассказать нам; но без информации, которую они взяли с собой, мы не могли сделать ни шагу. Если убийство Байгрива было тем, ради предотвращения чего нас отправили в Пекин, мы могли бы с таким же успехом отправиться домой.


За исключением Лондона. Лондон бы уже вызвал нас.


“У меня ничего на уме нет”, - уклончиво сказал я Феррису. “Совсем ничего”.


Все, о чем я мог думать, это о том, как ударная волна раскинула руки этого человека крест-накрест, когда его тело швырнуло на меня на площади Тяньаньмэнь этим утром, сбив с ног, в то время как цветы затуманили небо. Что бы Синклер вложил в свой сигнал? Что бы сказал нам Джейсон?


Не позволяйте государственному секретарю возложить венок. Скажите ему, чтобы он изобразил внезапный поворот, и попросите сопровождающего китайца сделать это за него. Затем быстро верните его в транспорт королевских ВВС.


Нет. Они не могли знать, иначе послали бы кодированный сигнал. Тогда что они знали?


“Дело в том, ” сказал Коньерс, “ что китайцы работают над этим. Они принимающая страна, и это их ответственность. И они умны. Они также чертовски мучаются совестью из-за этого, хотя, по моему мнению, они не принимали в этом никакого участия. Они хотят поймать того сукина сына, который нажал на кнопку, чтобы доказать всему миру, что они не делали этого сами. Посмотрите, что они могут потерять, если не смогут: миллиарды юаней в международной торговле; оборудование для атомной энергетики с Запада; японская и американская поддержка против Советов. Кто хочет поддержать страну, которая не может даже организовать похороны без крупного международного инцидента?” Он бросил еще пепла в горшок с папоротником. “Так что, может быть, нам стоит подождать еще несколько дней и посмотреть, что смогут придумать эти ребята. Может быть, мы ... “


Затем вошел один из служащих посольства и сказал, что мужчина по имени Джейсон, о пропаже которого мистер Феррис сообщил прошлой ночью, был обнаружен полицией с тяжелыми травмами головы в грузовом автомобиле на Пекинском вокзале и доставлен в больницу, где его пытались спасти.


5 : Смертельная ловушка


Я мало что знал о Джейсоне.


В том кровавом мавзолее в Лондоне, где Бюро закапывает в землю своих сотрудников на местах, нам не рекомендуется знать друг о друге ничего, кроме того, что всякий раз, когда наши пути пересекаются, это может быть в последний раз. Мы не возражаем против этого. Мы не хотим заводить друзей, потому что при выполнении любого задания нам, возможно, придется оставить кого-то без шансов, или раскрыть его прикрытие, потому что они послали нас первыми, а у нас в голове больше информации, чем у него, и только один из нас может выбраться, или просто бросить его собакам, потому что для этого он здесь и нужен - чтобы стать приманкой, козлом отпущения, заступиться за нас на показательном процессе с пожизненным заключением в трудовых лагерях, в то время как мы благополучно возвращаемся в Лондон, потягиваем пиво и думаем, Господи, это могло бы быть был мной.


Мы работаем в месте, где друзья опасны; но мы собираем сплетни там, в подвале, в перерывах между заданиями, сгорбившись за пластиковыми столиками в кафе, заляпанными чаем, и всегда поднимаем глаза, когда кто-то входит, кто-то, кого мы не обязательно ожидали увидеть здесь снова; и я знаю, что Джейсон засунул подводную мину под корму рыболовецкой лодки из Ленинграда, на борту которой было столько электронного оборудования для наблюдения, что не хватило места для рыбы.; затем были некоторые неприятности из-за девушки в Рио-де-Жанейро, когда он пытался подслушать в борделе и поймать какого-то больного оспой генералиссимуса, полного военных секретов, со спущенными штанами; и именно Джейсон провалился сквозь стеклянную крышу зимнего сада восточногерманского консульства в Будапеште и на следующий день прошел три проверки безопасности по пути к австрийской границе с документами цели, потому что его лицо было замотано бинтами, а фотография в паспорте была не лучше, чем у кого-либо другого.


Теперь я смотрел вниз на закрытые глаза на мертвенном лице человека в постели, ожидая, когда он придет в сознание, и пытаясь не обращать внимания на электрокардиограф на стене, где зеленые точки света прыгали все ниже в течение последних двух часов, теряя свой ритм.


“Признаки нехорошие, - сказал француз, - но вы знаете, что они говорят: пока есть жизнь, есть надежда”.


Феррис попробовал снова. “Есть ли какой-нибудь шанс, что он поговорит с нами, даже несмотря на ухудшение состояния?”


Доктор Рестье пожал плечами. “Нет ничего невозможного”. В этот час он был единственным из медицинского персонала, кто говорил на европейском языке, и Феррис попросил его помочь нам. “Травма довольно серьезная, вы должны понимать, и субатципитальная область черепа сложная. В настоящее время в нашем распоряжении нет электроэнцефалографа, поэтому трудно сказать, что происходит. Мозг этого пациента может умирать, и мы не узнаем. Человеческий мозг умирает постепенно, от ствола до более глубоких отделов, и это может происходить уже сейчас. Показатели газов в крови демонстрируют признаки стабильности, но это не слишком много говорит нам о его шансах. Мы должны подождать. ” Он вернул карту и отвернулся, но Феррис остановил его.


“Можно ли что-нибудь сделать, чтобы стимулировать его?”


“Стимулировать?”


“Можете ли вы привести его в сознание, хотя бы временно?”


Рестье выглядел озадаченным. “Ты имеешь в виду наркотики?”


“Наркотики, электрошок, все, что может сработать”.


“Не без вреда для пациента”.


“Но это можно было бы сделать?”


В тусклом свете отделения интенсивной терапии глаза доктора слегка расширились. “Вопрос чисто академический. Мы не готовы причинить вред пациенту, что бы ни было связано с этим”.


“Я обсудил это с начальником полиции”, - спокойно сказал ему Феррис. “Этот человек мог бы помочь нам узнать довольно много об убийстве британского госсекретаря, если бы смог поговорить с нами хотя бы несколько минут. Он мог бы помочь нам спасать жизни в будущем. Для нас чрезвычайно важно получить любую информацию, которой располагает этот человек, и если вы вообще в состоянии что-либо сделать, я прошу вас рассмотреть это. Принимающая страна несет ответственность за благополучие прибывающих делегатов, и мы стремимся к сотрудничеству; мои приказы исходят непосредственно из Лондона ”.


Рестье некоторое время продолжал наблюдать за ним, прежде чем заговорить. “И я несу ответственность за благополучие моих пациентов, и мои приказы исходят непосредственно от Гиппократа”.


Когда он ушел, я посмотрел на Ферриса. - Ты был в “сигналах”?


“Да”.


“Лондон в полном отчаянии”.


Он на мгновение уставился на белое лицо Джейсона. “Нам передали это письмо довольно поздно, поэтому нам приходится наверстывать упущенное. Причин для беспокойства нет”.


Он ушел от меня через пять минут, его подошвы из гофрированного материала издавали слабый чмокающий звук по линолеуму. Я сидел на металлическом стуле с облупленной краской, наблюдая за медленным стеканием капель по внутривенному катетеру и световыми узорами, прыгающими по экрану. Сейчас было три тридцать утра, и в здании было тихо. В отделении дежурили две медсестры, и одна из них заходила сюда каждые несколько минут, проверяла капельницу, измеряла температуру Джейсона и отмечала ее в карте.


В течение тех двух часов, что я был здесь, Феррис время от времени спускался к телефону в главном холле, возвращался и ничего мне не говорил. Возможно, рассказывать было нечего: он, очевидно, связывался с Лондоном через посольство, докладывал о состоянии Джейсона и просил приказов; но если Джейсон не сможет нам что-то сказать, никаких приказов не будет: мы не могли пошевелиться. И я знал вот что: если Кродер так отчаянно нуждался в информации, что был готов рискнуть жизнью Джейсона, убийство на площади Тяньаньмэнь не было концом событий. Какую бы операцию ни затеяла оппозиция, смерть Байгрива не была целью; это могло быть не более чем первым шагом. Их операция все еще продолжалась, и мы ничего не могли поделать, не могли выбрать направление; это было похоже на ожидание в темноте удара, который мог прийти откуда угодно, даже сзади.


Сразу после четырех пятнадцати Джейсон открыл глаза.


Я поднял глаза на экран и увидел, что зеленая точка подпрыгивает немного выше и в более устойчивом ритме.


“Джейсон”, - тихо сказал я.


Он не пошевелился, но я подумал, что он услышал меня; его глаза были устремлены в потолок над моей головой. “Джейсон”.


Одна из медсестер пришла пять минут назад и скоро вернется; я могла бы позвать их обеих сюда, если понадобится, просто повысив голос. Джейсон по-прежнему не двигался.


“Как ты себя чувствуешь?” Тихо спросила я его и встала над кроватью так, чтобы он мог видеть мое лицо. Он долго смотрел на меня, но в его глазах ничего не было; затем они снова закрылись, и он что-то пробормотал.


“Что?” Я спросил его. Через минуту он повторил то же самое, но я не смог разобрать никаких конкретных слов: мне пришлось сложить звуки вместе и угадать словесный шаблон. Двое мужчин.


“Двое мужчин?” Я спросил его.


Его губы шевелились. Это были другие звуки. Убийца


“Убийца”?


Мне снова пришлось ждать. Через некоторое время его губы снова зашевелились, и я наблюдал за ними; казалось, что после первого К. была буква "W". KW что-то. KW болен?


“Что ты сказал, Джейсон?”


Тот же звук. Я наблюдал за его губами, а потом понял.


“Да. Я Квиллер. Не торопи события. Расслабься”.


Если я позову медсестер, они могут сделать ему укол чего-нибудь, сделать что-нибудь, чтобы разорвать эту хрупкую нить сознания. Одна из них может быть здесь в любую минуту.


“На вас напали двое мужчин?” Я спросил через мгновение. Его глаза открылись, и я думаю, он попытался повернуть голову, потому что последовал спазм боли, он поморщился, и его пепельно-белая кожа покрылась капельками пота.


“Не торопись, Джейсон. Не торопись”. Прошла минута.


Звуки раздались снова. Единственными образцами, о которых я мог догадаться, были Элси. И. Спур. Сул.


“Скажи еще раз, ” мягко сказал я ему, “ когда будешь готов”. Теперь я почувствовал, как у меня самого выступил пот на лице из-за необходимости спешить и найти хрупкий баланс между вытягиванием из него какой-то информации и сохранением ему жизни: чем больше мы спешили, тем больше он мог сказать, но тем скорее он мог снова потерять сознание, возможно, в последний раз.


Его глаза открылись и посмотрели в мои.


“Рассказывай”, - прошептал он, и на этот раз это прозвучало совершенно отчетливо.


“Кому рассказать?”


Затем просто звучит снова, так же, как и раньше, или почти так же.


Элси. Я. Инсул. Ay eh? Не имеет смысла. Рассказать Элси?


Бледные губы шевельнулись, и я наблюдал и слушал. Видишь Сперу. К? Элси? Элси Сперу? Он вкладывал всю свою силу в слоги, невнятно произнося согласные; я не мог сказать, пропускал ли он начало и окончания слов или даже просто бессвязно что-то говорил.


“Джейсон. Кому рассказать? Элси? Кто она?”


Он наблюдал за мной в ответ. Скажи зее, что я да. Скажи зее -


“Рассказать ЦРУ?” Я наклонился ближе.


“Эссе. ЦРУ”.


“Сказать им что?”


Теперь вдалеке слышались голоса, мужские и женские, кто-то разговаривал с одной из медсестер в коридоре. Я отключилась от них, сосредоточившись на Джейсоне.


“Что мне сказать ЦРУ?”


Его глаза закрылись, и я ждал, бросив взгляд на экран на стене, где зеленая точка снова прыгала ниже. Через мгновение он пришел в себя, и звуки раздались снова. R spur. Хаспер? Спросить ее? После?


“Джейсон. Скажи еще раз”. Я наклонился еще ближе.


Он открыл глаза. Спросить Пера. Пер? Подстегнуть?


“Спросить Шпору?”


“Эссе”.


“Кто такой Шпора?”


Затем послышались шаги, и вошел молодой китаец в белом халате, на шее у него висел стетоскоп. За ним последовала одна из медсестер, маленькая девочка с косичками под шапочкой. Он пристально посмотрел на меня, ничего не сказав.


“Вы говорите по-английски?” Я спросил его.


“Ми йе?”


“Переговоры по-французски”?


Он отвел взгляд, не отвечая, и приготовил шприц, пока медсестра брала мазок со средней вены Джейсона. Я пытался заговорить с ним по-немецки и по-русски, отчаянно пытаясь помешать ему сделать что-либо с Джейсоном теперь, когда он начал говорить. Он не ответил, и мне пришлось отодвинуться, чтобы дать ему место, пока он вводил кончик иглы в вену и медленно надавливал на поршень.


Медсестра сделала запись в карте, и они обе вышли, оставив в воздухе едкий запах эфира, которым она смазала тампон.


“Джейсон”, - тихо сказала я и склонилась над ним. Его глаза слегка приоткрылись.


“Я попрошу Шпору сообщить в ЦРУ. Это верно?”


Его губы не шевелились, и в глазах не было понимания.


“Джейсон”.


Но бледность его кожи теперь приобрела голубой оттенок, и когда я поднял глаза на экран на стене, я увидел, как светящаяся точка выровнялась и оставила тонкую невыразительную линию.


“Они убили Джейсона”, - сказал я.


На линии некоторое время стояла тишина; затем Феррис спросил: “Как?”


“Один из здешних врачей ввел цианид или кто-то, выдающий себя за врача”.


“Я сейчас подойду”, - сказал Феррис.


“Нет. Держись подальше. Теперь это место - смертельная ловушка”.


6 : Благодать


Они не стали бы стрелять. Это наделало бы слишком много шума. Сегодня вечером на улицах были выставлены дополнительные полицейские патрули, и комендантский час действовал до рассвета. Стрелять, в любом случае, было не в их моде; создатели боевых искусств предпочитали тишину и скрытую силу.


Я поднялся выше и достиг верхнего этажа больницы. Не было смысла спускаться на улицу, пока мне не сообщили. Это было четырехэтажное здание с плоской крышей, одно из новых бетонных дополнений к этому древнему городу, без черепицы, балконов или арочных внешних стен, которые могли бы предложить мне выход. Мне пришлось бы выходить через дверь.


Феррис сказал мне, что останется в посольстве, и пожелал мне удачи; больше он ничего не мог сделать. Как только исполнительный директор оказывается в опасности, его директор может только покинуть зону и спастись сам, и оставаться доступным для приема следующего сотрудника, если исполнительный директор потерян. Феррис также не мог послать отряд полиции в больницу, чтобы забрать меня под охраной; начальник полиции согласился бы сделать это, фактически сделать что угодно, что облегчило бы чувство вины и смущения, от которого он и силы безопасности Народной Республики все еще страдали; но законы и эдикты, высеченные в вечной скале веков той группой полубогов, которые правят нами в Лондоне, мире без конца, не допускали этого. Ни при каких обстоятельствах директор или исполнительный директор на местах не обратится в полицию или любую другую службу страны, принимающей их. Это привело бы к вопросам, дознаниям и осложнениям; это поставило бы нас в зависимость от должностных лиц, которые позже могли бы решить применить свою власть над нами, что привело бы к риску разоблачения. Феррис и я были в Пекине в качестве двух агентов службы безопасности, ответственных за безопасность прибывшей британской делегации, и могли рассчитывать на обширную помощь китайской полиции; но это было только наше прикрытие, а под нашим прикрытием были два человека-шифровальщика с кодовыми именами и ничего более, работающие в темноте на организацию, которую мы сами создали для организации, которая официально не существовала; и мы не должны подавать признаков жизни и не оставлять тени.


Так говорят те кровавые тиранические бюрократы в Лондоне, которые никогда не знали, каково это - быть запертым в здании, со страхом смерти, засевшим в животе, как предохранитель замедленного действия, и почти без шансов выбраться.


Я дошел до конца бетонного прохода и нашел люк на крышу и железную лестницу. Ночь была тихой, с бледными звездами и полосой света от уличных фонарей четырьмя этажами ниже. Я начал ползти, когда приблизился к краю крыши с южной стороны, чтобы не выделяться силуэтом на фоне горизонта на случай, если они случайно посмотрят вверх; но большую часть времени они наблюдали за дверями.


Они не пришли в здание за мной, потому что там был ночной персонал, и им пришлось бы показаться, применить насилие и поднять шум. С Джейсоном все было просто, и им нужно было заставить его замолчать как можно скорее, отрезав источник информации. Со мной было бы сложнее, и они могли позволить себе не торопиться; У меня не было информации; моя смерть была необходима просто для обеспечения их собственной безопасности; они проводили операцию, и я не должен был мешать им.


Один.


Он стоял в дверном проеме почти прямо напротив, прижавшись спиной к стене и повернув голову, чтобы наблюдать за улицей; оттуда ему был виден главный вход в больницу и окна по всей ее длине. Он был в свободной синей хлопчатобумажной форме фабричного рабочего, но при слабом освещении я не мог разглядеть его обувь. В смертельной схватке обувь может иметь важное значение; твердый край каблука может быть смертельным.


Я подполз к восточному парапету, выпрямился под прикрытием башни лифта и почувствовал резкую боль, когда ребра раскрылись, напоминая, что они еще не зажили. Осознание собственного тела росло, помогая мне подготовиться к выживанию. Я снова низко пригнулся, острота незакрепленного кремня обжигала мои ладони, когда я припадал на руки и носки, добираясь до парапета.


Два.


Мне потребовалось пять минут, чтобы разглядеть его, потому что он находился в глубокой тени и стоял абсолютно неподвижно; о его присутствии сигнализировало моргание его глаз, которое прикрывало и обнажало слабое свечение роговицы. Я не мог разглядеть, во что он был одет, но цвет его одежды был нейтральным, что-то среднее между темным и светлым. Со своей позиции он мог бы видеть узкую стену здания и запасной вход, где была припаркована машина скорой помощи.


Я двинулся дальше, пересекая углы крыши и один раз пнув сплющенную консервную банку, после чего сразу же присел на корточки подальше от линий крыши. Иногда я слышал снизу легкие женские голоса; медсестры оставили открытыми многие окна на северной стороне над парком. Мне потребовалось полчаса, чтобы найти трех других мужчин: одного в конце узкой улочки, ведущей к посольству; другого в тени автобусной остановки на западной стороне, третьего почти затерявшегося в темноте переулка, где погас настенный фонарь.


Всего пять. По меньшей мере пять, возможно, больше.


Я посмотрел на свои часы, их сине-зеленые цифры светились среди звезд, отражавшихся в черной стеклянной панели. Время было 5:14, и я мог дождаться рассвета или даже позже, спуститься через здание, выйти на залитую солнцем улицу и оставаться на открытом месте, где были люди; но они могли не задерживаться; у них могли быть инструкции удостовериться в убийстве до того, как я смогу добраться до безопасного здания посольства.; и это привлекло бы полицию, прокладывающую себе путь сквозь толпу бледнолицых, наблюдающих за неуклюжим предметом, распростертым на тротуаре, из которого в пыли начинает вытекать ручеек крови; и это означало бы вопросы, дознания, полномасштабное расследование, которое привело бы в офис посла, в Феррис и, наконец, в Лондон.


Мы не должны подавать никаких знаков и не оставлять тени. Так говорят те всемогущие деспоты, планирующие свои операции в цивилизованном комфорте своих офисов, не подозревая, что этот осажденный маленький хорек очень хотел бы дождаться рассвета и попытаться укрыться на открытой улице, а не сидеть здесь, обливаясь потом и зная, что он должен спуститься туда сейчас и в полутьме положить этому конец тем или иным способом.


Не обращайте внимания: это всего лишь страх. Они правы. То, что мы провернули, по-настоящему крупные операции, которые взорвали сети оппозиции, или предотвратили войну, или заставили Москву переосмыслить ситуацию в свете разоблачений разведки, было провернуто, потому что руководители, которые вернулись домой живыми с достигнутой целью, смогли сделать это под полным прикрытием, пробираясь сквозь тени собственной анонимности, безликие и невидимые. Это работает. Это всегда работало. Но это не меняет того факта, что иногда от нас требуется отдать за это свои жизни.


В 5:15 я отошел от северного парапета, выпрямился, держась поближе к лифтовой вышке, перешагнул через низкую радиоантенну, которая крест-накрест пересекала крышу, спустился через люк и тихо закрыл его.


В любом случае не было смысла ждать безопасного наступления дневного света. Они будут преследовать меня, куда бы я ни пошел, так что мне придется держаться подальше от посольства и Ферриса; они будут преследовать меня весь день по городу, если придется, выжидая удобного случая, а затем прикончат меня на улице или заставят где-нибудь спрятаться, как животное, и ждать, когда они придут. Что бы я ни должен был сделать, я должен сделать это сейчас, потому что дальше будет только хуже. Они видели мою фотографию в газетах, и они видели меня с Джейсоном, и я был поражен и должен залечь на дно, где только смогу. Мне нужно было не просто выбраться из этого здания: я должен был убраться из Пекина.


Спускаясь на первый этаж, я прошел мимо трех медсестер и мальчика, мывшего пол; одна из девочек спросила меня о чем-то, и я сделал жест, который мог означать что угодно, спускаясь на следующий лестничный пролет, прежде чем она смогла попытаться остановить меня. На первом этаже я повернул налево, потому что это была западная сторона здания, где у меня мог быть шанс. С крыши я видел, что по одному человеку было выставлено с каждой стороны, а пятый разместился так, чтобы он мог прикрывать главные двери и запасной выход вместе. С северной стороны был небольшой парк, открытое пространство почти без укрытия; с западной стороны был только один человек на посту, и он находился в конце аллеи, где погас фонарь. Это был человек, на которого я должен был напасть и попытаться уничтожить; но он, должно быть, был настолько уверен во мне, что не подал бы сигнал остальным первым. Если он предупредит их, мне конец; я мог бы одержать верх над одним человеком, возможно, двумя, но не над пятью.


В конце коридора была узкая дверь, наполовину заваленная кучей белья, и я остановился перед ней, чтобы ослабить галстук и туго затянуть шнурки на ботинках; затем я открыл ее и вышел на улицу.


Фигура в переулке выпрямилась, услышав меня, и повернулась в мою сторону. Теперь его силуэт был виден: с крыши я не мог видеть дальше него переулок, но теперь были видны три фонаря, а за ними открытая площадь в тусклом свете расстояния; это был не тупик, и путь был для меня открыт. Если бы я повернул налево или направо по улице, я бы приблизился ко второму мужчине, а этот был бы у меня за спиной; Я должен перейти улицу здесь и направиться прямо к тому, кто стоит в переулке, и он должен увидеть, что я иду, и чувствовать себя уверенно, зная, что время, сила и опыт были на его стороне, вместе с элементом неожиданности - потому что я не смотрел на него, приближаясь. Тогда он не стал бы звать или свистеть остальным; он захотел бы взять меня одного, ради своей гордости. Это были бы тренированные люди, обученные в додзе и на улице убивать изящно и бесстрастно; они были бы быстрыми, как пантеры, с руками, похожими на ножи, и им нравилось бы выполнять безоружные техники, которые они использовали тысячу раз, сто тысяч раз друг против друга с полным контролем; теперь контроль мог сойти, и они испытали бы горячую кровь убийства.


Он не должен подавать им сигнал, этот, в переулке. Это был мой единственный шанс.


Я перешел улицу по направлению к нему, глядя налево и направо, а затем немного опустил голову, пробираясь через легкий мусор возле канавы, ступил на тротуар, снова посмотрел в сторону, как будто отвлекся, двигаясь прямо к нему, без каких-либо признаков того, что я знал, что он там, в десяти футах от меня, в шести футах, в трех.


Затем он подал сигнал остальным быстрым криком, похожим на птичий, и бросился на меня, занеся кулак к горлу для немедленного убийства, удар, который сработал бы, если бы я не был готов к тому, что он решит сделать. Я упал, зашел внутрь и почувствовал, как его кулак скользнул по моему плечу, когда я нанес удар в грудное сплетение, и услышал, как у него перехватило дыхание, прежде чем он размахнулся и сломил накапливающуюся силу. Данные поступали, когда все начало замедляться, как это бывает, когда организм сталкивается с кризисом; Я уже знал, что он молод и силен, как тигр, имеет высокий дан в боевых искусствах и обладает достаточной силой, чтобы раскроить мне череп голой рукой, если я позволю ему войти. Если бы я попытался сражаться на его условиях, это было бы смертельно.


Остальные услышали бы его и уже бросились бы бежать. Полагаю, у меня было пятнадцать секунд, двадцать, но не больше, чтобы сделать все возможное, чтобы остаться в живых. Одна мысль всплыла у меня в голове и тут же вылетела снова … Феррис, тебе понадобится замена ... прежде чем мужчина перестанет уклоняться от удара в сплетение и нанесет его снова, блокируя мое запястье и замахиваясь локтем в изогнутом ударе в подбородок, и почти достиг цели, но потерял силу, которая могла бы сломать мне шею, когда я почувствовал, как он пронесся мимо моей щеки, прежде чем импульс стих. Это оставило его тело открытым, и именно здесь мне предстояло поработать как хирургу, вспоминая карты, манекены из проволоки и резинового мешка и долгие ночи в Норфолке, где Масиро, Ямада и доктор Дитрих показали нам, что в смертельной конфронтации нужно стараться отойти от кинетического воздействия и сосредоточиться на самом теле, нащупывая его слабые места и прокладывая путь к нервным центрам, крупным сосудам и жизненно важным органам, где даже палец может оглушить или привести к смерти от удара током, если приложить к нему силу.


Его тело все еще было открыто для меня в течение следующих нескольких микросекунд, и я нанес удар в седьмое межреберье слева от чревного сплетения центральным кулаком, который соединился и проник до основного профиля кулака, прежде чем он удвоил силу удара и сломал ее; но я знал, что, должно быть, добрался до селезенки и у меня началось внутреннее кровотечение из-за глубины, которой я достиг: у него началась отрыжка, и у него перехватило дыхание, и ему пришлось вернуться ко мне, не раздумывая, перейдя прямо в дзен и используя меня как отражение своего собственного тела, замахнувшись одной ногой и сбив меня с ног, спасая одной рукой, и очертания его босой ступни заполнили мое поле зрения, когда он с силой замахивающегося топора ударил меня по лицу за мгновение до того, как я перекатился и услышал, как воздух пронесся мимо моего уха. Теперь он балансировал на одной ноге, и я вывернул колено, ударив его складным ножом и повалив его рядом со мной.


К настоящему времени зрение частично ослабло; смотреть было не на что; мы сражались вслепую. Я различал вращающиеся формы и цвета на заднем плане, вот и все: блеск желтого глаза, угловатый силуэт крыши на фоне звезд, притолоку дверного проема. Звук приближался, становясь интимным: мягкие резкие вдохи, когда наше дыхание втягивалось в легкие, шелест его одежды, когда он поворачивался боком, чтобы смягчить падение, и без подготовки хватал меня когтистой рукой по лицу. Наше чувство осязания обострилось до совершенного осознания, потому что потребность в зрении и звуке почти исчезла; нам пришлось ощупью пробираться в цитадель и опустошать ее в тишине и темноте, вслепую и с глухими ушами; но ощущения боли не было, поскольку боль действует на организм в условиях опасности, отвлекая его от усилий, необходимых для выживания; кровь из раны где-то блестела на его предплечье, но я ничего не чувствовал.


Время потеряло значение, и я понятия не имел, как скоро остальные доберутся сюда, но теперь это произойдет через несколько секунд. Они бросились бы бежать, как только услышали его зов, а расстояния были небольшими. Им всем не нужно было попадать сюда одновременно: первый из них прикончил бы меня, если бы я был еще жив, когда он появился.


Я должен был двигаться быстрее, но мой противник теперь работал над захватом, зная, что это все, что ему нужно было сделать, пока не прибудут остальные; он повернулся всем телом, чтобы лечь поперек моих ног, одновременно выбросив одну руку по дуге к моей шее, целясь в сонную пазуху; Я увидел, что удар продолжается, и отдернул голову, но недостаточно быстро: рука соединилась, и цветной свет вспыхнул в моем черепе, когда барорецепторы снизили кровяное давление, опустошая мозг и оставляя меня в подобии сумерек. Страх сразу вошел в меня и вызвал приток адреналина, сумерки прояснились, и я снова увидел его руку, когда она потянулась к моему лицу, и я понял, что если я не остановлю этот удар, мне конец, и последнее, что я увижу в своей жизни, будет рука неизвестного китайского мальчика с грязными ногтями в темном переулке, и это казалось нелогичным и ненужным.


Мысли отключились, и я снова начал работать, блокируя руку, ловя большой палец, щелкая им и слыша шипение дыхания. Ошеломляющий эффект от его удара в сонную артерию все еще замедлял меня, но теперь я слышал шаги, кто-то бежал в тишине улицы, и адреналин хлынул в кровь, и я дернулся в сторону, нашел его горло и надавил там, когда он начал рефлекторно использовать колено, снова и снова нанося удары в пах, но не достиг цели, потому что теперь он был слишком обеспокоен моей рукой на своем щитовидном хряще.: Я использовал свой большой и указательный пальцы в качестве зажима, и он начал дергаться всем телом, чтобы стряхнуть меня, но это было бесполезно, потому что я не хотел умирать, и я бы многое сделал, чтобы предотвратить это, но и он бы тоже, и я качнулся вбок, когда он снова потянулся к сонной артерии, и в сжимающемся сознании мелькнула мысль: "О Боже, ничего не выйдет, на этот раз ничего не выйдет", и я лежал там, отданный на его милость, с нервным сигналом, вспыхивающим в онемевшей темноте, когда шаги приближались, их эхо отдавалось пустота на фоне зданий, на этот раз хода нет, и ничего не осталось, только роза для Мойры. …


Я полагаю, если бы мальчик мог сделать со мной что-нибудь еще, на этом бы все закончилось, но он был мертв.


Хрящ был раздавлен зажимом моего большого и указательного пальцев, и из мягких тканей в области щитовидной железы произошло кровоизлияние, закрывшее его трахею; это были звуки, которые я слышал в последние несколько секунд, когда он пытался отдышаться.


Был переходный период, когда мое тело двигалось само по себе, и память снова начала записывать только тогда, когда я мчался по аллее с вытянутыми руками, чтобы преодолевать препятствия, а ноги гнали меня вперед с ощущением, что энергия исходит откуда-то еще, вливаясь в организм и оставляя его заряженным на жизнь. Переулок наполнился звуками шагов, но стены все повторяли и повторяли их в узких пределах, и они могли принадлежать только мне. Первый из них остановился, возможно, чтобы проверить мертвое тело на земле, давая мне время убраться подальше, как будто мальчик протянул руку из того космического поля сознания, которое поддерживало его сейчас, и решил предложить мне благодать.


7 : Подстегнуть


Когда я приземлился, в Сеуле дул муссон, и вечернее небо над горами на востоке было темным от дождя: мы чувствовали его запах, и теплый воздух был липким на наших лицах, когда мы пересекали взлетно-посадочную полосу в Кимпо и проходили таможню и иммиграционную службу.


Я уже обращал внимание на людей вокруг меня. Феррис забронировал мне билет до Сингапура рейсом Cathay Pacific с номером в отеле Taipan и сказал портье в отеле Beijing пересылать почту туда, прежде чем воспользоваться телефоном-автоматом и пересадить меня в Сеул рейсом Korean Airlines с бронированием в отеле Chonju и посадить на поздний дневной рейс, не спрашивая китайцев о безопасности; но оппозиция сейчас наблюдала бы за мной, и за мной могли следить.


“У вас есть сертификат о прививке от оспы?”


Я отдал это офицеру иммиграционной службы.


После смертельной стычки в переулке меня не было рядом с посольством: я позвонил Феррису из клиники, где меня лечили, и сказал ему вывезти меня из Пекина, а остальное он сделал сам, но я нервничал, потому что эти трое наемных убийц будут охотиться за мной, и если они возьмут мой след, то не отпустят меня на свободу во второй раз.


“Скажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь в Корее?”


“Я турагент”. Я ознакомился с деталями новой обложки, которую дал мне Феррис: Клайв Томас Ингрэм, представитель Travelasia, посещает Сеул, чтобы открыть программу тура по Западной Европе; упоминает Barclay's Bank и British Airways.


Большинство пассажиров вокруг меня были китайцами, с одним или двумя японцами и американцами; другие все еще входили в двери, впуская теплый ветер, который трепал бумаги на столах.


“У вас есть валюта, пожалуйста?”


Я задекларировал 100 000 вон и спросил, где я могу обменять фунты стерлингов, наблюдая за молодым корейцем в темно-синем спортивном костюме, прислонившимся к барьеру у выхода; мне показалось, что я видел его на асфальте снаружи.


“Приятного пребывания в Корее”.


“Спасибо”.


По дороге в город мы пристроились в очередь к дюжине других такси и остановились. Феррис ничего не сказал, но у меня на уме было, что если я провалюсь в этом городе, то так и будет: ему придется отозвать меня в Лондон. Можно было ожидать, что я буду действовать на ходу, но только после того, как мы установим местонахождение противника и узнаем, кто они такие и как на них нападать; если они все еще заставят нас работать в темноте, нам понадобится замена, кто-то, кто не был на первых полосах международных изданий прошлой ночью и этим утром, кто-то, кто не перемещался внутри гибкой ловушки, которая могла протянуться с материка и захлопнуться.


Но если бы я мог поговорить со Шпорой, у меня был бы шанс. Феррис сказал, что Шпора может знать.


Я сложил карту города и положил ее обратно в держатель на переднем сиденье, наблюдая, как появляются названия улиц, и попросил водителя высадить меня за квартал до отеля "Метро", потому что я хотел посмотреть магазины; затем я дошел до отеля пешком, поймал такси в начале очереди и сказал ему отвезти меня на главный железнодорожный вокзал; затем я снова пошел пешком, проехав два квартала на восток, переложив свою ручную сумку TWA с одной стороны в другую и используя стандартные чехлы и отражения в окнах, и увидел его еще три раза, прежде чем решил потерять его в дойдите до уличного рынка и поверните на север.


Это было невозможно.


Феррис проложил ложный след в Сингапур и отвез меня прямо в Пекинский аэропорт, минуя посольство, и проводил меня в самолет после того, как мы оба тщательно проверили бирки, но тот, от кого я только что избавился, был молодым корейцем в темно-синем комбинезоне, который я заметил в Кимпо, и он видел, как я прибыл, и он следовал за мной в двух такси и выходил из них, и держался за меня дюжину кварталов пешком. И он был профессионалом: мне потребовалось много тщательно подобранных укрытий и параллаксных движений, чтобы оторваться от него.


Они не могли быть повсюду.


В поздний час пик горели уличные фонари, и движение на главных улицах было запружено светофорами. Я прошел еще три квартала, огибая каждый из них и абсолютно убеждаясь, что все чисто, прежде чем направился на юг, нашел улицу Чансин и увидел винный магазин на углу маленькой захламленной площади. Я направился к ней.


“Как теперь?” - спросил Спер.


Он стоял за прилавком, невысокий пухлый мужчина в очках в роговой оправе и рубашке с расстегнутым воротом и надписью "Еда" спереди. Это было маленькое заведение, заставленное бутылками и ящиками, с двумя потертыми бамбуковыми стульями и круглым столом размером не больше табуретки в углу. Я обернулся один раз и замер совершенно неподвижно, осматривая каждое открытое пространство на площади снаружи; их было немного: место напоминало джунгли, затерянные в центре города, с небольшими деревьями, газетным киоском, велосипедными стойками и тремя фруктовыми киосками, загромождавшими вид.


“Все в порядке”, - сказал Успех. “Вы потеряли его, как вам прекрасно известно”. Его голос звучал слегка раздраженно. Я обернулся и посмотрел на него, чувствуя, что напряжение спало.


“Он был твоим человеком?”


“Он был”.


“В чем был смысл?”


“Суть в том, - сказал он, тщательно выговаривая слова, “ что я не чертов идиот. Когда мне говорят кого-то ждать, я стараюсь быть чертовски уверенным, что он доберется сюда без блох по всему телу. К твоему сведению, никто не следил за тобой от аэропорта, за исключением, конечно, моего приятеля Кима, по крайней мере, часть пути.”


“Я это знаю”. Я бросила сумку и достала носовой платок, вытирая пот с лица; здесь было так же влажно, как и снаружи.


“Конечно, знаешь”, - кивнул он и потянулся за бутылкой вина. “Я забыл о твоей репутации. Один из буйной компании, но не совсем глупый. Я Спур, но ты ведь тоже это знаешь, не так ли?”


“Ингрэм”, - сказал я ему.


“Совершенно верно, и пишется с буквой Q, если я расставил алфавитные блоки в правильном порядке”. Он слегка рыгнул. “И я уверен, тебе не помешало бы немного попить”, - Он протянул мне один из стаканов, и я взял его, но пить не стал. “Твое здоровье, мой дорогой друг”.


“Ваше здоровье. Разве эта штука не работает?” На потолке был электрический вентилятор, и я обливался потом; но теперь все было в порядке, они были не везде, и я добрался сюда чистым.


“Предохранитель”, - сказал Успех. “Что случилось с твоим лицом?”


“Там было немного активных действий”.


“Ах. И почему ты не пьешь? Это Кот-дю-Рон”.


“Я сижу на диете”.


“Как чертовски угнетающе”. Он обошел стойку и сел в одно из плетеных кресел, указав на другое и аккуратно поставив бокал с вином на маленький шаткий столик.


Теперь я улавливал много вибраций. Я мог доверять любому, к кому меня посылал Феррис, но доверия было недостаточно; этот человек был моим единственным связующим звеном с безымянной оппозицией, и я хотел знать, выдержит ли он давление и как поведет себя, если ситуация выйдет из-под контроля. Одна или две вещи в окружающей обстановке привлекли мое внимание: выцветшая фотография Фунакоши цвета сепии на стене над кассовым аппаратом и то, как были расставлены бутылки с вином на витрине. Фотография, вероятно, попала сюда по полузабытым сентиментальным причинам: если бы Сперри когда-нибудь достиг второго или третьего дана, он позволил бы себе затеряться, и я сомневаюсь, что сейчас его реакции были хоть сколько-нибудь быстрее, чем у обычного человека. Но бутылки в витрине были более интересными; они были сложены в определенном порядке, и со своего кресла я мог видеть сквозь щели под тремя разными углами, которые открывали стратегические точки на площади снаружи: углы двух улиц и начало переулка вдалеке.


“Я полагаю, вы слышали, - сказал Успех, - новости из Пекина, не так ли?”


“Какие новости?”


Он выглядел слегка удивленным. “Кто-то застрелил американского посла вскоре после того, как вы уехали оттуда. Это передавали по радио”.


“Американский посол?”


“Кажется, они придираются к кому угодно, - сказал он, - не так ли? Но я не думаю, что на самом деле это так. Должна быть определенная политика, не так ли?”


“Ради Бога, Спур, разве мы должны были остановить это?”


Он отхлебнул еще вина. “ Кое-что, что тебе следует знать, дорогой мальчик. Я не из Бюро. Когда-то был, но больше нет. Итак, вы понимаете, что о "мы" не может быть и речи ”.


Я перевел дыхание и минуту думал. “Насколько хорошо ты знал Джейсона?”


“Насколько хорошо мы знаем кого-либо в этой профессии?”


Я не думал, что он блокировал меня с какой-либо целью; Я думаю, дело было в том, как он работал. Я сказал: “Я был с Джейсоном, когда он умер. Он сказал мне только две вещи. Первое - повидаться с вами. Второе - сообщить в ЦРУ. Что именно, он не сказал.”Я ждал.


“Может быть, сказать им, чтобы они предупредили своего посла?”


“Вот что я имею в виду. Из того, что вы знали о Джейсоне, вы думаете, он пронюхал об этом? И хотел, чтобы я вовремя сообщил в ЦРУ?”


Он тщательно обдумал это. Последние лучи дневного света исчезли с клочка неба за окном, и желтый свет фонарей на площади отбрасывал тени под деревьями. Двое или трое детей играли возле газетного киоска с какой-то игрушкой, похожей на диаболо; тощий пес рылся в мусоре в затененных дверных проемах.


“Мне нравится твое выражение, ” сказал Спер, - если бы Джейсон ‘пронюхал’. Довольно подходящее для сезона муссонов. И оно подводит итог тому, что происходит в данный момент. Мы не получаем никаких сигналов, которые что-либо значат. Мы не получаем никакой реальной информации. Мы просто, когда нам везет, получаем информацию о событиях ”.


Я встал со стула, подошел к открытой двери и выглянул наружу, вернулся, обливаясь потом в вечерней жаре и моля Бога, чтобы Феррис не отправил меня к кому-нибудь, чья радость в жизни заключалась в стоунуолле. “Послушай, ” сказал я ему, - Феррис послал меня сюда, потому что он думает, что ты что-то знаешь. А ты?”


“О да, ” сонно сказал он, “ я много чего знаю”. Слабая искорка зажглась в его светло-коричневых глазах за стеклами очков и снова погасла. “Но я ничего не должен ни Феррису, ни Лондону. Они оба в отчаянии, иначе не просили бы меня о помощи. Я не нравлюсь Лондону, потому что я вышел из их вонючей маленькой парилки прямо посреди задания, когда пропала связь, а мой оперативный руководитель отсиживался в отеле "Хилтон" и до чертиков боялся бежать в посольство, и я застрял не на той стороне линии фронта, когда половина турецкой полиции охотилась за мной с собаками-ищейками и получил приказ застрелить меня на месте. Видите ли, у меня не было надежды выжить, если только я не решу уйти, и именно это я и сделал, потому что с меня было достаточно этих кровожадных ублюдков в Лондоне. Они подставят тебя и выставят вон, и если ты не вернешься с добычей, то можешь поджариться, ты когда-нибудь замечал?” Теперь в его голосе зазвучали новые нотки, и я прислушался к ним и через некоторое время понял, что это было: сдавленный крик ярости, который скрывал что-то более глубокое, что-то темное в том, что Лондон оставил от его души. Они выжгли его, но это было нечто большее; и я не хотел знать, что это было, ради него самого, потому что он пытался жить с этим, и у него не очень хорошо получалось.


“Как долго, ” спросил я его, “ вы были в полевых условиях?”


“Слишком долго”. Он осушил свой бокал, встал и на мгновение посмотрел на меня своими открытыми глазами. “Слишком долго. Ты знаешь признаки, не так ли?” Он потянулся за бутылкой через стойку и вернулся с наполовину полным стаканом. “Ты только посмотри на этот чертов ветер снаружи. При каждом ударе отбрасывает еще несколько плиток; тебе стоит следить за этим, старина, когда идешь по улице. Это может быть опасный город. ”


Теперь я уловил достаточно вибраций, чтобы знать, что есть только один путь внутрь.


“Но когда-то все было хорошо”, - сказал я, - “когда-то”.


“Что?” Его светло-карие глаза снова блеснули. “Да, когда-то это было хорошо. Что это была за штука? Что бы еще ни случилось со мной, пусть страх никогда не будет чужим; позволь мне идти неосторожными путями, которые порождают мгновенный удар и пламенный поступок; позволь мне трепетать от зова отчаянной нужды и трубных звуков опасности. Но это было для нас, мой мальчик, не для них. Все, о чем они могли думать, это как лишить тебя пенсии, если ты когда-нибудь вернешься в своей шкуре. Теперь я работаю на янки, и я скажу о них одну вещь: они не прочь заплатить человеку за его честный труд.”


Значит, он не мог спасти посла. Он не знал.


“Ты подаешь мне идеи”, - легко сказал я.


“Что? О, боллс, ты делаешь это не ради денег”. Он слегка рыгнул. “Ты когда-нибудь уходил с задания, не так ли?”


Я ждал этого. “Однажды я это сделаю”.


Он опустил глаза. “Мудрый человек. Ты научишься. Я научился”.


Напряжение покинуло его, но я ждал, потому что, если я брошусь на него сейчас, он закроется, и не будет никакой информации, и в следующий раз это будет британский посол или кто-то еще из команды США: кем бы ни были оппозиционеры, их целью был Запад, и где-то в Пекине был третий отмеченный человек, и на этот раз мы должны были остановить их, если сможем. Лондон ждал Ферриса, а Феррис ждал меня, и в течение следующих нескольких минут мне предстояло продолжать ждать Шпору; это была единственная надежда.


“Кто управляет тобой, ” спросил он меня через некоторое время, “ на этот раз?”


Думаю, если бы я замешкался, то все бы испортил, потому что он нуждался в моем доверии.


“Кродер”.


“Кродер?” Он поднял свой бокал. “И всего наилучшего. Но, конечно, это в твоем стиле, не так ли? Ты хочешь, чтобы с тебя живьем содрали кожу. Не даешь себе шанса, не так ли? Не совсем твой собственный лучший друг. ”


Я быстро спросил: “Есть кто-нибудь?”


“Что?” Он некоторое время наблюдал за мной, пытаясь понять, серьезно ли я говорю; и я понял, насколько близок был к провалу миссии. Теперь я был уверен, что он может дать нам достаточно информации, чтобы вывести нас на противника и показать нам, как проникнуть туда и уничтожить их прежде, чем они смогут уничтожить кого-либо еще в Пекине. Он не просто играл в недотрогу; он внезапно оказался в положении, когда мог заставить их умолять в Лондоне, заставить их ползти к нему на коленях, чтобы он мог снова встретиться с самим собой и, имея такую власть над ними, избавиться от чувства вины, которое не давало ему покоя. Ты когда-нибудь уходил с задания, не так ли?


Они так и не простили его, но теперь они были в его руках.


“Ты хочешь сказать, - сказал он через мгновение, все еще наблюдая за мной, “ что я не лучший друг самому себе?”


“Нет, если ты такой же, как я. В чем дело, Стир? Стандарты слишком высоки? Почему мы должны ожидать от себя большего, чем от кого-либо другого?” В тусклом свете магазина я подошел к нему вплотную. “Знаешь что? Однажды я собираюсь отправиться на задание, просто чтобы узнать, каково это. Понимаешь? Просто чтобы эти ублюдки в Лондоне каждый раз понимали, что они не Всемогущий Бог ”.


Отражение ламп на площади отражалось в его очках, и я не мог видеть его глаз; все, что я знал, это то, что он молча наблюдал за мной, обдумывая то, что я сказал, и проверяя это на наличие недостатков. Но это было нормально; Лондон мне тоже не нравился, и он это знал; мы все это знаем; мы все одинаковые. Я продолжал ждать, глядя в его бледное и осунувшееся лицо, в то время как дети снаружи продолжали смеяться над игрой, в которую они играли, и где-то по площади прогрохотали лошадь и повозка. Затем Спур медленно отвернулся от меня и осушил свой бокал вина, поставив его на заляпанную стойку так осторожно, что он не издал ни звука.


“В Азии есть только один человек, ” тихо сказал он, “ который отдал бы приказ об убийстве британского госсекретаря именно таким способом. Его зовут Тун Куофэн, и мне лучше рассказать вам о нем.”


Наверху широкой лестницы в дверном проеме была металлическая решетка, и Спур открыл ее, пропуская меня в комнату и закрывая за собой. Место было большим и напоминало пещеру - результат сноса пары внутренних стен, чтобы образовалась одна комната. Три бамбуковых шезлонга с покрытиями из тайского шелка; два огромных гобелена на стенах, изображающих охоту на львов с бирманскими всадниками и скакунами в золотой парче; целый ряд резных столов из тикового дерева, заваленных нефритом и слоновой костью; и толстые коричневые кольца в углу, где горела палочка благовоний.


“Не сиди там, - сказал Спер со своим тихим смехом, “ ему это не нравится. Его зовут Александр, но он не отзывается на звонок; он, конечно, глухой”.


Я пошел в другом направлении: я ненавижу все, что без ног, а эта чертова штуковина, судя по виду, была полностью взрослой, достаточно сильной, чтобы задушить быка.


“Видите ли, это единственный дом на всей площади, где нет крыс. Кроме того, ему было бы одиноко без меня. Тун Куо Фэн, да, китаец, отпрыск семьи, восходящей к ранней династии Цин. Вы можете сесть здесь, если хотите. Ким принесет нам чай.”


Ким был мальчиком, которого он вызвал из ниоткуда, хлопал в ладоши и просил присмотреть за магазином внизу. “Жаль, что с нами здесь нет Янгквиста - я мог бы проинформировать вас обоих”. Он зажег пару фонариков в виде арабесок, и они начали отбрасывать пестрые узоры на ковры.


“Кто это?” Я спросил его, и он оглянулся на меня, внезапно дернув головой.


“Янгквист? О, парень из Пекина. Полезен как контакт”. Он снова отвернулся, чтобы отрегулировать пламя фонаря. “Я учуял запах Тун Куофэна на границе, в Демилитаризованной зоне в Пханмунджоме. Как я уверен, вы знаете, между Пекином и Сеулом довольно много шпионского трафика, и именно поэтому ЦРУ считает меня таким полезным.”


Янгквист? Я никогда о нем не слышал, и мне не понравилось, как "Шпора" закрылась. Я бы спросил Ферриса.


“Танг уже не молод”, - сказал он задумчиво. “Я бы дал ему лет шестьдесят или больше. Но он в отличной форме. Много ки, знаете, настоящая штука. Много размышлений. В старые добрые времена он управлял одним из самых престижных заведений в Шанхае, не совсем связанным с торговлей опиумом. Моя информация о нем довольно скудная, но актуальная. Видите ли, не многим нравится говорить о нем; это вредно для здоровья. Поставьте это сюда, - сказал он, когда Ким внесла черный лакированный поднос с чайными принадлежностями. Эта окровавленная штука в углу начала двигаться, ее тень поползла по стене. - Ты уже покормила Александра? - Спросил я.


“Нет”, - сказал мальчик по-английски.


“Ну, мы не будем делать этого при нашем посетителе. Просто оставь его в покое на некоторое время”. Он снова повернулся ко мне. “Это абсурдно - мы должны покупать ему замороженных крыс, когда на самом деле он здесь для того, чтобы убрать настоящих. Из этого следует урок, мой дорогой друг: если ты будешь слишком чертовски эффективен, ты рискуешь потерять работу. У Танга, - сказал он, наливая чай в фарфоровую посуду из рисовых зерен, “ работают несколько превосходных людей, по последним подсчетам, двенадцать. Он...


“Одиннадцать”, - сказал я.


“Что?”


“Я наткнулся на некоторых из них в Пекине”.


“А”. Его светлые глаза изучали секунду или две. “И один из них был недостаточно быстр, да. Но это были бы не люди Тунга; понимаете, их наняли бы для грубой работы. Если бы вы столкнулись с людьми Тунга, вас бы здесь сейчас не было. Тебе следует следить за этим. Если эти ублюдки в Лондоне выставят тебя на поле один на один с Тун Куофэном, у тебя нет ни единого шанса. И я многое о тебе знаю. Ни единого шанса в аду. Лемон?”


“Да”.


Он отрезал для меня ломтик. “Лапсанг Сушонг". Листья сушат на деревянных подставках, а для защиты древесины пропитывают смолой. Отсюда и большая часть аромата. Видите ли, люди Тунга по большей части составляют ударную группу; но они используются для специальных операций, таких как операция в Пекине. И когда они бьют, они не промахиваются. Они абсолютно преданы ему и считают его живым Буддой. Они начали обычным образом: он обучал их как террористов, и как только они совершили свое первое убийство, они не смогли вернуться к своей обычной студенческой жизни. Один был компьютерным техником, а трое получили докторскую степень по социальным наукам в Пекинском университете; но, как вы знаете, человеком-существом управляет не его мозг, а его эмоции, которые не так уж сильно отличаются от эмоций хорошо образованного бабуина.”


Он был невыносимо медлителен, но я не мог торопить его. Информация, которую я хотел, поступала прямо сейчас, и ничто не должно было помешать. Он делал это не для Лондона; он делал это для товарища-раба Священного Быка, так мы называем Бюро, распространяющее столько священного дерьма.


“Ходят слухи, - сказал он, потягивая чай, “ что Танг торгует снегом, хотя я в этом сомневаюсь. Но я знаю, что он управляет Триадой, и что она очень могущественна. Я уверен, вы знаете, что общества Триады были впервые организованы в 17 веке для тайной борьбы с тиранией маньчжуров, которые свергли династию Мин. Следовательно, их первоначальные цели были законными, но, подобно мафии, с течением времени они деградировали, превратившись в незаконные банды ”. С внезапным акцентом он продолжил. “Но не поймите меня неправильно. Люди из Триад гораздо более искушены, чем наши сицилийские друзья; они скрытны, изощренны и бесконечно опаснее. Таким человеком, следовательно, является Тун Куофэн. Занимается ли он экспортом героина из Золотого треугольника или нет, я не знаю, как я уже сказал, но тот взрыв в Пекине несет на себе его подпись: это было декоративно, иронично и эффективно. Дотянулся до буквы ”Т", если вы простите за выражение."


Я подождал, пока не был уверен, что он закончил.


“Где он сейчас?”


“Не двигайся”, - тихо сказал он. “Просто стой абсолютно неподвижно. Все в порядке”.


Я напрягся и почувствовал легкое давление вдоль моей левой ноги, когда окровавленная тварь скользнула мимо меня, ее чешуя прошуршала по моему ботинку, когда она повернулась и вернулась, подняв голову и почувствовав меня.


“Он просто хочет знать, кто ты, ” услышал я бормотание Сперри, “ и если ты будешь двигаться слишком резко, ты напугаешь его, и он укусит. Просто не двигайся”.


Теперь я почувствовал запах этой штуки: слабый, горьковатый запах, как от чего-то гнилого. Вот почему Шпора зажег благовония в углу. Узкая головка теперь опускалась, а извилистое десятифутовое тело скользнуло к бамбуковой корзине у стены, где снова свернулось кольцами.


“Все любят старину Александра”, - сказал Спер со своим тихим смехом. “Он был подарком благодарного армянина, которого я снял с обвинения в убийстве в Калькутте. Конечно, я сказал ему, что это именно то, чего я хотел. И где, вы спрашивали, сейчас Тун Куофэн? Насколько я знаю, он в Южной Корее, я прощупаю почву и дам вам знать, если станет теплее ”. Он осторожно поставил чашку на стол. “Или, может быть, ты предпочел бы погудеть, не так ли?”


“Да”.


“И ты больше не хочешь, чтобы я следил за тобой, я вполне понимаю. Надеюсь, вы простите мои слова, но чем меньше мы видимся, тем больше мне это нравится; если вы собираетесь быть настолько безрассудным, чтобы сразиться с таким парнем, как Тун Куофэн, на его родной земле, я бы предпочел остаться незамеченным. Внезапная смерть никогда не привлекала меня, даже как способ избежать налогов.”


Отель "Чонджу" находился на середине узкой улочки с маленькими магазинчиками, торгующими ювелирными изделиями, шелком, лакированными изделиями и фарфором, один или два из них все еще были открыты, несмотря на влажный ветер, который дребезжал в ставнях и свистел в спицах велосипедов, прислоненных повсюду к стенам.


Я вошел в вестибюль отеля и зарегистрировался, отвлекая портье от игры в джанг-ги с древним китайцем под листьями большой пальмы в горшке.


Никаких сообщений ни от Ферриса в Пекине, ни от британского посольства здесь, в Сеуле; и внезапно я почувствовал себя отрезанным и беспомощным, чтобы что-то предпринять. Трудно было поверить, что в Лондоне для этой миссии открыли специальную площадку в signals, где человек сидел за пультом, ожидая, пока Феррис или наш контакт в посольстве передадут информацию и запросят инструкции, в то время как Кродер стоял рядом с плотно сжатым ртом и прикрытыми черными глазами, а его блестящий и сложный мозг был настроен на то, чтобы провести меня через опасные хитросплетения миссии, которая была заблокирована в самом начале из-за неуловимости блуждающих огоньков противника.


За четыре дня погибли четыре человека - Синклер, Джейсон, госсекретарь и посол США в Пекине, - а я отсиживался на задворках Сеула, муссон трепал ставни, свет ламп мерцал, в ящике для ключей не было никаких сообщений, почти ничего не происходило, в то время как где-то Тун Куофэн планировал свой следующий ход, играя в свою собственную игру в Джангги с пятым игроком на доске и готовый к самопожертвованию.


Нервы. Скидка. Нервы и слабый гнилостный запах этой кровавой штуки все еще в моих чувствах, и преследующее воспоминание о смерти, которую я принес мальчику в переулке, о его тигриной свирепости, усмиренной моими собственными руками, когда он лежал подо мной с кровью, заливающей его горло.


Я поднялся по лестнице мимо зарешеченных окон и огромного медного гонга, висящего на стене; коридор второго этажа был пуст, когда я подошел к своей комнате в дальнем конце и открыл дверь.


Мгновенные впечатления: блеск темного шелка и аромат сандалового дерева, сияние изумрудного браслета на тонком запястье и синий металл пистолета в пальцах цвета слоновой кости с покрытыми лаком ногтями.


8 : Ли-фей


Стрельба из пистолета с близкого расстояния всегда опасна из-за непредсказуемых факторов: состояния нервов противника и степени его страха, положения предохранителя, а также расстояний и углов, которые будут определять траекторию выстрела в случае выстрела. Выбор времени, прежде всего, определит разницу между успехом и неудачей.


Она была только за дверью и в пределах моей досягаемости, поэтому я ударил по запястью, и пистолет покатился по полу, когда она вскрикнула от боли и бросилась на меня со своими лакированными когтями, цепляясь за мои глаза с мягкой свирепостью кошки, когда до меня донесся ее запах, и ее лицо было близко к моему, слабый свет с улицы отражался в ее глазах, когда она боролась со мной, ее дыхание было шипящим от ярости.


Она была едва ли больше ребенка, но потребовалось несколько мгновений, чтобы усмирить ее, и даже со сцепленными за спиной тонкими руками она все еще продолжала сопротивляться. Я оставил все в таком виде на пару минут, давая ей время подумать; детеныш Астры .22 лежал на коврике Numda между окном и кроватью, и ее темноволосая головка была повернута в его сторону; ее дыхание болезненно отдавалось в тишине комнаты, когда она начала шептать мне по-китайски - мне, или себе, или своим богам, я не мог сказать.


Я сказал по-английски: “Я собираюсь передать вас полиции”. Я был Клайвом Ингрэмом, невинным турагентом, и было возмутительно подвергнуться подобному нападению в моем собственном гостиничном номере.


Она не ответила, но стояла, дрожа, все еще наклонив голову, чтобы следить за пистолетом. Я ощущал прикосновение теплого шелка и ярость, которая все еще была в ней, когда я продолжал сжимать ее руки в замок; я чувствовал, как кровь течет по моему лицу там, где ее ногти разорвали кожу у моих глаз, и я знал, что если я отпущу ее, она бросится к пистолету или развернется и попытается ослепить меня.


Я снова сказал ей, что собираюсь вызвать полицию, на этот раз по-французски, и ее маленькая головка дернулась вверх, когда она попыталась посмотреть на меня.


На том же языке она сказала: “Я убью тебя”. У нее перехватило дыхание от силы того, что она говорила.


“Почему?”


“Однажды я убью тебя, сколько бы времени это ни заняло. Ты понимаешь?”


“Не совсем”. Она знала, что я мог бы сломать ее хрупкие ручки и покончить с этим, но она также знала, что цивилизованный мужчина нашего вида не захотел бы этого делать. Если я позволю ей обменять это, она не даст мне второго шанса. “Меня зовут Ингрэм”, - устало сказал я ей, - “и я английский турагент, приехавший с визитом в Сеул. Ты принимаешь меня за кого-то другого. Я ждал, чувствуя легкую вибрацию ее сердцебиения, поскольку ее ярость продолжала усиливать свой ритм; но теперь ее дыхание замедлилось, и я приободрился. Я хотел забрать ее отсюда и поспать; Я не спал с тех пор, как вылетел из Лондона две ночи назад, и смертельная схватка в Пекине оставила меня в синяках и истощении.


Мне пришло в голову, что эта женщина не очень хорошо видела меня в полумраке неосвещенной комнаты, поэтому я оттащил ее назад и, нащупав плечом выключатель, опустил его; затем я подвел ее к зеркалу на туалетном столике, и какое-то мгновение мы смотрели друг на друга; она была чистокровной китаянкой, ее тонкая костная структура освещалась и затемнялась настенными лампами, а глаза цвета корицы блестели; я выглядел менее элегантно с потеками крови на лице.


“Видишь ли, ” сказал я ей, “ ты меня не знаешь”.


Она смотрела на меня еще несколько мгновений, а затем сломалась, опустив голову, заливаясь слезами, и ее хрупкое тело затряслось под моими руками; и когда я отпустил ее, она закрыла лицо руками и медленно опустилась на пол, золотое шитье ее длинного шелкового ханбока засверкало на свету, а черные волосы упали вперед, обнажив бледную слоновую кость шеи. Я оставил ее там, собираясь забрать пистолет. Она была близка к тому, чтобы убить меня, причем по ошибке, и теперь наступала реакция.


Долгое время она не двигалась, и когда рыдания стихли, я мягко спросил ее: “Как тебя зовут?”


Она повернула мокрое от слез лицо. “Сун Ли Фей”.


“Что ты делал в моей комнате?”


Я держал пистолет, спусковая скоба которого свисала с пальца, но она даже не взглянула на него.


“Это была ошибка”, - сказала она так тихо, что я едва расслышал; ее французский был культурным, с туренским акцентом.


“Что за ошибка, Ли фей?”


Она медленно выпрямилась, вытирая лицо тыльной стороной маленьких ладошек. “Это было для моего брата. Они убили моего брата”.


Ветер дребезжал в одной из ставен, и я подошел к окнам и закрепил их. Ее сумочка валялась на полу возле двери, там, где она ее уронила; она была из того же темного шелка цвета "нулевая вода", что и ее платье. Я передал это ей, она нашла носовой платок и несколько раз высморкалась, отвернувшись от меня. Когда она снова замолчала, я сказал:


“Они убили твоего брата?” Я подошел к раковине и смыл кровь с лица. “Кто это сделал?”


“Это не та комната, - сказала она, - или вы не тот человек. Пожалуйста, отпустите меня сейчас”.


“Тебе кто-то сказал, что я убил твоего брата?”


“Нет”. Она убрала носовой платок и защелкнула сумку. “Это была ошибка, мсье. Приношу свои извинения”.


“Тогда кто-то, должно быть, сказал вам, что человек, убивший вашего брата, придет в эту комнату сегодня вечером”.


“Нет”.


“Так или иначе, Ли-фей, это должно произойти”.


Она смотрела на меня покрасневшими глазами, на их веках все еще блестели последние слезинки. “Я ошибся номером комнаты”.


Это было возможно, но я должен был убедиться. На начальном этапе миссии я предпочитаю уединение.


“Кто дал тебе номер комнаты?”


“Я забыла”. Теперь она лгала с детской простотой, смущенная, желающая уйти. Ее губы дрожали, и она пыталась сохранить контроль; мне пришло в голову, что сегодня вечером она плакала от разочарования, потому что я оказался не тем мужчиной, и она не смогла отомстить за своего брата.


“Когда они убили твоего брата?” Я спросил ее.


Внезапно она разразилась рыданиями, которые не смогла остановить: “Вчера”. Я быстро подошел к ней и взял ее маленькие холодные руки, и она удивленно посмотрела на меня.


“Это было в Сеуле?” Я спросил ее.


“Нет. В Пекине”.


У меня мурашки побежали по затылку; но она сказала вчера, а не сегодня утром. “Как они это сделали?”


Она быстро открыла маленький шелковый мешочек, показывая мне сложенную во много раз газетную вырезку. Она была на корейском. “Я не могу это прочесть”, - сказал я.


OceanofPDF.com


“Здесь говорится ...” но раздался еще один всхлип, и она крепко сжала мои руки, отказываясь снова сдаваться. “Здесь говорится, что это было ритуальное убийство на ступенях храма”. Она сунула маленький комочек бумаги обратно в свою сумку и закрыла ее.


Я почувствовал, как напряжение покидает меня. “Как его звали?”


“Сун Юншен”.


“Мне очень жаль. Ты живешь со своими родителями?”


“У меня нет родителей”.


И брата теперь нет. “Я провожу тебя домой”, - сказал я ей. “Где ты живешь?”


“Нет, просто отпусти меня, пожалуйста.


Муссон пел на улице снаружи, стуча в ставни и раскачивая вывески на ржавых петлях. Это унесло бы ее прочь, разбросав, как осколки фарфора.


“Я вызову для тебя такси внизу”.


“Нет. Я живу не очень далеко”.


Я достал пистолет и вложил его ей в руки, и ее пальцы цвета слоновой кости неловко сжали его, как будто она забыла, что это такое и для чего он нужен.


“Спасибо”.


“Я бы выбросил это, Ли-фей”.


“Нет”, - сразу сказала она. “Я найду его и убью”.


“Где ты это взял?”


“От друга”.


Я проводил ее до двери. “Чем ты занимаешься?”


“Я официальный переводчик авиакомпании”.


“Французский и китайский. Нет английского?”


“Нет. Японец. Так много людей говорят по-английски”. Мы были уже у двери, но я еще не открывал ее; я давал ей время прийти в себя. “Что сделал твой брат?”


У нее перехватило дыхание, но она успокоилась. “Он работал на ... на какую-то организацию. Я не уверена”.


“Зачем кому-то хотеть его убить?”


“Он сделал что-то не так. Это было как-то связано с ужасными событиями в Пекине ”.


“Что за ужасная вещь?”


“Взрыв на похоронах”.


Взорвана.


Словно откуда-то извне я заметил, что мой голос ни в малейшей степени не изменился, но по коже побежали мурашки по всей длине позвоночника, когда нервы отреагировали.


“Как ты думаешь, что твой брат сделал не так?”


“Я не знаю”.


Я был в этом городе три часа, и никто не последовал за мной с материковой части Китая, и только Феррис знал, где я остановился, и я уже был поражен, и я даже не знал, как начать верить в это.


Она хотела уйти, но я удержал ее.


“Откуда ты знаешь, что он сделал что-то не так?”


“Мне сказали”. Мой голос не изменился, и мое лицо не изменилось, но теперь ее глаза расширились, когда она смотрела на меня, и ее собственные нервы уловили тревогу в моих. Я ничего не мог с этим поделать.


“Кто тебе сказал?”


“Для меня было бы опасно говорить об этом”.


“Меня это не беспокоит”.


Теперь она была напугана, несмотря на совершенство бледно-фарфоровой кожи, элегантность мягко артикулированного французского. С этим я тоже ничего не мог поделать: не моя вина, что я пришел сюда под дулом пистолета сегодня вечером.


“Для меня было бы опасно, - сказала она, - рассказывать тебе что-либо”.


“Я думаю, ты бежишь с неправильным набором, Ли-фей”. Я выбрал парижскую идиому той среды, и она внезапно посмотрела с горечью, опустив голову.


“Да. Происходят вещи, которых я не ... которых я не понимаю. Но я понимаю, что мой брат мертв ”.


Я слушал каждое слово и то, как она это произносила; я наблюдал за ее глазами цвета корицы и за тем, как они менялись, когда она говорила о своем брате и о других вещах, которых она не понимала; я слушал и наблюдал за малейшим признаком того, что на самом деле она не Сун Ли-фей, официальный переводчик Korean Airlines, а изысканный и смертоносный эмиссар Триады Тунг, которую послали сюда, чтобы заманить меня в ловушку игрой опытной актрисы. Никаких признаков не было; но мой разум был затуманен усталостью и головокружительной уверенностью в невозможном: что я взорвался и в течение следующего часа должен буду лечь на землю и каким-то образом остаться в живых.


Я проверил ее, но это было грубо: когда я вложил заряженный пистолет обратно в ее руки, он был поставлен на предохранитель, и вся мускулатура моего тела была напряжена и готова снова ударить, если она передумает и попытается во второй раз. Мне придется испытать ее снова, когда представится возможность, прежде чем я смогу быть уверен. Я спросил ее сейчас:


“Тебе кто-нибудь сказал, что я убил твоего брата? Я имею в виду, они назвали мне имя?”


“Нет”.


“Что они сказали? Как они это сформулировали?” Я придал своему тону резкость, и она услышала это, и выглядела загнанной в ловушку.


“Ты не имеешь к этому никакого отношения”, - сказала она во внезапном отчаянии. “Это была ошибка - ты не тот человек, которого я ищу. Пожалуйста, отпустите меня, и я обещаю, что вы меня больше никогда не увидите ”.


Выбор: угрожать ей или использовать ее. Я мог пригрозить вызвать сюда полицию и обвинить ее в покушении на убийство, если она не расскажет мне то, что я хотел знать; но она все равно могла решить, что безопаснее хранить молчание, что бы я ни решил сделать: у меня не было возможности узнать, насколько непреклонной она могла быть, насколько стойкой, несмотря на мучения, которые ее преследовали; потрясение от смерти ее брата на какое-то время вывело бы ее из равновесия.


“Хорошо, - сказал я ей, - это была ошибка. Иди домой и верни пистолет своему другу, и забудь о мести; это может привести к пожизненному заключению”.


Она на мгновение с облегчением закрыла глаза, а затем отступила назад, когда я открыл перед ней дверь, отвесив мне формальный легкий поклон и что-то тихо сказав по-китайски, а затем по-французски. “Я благодарю вас за вашу огромную доброту. Пусть удача всегда будет с вами”.


Я спустился с ней по лестнице мимо большого медного гонга и оставил ее у входных дверей, которые все еще были открыты навстречу теплу ночи. Она спустилась по ступенькам на продуваемую ветром улицу и не повернула головы.


Здесь, в старом квартале города, улицы были узкими, иногда не шире переулков, и Сун Ли-фэй скользила по ним, словно увлекаемая теплыми, пахнущими дождем порывами муссона, темный шелк ее платья мерцал в свете фонарей, когда она исчезала за углом и появлялась снова, когда я поворачивал за ней; она дважды оглядывалась через плечо с тех пор, как я начал следовать за ней, но она не могла меня видеть: я прокладывал свой путь - от укрытия к укрытию в тени деревьев. трепещущие веерные пальмы и проезжающие мимо велосипеды, опрокинутые ветром; несколько человек, мимо которых я прошел, шли, опустив головы от порывов ветра, торопясь, некоторые из них нырнули в маленькие ресторанчики, наполнявшие ночной воздух запахами кимчи и синсолло.


“Эй, мистер, хочешь девушку?”


“Нет”.


“Хочешь мальчика?”


“Нет”.


Ветер отбросил другой велосипед со звоном колокольчика. Она сказала мне, по крайней мере, часть правды: она жила недалеко от моего отеля; она уже замедлила шаг в конце узкой улочки с магазинами и повернула, чтобы войти в подъезд; затем из тени вышел мужчина и остановил ее.


Контакты.


Он спрашивал ее о чем-то, а она отвечала, объясняла, качая головой. Он не думал, что она проститутка: в этом квартале она была слишком хорошенькой и элегантной. Я наблюдал за ними с расстояния броска камня, держась в тени.


Это был контакт, первый, который я установил в службе безопасности с тех пор, как покинул Лондон, конец нити, которая могла привести меня сквозь ночь и ветер к Тун Куофэну. Но это было нелегко: между мной и контактером была длинная улица, и он был близок к повороту; тут нужна была доля везения.


Сун Ли-фей уже входил в дверной проем, оставив мужчину стоять там в одиночестве; затем он двинулся, и я последовал его примеру, сначала быстро, держась укрытия, а затем перешел на мягкий бег, когда он исчез за углом. Теперь я бежал изо всех сил, рискуя, что он услышит меня за шумом ветра, бьющегося в ставнях и по черепичным крышам, но его не было видно, когда я свернул в переулок на перекрестке; он тянулся ярдов пятьдесят и выводил на небольшую площадь, заросшую деревьями, припаркованными безлошадными повозками и несколькими скамейками. Здесь для него было безграничное укрытие, но я не думал, что он им воспользовался; я не думал, что он видел или слышал меня; я думал, он просто вошел в дверной проем и зашел внутрь, в одно из дюжины зданий, понятия не имея, в какое именно.


Я дважды прошел от площади до перекрестка и обратно, отчаянно надеясь увидеть приоткрытую дверь, силуэт на фоне света, звук голоса; но он исчез. Мне не было смысла оставаться; если бы я увидел его сейчас, я бы наверняка не узнал в нем человека, которого видел разговаривающим с Ли-фей; на расстоянии и в свете лампы я не разглядел в нем ничего, кроме того, что это был молодой азиат с непокрытой головой, в темных брюках и белой рубашке с открытым воротом.


Я вернулся в отель тем же путем, каким пришел, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что я один. Большие резные входные двери наверху лестницы все еще были широко открыты, но за стойкой не было клерка. Я поискал за прилавком экземпляр Korean Herald на английском, но ничего не нашел; я получу его завтра; Я хотел просмотреть сообщение о смерти Сун Юншена на ступенях храма в Пекине, прежде чем сообщить Феррису информацию.


Время на настенных часах American Express только что перевалило за одиннадцать, когда я поднимался по лестнице, бесшумно ступая ботинками по мрамору. Откуда-то слабо доносилась рок-музыка и заливистый женский смех; на улице хлопнула дверь, или это ветер что-то раскачал; звук исходил от большого медного гонга на стене, такой низкий, что был едва ли больше вибрации, поскольку он заглушал другие звуки и удерживал их, как непрекращающееся эхо.


Сон. Это было все, чего я хотел сейчас. Она собиралась убить меня, но этого не произошло, и я все еще был здесь. Кто-то установил с ней контакт, кто-то, кто мог привести меня к Тангу, но я потерял его; так тому и быть. Завтра будет другой день, и, если повезет, я переживу этот. Но я не мог уснуть, пока не спущусь на землю; просто мысль об этом немного замедлила меня, когда я поднимался на второй этаж, мои чувства были убаюканы странным звоном гонга. Кривая усталости не является постоянной; с течением времени она снижается быстрее. Но я не был полностью расслаблен; никогда нельзя быть полностью расслабленным в красном секторе, если жизнь все еще кажется сладкой.


Свет просачивался сквозь решетчатые окна лестничной клетки, отбрасывая беспокойные тени от веерных пальм на площади снаружи; я слабо слышал их шелест сквозь цветное стекло; моя собственная тень на мгновение появилась на стене, когда я поворачивал на изогнутой лестнице.


Женщина перестала смеяться. Во мне все еще сохранялась определенная степень настороженности, необходимая для того, чтобы помнить, что она смеялась раньше, а теперь перестала. Я также отмечал другие вещи, поскольку впечатления от света, звука и прикосновения тайно перемещались все дальше и дальше по неопределенной границе между сознанием и подсознанием, вызывая взаимодействие между примитивным и современным мозгом, которое превращало поступающие данные в принятие решений, когда возникала необходимость.


Я добрался до коридора второго этажа, моя тень снова двигалась по стене, на этот раз с другой тенью, как будто мы танцевали; но мы не танцевали; это было серьезнее, и по мере того, как время замедлялось, я осознавал только примитивные впечатления животного мозга: вспышку тревоги по нервам и их реакцию; быстрый выброс адреналина и сокращение мышц; задержку дыхания, когда силы организма собирались с силой шторма, а затем вырвались на свободу. Ничего не было продумано; все делалось в свете древней мудрости, используя хранилище расовой памяти, где для всех нас записано, что нужно делать, чтобы выжить, когда нет времени думать.


Что-то хрустнуло, возможно, его рука. Я очень мало помню об этом, но первый звук был резким. На мгновение я почувствовал его дыхание у своего лица, прежде чем сила во мне, которая, по сути, была силой живого существа, отказывающегося быть убитым, достигла своего пика, и он медленно повернулся, прислонившись спиной к низкой балюстраде, и его руки взлетели вверх, кисти сложены в форме пустых когтей.; затем его отшвырнуло от меня, и он начал спускаться, на моих глазах, вниз по освещенной лампами лестнице, его тело медленно поворачивалось, пока одно из его плеч не ударилось о огромный медный гонг и не отломило его от стены, так что он упал вместе с ним, как гигантский диск, ударившись о мраморный пол внизу и издав похоронный звон, сотрясший ночь.


9 : Дождь


“Ты хочешь сказать, что не хочешь переспать со мной, милая?” Дождь барабанил по крыше.


“Нет. Я просто хочу остаться здесь на день или два”.


Она посмотрела на меня из-под густых черных ресниц. “Но не как любовное гнездышко?”


Я нашел ее в подъезде, она пряталась от проливного дождя, который муссон принес в город полчаса назад. Она была всем, что у меня было, но мне лучше не говорить ей об этом, потому что эти чертовы пташки-секретарши, сидящие за своими столами в Бухгалтерии в Лондоне, мгновенно линяют, когда видят мой расходный лист.


“Не похоже на любовное гнездышко”, - сказал я ей.


Где-то в остатках моей души был какой-то жуткий смех, который пытался вырваться наружу, потому что это была сверхприоритетная миссия с крутым лондонским директором во главе и первоклассным режиссером на местах с инструкциями предоставить мне все необходимые удобства, от передачи сигналов через посольство до щитов и поддержки, и вот я был на глухой улице Сеула, промокший до нитки, и пытался уговорить пятидесятилетнюю шлюху с зелеными веками укрыть меня от дождя.


“Ты под кайфом, милая?”


Мы стояли в проходе между входной дверью и лестницей, дверь все еще была открыта, и я слышал вдалеке вой сирен, когда еще несколько патрульных машин подъехали к отелю "Чонджу" в нескольких улицах от отеля, где лежал человек со сломанной спиной под тяжестью медного гонга. Они бы пока не искали меня: Клайв Ингрэм, турагент, все еще якобы останавливался в отеле, а его дорожная сумка все еще была в запертой комнате; он вполне мог поужинать где-нибудь, или посмотреть фильм, или отсиживаться в Pacific Club с друзьями, и о его отсутствии сообщили бы только утром. Никто не видел, как я уходил; вестибюль был полон людей с белыми лицами, смотревших на тело под гонгом, а я выбрался через окно четвертого этажа и перебрался через крыши.


“Нет, - сказал я женщине, “ я не под кайфом”. Я достал бумажник и вытащил несколько банкнот. “Как насчет ста тысяч в день, минимум три дня?”


Она пристально посмотрела на меня. “Не валяй дурака, да?” Она взяла записи и повела меня наверх. “Ты торгуешь наркотиками, не так ли?”


“Есть два условия”, - сказал я, наблюдая за икрами ее крепких ног с прожилками, пока мы поднимались по лестнице. “Первое заключается в том, что для всех остальных меня здесь нет. И пока я здесь, ты не видишь никаких клиентов.”


“Это не проблема. Но что ты там делал, приятель? У тебя какие-то неприятности?”


“Нет, если ты не будешь говорить”.


Она тяжело дышала, когда мы добрались до большой низкой комнаты наверху лестницы. Заляпанные хлопчатобумажные ковры, два продавленных дивана, дешевая занавеска из бисера над дверью в углу, большой японский фонарь и засохшая пальма в потрескавшемся контейнере эпохи Мин. Стена была оклеена старыми плакатами: Сэди Накенберг в городе … Сэди будь умницей … Если бы ты знал Сэди так, как я знаю Сэди … Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес, Новый Орлеан. И сотни фотографий.


“Шоу-бизнес, ” сказала она с отголоском отчаянной гордости, “ это была я. Это были хорошие дни, как говорит Стрейзанд. Откуда ты?”


“Лондон. Меня зовут Клайв Ингрэм”.


“Привет. Я Сэди. Родилась в Мемфисе, США, из A. Дрались?”


“Произошел несчастный случай”. На моем лице все еще были царапины от ногтей Ли-фея, и я упал с девяти или десяти футов на груду ящиков в задней части отеля "Чонджу", когда лиана оборвалась.


“Вы в бегах, мистер?”


“Моя жена меня не понимает”.


“Ага. Она выбросила тебя из окна?”


“Что-то в этом роде”.


“Чертова женская свобода, она отнимает радость от всего”. Но она критически смотрела на меня, задаваясь вопросом, как далеко зайдут сто тысяч вон, если однажды ей придется подкупить полицию. “Послушай, я не хочу здесь неприятностей. Это респектабельное место. Я имею в виду, я не хочу, чтобы твоя жена была здесь. Или кто там еще. У меня деловое взаимопонимание с полицией, вы понимаете, что я имею в виду?”


Вода капала с моей одежды, когда я стоял, проверяя обычные вещи: выходы, окна, телефон, визуальную охрану с улицы и других зданий; сегодня вечером это было нелегко: все, что я мог видеть из окон, - это дождь сквозь тонкую занавеску.


“Если ты ни с кем не будешь разговаривать, ” сказал я ей, “ у тебя не будет никаких проблем”. Но мне нужно было быть осторожным, когда я выходил на улицу; к утру Отдел по расследованию убийств будет настаивать на результатах патрулирования улиц. “Здесь есть душ?”


“Еще бы. У тебя нет сухой одежды?”


“Я хочу сразу лечь спать. Они высохнут за ночь”.


“У меня есть несколько вешалок. Ванная за той занавеской и поверни налево. Осторожнее с краном, его нужно починить, ты можешь промокнуть”. Она посмотрела на мою одежду и хрипло рассмеялась. “Что я говорю?”


Телефон звонил дважды, пока я был в ванной, и я слушал мягкий скрежет ее голоса сквозь тонкую белую оштукатуренную стену: "Все в порядке, милая, я не ожидал от тебя такой ночи, я тоже буду скучать по тебе", и так далее. Я вытерся полотенцем с надписью Seoul-Hyatt и завернулся в одеяло, которое она мне дала. Телефон зазвонил снова, и я снова послушал, на всякий случай. Здесь я не был в безопасности, но и в другом месте я не был бы в большей безопасности. "Шпора" могла бы приютить меня, но я не смог бы спать, когда эта чертова тварь ползает по полу; как только утром они обнаружат, что мой номер в "Чонджу" все еще пуст, полиция проверит все отели в городе; посольство предоставит мне кровать, но вы не залегаете на дно в своем посольстве, когда вас надули: Лондон ужасно придирчив к злоупотреблениям дипломатическим гостеприимством за границей, и в любом случае оппозиция будет ожидать, что я отправлюсь туда в поисках убежища, и я никогда не выберусь оттуда, не угодив в ловушку.


“Ты видишь, какие у меня клиенты”, - сказала мне Сэди, когда зазвонил телефон в третий раз. “Они звонят мне, когда не могут прийти. Большинство из них служат здесь в вооруженных силах США, некоторые из них лейтенанты и выше, только что из Вест-Пойнта, но под боевой раскраской скрываются просто парни с родины, и знаете что? Они скучают по своим матерям; половина парней, которые приходят сюда, даже не просят меня о сексе, они просто хотят поговорить с кем-нибудь, кто может говорить на чертовом английском королевы. Боже, милая, ты очень мило выглядишь в этом пончо.”


Дождь все еще барабанил по крыше и каскадами стекал на улицу внизу. В пяти минутах отсюда его слушала бы девушка с глазами цвета корицы, девушка с Astra Cub .22. Что сказал ей азиат, когда остановил ее у дома?


Он не последовал за мной обратно в отель: я проверила, чтобы убедиться, что я одна. Он пошел другим маршрутом по лабиринту переулков и добрался туда раньше меня, не зная в то время, что меня все еще не было в моей комнате.


Ты убила его? он спросил ее об этом возле ее квартиры.


Нет. Он не тот мужчина, сказала она.


Это было возможно. Все было возможно, но я должен был искать вероятность, логичный сценарий. Это мог быть кто-то другой, кто преследовал меня в коридорах Чонджу, но я так не думал: это было бы слишком большим совпадением. Мужчина, который медленно повернулся в воздухе, спускаясь по мраморной лестнице, был азиатом, на нем были темные брюки и белая рубашка с открытым воротом; Сун Ли-фей была не просто официальным переводчиком авиакомпании: у нее был брат, который находился в Пекине во время взрыва бомбы на похоронах - “Это было как-то связано с тем ужасным происшествием в Пекине” - и они убили его, потому что он “сделал что-то не так”. У нее был друг, который одолжил ей пистолет, и кто-то сказал ей, что человек, убивший ее брата, сегодня вечером поселится в отеле "Чонджу", в номере 29. У нее были связи в Тунге, сильные и близкие, знала она об этом или нет; и они пытались использовать ее как орудие убийства, а когда ей не удалось убить меня, молодой азиат отправился туда, чтобы сделать это сам.


“У меня был один молодой парень, ” сказала Сэди, “ который все время просто показывал мне фотографии своих мамы, папы и младшей сестры, рассказывая о них. Потом знаешь, что он сделал? Он пытался уложить меня, но в его походке не было пружинистости, и он сказал: ‘Черт возьми, чувак, когда же я повзрослею?’ В итоге мы оба разрыдались в объятиях друг друга, по крайней мере, я пытался так это представить, но ты понимаешь, что я имею в виду, люди думают, что эта работа не предполагает никакой ответственности, ты можешь в это поверить?”


“Я люблю сюрпризы”, - сказал я ей.


Она прищурилась на меня из-за сигареты. “Как тебе это еще раз?”


“Старая китайская пословица”. Я спросил, могу ли я воспользоваться ее телефоном, и она согласилась, и я позвонил в британское посольство и говорил только по-французски, прося их поднять с постели секретаршу cypher. Он вышел на связь через десять минут, и я дал ему Jade One, кодовое слово для задания, и изложил все обычным речевым кодом, потому что это было все, что я мог сделать без одноразового блокнота, а у него его не было, заболел из-за “взорвался” и заперся в своей комнате из-за “залег на дно”, и так далее, с Феррисом случился бы кровавый припадок, когда он получил это: на мою жизнь было в общей сложности четыре покушения, и мне пришлось убивать дважды, и теперь я взорвался во второй раз с тех пор, как я ушел в отставку. мы вышли на поле, но у нас все еще не было никакого доступа к сопернику. Это было похоже на двустороннее зеркало, сквозь которое могли видеть только они; До этого я работал только один раз на Востоке, но я начал вспоминать, каково это: ничто не то, чем кажется; твои ноги ступают по зыбучим пескам, образы, которые ты видишь, - всего лишь отражения, звуки, которые ты слышишь, - всего лишь эхо, и логический процесс западного линейного мышления ведет тебя сквозь тени и уводит в неземные убежища иллюзий, пока ты не начнешь терять хватку, и тогда тебе конец.


Усталость, конечно. Нужно собраться с силами, вы знаете. Место для Хорликов и крепкий ночной сон, это все, что вам нужно.


Не совсем. Мне нужно немного магии.


“Attendez, ce n’est pas tout.” Я запросил информацию о Сун Ли-фей, написав ее имя по-французски, сказав, что она якобы работает переводчиком в Korean Airlines. Я запросил информацию о Сун Юншене, предположительно ее брате, погибшем в результате ритуального убийства в Пекине. Я спросил, кто такой Янгквист.


Я также сообщил, что, хотя Феррис никому не мог сказать, что моим новым кавером был Клайв Ингрэм и что на сегодняшний вечер я забронировал номер в отеле "Чонджу" в Сеуле, оппозиция отправила туда женщину встретить меня с оружием.


Да, здесь нужна была какая-то магия, чтобы вооружить меня против них.


Дождь барабанил по кафелю над головой, а я смотрел в настороженные глаза Сэди, шлюхи из Мемфиса, ее густые черные ресницы были прищурены из-за сигаретного дыма, который витал между нами в душном воздухе комнаты.


Кто такая Сэди?


Она просто шлюха из -


Вы уверены?


Усталость, да, игнорируй.


“Bien, c’est tout maintenant. Je repete: Ji - a - de - eu, un.”


Я повесил трубку.


“Она не говорит по-английски?” - Спросила меня Сэди.


“Совершенно верно”.


Я спросил ее, где я буду спать, и она отвела меня в маленькую комнату в задней части здания с уже застеленной односпальной кроватью, электронным будильником на прикроватной тумбочке, показывающим точное время, пластиковым бейсбольным трофеем на туалетном столике под множеством выцветших шелковых флажков и вымпелов - "Сан Девилз" АГУ, "Цинциннати Редс", "Доджерс" - и фотографией в оловянной рамке молодого человека с короткой стрижкой ежиком и обаятельной улыбкой, на стекле которой виднелись пятна от мух.


“Это комната Дэнни”, - сказала она, и теплота коснулась ее голоса и осталась в нем надолго. “Это он там, наверху. Он мой сын. Я держу все наготове для него, когда он приходит ко мне.”


“Красивый мальчик. Когда ты ожидаешь его здесь в следующий раз?”


Она отвернулась. “О, думаю, еще не скоро. Не был здесь год или два - он очень занят, понимаете, работает на людей из Hertz в Гонконге, но он всегда звонит мне на Рождество, никогда не пропускает. У тебя здесь все в порядке?”


“Да”. Я спросил ее, есть ли у нее англоязычная газета, и она нашла ее для меня на кухне - "Корейский вестник сегодняшнего дня". Заголовок на первой полосе: МИРОВОЙ ШОК От ВТОРОГО ПОКУШЕНИЯ В ПЕКИНЕ.


Я пожелал Сэди спокойной ночи, закрыл дверь, открыл маленькое окошко в изножье кровати и быстро осмотрелся, пока дождь каскадом лился из забитых сточных канав на улицу внизу. Это был второй этаж, и прямо под ним был узкий балкон; казалось, что он может рухнуть, если я ударю по нему слишком сильно, но ничего страшного: это предотвратит падение. Телефонные провода, водосточная труба (недоступная и полуразрушенная), веревка из засохших лиан, четыре окна, выходящие на это, два из них занавешены.


Я закрыл окно, чтобы не слышать шума дождя, лег в постель и снова просмотрел газету. Фотография Омера Дж. Райса, посла США в Китайской Народной Республике, застреленного вчера неизвестным нападавшим, когда он выходил из посольства. Вице-президент Лю Факсянь приказывает прилагать непрерывные и неустанные усилия по поиску и привлечению к ответственности виновных в этих чудовищных преступлениях; фотография Факсяна. Посольство США находится под усиленной круглосуточной охраной полиции, поскольку следователи ЦРУ прибывают самолетами из Сеула, Токио, Тайваня и Соединенных Штатов для оказания помощи ANFU, службе безопасности Китая, в их расследованиях. В сообщении агентства ТАСС в Москве Китай объявлен страной, где дипломаты других стран больше не находятся в безопасности. Тело посла Райса будет доставлено специальным самолетом в его родной город Спрингфилд, штат Массачусетс. Китайское правительство поставлено в трудное и шаткое положение этими загадочными актами насилия против Запада.


А на третьей странице зернистая фотография молодого гражданина Китая Сун Юншена, который, по всей видимости, стал жертвой ритуального убийства на ступенях Хуан Чиун Ю, Храма Бога Рая. Сообщалось, что полиция отслеживает определенные зацепки, указывающие на возможную связь между Сун Юншеном и вчерашним утренним взрывом на похоронах, в результате которого погиб государственный секретарь Великобритании. Фото: Государственный секретарь Великобритании.


Я долго смотрел на фотографию, чувствуя, как шевелятся воспоминания. Лицо этого человека было похоже на лицо другого человека, которого я видел вчера в Пекине, где-то в толпе на похоронах. Но сон навалился на меня мертвым грузом, и я сложил газету, бросил ее на прикроватный столик и выключил лампу, слушая хриплый и приглушенный голос Сэди в соседней комнате, говорящий: "Конечно, дорогая, это была адская ночь для прогулок, и в любом случае ее не будет в городе следующие несколько дней, она навещает больную подругу на побережье, так что им придется перенести встречу в другой раз", и, Господи, они могли бы сказать это снова, и без шуток.


Я лежал в темноте, прокручивая в голове одну или две последние мысли, пытаясь составить уравнение в уме. Теперь я вспомнил, чье было другое лицо, то, которое было очень похоже на лицо британского госсекретаря: это было лицо американского вице-президента; я видел его среди скорбящих на площади Тяньаньмэнь. Для азиата они выглядели бы одинаково. В этих последних мыслях звучал певучий голос Сун Ли Фей, которая снова что-то говорила мне, что ее брат “сделал что-то не так, что-то связанное с ужасным происшествием в Пекине”, где, как говорили, полиция отслеживает зацепки, указывающие на возможную связь ... между Сун Юншеном ... и взрывом на похоронах вчера утром …


Мысли кружатся в темноте, ничего внятного, долгое время не было сна. Возможно, Сун Юншен совершил ... какую- то ошибку ... вчера на площади, где цветы взмыли в темное небо и опустились волнами сна ... сна …


Я проснулся с первыми лучами солнца и услышал, как Сэди что-то делает на кухне, и пошел туда, чтобы навестить ее, дав ей список покупок: кое-какую одежду, обувь, туалетные принадлежности, карту улиц Сеула и карту Южной Кореи. Дождь прекратился, и мы слышали, как на улице хлопают ставни - люди открывали свои магазины.


Когда Сэди ушла, я позвонил Сперу. “Ты знаешь речевой код?”


Он попробовал несколько, но они устарели, а я не хотел путаницы. Я спросил его, говорит ли он по-русски.


“Niet.” Его речь была медленной: я разбудил его. “Китайский, немного японского, немного французского”.


Я попробовал его французский, но он оказался недостаточно хорош.


“Нет ни малейшего шанса, ” сказал он мне по“английски, - что эта линия прослушивается. Или с тобой кто-то есть?”


Это была паранойя миссии, и он это заметил. Я сказал:


“Пока что они пытались добраться до меня четыре раза, вы хотите, чтобы я произнес это по буквам?”


Наступила тишина; я полагаю, он издал свой обычный беззвучный смешок. Затем он сказал: “Тебе пора на пенсию, старина, как и мне. Заработай немного денег”.


“У вас есть какая-нибудь информация?” Я спросил его.


“Да. Вы готовы?”


“Нет”, - быстро сказал я. “Я приеду”.


“Как хочешь. Но не раньше вечера. Я все еще работаю на тебя. Скажем, около девяти, хорошо?”


Мне приходило в голову рискнуть и попросить его об этом сейчас, но я вспомнил, насколько сильна их магия, как они знали, куда я двигаюсь, как они делали один шаг вперед. Паранойя не только негативна: она может удержать вас от излишней беспечности или дерзости. К этому времени полиция, работающая в отеле "Чонджу", наверняка спросит у портье мое описание; прошлой ночью они обошли бы все, стучась в каждую дверь и допрашивая постояльцев, выясняя их алиби и спрашивая, что они видели, что слышали. Я оставил свои вещи в номере 29 в порядке обычной процедуры, чтобы пропустить их, чтобы они предположили, что я просто отсутствовал весь вечер, давая мне время, чтобы использовать его, если оно мне понадобится. Это время истекло, потому что я еще не вернулся, и к этому времени по всему городу будет разослан бюллетень "Все точки" в мою пользу: Клайв Томас Ингрэм, британское гражданство, полное описание, разыскивается для допроса.


“Хорошо, - сказал я Сперу, - в девять вечера”.


Затем я повесил трубку. Было заманчиво попросить его приехать и поговорить со мной здесь, но это тоже было бы рискованно: я не знал, насколько он чист; он мог находиться под постоянным или периодическим наблюдением, не подозревая об этом, несмотря на тщательность, с которой он расставлял бутылки на витрине; он подключался к шпионским сетям в этом городе для ЦРУ, и он был на месте и без поддержки; когда-то он работал на Бюро, но теперь это закончилось, и не требуется много времени, чтобы ты потерял свою хитрость. Если бы он пришел сюда, чтобы увидеть меня, он мог бы навлечь на меня смерть.


Я также не мог пойти к нему, пока не буду готов выйти из укрытия: переход на землю означает именно это, и я не мог уйти отсюда, пока Феррис не предъявит мне новые документы и не сменит личность; и даже тогда мне пришлось бы передвигаться ночью и переходить улицу каждый раз, когда я видел полицейского. Чем дольше я отсутствовал в отеле "Чонджу", тем больше они подозревали меня, и еще до конца этого дня я стал бы объектом розыска.


Пока Сэди все еще ходила по магазинам для меня, я позвонил в посольство и попросил соединить меня с шифровальщиком, и мы поговорили с помощью речевого кода.


Он сказал мне, что Феррис трижды сигналил ночью, запрашивая мое нынешнее местонахождение и срочную встречу, когда он прибыл в Сеул сегодня в полдень; и таково одиночество хорька в лабиринте, и такова его потребность в поддержке и утешении своего директора на местах, что напряжение во мне спало, когда я положил трубку и подумал, Господи, у меня все еще есть шанс.


10 : Арабески


“Вы американец?”


Этот стол стоял у стены между входом и дверью в туалет на противоположной стороне. Отсюда я мог наблюдать за входом и, если необходимо, встать, повернуться к нему спиной и добраться до туалета прежде, чем кто-нибудь вошедший сможет добраться до меня через переполненный зал; Я проверил окна там: они были узкими, но низкими и выходили в переулок; кроме того, любой, кто войдет сюда с улицы, будет наполовину ослеплен почти полной темнотой после солнечного света снаружи. Но я должен был бы их распознать.


“Нет”, - сказал я.


Я шел сюда от Сэйди по раскаленным улицам, где солнце нагревало лужи и забитые после дождя сточные канавы; это место находилось более чем в миле от того места, где я остановился; это было длинное низкое здание, наполовину затерянное среди заброшенных домов между железной дорогой и рекой Хан, и искать меня здесь было все равно что искать муху на липучке для мух. Зал был почти полон, две трети из них были посетителями, а одна треть работала над ними. Тяжелый рок доносился из-за затянутых паутиной решеток вдоль стены.


“Хочешь гашиш? Кока-колу?”


Технически я был здесь в безопасности, на приличном расстоянии от главного входа и углов комнаты; но я ничего не смог бы сделать, если бы за мной пришли: я наблюдал за входом, но если бы кто-нибудь вошел сюда, чтобы убить меня, я бы их не узнал; я не знал их, как и они знали меня.


“Нет”, - сказал я.


Вот на что это было похоже и будет похоже - сражаться с Тун Куофэном. Это было похоже и будет похоже на борьбу с неизвестным.


Я не сказал Сэди, куда иду: я даже сам не знал; я шел целый час, дважды выслеживая и абсолютно уверенный, что за мной нет слежки, пока не нашел это место, бар типа того, который полиция оставила в покое, потому что предпринимать что-либо по этому поводу было бы пустой тратой времени. Как только я добрался сюда, я позвонил в посольство.


Дюжина маленьких изумрудов дождем посыпалась на стол из черного бархатного мешочка, и мужчина посмотрел мне в глаза.


“Прямо из шахты”, - сказал он, но я продолжал наблюдать за входом, и через мгновение он смахнул камни обратно в маленький мешочек и перешел к огромному моряку, сидевшему с девушкой за соседним столиком.


Вход представлял собой ярко-золотую продолговатую форму, вход в пещеру с черными силуэтами проходящих людей. Я продолжал наблюдать за ним.


Сэди хорошо поработала для меня: хорошая рубашка, манильский костюм, коричневые туфли, носовые платки из тайского шелка в тон. “Ты выглядишь очень нарядно, милая. Я очень надеюсь, что не потеряю тебя из-за другой женщины ”.


Вошел мужчина и остановился, его худая сутулая фигура четко вырисовывалась на фоне жаркой яркой улицы, очки отбрасывали отблески отраженного света. Я не двигался. Но теперь я был готов покупать изумруды, или гашиш, или все, что они хотели мне продать. Вы не поверите, каково это, когда твоя операция остановлена, а ты взорван и лежишь на земле, видеть, как твой оперативный руководитель появляется на месте встречи.


К тому времени, как он увидел меня и пробрался сквозь толпу, мое настроение сменилось на что-то вроде гнева; так бывает, когда все рискованно: ты вдруг удивляешься, куда подевались твои нервы, а они все время как на американских горках.


“Он знал об этом?” Я спросил Ферриса, как только он сел. Я имел в виду Кродера, и он это знал.


“О чем?”


“Эти убийства. Знал ли он цели?”


“Нет, пока это не произошло”.


“Ради Бога, он знал, что это что-то серьезное. Почему...“


“Как дела?” он весело спросил меня, и я заткнулся и просто сидел там, пока он заказывал пиво и с минуту наблюдал за мной, наклонив узкую голову, его светлые глаза были скрыты отражением в стеклах очков. “Было тяжело, не так ли?”


Мне не понравилось, что ему приходилось играть так круто, чтобы покрыть собственную гусиную кожу.


“Лондон хочет, чтобы меня вызвали?” Я спросил его.


Он заставил меня ждать, просто потому, что это было полезно для дисциплины. Он должен был вернуть меня туда, откуда я начинал, с большим запасом контроля.


“Пока нет”, - сказал он. Я почувствовал, что немного расслабился; это был один из страхов, который преследовал меня в темноте последние четыре дня: что, когда они увидят, что противник приближается ко мне и наверняка убьет, Лондон вызовет меня.


“Тогда кто такой Янгквист?” Я спросил его. Это было имя, которое Спур опустил и не смог убедительно прикрыть.


Мальчик принес пиво для Ферриса, и он немного посидел, обхватив стакан тонкой чувствительной рукой, описывая им маленькие аккуратные круги по столу из тикового дерева.


“Он твоя замена”, - сказал он мне.


Лед вдоль позвоночника.


Я долго не мог простить его за то, что он использовал оба ствола в упор.


“Когда он заменит меня?”


Он выглядел удивленным. “Как только вы будете готовы”.


Я попытался вспомнить сигнал, который отправил в посольство. Что-то было не так. Я сказал: “Я не готов”.


“Часть вашего сигнала гласила: "Где Янгквист? Я предположил, что вы хотите, чтобы он взял управление на себя”.


На этот раз я заставил его подождать, а когда был готов, наклонился над столом и заговорил очень тихо. “За те шесть миссий, которые мы выполнили вместе, я когда-нибудь просил замену?”


Ему не нужно было думать. “Нет”.


“Почему ты думаешь, что я прошу об этом сейчас?”


Он повернул голову, и отражение отразилось от его очков, и я увидел его глаза, в них было удивление. “Ты остаешься дома?”


“Да. Я всегда так делал”.


“Должен сказать, я довольно рад”. Он отпил немного пива.


Я снова откинулся на спинку стула. “Я думаю, сейчас самое время прояснить одну вещь. Если ты когда-нибудь получишь от меня сигнал с просьбой о замене, не обращай на это внимания. Хорошо?”


“Именно это я и сделал на этот раз”, - сказал он. “Затем я начал думать”.


“Ты хочешь девушку?”


“Отвали”, - сказал я.


Феррис издал свой тихий зловещий смешок. “Конечно, я не сказал Лондону. Я хотел сначала увидеть тебя”.


“Я чертовски надеюсь на это. О чем ты начал думать?”


“Ну, они пытались разбить тебя в Лондоне, и ты прилетел сюда, полный дури; затем была эта штука в Пекине, которая оставила тебя немного размытым; и по твоему сигналу они попытались еще дважды. Я не знаю подробностей, но мне пришло в голову, что вы, возможно, больше не можете физически функционировать. Извините. ”


“Я бы так и сказал”.


“Очко взято”.


“Я спросил, кто такой Янгквист, а не откуда”.


Он обдумал это. “Нам придется действовать лучше, не так ли?”


“Мне не нужны никакие вырезы или контакты, Феррис. Полиция ищет меня, так же как и оппозицию. Они могут выйти на мой след в любое время. Любой контакт может привести к летальному исходу.”


“Согласен. Я попробую настроить радио”.


“Сделай это. И еще кое-что: когда Янгквиста послали сюда?”


Он надеялся, что я не стану его спрашивать.


“После того, как они попытались прикончить тебя в Пекине. Я сказал Кродеру, что ты все еще действуешь, но он устанавливает свои правила ”.


Я собирался поработать над ним. “Что еще он сделал?”


Феррис неохотно сказал: “Сейчас на местах есть довольно большая поддержка”.


“О, правда”.


“Я сказал ему, что ты предпочитаешь работать в одиночку”.


“Молодец”.


Он сказал: “Тебе нет смысла лезть вон из кожи. Это Кродер, и нам обоим придется с этим смириться”.


“Просто держи поддержку подальше от меня”, - медленно произнес я. “Скажи Кродеру, что это то, чего я хочу. Скажи ему, что если он не готов отдать ее мне, то пусть забирает Янгквиста. Скажите ему, что он решил отправить этого конкретного руководителя на работу, и если он хочет, чтобы я выполнял эту работу, то я собираюсь сделать это по-своему. Скажи ему это, Феррис, или, клянусь Богом, я ухожу с задания ”.


В косом свете цветных фонарей я мог видеть легкое движение его челюстных мышц и отметил это.


“Было бы действительно неплохо, ” сказал он самым сдержанным тоном, “ если бы однажды какая-нибудь добрая душа дала мне задание руководить работой на местах, где Контроль и исполнительная власть не являются смертельными врагами”.


Он был в ярости, но я ничего не мог с этим поделать. Я сказал:


“На кону моя жизнь, а не его”.


Мне не пришлось ничего объяснять ему по буквам. Контакты и вырезы могут оказать большую помощь в операции, когда нарушается связь или нам приходится передавать бумаги, код или другие документы обратно на базу; но когда руководитель находится в бегах и пытается остаться в живых, пока не сможет найти доступ к оппозиции, тогда контакт с подготовкой и опытом ниже уровня руководителя может сбить его с толку или разоблачить и сбить с ног.


“Я сделаю все, что смогу”, - сказал Феррис.


“Скажи ему, что таковы мои условия. Никаких контактов, вырезов, щитов или опор. Больше никого со мной на поле боя. Если я не попрошу ”.


Он отхлебнул пива и беззвучно поставил стакан. “Понял. Теперь мне нужен отчет”.


Это заняло у меня десять минут: Сун Ли-фей, человек на лестнице, и информация, которую я получил от Шпоры.


“Мы слышали о Танге”, - кивнул Феррис.


“О, правда”. Я ждал.


“Вам лучше сначала закончить свой отчет”.


“Вполне справедливо. Где-то произошла утечка”.


Его голова слегка дернулась. “ О?


“Вы посадили меня на тот рейс в Сеул в условиях полной безопасности, но когда я зарегистрировался в отеле ”Чонджу", меня ждала эта женщина, Сун Ли-фей".


“Но ты сказал, что она сказала тебе, что совершила ошибку - ты был не тем мужчиной”.


“Они сказали ей, что я тот, кто нужен. Они сказали ей, что я убил ее брата, и она отправилась туда, чтобы свести счеты”.


“Вы думаете, она в оппозиции?”


Я думал об этом, осознавая опасность эффекта ореола: изящные черты лица и глаза цвета корицы, изящная посадка головы, мягкие ритмичные акценты, грация походки. Отбрось все это и вспомни, что в ее руке был пистолет и пуля, готовая пробить грудную клетку и вонзиться в сердце.


“Я дал ей шанс снова наставить на меня пистолет, но она им не воспользовалась; это даже не пришло ей в голову. Она сказала, что у нее был брат Юншен, который был убит в Пекине; и это было правдой. И я думаю, что если бы она разыгрывала спектакль, пока я был с ней, она бы уже сделала себе имя на сцене, и громкое. Я не думаю, что она в оппозиции, но я думаю, что они пытались использовать ее, чтобы убить меня. Так что на самом деле произошла утечка ”.


“В посольстве”, - сразу же ответил Феррис.


“Шифровальщик?”


“Нет. Он из Бюро. Но его, должно быть, подслушали, когда я сигнализировал ему, чтобы он сказал, где ты будешь в Сеуле. Или там жучок ”.


“Ради Бога, ” тихо сказал я, “ убери это”.


“Действительно, да”.


Я закончил свой отчет, рассказав ему о Сэди.


“Она в безопасности?”


“Никто, - сказал я ему, - не в безопасности. Все, что ей нужно сделать, это оговориться не в ту сторону. Теперь весь этот район - красный сектор: отель "Чонджу", дом Ли-фей и дом Сэди находятся в одной сети улиц и переулков, а винный магазин ”Спур" находится неподалеку."


“Вам нужна новая база”.


“И новое имя”.


“Ваши документы у меня с собой”.


“Они должны быть хорошими. Я не могу вечно избегать проверок полиции”.


Он передал мне толстый конверт, и я сразу же убрал его.


“Хорошая”, - сказал он. “Сделано в Лондоне”.


“Не было времени”.


“В день твоего прибытия мне прислали пятерых. Это тоже Кродер. Очевидно, он знает, что ты умеешь держаться”.


Я не хотел говорить о Кродере и не хотел думать о необходимости еще трех смен прикрытия: статистика такова, что если руководителя подставляют более двух раз, он либо мертв, либо вернулся в Лондон к психиатрам, пытающимся помешать ему выпрыгивать из окон.


“У тебя есть для меня конспиративная квартира?” Я спросил Ферриса.


“Шпора говорит, что ты можешь остаться с ним”.


“Вежливо с его стороны, но так получилось, что он держит взрослого удава в качестве домашнего любимца. Тебе придется поискать что-нибудь другое”.


“Конечно, это безвредно?”


“Пока не захочет с кем-нибудь поиграть”.


“Потребуется время, чтобы найти другое место”.


“Тогда поторопись”.


“Как долго, ” спросил он с непроницаемым лицом, “ ты сможешь оставаться у Сэди?”


“Я туда не вернусь. Эти люди отстают от меня всего на шаг, и в один прекрасный день ей придется вызвать уборщиц, чтобы смыть кровь с ковра, а вы знаете, как щепетильно Лондон относится к привлечению широкой общественности к нашим операциям. Пока ты не найдешь меня где-нибудь, я возьму напрокат машину и буду использовать ее как базу. Я могу переночевать в ней, если понадобится. Теперь вся эта область представляет собой отчетливый красный сектор, и я собираюсь держаться от нее подальше после того, как увижу ”Шпору " сегодня вечером ".


Феррис на мгновение остановил пиво в воздухе. - У него для тебя что-то есть? - спросил я.


“Так он сказал мне по телефону. Я встречаюсь с ним в девять часов”.


Силуэт.


“Тогда я буду в посольстве с девяти вечера. Позвони мне, когда поговоришь со Спуром”.


“Подойдет”. Я наблюдал за силуэтом у входа на фоне яркого солнечного света. Феррис сказал:


“Пока Лондон не сможет откопать что-нибудь из анализа сигналов, Spur - наша единственная надежда найти способ проникнуть внутрь”.


Силуэт был в фуражке с козырьком и револьвером в кобуре. Я сказал Феррису: “Отдай мне все, что у тебя есть для меня. Возможно, мне придется уйти”.


Его взгляд метнулся ко входу и снова ко мне. “В Пекине произошел крупный прорыв. Полиция подозревает Сун Юншена”.


Я начал внимательно слушать. “Подозревать его в чем?”


“Похоронная бомбежка”.


“Он привел в действие дистанционный детонатор?”


“Они так считают. Они держат нас в курсе”.


Человек в фуражке с козырьком и револьвером в кобуре вошел в комнату, и фонари осветили его форму, и я расслабился; он был офицером ВМС США, а не полицейским. “Дайте мне знать, ” сказал я Феррису, “ какого прогресса они достигли с углом Сун Юншен”.


“Конечно. Мы проверили для вас его сестру. Она зарегистрирована как добросовестный переводчик в Korean Airlines ”.


“Хорошо”. Через мгновение он собирался спросить меня, где она находится, а я не собирался ему говорить, и он, вероятно, знал это.


“Причина, - сказал он немного чересчур небрежно, - по которой Контроль оказал всю эту поддержку на местах, заключается в том, что эта штука намного крупнее, чем кто-либо думал”.


“Понятно”, - сказал я.


Он попробовал снова. “Никто не встанет у тебя на пути. Даю тебе слово”.


Я был сыт по горло. “Я ни в чем не могу верить тебе на слово, ты это знаешь. Кродер устанавливает правила, и если он хочет, чтобы ты что-то сделал, то ты это делаешь. Не сообщая мне, если таковы ваши инструкции.”


Через мгновение он сказал: “С тобой сложно”.


“Это позор”.


Дело в том, что после шести совместных миссий мы довольно хорошо узнали друг друга, потому что миссия - это как целая жизнь; и он знал, что если пекинская полиция найдет веские доказательства того, что Сун Юншен взорвал тот гроб, у нас будет путь к оппозиции: через его сестру. Я не думал, что она была в Триаде Тунга, но она знала, кто они такие: возможно, она, мертвый брат и, конечно же, “друг”, который одолжил ей пистолет и отправил в номер 29 отеля "Чонджу", чтобы убить меня из него. Но если бы я пошел на встречу с Сун Ли-фей, я бы пошел один, без Обозрения, прикрывающего территорию с поддержкой на случай, если она мне понадобится.


Приблизиться к Ли-фею означало бы приблизиться к Тунгу и навлечь на себя опасность. Но я не хочу, чтобы Контроль толкал меня по полю, как пешку по шахматной доске, и я не буду работать ни на одного местного директора, даже на Ферриса, которому не предоставлена полная свобода действий и абсолютные полномочия действовать независимо от Лондона, если он решит, что это необходимо.


Кродер сидел в центре сети связи в Лондоне и получал мгновенное воспроизведение того, что происходило в Пекине и Сеуле, но на расстоянии трех с половиной тысяч миль он не мог ощутить опасность во взгляде глаз цвета корицы или почувствовать руки на горле на лестнице отеля. Эпицентром Jade One был теневой исполнительный директор, и он двигался вместе с ним через эпицентр шторма, и так и должно было быть.


“Еще какие-нибудь дела?” - Спросил меня Феррис. Его голос был тверд, как камень.


“Послушай, ” сказал я ему, “ если Кродер хотел прислать руководителя, который лучше всего мог бы работать со стаей чертовых нянек, чтобы присматривать за ним, он должен был это сделать. Но он этого не сделал. Он послал меня. Это достаточно просто, не так ли? Какие-нибудь другие дела? Да, я думаю, они хотели убить американского вице-президента, а вовсе не нашего парня.”


Мне нравится реакция Ферриса, потому что он терпеть не может ее показывать. Не то чтобы он сбивал люстры или что-то еще по этому поводу; он просто пробормотал: “Святой Боже”.


“Аминь”.


“Скажи мне”.


“Это не сходилось, - сказал я ему, - пока вы не сказали, что пекинская полиция подозревает Сун Юншена в том взрыве вон там. Но теперь сходится. Женщина Ли-фей сказала мне, что ее брат сделал что-то не так, и что это как-то связано с ‘той ужасной штукой вон там’ - она имела в виду взрыв. Ее брат умер в результате ритуального убийства, по всем сообщениям, с отрубленной головой. Из того, что Шпора рассказал мне о Тун Куофэне, я бы сказал, что он из тех людей, которые накажут любого члена своей Триады, допустившего серьезную ошибку, и, вероятно, смертью. Я думаю, что Сун Юншен, возможно, допустил ошибку такого порядка, когда нажал кнопку лучевого передатчика на площади Тяньаньмэнь, когда наш государственный секретарь возлагал свой венок. Если вы посмотрите на фотографии обоих этих людей - Байгрива и американского вице-президента, - вы заметите, что они довольно похожи; а для азиатов один круглоглазый очень похож на другого ”.


Феррис какое-то время молчал, и я ждал, наблюдая за продолговатым пятном солнечного света. Огромный моряк за соседним столиком начал петь; это звучало как греческий, и у него был довольно хороший голос; это звучало намного лучше, чем хард-рок, выходящий из стены.


“Вы имеете в виду, что первоначальной целью, - сказал Феррис, наклоняясь ко мне через стол, - был американский вице-президент?”


“И они застрелили американского посла, чтобы компенсировать маленькую ошибку Сун Юншена”.


“Это не было случайным нападением на западных делегатов или какой-то террористической акцией без конкретной цели?”


“Это была атака, ” кивнул я, “ специально направленная против Соединенных Штатов”.


“Если ты прав”.


“Если я прав”.


Четверо корейцев пробрались сквозь толпу и встали в круг вокруг большого моряка, и на мгновение я подумал, что они собираются спеть хором, но они просили его уйти. Он не поднимал никакого шума; он обнял двоих из них достаточно сердечно, чтобы оставить синяки, опрокинул стул и ударился головой об один из фонарей, прежде чем заблокировал вход на выходе и погрузил все помещение в полумрак.


Теперь говорить было легче, но больше сказать было нечего.


“У тебя есть какой-нибудь способ проникнуть ко мне?” Я спросил Ферриса


“Нет”.


Он сказал: “Я надеюсь, что "Шпора" поможет тебе бежать. Мы все такие”.


“Старая добрая шпора”.


Я оплатил счет и попросил его прислать кого-нибудь к Сэйди с двумястами тысячами вон и букетом цветов, и он сказал, что сделает это. Он сказал мне поддерживать связь по телефону через Spur, пока он не нажмет на жучок в посольстве, и я сказал ему, что так и сделаю. Мы не упомянули Ли фея. Несколько минут спустя он встал, и я наблюдал, как он выходит через ярко освещенный дверной проем на улицу, с мыслью в голове - одной из тех мыслей, которые цепляются за психику, как мина с капельницей, когда задание проваливается, - что я, возможно, никогда больше его не увижу.


8:51.


Джон Виктор Майлз, журналист, представитель политической сцены Дальнего Востока, левого независимого ежеквартального издания, издающегося в Лондоне. Паспорт, въездная виза, справка ВОЗ о прививках от оспы, четыре рекомендательных письма, фотографии жены, двоих детей, международные водительские права, билет на скрипичный концерт в Национальном театре через два дня, различные кредитные карточки, другие материалы.


Datsun ZX, темно-синий, арендованный в сервисе Arirang Корейского туристического бюро. Пассажирское сиденье откидывалось назад, а стрелка спидометра показывала максимальную скорость 220 км / ч.


Я припарковал машину на улице Тогье и прошел четыре квартала по переулкам до винного магазина на площади, дважды сворачивая и используя случайное прикрытие в качестве обычного упражнения, и остановился на мгновение, чтобы осмотреться, неуверенный в своем пути, когда я достиг одной из линий обзора через витрину винного магазина, давая Шпоре шанс узнать меня и заметить, в течение следующих полуминуты, пока я приближался, что я никого не привел с собой.


Воздух был совершенно спокоен после муссона и вчерашнего потопа; сточные канавы все еще поблескивали в свете фонарей, когда вода с возвышенностей попадала на площадь; в дальнем углу две собаки дрались за объедки в забитом водостоке.


Дверь винного магазина была открыта, и я зашел внутрь, но Шпоры там не было. Я дважды окликнул его, но он не отвечал, и Кима нигде не было видно. Мимо открытой двери пробежал мальчик, тащивший ручную тележку, полную чего-то похожего на папайи, колеса стучали по камням; затем снова воцарилась тишина.


“Подстегнуть?”


Я сказал ему, что на девять часов, и он согласился. Сейчас было девять.


“Подстегнуть?”


Никто не ответил, поэтому я поднялся по широкой лестнице и заглянул через решетку наверху. Горели два фонаря-арабески, их свет отбрасывал пятнистый узор на ковры, на которых лежал Спур, его тело было наполовину скрыто прочными темными кольцами, образовавшими вокруг него спираль.


11 : Ударная волна


Я не допустил ошибки.


Цифровые часы на приборной панели ZX показывали 9: 14, когда я ехал на юг, возможно, инстинктивно привлеченный местом, где я разговаривал с Феррисом ранее сегодня.


Но я не допустил ошибки. То, что начинало происходить сейчас, было неизбежно.


Меня тянуло туда, где я разговаривал с Феррисом, я полагаю, потому, что там я какое-то время чувствовал себя в безопасности и был в физическом контакте с Лондоном, через директора на местах, шифровальную комнату посольства и радиоволны. Большую часть времени мы проклинаем Лондон за то, что он предъявляет к нам нечеловеческие требования, но время от времени, когда давление становится безжалостным и мы знаем, что можем только проиграть, мы думаем о Лондоне как о матери или Боге - чем-то всеведущем и нерушимом, с сетью сигнализации, сложной и эффективной, как паутина, и с мозгами, подобными мозгу Кродера, наблюдающего за нами и защищающего нас от зла.


Я не звонил Феррису. Он сказал, что будет ждать в посольстве с девяти вечера, ожидая услышать, передал ли Шпора мне информацию, которую мы могли бы использовать как способ проникнуть в оппозицию к Тун Куофэну. Позвонить Феррису было бы ошибкой, а сегодня ошибка могла стать фатальной. Я достаточно долго оставался наверху лестницы, глядя сквозь решетку на фигуры, освещенные арабесковыми лампами, чтобы убедиться в этом.


Человек и змея были мертвы. Лицо Спэра не оставляло никаких сомнений: его легкие были раздавлены. Потребовалось больше времени, чтобы убедиться, что существо тоже мертво; оно все еще было обвито вокруг тела человека, но уже не туго: я мог видеть узкие участки света от лампы между кольцами и телом человека, а голова существа лежала плашмя на полу, вверх ногами, с открытыми челюстями и покрытая пятнами пены.


Я не собирался открывать решетчатые ворота и заходить туда, чтобы посмотреть поближе: меня бы от этого затошнило; вместо этого я бросил монету в сто вон и приземлил ее в дюйме от головы змеи, и не получил никакой реакции, попробовав еще раз и подумав, что, возможно, им следует повесить здесь на воротах объявление: "Не бросайте монеты в удава". Разум иррационален и находит для вас маленькие шутки посреди ужаса.


Затем я ушел.,


Я прошел четыре квартала по переулкам и боковым улочкам с должной осторожностью и вниманием и к тому времени, как добрался до "Датсуна", знал, что за мной никто не следил. Было бы ошибкой не проверить это тщательно, и, как я уже сказал, я не совершил ошибки. То, что происходило сейчас, было неизбежно.


Ему было бы одиноко без меня.


Что ж, теперь он не был одинок; они сидели, прижавшись друг к другу.


Каким человеком был Спур?


Все любят старину Александра.


Не совсем.


Я ехал на юг в течение трех минут и теперь объезжал парк Намсан. Машина ехала очень хорошо, хотя коробка передач была немного натянута, потому что на часах было всего 3476 миль. Движение было не таким уж плохим, потому что большинство людей в этот час ели или смотрели шоу в прайм-тайм.


Я хотел немного покататься, прежде чем звонить Феррису в посольство, потому что в машине было безопаснее, чем пешком: сразу видно, есть ли на тебе бирка.


Теперь на мне была одна.


За последние несколько минут мне пришло в голову, что Спур был убит, потому что подошел слишком близко к Триаде.


Я не знал, как это возможно, что эту чертову тварь подстрекали к убийству, но у меня не было никаких сомнений. Шпора, должно быть, была у него какое-то время, потому что винты в петлях решетчатых ворот затупились, и один из них начал ржаветь, предположительно, из-за влажности здесь во время летних дождей; и, должно быть, он родился в неволе, потому что армянин в Калькутте не просто вытащил эту штуку из джунглей и завернул для Шпоры: это все равно что подарить кому-то живого льва. Старый Александр, которого все любили, был домашним питомцем, пока с помощью какой-то могущественной магии его примитивный мозг не был загнан в область расовой памяти и унаследованных характеристик, и он не подумал, что вернулся в гниющую темноту джунглей, где это другое существо, которое рывками передвигалось на задних лапах, было врагом и пищей.


Но что заставило ее умереть там, наверху, в свете ламп "арабески"? Шпора ничего не могла с ней поделать: эта штука представляла собой огромную гальваническую пружину, которая могла ударяться и раскручиваться со скоростью натяжного устройства. Что сделало меня настолько уверенным в том, что его подстрекали к убийству, так это то, что Триада Тунга всегда выбирала косвенные средства, когда могла.


Смерть Шпора соответствовала шаблону. Синклер был убит либо в своей машине, либо брошен в Темзу полумертвым, чтобы утонуть. Они пытались уничтожить меня в результате наезда и побега, убили госсекретаря бомбой с дистанционным управлением, а затем послали Ли фея застрелить меня вместо того, чтобы сделать это самим. Посол США был застрелен, но, возможно, это произошло не непосредственно агентом Тунга; они могли использовать кого-то вроде Ли-фея.


Я обращаю внимание на закономерности в зыбучих песках миссии: по ним можно многое узнать о противостоянии. Этот человек Тунг наслаждался высокой драматичностью: облаком цветов, взрывающихся на фоне солнца; обезглавленным мужчиной на ступенях храма; женским горем в форме пистолета; и смертью в джунглях в центре Сеула.


Кроме того, он был человеком, владеющим какой-то магией, хотя не магия привела черный Porsche в мое водительское зеркало; это был результат умелого планирования. Я убедился, что никто не следит за мной от винного магазина до Datsun, но это было максимум, что я мог сделать, и я это знал. Они использовали цепное наблюдение, которое невозможно обнаружить, если вы не умеете распознавать своих противников. На любой сети улиц всегда есть люди, стоящие неподвижно, ожидающие автобуса, покупающие газету или смотрящие в витрину магазина, и на улицах, по которым я проходил несколько минут назад, были такие люди.


Четыре из них - по крайней мере, четыре, потому что с площади было столько выходов - были расположены в пределах видимости от винного магазина, либо на улице, либо в окнах чайного домика или ресторана; они видели, как я зашел в винный магазин, и они видели, как я вышел, и они начали свое обычное движение по кругу, один из них оставался на месте и держал меня в поле зрения, в то время как остальные быстро обходили улицы, по которым я ходил, так что все время за мной наблюдал один человек, стоя неподвижно, пока каждый из остальных шел впереди меня по параллельной улице и занимал свою позицию.


Я использовал чеки и прикрытие на всем пути от винного магазина до машины, чтобы убедиться, что за мной не следят. Но за мной следили. "Датсун" был доставлен мне, оставлен на стоянке возле спортзала Чан Чанг посыльным из посольства по просьбе Ферриса, и когда я забрал его, на мне не было следов; и когда я ехал на Тогье-стрит, зеркало было чистым всю дорогу. Они подобрали меня в винном магазине и позволили отвести их достаточно далеко от того места, чтобы смерть Шпоры и моя смерть казались несвязанными, и теперь черный Porsche поворачивал налево, когда я поворачивал налево, и направо, когда я поворачивал направо, потому что цепное наблюдение невозможно, когда задействованы транспортные средства.


Шикарный автомобиль Porsche для разведывательного управления. Но тогда мы имели дело не с разведывательным агентством какого-либо установленного типа; мы имели дело с чем-то более мистическим, более экзотическим, более смертоносным: двух мужчин, чьи лица казались размытыми за ветровым стеклом Porsche, не беспокоило, что я знал, что они там и следят за мной; куда бы я ни пошел, они будут идти, пока не будут готовы совершить убийство.


Влево, вправо, еще раз вправо и еще раз влево. В зеркале виднелась низкая изогнутая морда Porsche, кренящегося на поворотах, его блестящий корпус в форме акулы.


9:17.


Я выехал на улицу, ведущую на запад вдоль южной границы парка Намсан, и поехал улочками поменьше через кварталы, где находились посольства - тайского, бельгийского, индонезийского, - и дважды врезался в пол, перестроился, получил пробуксовку и проехал мимо такси и небольшого грузовика, просто в качестве эссе. Это было бесполезно: они были профессионалами, и у них была машина, которая могла победить мою, если они будут достаточно стараться. Но картина впереди меня уже менялась, и сначала я не поверил в это, потому что у них было так мало времени; затем это стало совершенно ясно, потому что каждый раз, когда я пытался обогнать пикап Chevrolet впереди меня, он подъезжал ближе к середине улицы, чтобы преградить мне путь.


Это были классические клещи.


Элементы вечера складывались в моем сознании, когда я ехал в дюжине ярдов позади пикапа и в дюжине ярдов впереди Porsche. Спур проник в Триаду, чтобы добыть информацию для Бюро, и его обнаружили, и теперь информация была надежно заперта в холодной реликвии его мозга. Агенты Тунга узнали - от самого Спура или по прослушиваемому сигналу - что информация должна была быть передана мне этим вечером; и они двинулись следом за мной к удобному месту для убийства.


Они будут очень стараться сегодня вечером. Они теряли лицо: я четырежды побеждал их в Лондоне, Пекине и этом городе, но теперь я был у них на прицеле, и на этот раз они меня не отпустят.


"Порше" и пикап, должно быть, используют коротковолновую радиостанцию со скрытыми антеннами, и в этом районе должны быть другие транспортные средства, вызванные для усиления ловушки. Но на этих коротких городских улицах со светофорами, запрещающими длительную и быструю езду, было достаточно двух автомобилей, если они использовали технику захвата в клещи. Это была классика, потому что она редко подводила. Двое американцев, Макдональд и Бучелли, были взяты в заложники в Сальвадоре в 1979 году с помощью этого метода, а их шофер убит. Эта техника использовалась в Бейруте, Мехико, Штутгарте и Будапеште, а курсы защитного вождения в Норфолке пытаются научить нас побеждать ее; но на самом деле вы мало что можете сделать. Вы не можете ускориться, потому что машина впереди вас заблокирует; вы не можете сбавить скорость, потому что машина сзади будет поддерживать ваш ход; вам разрешат остановиться, когда они будут готовы, а потом будет слишком поздно.


Сегодня вечером я попробовал включить светофор и включил один на желтый, а "Порше" проехал на красный в надежде, что полицейский патруль увидит это и бросится в погоню, но мне не повезло. Вскоре после поворота на юг, к реке Хан, я нажал на передачу и отправил ZX в занос в переулке, выехал вперед и снова выехал под прямым углом на следующую улицу, развернулся и выехал, чтобы обогнать Toyota, и мне пришлось резко затормозить, так как она заблокировала меня. Зеркало: темно-синий "Мерседес" быстро приближается и останавливается, когда моя собственная скорость стабилизировалась.


Четыре машины. По крайней мере, четыре, возможно, шесть. Я мог повернуть направо, а не налево, и они знали это и были бы готовы. Полагаю, это был комплимент, но теперь я испугался. В ловушке есть что-то такое, что быстро действует на нервы, возможно, потому, что вызывает клаустрофобию.


Я попробовал еще раз, издавая слабый вой передач и используя управляемые заносы, от которых скрипели гусеницы, когда я поворачивал направо, пересекал квартал, поворачивал налево и снова занимал позицию сразу за пикапом "Шевроле": они осматривали перекрестки и не отставали.


Зеркало: Porsche.


Пот на ободе колеса. Теперь нормальные психологические реакции: больше не страх, а злость. Чувствовал себя хорошо, захлебываясь адреналином; дыхание было более глубоким, учащенным; зрение очень ясным, зрачки расширились.


Сражайся хорошим боем и так далее.


Что бы еще ни случилось со мной, пусть страх никогда не будет чужим.


Кровавая Шпора, получивший то, что хотел, умер со страхом Христовым в себе, когда эта штука начала сжиматься, я бы предпочел разбить этого бандита прямо о стену, чем пойти тем путем, которым он пошел.


Хорошо, попробуй еще раз, сверни на боковую улицу направо, а затем снова налево, задев бордюр, обогнав такси и включив красный свет, но ничего не вышло: "Форд-универсал" сразу же преградил мне путь, а черный "Порше" появился в зеркале на полном ходу; он поступил так же, как и я, проделав те же повороты на один перекресток позади и оставаясь на месте.


Очень хорошо. Пробиваюсь силой.


Осветительные устройства.


Мы ждали на красном, а универсал ехал прямо передо мной. Я ничего не мог разглядеть через заднее стекло, потому что оно было тонированным. Моя нога была на сцеплении, а передача переключалась первой, и я был готов ударить из пистолета, если кто-нибудь выйдет из фургона, размазать их по дороге, если они придут за мной.


Смотрю во все три зеркала, прислушиваюсь к щелчку дверцы "Порше" позади меня: стреляю в красный, если они нападут на меня сзади.


Зеленый.


Мы проехали еще три квартала на юг, и темп был медленным, потому что здесь было больше движения, приближаясь к мосту Третьего Хана. Затем универсал начал замедляться, заставив меня затормозить. В этот момент впереди ничего не было: у него был чистый пробег, но он все еще замедлялся, вынуждая меня затормозить вместе с ним. В центральном зеркале Porsche приближался.


Итак, они собирались сделать это здесь.


Небольшое движение. Для работы клещей должен быть постоянный поток машин; в противном случае вы можете резко развернуться и потерять их, если они будут недостаточно быстры. Сегодня вечером это было невозможно.


Техника захвата в клещи ужасно проста: ведущая машина нажимает на тормоза, и вы ударяете сзади, в то время как замыкающая машина ударяет вам в хвост с такой силой, что двери распахиваются прежде, чем вы успеваете что-либо с этим сделать, и когда они подбегают, у вас есть выбор: выйти из машины и броситься под их огонь или неподвижно сидеть за рулем и ждать, пока они подойдут и всыплют в вас дробью, что лучше, чем трюк с констриктором, но очень неприятно, исследование красным.


Фургон затормозил, но я включил первую передачу и сразу же включил правую ногу. Был слишком сильный пробуксовка колеса, но это оставило достаточно тяги, чтобы перенести вес на заднюю часть, когда мощность начала накапливаться, и я сильно повернул колесо на случай, если появится шанс; протекторы сильно визжали, и я почувствовал запах горелой резины, когда ускорение помогло нам преодолеть инерцию, и ZX резко развернуло, чтобы очистить заднюю часть универсала, стекло моей ближней фары разлетелось, как снег: фургон вздрогнул и сдвинулся на несколько дюймов, когда ZX уходил от удара, и я воспользовался бордюром в конце боковой улицы, чтобы выровнять машину, прежде чем я смог переключиться и разогнаться по-настоящему.


Выстрел или где-то лопнула шина.


Это была короткая улица с припаркованными вдоль одной стороны машинами и без движения. Porsche появился в зеркале почти сразу, потому что я не смог сделать ничего сложного для слежения, и ему не пришлось выбивать универсал с дороги на этапе разгона. Фары включились на полную мощность, наполовину ослепив меня в зеркале заднего вида, когда я вписал ZX в левый поворот на перекрестке и увидел открывающуюся передо мной узкую перспективу улицы с темно-синим "Мерседесом" и пикапом, стоящими под прямым углом к улице и загораживающими ее.


Они выследили нас с левой стороны ловушки и продвинулись достаточно далеко, чтобы устроить засаду, и теперь я знал, что универсал нажал на тормоза, пытаясь взять в клещи, но оставил за собой возможность столкнуть меня на боковую улицу, если я выберусь. Они решили больше не терять времени: захват зависит от мобильности, но теперь они хотели убедиться, что я остановлюсь, и засада сделает это за них.


Скорость, по ощущениям, возросла до пятидесяти, и я сразу же сбавил скорость. "Мерседес" и пикап не оставили мне места с обеих сторон, чтобы я мог проехать; я не мог видеть, чтобы кто-нибудь где-либо двигался, но "Мерседес" все еще раскачивался на рессорах, когда я свернул на эту улицу, так что у них не было времени выйти: они притаились ниже уровня окна и ждали, когда я остановлюсь.


За двумя машинами я мог видеть ровный блеск реки Хань, совсем близко, с улицей, идущей параллельно ей на этом берегу. Если бы я вообще мог что-то сделать, я бы добрался до моста, но шансы были невелики.


Теперь я сидел весь в поту, а свет фар Porsche приближался ко мне сзади и отбрасывал тень ZX на плоские серые бока пикапа впереди меня.


Снова чувство сильного гнева, но были и компенсации: это был лучший способ уйти, чем большинство, и то, на что вы надеетесь, - это эффективный укол в мозг, чтобы вы могли просто постепенно отключиться, без последних мыслей о вине. -


Я не должен был позволять им втягивать меня во что-то столь простое - и позорное - невыполненная миссия, умерший руководитель.


Продолжаю снижать скорость, как они и ожидали от меня. Снижаю скорость, очертания "Мерседеса" и пикапа вырисовываются уже совсем близко.


Внезапная метель внутри ZX, когда они выстрелом с глушителем выбили заднее стекло: повсюду стеклянный снег, летящий мне в затылок и внутрь ветрового стекла. Я откинулся пониже на сиденье и включил собственные фары на полную мощность, чтобы лучше просчитать варианты: их было только два; я мог позволить им продолжать убивать, или я мог попробовать протаранить.


Замедляюсь примерно до двадцати, чтобы они думали, что я не доставлю им никаких хлопот.


Затем я резко нажал на тормоза, и мы попали в шторм, когда Porsche врезался в заднюю часть ZX, и они начали маневрировать. Теперь ужасно много шума от муфт главной передачи и ударов металла о металл, но они все еще использовали глушитель, и пуля врезалась в раму ветрового стекла у меня над головой, как будто они просто бросили камень. Мне показалось, что теперь их фары светят меньше: это был довольно эффективный удар, когда я затормозил, и, должно быть, одна из их ламп погасла. Я не знал, какая сейчас скорость, но это не имело большого значения: линейное мышление постепенно исчезало по мере того, как организм осознавал необходимость выживания. Линейное мышление: идея состоит в том, чтобы протаранить неподвижное препятствие, и лучшее место для этого - заднее колесо, потому что в автомобиле с передним двигателем оно легче; вы не полагаетесь на свой импульс для создания необходимой силы: вы должны делать это на кривой ускорения, наращивая мощность по мере движения. Первая передача, сильно опустите ногу, прицелитесь в мишень.


Затем я перестал думать, потому что у сознания нет шансов против сил подсознания, когда живое существо достигает края жизни и принимает свои решения в соответствии с законами выживания; все, что нужно делать сознательному разуму, это вводить данные, сохранять ясность и молчать.


Маневрирование все еще продолжается. Металл рвется, когда мы ударяем, расступаемся и снова ударяем, где-то совсем рядом пролетает пуля, а затем раздается звук ее удара о стойку двери. Улица, полная шума и света: мучения двух машин, когда они работали вместе при столкновении и отдаче, кислотный блеск фар, когда я оставил их включенными, отбрасывающий отражения от окон двух неподвижных автомобилей.


Я потуже затянул ремень безопасности, переключил передачу на первую, уперся правой ногой в пол и центрировал ZX у заднего колеса неподвижного Mercedes, в то время как мощность нарастала и мы проезжали последние несколько ярдов до столкновения. Резкое торможение и жгучая боль в ребрах и плече, когда вес моего тела натянулся на ремень безопасности; вторичный удар сзади, когда Porsche врезался в меня и отскочил с потушенными фарами и ничего, кроме размытого изображения в зеркалах. Мелькнуло лицо в окне Mercedes, прежде чем вся машина начала двигаться на шинах, кренясь от удара и разворачиваясь шире, пропуская ZX с визгом боковых дверных панелей, когда они задели темно-синий хвост, а наружное зеркало зацепилось за форсунку и отвалилось.


Мы проехали, и я переключил передачу на вторую, не выключая двигатель, и увидел прямо перед собой блестящую поверхность реки, когда Porsche последовал за мной, и выстрел сорвал ткань с обшивки крыши и вонзился в раму ветрового стекла. Теперь ничего не оставалось делать, кроме как попытаться свернуть на дорогу вдоль реки, и я начал занос, но лопнула передняя шина, руль взбесился, и ZX поехал почти прямо, его колеса пропахали траву, пешеходную дорожку и что-то вроде площадки для лодок, прежде чем передняя часть освободилась и начала снижаться по кривой; окончательное впечатление: лучи моих собственных фар падали на поверхность реки и отражались от зданий на другом берегу за несколько секунд до того, как передняя часть машины коснулась воды и была погребена под белой ударной волной .


12 : Кошка


Мир.


Покой и ощущение другого места.


Мое тело невесомое и непринужденное. Так вот на что это похоже, и так будет продолжаться вечно.


Ночь и тишина, кто здесь?


Мои глаза открыты, я вглядываюсь в темноту; мои уши убаюканы шумом воды; одна рука дрейфует и касается, но не чувствует ничего, что имело бы определение. Итак, в смерти, в конце концов, нет ничего впечатляющего; это изоляция и медленное течение разума.


Но там что-то было.


Не обращай внимания; здесь ничего нет.


Вес моего тела перемещается в медленном танце, касается и уходит. Ночь и приятная тишина.


Какое-то давление, внезапный огромный всплеск темноты под моим лицом, а затем отсутствие дыхания.


Не обращай на это внимания; мертвые не дышат.


Послушай, ты должен -


Успокойся, я отдыхаю. Уходи.


Мои уши закрывались и раскрывались из-за медленного подъема и спада воды; мои глаза наполнились темнотой, и ничего не было видно. -


Вода, да. Ты хочешь утонуть, чертов идиот?


Оставь меня в покое и заткнись. Паника меня не интересует.


Ради Бога, ты должен -


Оставь меня в покое и -


Нужно просыпаться, просыпаться, просыпаться.


Снова сгущается тьма и нечем дышать.


Давление в легких. Вода, вы сказали?


Разве ты не знаешь, что такое утопление? Не так ли –


Содрогание.


Но поднялась ночь, ударила мне в лицо и перекрыла дыхание, и я внезапно дернулся, выбросив одну руку и ощутив мягкое сопротивление воды.


Подтянитесь. Подтягивайтесь.


Воздух, да, и дыхание.


Долгое время задыхался. Это не смерть. Это умирание.


Затем кошмар: где я, и могу ли я сделать это, и я не хочу умирать, и так далее. Своего рода возвращение сознания, влетающее обратно в меня и обнаруживающее меня сражающимся с силой первобытной стихии. Время неопределенности, пока черная вода снова не поднялась и я не повернул голову, запрокинув ее назад, чтобы можно было дышать, делая первый шаг навстречу свету.


Ради Бога, убирайся отсюда.


Где?


Машина в реке.


Затем шок и распространяющееся озарение мысли сквозь тени моего разума. Я начал двигаться, чувствовать, думать.


Ты должен попробовать -


Потрясающе. Я знаю, что сейчас происходит.


Но ориентироваться было нелегко. Я лежал лицом вверх, подпрыгивая на внутренней стороне купола. Что-то, да, разбило заднее стекло, и вода попала внутрь, когда мы погрузились в реку.


Сколько в ней воздуха?


Ничего особенного, теперь мои руки шарили вокруг меня, отчаянно пытаясь определить предметы, формы, которые помогли бы мне перейти от смерти к жизни: руль, выступы сидений, рычаг переключения передач: они были подо мной; машина была на правильном пути наверх. Я нажал на кнопку отстегивания ремня безопасности, когда увидел, что мы садимся, и парил прямо под крышей, уткнувшись лицом в пузырь воздуха, который застрял там из-за угла наклона назад.


Это не продлится долго.


Дайте подумать. Что-то не так.


Что-то было не так, потому что я плыл не так высоко, как следовало бы: моя голова не касалась крыши, когда черная вода ударила мне в лицо и перекрыла дыхание: что-то удерживало меня внизу.


Ощущение в ногах, ступнях; что-то дергало. Это был ремень безопасности. Я медленно поворачивался внутри машины, и ремень безопасности обмотался вокруг моих ног.


В какую сторону поворачивать?


Удушье, на этот раз длительный пароксизм, приводящий к дезориентации и налету паники. Когда я вытянул руки, чтобы почувствовать, что происходит, я обнаружил, что они были ближе к плавной дуге рулевого колеса: я все еще вращался, и с каждым оборотом меня тянуло вниз. Долгое время организм брал верх и боролся, как кошка, пиная перекрученную лямку ремня безопасности, но безрезультатно, мои руки цеплялись за что-нибудь, что подтянуло бы меня выше и позволило бы дышать, в то время как сознание знало, что там не за что ухватиться.


Черная вода окутала меня и перекрыла дыхание.


Поворот. Поворот. Но в какую сторону?


Затем вода снова поднялась и перекрыла мне дыхание, и на этот раз она не отступила, потому что воздух выходил из пузыря: машина, должно быть, накренилась вперед в грязи. Я ударил руками, потянув за руль и крутанувшись, чувствуя, как прогибается мягкое сиденье, и используя их как рычаги, снова крутанувшись, чувствуя, как вода поднимается до такой степени, что мне пришлось задержать дыхание, потому что воздуха больше не было.


Поворачиваем не в ту сторону.


Руки судорожно сжались, потому что я больше не дышал: вода была на уровне глаз и не опускалась. Ремень безопасности все время натягивался, служа якорем, привязывая мое тело к огромной массе автомобиля, в то время как вода заливала мне глаза, давление в легких начало нарастать, и появилось ужасное искушение всосать все, что там было, даже воду.


Поворачиваюсь, теперь поворачиваюсь в другую сторону, мои руки бешено размахиваются, когда мое тело размахивается, моя голова впервые ударяется о крышу, и я поднимаю лицо, чтобы вдохнуть остатки воздуха - но его там больше не было: пузырь покатился по нижней стороне крыши к разбитому заднему стеклу. Мои ноги все еще были в ловушке, но, продолжая вращаться в водовороте, который я сам же и создал, я почувствовал, как они разжались, и я взмахнул ножом, повернулся наполовину кругом, нырнул и почувствовал, как рама заднего стекла царапает мне спину, когда я выбрался из нее и поднялся, используя руки как ласты, чтобы повернуть себя лицом вверх, чтобы, достигнув поверхности, я мог дышать.


Свет ударил мне в глаза, и мои легкие взорвались и втянули воздух и воду, и я задохнулся, а затем задышал снова, сотрясаясь всем телом в такт ударам моего сердца, в то время как черная речная вода плескалась у моего лица и закрывала глаза, пока я откидывал голову назад, чтобы позволить дыханию продолжаться, следуя ритму своего собственного биокосмического прилива, когда жизнь возвращалась ко мне и мыслительный процесс возобновлялся, будоража воображение.


Они будут искать меня.


Я немного наклонил голову вперед, открыл глаза и подождал, пока они прояснятся. Люди там, на берегу реки, наверняка наблюдали за движением, поэтому я позволил себе плыть по течению; река разлилась после дождей, и течение было быстрым: уличные фонари неуклонно двигались мимо меня на фоне темного неба. Я был довольно близко к берегу, где на мгновение были пойманы и собраны обломки, прежде чем их снова вытащили; по дороге, идущей параллельно реке, двигались фары автомобиля: он был похож на темно-синий "Мерседес". Возле моста остановился пикап, и я увидел две фигуры, двигающиеся к берегу; когда я повернул голову, то увидел черный Porsche, стоящий на том месте, куда я, должно быть, зашел, с несколькими фигурами, выстроившимися вдоль берега и наблюдающими за рекой. Они тщательно отслеживали ситуацию, наблюдая, как я выныриваю из машины, и высматривая мое дрейфующее тело дальше по течению.


Вода плескалась и дергалась, кружа меня в водоворотах, закладывая уши и затихая, когда с улиц периодически доносился шум движения. В сотне ярдов ниже по течению, где "Мерседес" только что остановился и погасил фары, стоял человек; при такой скорости течения я проплыл бы мимо него через минуту на расстоянии тридцати футов или около того.


Я мог нырять и плавать под водой столько, сколько хватало дыхания, но это длилось бы не более полминуты, потому что все еще ощущалась серьезная потеря кислорода, и мои легкие уже усердно работали, чтобы восполнить его; через полминуты я не отходил далеко от берега при таком сильном течении, а когда я выныривал на поверхность, то представлял собой надежную мишень с нарушенным световым рисунком. Единственным шансом было подойти к нему поближе и использовать маскировку.


Я медленно перевернулся лицом вниз и направился к берегу, чувствуя легкое покачивание обломков у своей шеи; затем я поднял лицо достаточно высоко, чтобы мои глаза могли сделать выбор, и выбрал картонную коробку, которая дрейфовала под углом низко над поверхностью, с налипшими на нее пеной и более мелкими обломками. Я медленно перевернулся на спину, подставив лицо под ящик, и завел руки за спину, чтобы их бледность не была видна. А потом я ничего не делал. Я дрейфовал.


Когда вы сделали все, что могли, вам остается только ждать и надеяться, что карма решит в вашу пользу; но это нелегко; вы не становитесь внезапно фаталистом, безразличным к тому, будете ли вы жить или умрете.


Игнорируй, отпускай и дрейфуй.


Картонная коробка была совершенно пуста, внутри не осталось ни стружки, ни бумаги; ее разорвали, чтобы достать содержимое, и в одном углу была трещина, позволившая мне мельком увидеть уличный фонарь, а затем отблеск звезды; это был единственный способ ощутить движение, потому что мое тело дрейфовало с той же скоростью, что и течение, а вода вокруг меня была неподвижной. Иногда, гораздо ближе, прямо у моего лица, я замечал сквозь щель другие обломки: яичную скорлупу и соломинку от винной бутылки, что-то неопознаваемое, покрытое слизью, и блеск мокрой черной шерсти утонувшего кота.


Я продолжал дрейфовать, наблюдая через расщелину, замедляя дыхание и позволяя легким наполняться только приливно, чтобы масса моего тела в воде оставалась низкой, а ноги были опущены вниз. Было нелегко оценить, насколько близко я окажусь к человеку на берегу, когда буду проходить мимо него, но это было не более двадцати футов. Это было очень близко.


Мусор беспокойно кружился вокруг коробки, и однажды мне показалось, что я чувствую, как шерсть мертвой кошки ласкает мое лицо: это было ощущение лишь немного более сильное, чем ощущение плещущейся воды, и бесконечно нежное; возможно, это был хвост.


Я хотел бы поднять голову достаточно высоко, чтобы оторвать уши от поверхности и прислушаться; но если люди на берегу окликнут друг друга, то, вероятно, это будет на азиатском языке, которого я не пойму, а если кто-то из них крикнет "вот он", это ничего для меня не значит или даст мне время сделать последний быстрый вдох и дождаться, пока вращающаяся сила пули ужалит и сморщит плоть; лучше было опустить голову, ничего не слышать и плыть по течению.


Бедный котенок. Как ты сюда попала? Сколько времени прошло с тех пор, как наши пути начали пересекаться? Полагаю, с того дня, как ты родилась.


Я мог видеть уличный фонарь. Человек на берегу стоял между двумя фонарями, так что это, должно быть, первый из них; теперь он был недалеко. Если бы я мог проскользнуть мимо него незамеченным, я бы пережил ночь; другие машины остановились выше по течению, ближе к тому месту, где я вошел. Но двадцать футов - это близко, смертельно близко. С другой стороны, на поверхности были движущиеся отражения городских огней, которые немного ослепляли его от моего темного силуэта под водой; все, что он мог бы увидеть, если бы я не двигался, была бы картонная коробка, яичная скорлупа и дохлая кошка.


Что было написано на коробке? Сгущенное молоко? Презервативы? Сардины? Раньше ты любила сардины, китти, всякий раз, когда тебе удавалось убрать их с кухонного стола, прежде чем они застукали тебя за этим. Раньше я любил сардины. Я бы угостил тебя своими.


Тонкий игольчатый свет уличного фонаря померк, пока я продолжал дрейфовать, и какое-то время я вообще ничего не мог видеть; затем зрачки расширились, и я увидел, как одна из яичных скорлупок подпрыгивает в пене.


Дыхание прилива, в то время как щель в рамке внезапно замигала, обозначая прохождение звезды. Ночь и тишина, кто здесь? Никого. Здесь вообще никого нет, только коробка и дохлая кошка, так что вы можете убрать свой пистолет.


Теперь я наблюдал за ним.


Не обращайте внимания на медленное нарастание страха, на инстинктивное напряжение нервов по мере того, как живое тело постепенно подвергалось воздействию смертоносного оружия в руке врага, подобно плавающей жертве в священной воде; не обращайте внимания и думайте о других вещах.


Как у тебя все прошло, котенок? Это была машина, которая перебросила тебя через дорогу с размозженным черепом и без надежды поквитаться, или им надоел твой любимый трюк с сардинами, и они засунули тебя в мешок по дороге к реке? Было ли у тебя время сразиться с ними, размахивая своими сухожилиями и сверкая яркими когтями, прижав уши и оскалив острые зубы? Я надеюсь на это, но мы не всегда можем выбирать, как нам действовать, не так ли? Теперь ты это знаешь.


Движение напротив моего лица.


Течение здесь было сильным и создавало завихрения из-за какого-то препятствия на берегу. Картонную коробку уносило прочь от моего лица.


Не двигайтесь.


Смертельно двигаться. Возможно, смертельно лежать неподвижно и выпускать коробку из рук. Что бы он увидел без коробки? Кошка, и больше ничего.


Холодное влажное прикосновение ее шерсти к моему лицу.


Не оставляй меня, котенок. Не оставляй меня сейчас.


Течение продолжало тянуть, унося мои ноги прочь от берега. Я открыл один глаз, позволив узкой полоске зрения пересекать зрачок, и увидел силуэты ближайших зданий на фоне неба, а также далекий уличный фонарь и припаркованную машину, гораздо ближе, и невысокую фигуру человека на берегу.


Он стоял прямо у кромки воды, наклонившись, чтобы посмотреть на поверхность, в правой руке он держал пистолет. Через несколько секунд я проплывал мимо него.


Коробка исчезла; я мог видеть один ее уголок, когда она уплывала прочь. Кошка свернулась калачиком у моего лица, я почти задыхался от ее зловония, ее хвост двигался вдоль и поперек моих глаз в бурлящей воде. Теперь ничего не оставалось делать, кроме как ждать и наблюдать за моим врагом.


Было опасно оставлять мой единственный глаз открытым, даже такой маленький, но я хотел увидеть, что происходит. Он мог заметить блеск моей конъюнктивы и выстрелить, чтобы посмотреть, есть ли какая-нибудь реакция; но тело кошки все еще наполовину закрывало мое лицо, обеспечивая мне надежную маскировку: оно было слишком тяжелым, чтобы течение могло утащить его, как это было с коробкой, но для верности я чуть приоткрыл рот и прикусил мокрый, вонючий мех, так что мой камуфляж оказался в ловушке.


Я наблюдал за человеком на берегу.


Я наблюдал за тем, как он держит в руке пистолет.


Если бы его рука шевельнулась, я бы развернулся и нырнул, без всякой надежды успеть вовремя, но как последний жест во имя выживания. С расстояния двадцати футов он мог нанести шесть эффективных групповых выстрелов в мое тело, прежде чем я успевал достичь какой-либо глубины, но это было бы предпочтительнее, чем лежать здесь, на воде, и наблюдать за вспышками пороха в темноте.


Дрейфует. Вдали слышен шум городского транспорта.


Невысокий мужчина, его тело наклонилось вперед, его глаза смотрели мне в глаза, но пока не идентифицировали его, поскольку это было вырвано из контекста; в тот момент он не подозревал, что где-то среди яичной скорлупы, грязных отбросов и дохлой кошки есть фигура, наделенная разумом. Когда он приходил в себя, он поднимал правую руку.


Ты видишь его, котенок? Конечно, нет; все, что ты можешь видеть сейчас, - это твое небесное воинство, их розовые хвосты резвятся, когда ты преследуешь их среди звезд.


Дрейфует.


Он наблюдал за мной, оставаясь совершенно неподвижным. Его голова поворачивалась, чтобы последовать за мной, когда я проходил мимо того места, где он стоял. Тень, несущественно скользнувшая по нему, когда изменились отражения реки, заставила меня подумать, что он начал поднимать руку с пистолетом, и в течение периода времени, необходимого для того, чтобы нервы коснулись мышц, я принял решение нырнуть, прежде чем мозг произвел срочный анализ и в следующую микросекунду отменил импульс, оставив организм плыть дальше без движения.


Голова мужчины все еще была повернута, чтобы наблюдать за мной, когда он проводил свой собственный, более тщательный анализ этих абстрактных форм в воде; затем он внезапно посмотрел в другую сторону, привлеченный обломками обломков выше по течению; и мы с Китти уплывали все дальше и дальше в тишине ночной реки.


13 : RV


Час спустя, в 11: 06, я применил правило чрезвычайной срочности и позвонил напрямую в Лондон, попросив соединить с консолью Jade One и используя установленную кодовую формулировку, чтобы предупредить Контроль, чтобы он не передавал сигналы через посольство, поскольку связь там была нарушена. Я также попросил о встрече с директором на месте завтра в 09: 00 в пункте обмена валюты в аэропорту Кимпо. Я назвал номер телефона, которым пользовался, и повесил трубку.


Я узнал на линии самого Кродера - у него голос бесстрастного палача, - но он не мог задать никаких вопросов, потому что мой кодовый префикс предупредил его, что это закрытый сигнал: таксист все еще был со мной в комнате и понимал английский. Первые два водителя отказали мне, когда я их остановил, но этот - маленький бородатый индус с вечно удивленными глазами - был готов согласиться, что я не поселюсь в отеле в таком состоянии и что за 50 000 вон я могу переночевать у него, если не буду шуметь: тот факт, что я был насквозь мокрый и весь в сорняках, я объяснил упоминанием пьяной драки из-за женщины.


В три часа ночи раздался звонок, и он поднял меня с моей низкой узкой кровати, чтобы ответить. Закодированные фразами инструкции заключались в том, что встреча со связным вместо моего директора состоится на месте, на станции метро на пересечении улиц Чонгро и Варионг завтра в 09:00. Названия были записаны буквенным кодом, как и краткая информация, разбитые очки были основным ключом к идентификации.


Он починил их с помощью куска белой клейкой ленты, и я провел его через четырехэтапную ознакомительную проверку, прежде чем почувствовал себя довольным им, не потому, что он был в чем-то подозрителен, а потому, что теперь я был готов думать, что каждый второй обыватель этого города работал с Триадой.


“Все, чего я хочу, “ сказал я ему, ” это дом на колесах с моим директором. Это то, о чем я просил Лондон”.


Это был невыразительный персонаж с замкнутым лицом, грязными ногтями и ужасной стрижкой, и большую часть времени он искоса поглядывал на меня, посасывая зубочистку.


“Они попросили у меня информацию”, - сказал он.


“У меня ее нет. Господи, если бы у меня была хоть какая-то информация, я бы передал ее в Лондон, не так ли?”


“Приказ”, - он пожал плечами, но у меня было ощущение, что он был не таким грубым, каким казался; когда он не смотрел на меня, он смотрел куда угодно, не показывая этого, и под мятой одеждой туриста в его позе чувствовалась определенная сила, определенный вес.


“Шпора мертв”, - сказал я ему и увидел, как в его бесцветных глазах вспыхнула и погасла искра. “Оппозиция устроила мне засаду на улице, и я упал в реку вместе с машиной; на этот раз они старались изо всех сил, действительно изо всех сил, но если вы называете это информацией, я рад за вас. Скажи им, что мне нужен Феррис и новое прикрытие, прежде чем полиция заберет меня и потребует документы ”.


Последние десять секунд он не отводил от меня взгляда, и зубочистка перестала двигаться. “Как они сделали ”Шпору"?"


“Они надели ему змею на шею”.


“Эта штука”, - тихо сказал он.


“Эта штука. Кто дал тебе инструкции встретиться со мной?”


“Я начисто забыл”. Он искоса посмотрел на меня и добавил: “Это было не через посольство”.


“Достаточно справедливо”. Это было все, что мне нужно было знать. В любой конкретной операции руководитель на местах имеет доступ к связи с посольством и любыми другими объектами, закрепленными за ним (это подстегнуло меня); но всегда есть другие, о которых он никогда не знает, потому что это поставило бы их под угрозу. Руководитель чем-то похож на прокаженного: никто не хочет приближаться к нему, потому что, если оппозиции удастся заманить его в ловушку и выставить под яркий белый свет, прежде чем он доберется до своей капсулы, он может сломаться и разоблачить людей, и они не узнают об этом, пока не включат зажигание и не разобьются вдребезги: два года назад торговец марками в Дрездене был напрямую связан с руководителем, совершавшим свой последний заход в конце сложной миссии, и все это произошло: руководителю поставили подножку и допросили до того, как у него наступил цианоз, а две недели спустя торговец марками потерял равновесие на переполненной платформе метро в час пик, и поезд не успел остановиться. И этот человек двенадцать лет работал в Бюро в Дрездене, пока кто-то в Лондоне не запаниковал и не посоветовал ему установить прямой контакт с руководителем.


Что произошло сейчас, так это то, что Кродер просигналил неизвестному мне объекту в Сеуле, и этот объект передал инструкции человеку, который сейчас наблюдал за мной, его глаза сузились из-за летящей пыли, когда поезд выехал из туннеля.


“Ты мертв или жив?” он спросил меня.


“Что?”


“После реки”.


“Я не знаю. Я услышал сирены, когда выбирался из воды, так что, вероятно, они уже послали водолазов или вытащили машину; все, что мы можем сказать, это то, что официально я буду объявлен пропавшим без вести ”.


Его спокойные глаза наблюдали за людьми, выходящими из поезда: я мог видеть некоторые их отражения, девушку в красном, мужчину в кепке. “Хорошо бы умереть”, - пробормотал он. “Я имею в виду удобство”.


“Я собираюсь оставаться мертвым, пока они снова не возьмутся за мои следы”.


“Если это не звучит, - сказал он, “ как противоречие в терминах”. Его широкий рот улыбнулся поверх зубочистки.


Он был не просто связным, теперь я это знал. Связной - это разносчик чая, и он не дерзит руководителю. Я спросил: “Вы Янгквист?”


Он перестал наблюдать за людьми, выходящими из поезда, и вместо этого посмотрел на меня. “Мы разные, - сказал он, - не так ли?”


Так вот почему.


“Скажи Феррису, что я хочу видеть его у Южных ворот через два часа”, - сказал я ему. “Я буду у северного тротуара. И, ради Бога, сделай что-нибудь со связью: посольство закрыто, а мне больше некуда идти. Дай мне номер, по которому я могу позвонить.”


Вот почему Кродер послал контактного для встречи со мной вместо Ферриса: этот человек был не просто контактом; это был Янгквист, моя потенциальная замена, и Лондон подумал, что для нас было хорошей идеей встретиться и узнать друг друга получше, чтобы облегчить переход. Пока мы стояли вместе под гул поезда, заполнявшего станцию, когда он тронулся, его огни отбрасывали на стены цепочку желтых прямоугольников, мне пришло в голову, что я не могу найти в себе ярости, которая помогла бы мне пережить этот момент истины; все, о чем я помню, это то, что я уже пять раз уходил от противника, но не мог уйти от Кродера.


Янгквист дал мне номер. “Феррис тоже хочет тебя видеть. Детали он оставил тебе, так что я скажу ему, что это Южные ворота, северный тротуар, 11:00. Ищите светло-зеленую "Тойоту" с компакт-дисками. Что-нибудь еще?”


“Да. В будущем держись подальше от меня, черт возьми”.


“Мне сказали, что ты такой”, - сказал он.


Я сел в машину, захлопнул дверцу, и мы проехали пять кварталов до надземной автостоянки, поднялись на седьмой этаж и обнаружили, что там пусто.


Феррис выключил зажигание и сказал: “Они сказали мне вызвать вас”.


“Они не могут этого сделать”.


Теперь меня охватила ярость, я вышел и захлопнул дверь, отчего эхо отразилось от бетонных столбов. Феррис последовал за мной и стал ходить по кругу, засунув руки в карманы и опустив глаза, ища, что бы раздавить: я никогда раньше не видел его таким.


“Таковы мои инструкции”, - еле слышно произнес он.


“Когда ты их получил?”


“Полчаса назад”.


После того, как я увидел Янгквиста. После того, как Янгквист передал информацию, из-за которой на меня напали в пятый раз, и выжил. Не его вина: он был там, чтобы передать все, что я ему сказал. Но теперь Лондон был в панике.


“Им не понравилась часть о Шпоре, не так ли?”


Я увидел, как блеснули его глаза. “Это неудача, ты должен это знать. Он был нашим основным источником”.


“У него было кое-что для меня. Вот почему он сказал мне пойти и повидаться с ним. То, что он может достать, можем достать и мы ”.


“Не думаю, что понимаю”, - сказал он. Я почувствовал озноб.


“Источник есть. У него был к нему доступ. Все, что нам нужно сделать, это найти его ”.


Он мгновение смотрел на меня, а затем отвернулся, снова заходя по своему тесному кругу; я полагаю, он знал, что это худшее, что он мог сделать в качестве ответа: проигнорировать то, что я пытался ему сказать; но с другой стороны, он знал, что на самом деле я пытался сказать ему, что меня никогда раньше не вызывали с задания, и я не знал, как с этим справиться.


“Если бы вы могли назвать мне какую-нибудь причину, “ сказал он, - почему они должны оставить вас на поле боя ... “


“Я приведу вам дюжину причин. Я брался за работу, к которой никто другой не притронулся бы; Я позволил этим ублюдкам использовать меня в качестве жертвы, когда это был единственный способ, которым мы могли достичь цели, и я сделал это просто потому, что у меня хватило смекалки бездомного кота, чтобы выжить, и не благодаря им; я позволил Кродеру вытащить меня из больницы и вышвырнуть в кромешную тьму без всякой справочной информации и без конкретной цели, а теперь у него начинается сыпь, потому что я ничего не добился. Разве он не знает, что я всего три дня на поле боя?”


Феррис перестал расхаживать по комнате и мгновение смотрел на меня, как будто что-то из сказанного мной дошло до него. Но это было не так.


“Я не имел в виду личные причины”.


“Они - все, что у меня есть”.


“Они не подойдут. Кродеру не нужно было втягивать тебя в эту операцию. Ты выбыл из строя на три месяца и горел желанием отомстить Синклеру. Ты очень хотел эту работу. Все, чего вы не хотели, - это Кродер, потому что он сказал вам устранить Шренка в Москве, а вы этого не сделали, и это чуть не сорвало миссию. Было бы довольно уютно, ” сказал он и сделал короткий шаг ко мне, “ если бы ты рассматривал Кродера как наиболее эффективный инструмент контроля, на который кто-либо может надеяться, вместо того, чтобы пинать мальчика из-за твоего собственного чувства вины ”.


“Ради Бога, оставь Фрейда в покое. Какого рода причины ты хочешь, чтобы я тебе привел?”


“Техническая”.


“У меня их нет. Ты это знаешь. Мы ничего не смогли вытянуть из Джейсона вовремя. Мы ничего не смогли вытянуть из Шпоры до того, как они напали на него. Они всегда на шаг впереди нас. Но дай мне немного времени, не мог бы ты?”


Он посмотрел вниз. “Я бы оставил тебя, если бы это было мое решение. Это не так”.


“Ты оставишь меня здесь?”


Он обдумал это, как будто должен был убедиться. “Да”.


“Тогда скажи этому ублюдку ...“


“Все, что я могу сказать Кродеру, это то, что мы не добиваемся никакого прогресса здесь, в этой области. Мы никогда не сталкивались с чем-то настолько сложным, как Триада - и вот что думает Кродер: нам нужно больше поддержки здесь; миссия меняет форму - это не та операция, о которой мы думали; Лондон думал, что они могли бы предоставить вам какой-то доступ, когда начались действия, но они не могут; мы день за днем теряем позиции, и все, что вы смогли сделать, это остаться в живых. Кродер думал, что отправлял руководителя на место по заранее спланированным маршрутам и с обширными связями, но теперь он знает, что все, что он сделал, - это столкнул одного человека против батальона. Мы не знаем, сколько людей работает на Тун Куофэна; это могут быть сотни.”


“Это не имеет никакого значения. Способ убить осьминога - вонзить копье в мозг”.


Через мгновение он сказал: “Если бы ты мог это сделать ...”


“Я не смогу этого сделать, если меня вызовут”.


Он снова начал расхаживать, и я больше ничего не сказал; я больше ничего не мог сказать, что принесло бы пользу. Лондон хотел получить технические причины для того, чтобы оставить меня на поле, а у меня их не было. Если они -


“Стой спокойно”, - сказал я.


Он сразу остановился и посмотрел вверх, и мы прислушались к звуку машины. Здесь не было ничего, кроме пустой траты бетона, колонны разбивали звук на эхо, и было трудно зафиксировать звук; но двигатель все время работал громко.


Шестой уровень был заполнен меньше чем наполовину, когда мы проезжали через него десять минут назад, но эта машина не останавливалась


Феррис не двигался. Он наблюдал за мной.


Я слегка повернул, пока не оказался лицом к длинной бетонной полосе, ожидая, когда в поле зрения появится передняя часть машины, а затем понял, что у нас не будет шансов, если мы не поедем сейчас.


“Пошли”, - сказал я и двинулся с места, открывая дверцу "Тойоты". Феррис сработал очень быстро, завелся еще до того, как его дверца захлопнулась, дал задний ход, описал крутую дугу, нажал на тормоза, переключил передачу и выстрелил. Мы не могли подняться: это был самый высокий уровень; мы могли только спуститься. Шины визжали, когда колесо "Ферриса" начало вращаться, место напоминало камеру пыток со всеми отголосками. Мы обогнали другую машину на полпути к первому повороту, и я, низко пригнувшись, разглядел поверх нижнего края ветрового стекла камуфляжно-зеленый "Крайслер-универсал" с номерами армии США, молодого солдата и азиатскую девушку, обе смотрели в другую сторону, хотели немного уединиться и были рады, что мы едем.


Уровнем ниже я сказал Феррису засунуть эту чертову штуку на минутку в щель, а потом я просто сидел там, весь в поту, и впервые задумался, как далеко я зашел, сидя здесь, все еще пригнувшись в инстинктивной позе незаметной мишени, в то время как в моей голове мелькали сигналы от Ферриса к Кродеру, они пытались уже пять раз, и я не думаю, что он выдержит такой темп. … Кродер - Феррису: нет смысла оставлять его там, если у него сдают нервы … я сидел, сгорбившись, с зажмуренными глазами, размышляя, как посмотреть в лицо мужчине рядом со мной, когда открою их, потому что не было никакого шанса, совсем никакого, что кто-нибудь из Триады знал, где мы находимся.


Спустя долгое время я услышал, как Феррис тихо сказал: “Почему бы тебе не пойти домой, Кью? Любой другой пошел бы”.


Я открыл глаза, выпрямился в кресле, сделал вдох, задержал его и сделал еще один вдох, желая придать своему голосу немного твердости.


“Это мой дом”.


“Где находится грань?”


“Совершенно верно”.


Через некоторое время он сказал: “Самое большее, что я, вероятно, смогу для вас получить, - это еще двадцать четыре часа здесь”.


“Тогда достань мне это”.


14 : Тени


Обезглавливание приводит к почти полной потере крови из области лица в течение нескольких секунд, но бальзамировщики искусно вводили смолу, и в лице Сун Юншена можно было узнать молодого человека на фотографии над открытым гробом, когда я стоял и смотрел на него сверху вниз. Белое смертное одеяние было натянуто до самого подбородка, так что ничего не осталось видимого о том, как он проходил.


В комнате было тихо, душно и приторно от запахов формальдегида и благовоний, горевших в канделябрах; ставни были закрыты от полуденного солнца, и в свете множества свечей огромные букеты цветов отливали неземным цветом.


Сун Ли-фей не было здесь, когда я пришел несколько минут назад, но она вошла сейчас, одетая в белый чонсам и с красными от слез глазами; в тот момент, когда она увидела меня, она остановилась как вкопанная и быстро взглянула на лица трех мужчин, которые терпеливо ждали ее со своими цветами и парными шелковыми свитками; она поспешно поздоровалась с ними, выслушав их полушепотом выраженные соболезнования, а затем сделала мне знак следовать за ней через занавешенный дверной проем.


“Зачем вы сюда приехали?” - быстро спросила она по-французски.


“Поговорить с тобой”.


“Они ищут тебя, и нам нечего сказать”.


“Кто такие ‘они’?”


Мы были в узком коридоре, затемненном закрытыми ставнями, и ее глаза цвета корицы были в тени: я должен был узнать все, что мог, только по ее голосу.


“Вы должны уйти. Здесь вы в большой опасности”.


Я чувствовал ее ауру напряжения, когда мы стояли близко друг к другу; я ничего для нее не значил, за исключением того, что, возможно, она была благодарна мне за то, что я не вызвал полицию и не обвинил ее в покушении на убийство в ночь моего приезда в Сеул; кроме того, она была достаточно сыта по горло смертью и не хотела видеть, как совершается убийство в доме траура.


“Кто это меня ищет?” Я спросил ее.


Она нетерпеливо сказала: “Любой из них может прийти сюда в любой момент, чтобы выразить соболезнования. Пожалуйста, идите, я покажу вам черный ход”.


Я легонько взял ее за руку; это была рука фарфоровой куклы, холодная как лед под шелковым рукавом, хотя в коридоре было душно. “Что сказал мужчина возле этого дома две ночи назад? Что ты ему сказал?”


Ее голос звучал растерянно. “Какой мужчина?”


“Ты шла домой из моего отеля, ночью ветра, и мужчина заговорил с тобой за дверью”. Я наблюдал за ее глазами, но в них было слишком темно, чтобы я мог что-то прочесть.


Через мгновение она нерешительно сказала: “Он спросил меня, убила ли я тебя в отеле”.


“И что ты ему сказал?”


“Я сказал, что ты не тот человек, и что они ошиблись”.


Она пыталась вырваться, чтобы повести меня по коридору в заднюю часть дома; я не позволил ей. “Что еще вы сказали друг другу, Ли фей? Чем быстрее ты расскажешь мне все это, тем скорее я уйду ”.


Она снова пошевелилась. “Мне нечего тебе сказать. Со всем этим покончено”.


Я отпустил ее, потому что знал, как ее остановить. “Я знаю, кто убил твоего брата”.


У нее перехватило дыхание, и я ждал, но она ничего не сказала. Теперь я мог слышать тихие шаги в комнате через занавешенный дверной проем, когда кто-то вошел с улицы; или, возможно, это был один из трех скорбящих, выходящих на улицу: по их звуку было невозможно определить. Я наблюдал за дверным проемом и игрой теней на потолке, отбрасываемых светом свечей.


Я знал, что приезжать сюда было опасно; но Феррис сказал мне, что постарается дать мне еще двадцать четыре часа, и мне нужно поторопиться. Я позвонил в аэропорт, как только расстался с ним, и мне сказали, что Ли Фей была у себя дома: тело ее брата доставили самолетом прошлой ночью. Я должен был приехать сюда; выбора не было.


“Это Тун Гофэн, - сказал я ей, - приказал казнить вашего брата. Ваш брат совершил серьезную ошибку”.


Вертикальная полоса света от свечи падала через холл от дверного проема, и она переместилась в нее, когда отодвинулась от меня; он лежал наполовину поперек ее тела, так что один из ее глаз был освещен им, наблюдая за мной не мигая.


“Откуда ты все это знаешь?”


“Я их знаю”.


Тени на потолке менялись, когда голова человека двигалась мимо свечей в комнате мертвых; я прислушивался к шарканью их ног, но по-прежнему не мог сказать, вошел ли кто-нибудь еще. Если бы кто-то из Триады был здесь, он мог бы войти в дверь: Сун Юншен был важной фигурой среди них, и ему доверили совершить покушение в Пекине; тот факт, что он совершил непростительную ошибку и погиб за это, не означал, что Триада не будет официально оплакивать его, опасаясь его оскорбленного духа.


Ли-фэй немного повернула свою изящную головку, чтобы видеть узкую щель между ширмой и дверным проемом; я мог наблюдать только за тенями.


“Да, ” прошептала она, “ это Тун Гофэн приказал убить моего брата”. Она смотрела на дверь. “Тун Куофэн”, - снова прошептала она, как будто ее язык мог стать кинжалом.


“Скажи мне, где его найти”.


Она качнула головой. “Ты хочешь найти его?”


“Да”.


“Что бы ты сделал?”


“Убей его”.


Ее единственный глаз, освещенный свечой, расширился. “Почему?”


“У меня есть свои причины”.


“Кто ты?”


“Его враг”.


Она наблюдала за мной. Я ждал.


“Я должен знать, кто ты”.


“Какая разница, кто я?”


С внезапным нетерпением она сказала: “Из-за доверия. Есть те, кто доверяет мне”.


Мне пришлось бы идти длинным обходным путем, и идти осторожно.


“Знали ли вы, что ваш брат направлялся в Пекин, чтобы совершить покушение?”


Она закрыла глаза и через мгновение сказала с мягкой яростью: “Нет. Я бы остановил его.” Ее стройное тело начало слегка покачиваться в полосе света, и она говорила в каком-то ритме. “Он сказал, что едет в Пекин, чтобы сделать что-то очень важное. Он сказал, что его выбрали для этого; он сказал, что это честь для него; он сказал это с гордостью. ” Теперь я видел, как на ее веках заблестели слезы, и в ее голосе слышался гнев. “Я знал, что он был с одной из Триад; но он был молод; многие молодые люди, подобные моему брату, вступают в Триады ради приключений; многих сажают в тюрьму, когда их ловят; счастливчики теряют вкус к преступлениям, уходят и находят работу. Мой брат не успел уйти вовремя.”


“Как ты думаешь, Тун Куофэн должен был убить его?”


“Зачем? Почему он должен желать его смерти?”


“Он совершил серьезную ошибку. Ваш брат тоже убил человека: государственного секретаря Великобритании, дипломата, пытающегося установить мир во всем мире, мужчину с женой и двумя дочерьми ”.


Она наполовину отвернулась от меня, на мгновение прикрыв глаза. “Да”, - прошептала она. “Мой брат убил человека из-за Тун Куофэна. Этому нет оправдания. Но он был моим братом, и Тун Гофэн лишил его жизни. Я не могу этого простить ”.


“Скажи мне, где его найти”, - попросил я.


Тени двигались по потолку. Я стоял в шести футах от дверного проема, достаточно близко, чтобы нанести смертельный удар, если вошедший мужчина узнает меня и отреагирует; но он мог прийти не один.


“Я не знаю, где он”, - сказала Ли фэй с мучением в голосе.


“Кто-то должен знать, где он. Подумай”.


“Времени нет. Я...“


“Ты, должно быть, слышал, как твой брат говорил о Тунге”.


“Нет. Люди в Триадах никогда не рассказывают о себе тем, кто снаружи”.


“Кто были друзьями твоего брата?”


“Я не знаю, кто из них входит в Триаду. Они...“


“Подумай, Ли-фей. Я хочу знать, где я могу найти Тунга”.


Тени на потолке задвигались, одна из них замерцала, когда человек проходил рядом со свечой. Я наблюдал за ними, ожидая, что тень станет огромной, заполнит дверной проем, когда человек войдет.


“Есть священник, ” прошептал Ли фэй, - который может знать”.


“Здесь, в Сеуле?”


“Нет. Но недалеко. В Карибонг-ни”.


“На каких языках он говорит?”


“Он говорит только по-корейски и на кантонском диалекте”.


“Отведи меня к нему”.


Некоторое время она молчала, а затем сказала: “Очень хорошо”.


Священник был на вечерней молитве, и мы ждали его снаружи храма в сгущающихся сумерках, в то время как время от времени звонил маленький колокольчик, отдаваясь эхом от стен сада.


“Он пытался спасти моего брата, ” сказал мне Ли-фэй, “ помешать ему присоединиться к Триаде; это было бесполезно; ничто не остановило бы его, и я никогда не узнаю почему”. Ее легкий голос дрожал; пепел был помещен в урну всего час назад.


“Сколько лет было твоему брату, когда ты потерял родителей?”


“Ему было пять”.


“Это оставило бы его безутешным. Возможно, он видел отца в Тун Го-фенге”.


“Возможно”.


Мы увидели приближающегося священника, худого и древнего человека в поношенной шафрановой мантии, послушники вели его по бокам, пока он не встал перед нами со своими незрячими глазами, внимательно наклонив голову, чтобы слушать.


Сун Ли-фэй представила ему меня, говоря по-китайски; затем я прервал ее, попросив отослать двух мальчиков; священник не возражал, но они отошли совсем недалеко, за пределы слышимости; очевидно, они несли за него ответственность. Лайфи осторожно отвел его в угол сада, где стояли каменные скамейки, затем посмотрел на меня в полумраке.


“Нам нужно знать, где найти Тун Куофэна”, - тихо сказал я ей. Через несколько минут он понял, что задаю вопрос я, а не Ли-фэй, и сел, повернув голову ко мне.


“Чего ты хочешь от Тун Куофэна?”


“Он виновен в преступлениях”, - сказал я ему через Ли-фея. “Он подталкивал людей к убийству”.


Она говорила некоторое время, отвечая на вопросы, не советуясь со мной, за исключением краткого: “Он хочет знать, почему мы в этом уверены”. Я полагаю, она говорила ему, что ее брат убил ради Тунга и что теперь уже слишком поздно спасать его. В сгущающихся сумерках старик повернул голову скорее к Ли-фею, чем ко мне.


“Чего ты от него хочешь?” - спросила она меня, снова переведя тот же вопрос.


“Я хочу привлечь его к ответственности”.


Смерть была бы справедливостью для Тун Куофэна.


“Кто ты?”


Я немного подождал, зная о двух молодых послушницах неподалеку и понимая, что, если кто-нибудь из Триады позже задаст вопросы Ли-фэй, она может оказаться недостаточно умной, чтобы сохранить свои секреты. Священник слегка повернул голову в мою сторону, заметив мою нерешительность. Через мгновение я сказал:


“Я отвечал за безопасность британского госсекретаря в Пекине”.


Ли-фей рассказал ему, и он несколько минут молчал, пока мальчики в мантиях наблюдали за нами из тени, а запах благовоний доносился в теплом вечернем воздухе из дверей храма; и теперь я знал, что будущее Jade One зависит здесь, в этом мирном саду, и что один из сигналов, которого они ждали за пультом в Уайтхолле, Лондон, должен был исходить из уст этого старика. Феррис убедил их дать мне двадцать четыре часа, и я не мог придумать другого способа, который дал бы мне какой-либо доступ к Тун Куофэну; даже если бы я смог найти, выследить и допросить кого-нибудь из Триады в Сеуле, я бы ничего не узнал; они хранили бы молчание, что бы я с ними ни сделал; они были фанатиками.


В любом случае, у меня был большой шанс поймать одного из этих людей; они вышли на меня с самого начала в Лондоне и с тех пор не давали мне покоя: последние пять дней я был на шаг впереди смерти, и это все; Я мог понять точку зрения Кродера: шансы были слишком высоки, а Триада слишком сильна. Возможно, нерушимая.


Старик начал говорить, а я сидел и слушал, но ничего не понимал. Ли-фей не перебивал его, хотя воцарилась тишина, когда, казалось, он закончил. Теперь его голова была опущена, и он не смотрел ни на кого из нас, пока мягкие вариативные тона и невыразительные согласные падали и слетали с его губ в виде какой-то сухой музыки, и когда, наконец, он закончил, Ли-фей позволил тишине продолжаться. на некоторое время, прежде чем повернуться ко мне.


“Он говорил притчами, ” сказала она, “ но я полагаю, что он имел в виду, что обладает каким-то знанием, которое привело бы Тун Гофэна к "потере всего", если бы полиция узнала об этом - я думаю, он имеет в виду казнь или пожизненное заключение. Некоторое время назад он предупредил Тунга, что ему придется разоблачить его, чтобы свершилось правосудие и чтобы он мог освободиться от своих земных грехов; но в то время Танг сказал, что собирается покинуть Триаду и посвятить остаток своей жизни уединению и молитве как средству искупления. Вот что, я думаю, имеет в виду священник.”


Я взглянул на древнего человека в полумраке, но не смог составить никакого впечатления о его личности; он сидел совершенно неподвижно, лишь слегка согнув спину, и его незрячие глаза ничего не выражали; он был похож на одного из каменных Будд, обитавших в каждом святилище. “Судя по тому, что он говорит, - спросил я Ли-фэя, - ты думаешь, он наивен? Он действительно знает, что за человек Тун Куофэн?”


OceanofPDF.com


“Он очень религиозен, но я не думаю, что он наивен; и он знает Тунга: он назвал его ‘злым дьяволом’. Конечно, есть хорошие дьяволы и плохие... ” она замолчала, не зная, как это выразить. - По-французски мы бы сказали “сам дьявол” или "ученик дьявола", что-то в этом роде.


Через мгновение она собиралась рассказать мне все, что я хотел знать: есть ли у меня еще задание или его собираются забрать из моих рук; но я не мог ждать ее; я должен был спросить. Это было нелегко.


“Он знает, где я могу найти Тун Куофэна?”


“Он ничего об этом не говорил”.


Я перевел дыхание. “Спроси его”.


Она повернулась к священнику, и когда она начала говорить, он поднял голову, чтобы послушать; затем некоторое время он молчал, и мне пришлось ждать и ни о чем не думать.


Затем он заговорил, и она снова повернулась ко мне.


“Да. Он знает, где сейчас Танг”.


Наверное, я не сразу в это поверил. Все выглядело так, как будто мы получили доступ к Jade One после пяти дней бегства вслепую, с пустыми руками и попыток остаться в живых; в течение пяти дней Бюро перетряхивало всю международную сеть в поисках информации, и когда она начала поступать, она была навеки запечатана смертью - Синклера, Джейсона, Шпоры. Но теперь удача отвернулась, и у нас появился шанс.


Второй вопрос.


“И он мне скажет?”


Затем мне снова пришлось ждать, пока она спросит его, пока он слушал и молчал, сидя с повернутой ко мне головой, как будто наблюдал за мной, пытаясь понять, что я за человек, и можно ли мне доверять, что я пойду по пути, который, по его мнению, был хорошим, согласно его богам и его учению.


Я ничего не мог сделать, чтобы убедить его; я недостаточно знал о нем; это могло быть опасно: неверное слово могло лишить надежды.


Когда он заговорил, это было всего одно-два слова, и я повернулся, чтобы посмотреть на Ли-фея.


Она кивнула мне. “Да, - сказала она, - он тебе скажет”.


15 : Сигналы


Что касается времени в пути, то аэропорт Кимпо находился примерно на полпути между Карибонг-ни и посольством Великобритании в Сеуле, поэтому, как только мы вышли из храма, я попросил Ли-фея остановиться на ближайшей станции техобслуживания с телефоном; затем я позвонил по номеру, который Янгквист дал мне сегодня утром в метро.


Я узнал его голос, когда он подошел к линии, но мы прошли процедуру двойного ввода кода, чтобы быть абсолютно уверенными; затем я сказал ему, что хочу встретиться с директором на месте, совершенно срочно, в вестибюле вылета на третьем этаже аэропорта Кимпо через полчаса. Он не задавал никаких вопросов, а если бы и задавал, то не получил бы никаких ответов; также не было никаких сомнений в том, что Феррис прибудет вовремя: помимо нескольких сотен других вещей, ваш руководитель на местах обязан быть немедленно доступен для вас в любое время дня и ночи; исполнительный директор - его единственная обязанность и под его исключительную ответственность.


Я повесил трубку и вернулся к машине.


Ли-фэй не произнесла ни слова всю дорогу до аэропорта; я думаю, что наша встреча со священником вернула ей все это: это было время, когда начинались бессонные ночи, когда она лежала без сна и задавалась вопросом, почему у ее брата все пошло не так, и могла ли она приложить больше усилий, чтобы уберечь его от неприятностей, подальше от смертоносного влияния Тун Куофэна. Ничто не остановило бы его, сказала она мне, и я никогда не узнаю почему.


Она остановилась у входа в здание аэровокзала, посмотрела на меня и спросила: “Я тебе еще понадоблюсь?”


“Нет”.


“Вы должны быть очень осторожны”.


“Да, ” сказал я, “ я буду осторожен”.


Я искал Ферриса, но не мог его увидеть.


“Что ты будешь делать, ” спросил меня Ли фэй, “ когда найдешь Тунга?”


“Я не знаю”.


“Вы арестуете его?”


“Что-то в этом роде”.


“Или убить его?”


“Я действительно не знаю”.


“Что бы ты с ним ни сделал, ” сказала она тихим холодным голосом, “ пусть это будет также и для моего брата”.


Я вышел, и она уехала, и я смотрел, как она поворачивает, а яркие верхние лампы отбрасывали свет на бледное, как у фарфоровой куклы, лицо в водительском окне; затем я повернулся, прошел через главные двери и поднялся по лестнице на третий этаж, опустив голову и слегка отвернувшись к стенам, потому что они были где-то там и готовы попробовать снова, как только возьмут мой след.


Вы могли бы подумать, что мой инстинкт выживания был адекватен, но теперь было кое-что еще, ради чего я хотел жить: если они собирались прикончить меня, пусть этого пока не будет, потому что теперь у меня есть чем заняться; даруй мне, о Господи, хотя бы удачу уличного пса и позволь мне выстоять.


Третий этаж, потому что здесь было меньше людей, и все они шли в одну сторону. Две лестничные клетки, контрольные выходы, два магазина, VIP-зал авиакомпании и платные залы ожидания. Группа из пяти японцев в легких летних костюмах, все мужчины, кланяющиеся друг другу с педантичной регулярностью; две стюардессы China Airlines, ковыляющие в туфлях на высоких каблуках; шофер в черной униформе, сопровождающий маленького мальчика-европейца до третьего выхода. Больше здесь никого не было: это было в перерыве между рейсами. Через одно из окон я мог видеть мигание маяка и желтый блеск города на северо-востоке, а также фары вдоль шоссе.


Опоздание на паромную переправу, скидка, проблемы с движением, посмотрите на витрину сувенирного магазина, какие милые пластиковые Будды.


Ты уверен? Феррис спрашивал.


Карта была у меня в кармане.


Я должен буду подать сигнал в Лондон.


Конечно. Скажи Кродеру. Подбодри ублюдка.


Какие милые японские фанаты.


Приезжай. Ради Христа, просто приезжай. Все, о чем я прошу.


С глухим стуком налетел большой реактивный самолет, и я увидел мерцающие огни за окнами. На часах было девять семнадцать. Но следить за фарами абсолютно бессмысленно. Янгквист понял послание, и оно было сверхприоритетным, и он знал это: когда вы работаете и звоните своему директору или контактному лицу, не имеет значения, какой телефон вы используете, это горячая линия.


Две головы показались у стекла окна, выскочили из лестничного пролета позади меня и двинулись по пантомимным маскам, мужчина и женщина; я услышал их голоса, наполовину потерявшиеся в свисте самолета, заходящего на стоянку.


Пришли другие, их головы появлялись над лестницей и поворачивались, проплывая над рядом масок, пока я наблюдал за ними, одна из них не поворачивалась, а становилась больше и смотрела в этом направлении, розовая, песочного цвета, в очках, отражающих свет, возвращая меня в мир, где снова было возможно будущее, “Небольшая заминка при выезде из города”, - говорил он.


Я обернулся и сказал: “У меня есть доступ”.


Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но по какой-то причине передумал и просто стоял, наблюдая за моим лицом, как будто пытался понять, действительно ли я это имел в виду.


“Доступ к Тун Куофэну”, - сказал я ему. “Я знаю, где он”.


Он огляделся и спросил меня: “Почему аэропорт?”


“Мне потребовалось бы еще полчаса, чтобы добраться до города”.


“Время критично?” Я не ответил, и ему потребовалась целая секунда, чтобы все прояснить. “Извините”.


“Мне, черт возьми, следовало бы так думать”. Мне потребовалось четыре дня убийственного давления, чтобы получить то, что они хотели, и он удивлялся, почему вдруг возникла такая спешка.


“Вы достаточно уверены, ” спросил он меня, “ что я должен сообщить им?”


“Вы можете подать промежуточный сигнал на случай, если им придется устранить какую-либо слабину в системе”.


Он кивнул, и мы спустились по лестнице, и он воспользовался одним из телефонов рядом с почтовым отделением на втором этаже, сообщив Янгквисту, или посольству, или тому, кто был рядом с рацией: у руководителя на местах есть доступ. Затем он посадил меня в посольскую машину, выехал по проселочной дороге на шоссе и повернул на северо-восток, влившись в транспортный поток.


“Вы обнаружили утечку?” Я спросил его.


“Да”.


“Мы идем в посольство?”


“Да”.


От него пахло мылом.


“Кто это был?”


От него всегда пахнет мылом. Он всегда моется. Говорят, он в чем-то виноват, и я могу в это поверить: в его голосе есть что-то похожее на эхо далекого выстрела.


“Корейский клерк, занимающийся связями с общественностью принимающей страны”.


Все складывается удачно. Сегодня вечером ничего не должно было пойти не так. Настроение у меня было дикое: я стоял там, наблюдал за симпатичными японскими фанатками и думал, Боже мой, у них есть Феррис, и он не просто опоздал, он мертв, как и миссия, а теперь меня охватил восторг, и когда я, наконец, улетаю из этого проклятого места, я бы вернул одного из этих пластиковых Будд какому-нибудь бедолаге в офисе, предпочтительно Кродеру.


“Как ты его заполучил?” Я спросил Ферриса.


“Обычная ловушка. Мы попросили ЕГО сообщить о предполагаемой проблеме с безопасностью и проверили всех сотрудников ниже второго атташе по пути домой. У этого персонажа были при себе кое-какие документы, ничего секретного, но это не его дело.”


Большая часть восторга проходит, сейчас спад, но это было нормально. “Этот человек Танг, “ сказал я, - почти везде”.


“Возможно, это был не человек Тунга. В Азии много наемников из разведки: они передадут все, что смогут добыть, тому, кто заплатит больше ”.


“Там может быть кто-то еще, - сказал я, - в посольстве”.


“Нет. Я работал над этим весь день: пять пробных встреч с Янгквистом и три контакта, половина из них по открытому телефону, половина - по различным радиостанциям на открытой речи на трех языках, и никто так и не появился для опроса. Янгквист снял кожу со своих ног.”


“Это позор”.


“Я думал, тебе это понравится”.


Когда огни центра города начали раскачиваться над головой, я рассказал ему о священнике, и он слушал десять минут, не перебивая, прежде чем спросить:


“Он уверен?”


“Да. Я сказал ему, что от этого зависят жизни, и он сказал, что может в это поверить, потому что он знал, что за человек Тунг, и он знал, что я был агентом, противостоящим ему ”.


“Ты сказал ему это, не так ли?”


“Я должен был, ради Бога”


“Просто хотел узнать”, - тихо сказал он.


“Послушай, он бы не раскрылся, если бы я не сказал ему так много, Господи, я мог бы быть кем угодно, разве ты этого не видишь?”


“Все в полном порядке”, - сказал он, и я откинулся на спинку стула и начал охлаждаться в собственном поту. Нервы, вот и все; паранойя; это были тяжелые четыре дня.


“Чертов Феррис”, - сказал я. “Знаешь, что о тебе говорят в кафе? Говорят, ты душишь мышей”.


Он издал свой тонкий, шелестящий смешок, похожий на смех змеи, сбрасывающей кожу, и мы въехали во двор посольства на улице Чунг-дон, вышли из машины, вошли в здание и поднялись по лестнице в комнату на втором этаже, пустую, если не считать кое-какой садовой мебели, картонной коробки с бумажными стаканчиками и проекционного экрана, висящего под углом к стене.


Феррис закрыл дверь, и я достал карту.


“Вы хотите сказать, что туда нельзя подъехать по дороге?”


“Ближайшая дорога - вот эта, в двадцати милях отсюда. Все, что у вас есть, - это следы мулов ”.


Феррис взглянул на карту большего размера, которую он получил от ночного портье. “Он точно указал монастырь здесь?”


“Да”.


“Он был абсолютно уверен?”


“Он сказал, что это был его дом в течение пятнадцати лет”.


“Мы полагаемся, “ сказал Феррис, ” на слово одного человека. Слепого”.


“Зрение у него восстановилось еще три года назад”.


“Как он ее потерял?”


“Я не знаю. Но я спросил его. Он сказал, что это ‘карма’. И я понял, что нам придется полагаться только на его слово; вот почему потребовалось полтора часа, чтобы все прояснить; и я доволен. Он знает горы, местность и планировку монастыря.”


“Вы говорите, что сейчас он в руинах?”


“Частично. Три года назад произошел камнепад, и монахам пришлось уйти”.


“Это было, когда он был ослеплен?”


“Он сказал мне, что это произошло три года назад, только и всего”.


“Вы думаете, это сделал Танг? Или это было сделано?”


“Таково было мое впечатление. Я бы сказал, что их пути пересеклись”.


Раздался стук в дверь, Феррис подошел и отпер ее. В комнату заглянул ночной портье.


“Я поднял повара с постели”. Это был молодой парень с вытянутым лицом и пытливыми глазами; или, возможно, они не выглядели такими любопытными до того, как мы пришли сюда и попросили еду, карты, раскладушку и абсолютное уединение; он не знал, кто мы такие, но знал, что Феррис, должно быть, персона грата у НЕГО. Его глаза перебегали с наших лиц на карты, разбросанные по полу. “Бекон, яйца и тосты, правильно?”


“И кофе”, - добавил Феррис.


“Оки-доке. Приближаемся”.


Это было в 11:25.


К тому времени, как Феррис вернулся из шифровальной комнаты, я проспал около часа, его лицо ничего не выражало. Он сказал мне, что на данный момент они обменялись пятнадцатью сигналами и что Лондон “непредубежден”. Два человека из Бюро перешли в Министерство иностранных дел, чтобы посидеть за радио, и десять минут назад в эфире появился Кродер.


“Почему он не принимает решения?” Я спросил Ферриса.


“Он в процессе выполнения этого”. Холодный тон: упрек. Ему надоело постоянно контролировать своего руководителя; Я мог понять его точку зрения, поэтому я заткнулся. “Они хотят знать, ” сказал он через мгновение, “ каковы шансы посадить вертолет в этом районе”.


“Я спросил священника. Он сказал, что единственное место, где вы можете посадить вертолет в этом регионе, - это сам монастырь; окружающая местность - это не что иное, как пики и скалы ”.


Он снова сел на пол с картами. “Мы собираемся предположить, что, если Танг использует это место как убежище, оно скорее всего больше похоже на форт, чем на монастырь”.


“Спасибо. Это даст мне шанс”.


“Ты бы не хотел попробовать залететь на вертолете?”


Очевидно, что это был официальный вопрос и для протокола.


“Нет. Есть только один путь, которым я готов пойти, как я уже говорил тебе”.


Он сидел там, скрестив ноги, как худой песчаный Будда. “Зачем он пошел туда? Зачем ему понадобилось убежище?”


Некоторые из этих вопросов были переданы из Лондона; некоторые приходили ему в голову по ходу сеансов.


“Священник не сказал”.


“Но ты спросил его?”


“Да”.


“Ты думаешь, он не знал?”


“Я думаю, он знал, но не говорил”.


“Что вы думаете по этому поводу?”


“Я бы сказал, что Тунг находится под каким-то давлением; что он управляет своей операцией дистанционно, используя радио”.


“Оборонительная операция?”


“Я не думаю, что в убийстве госсекретаря и посла есть что-то оборонительное”.


“Итак, что вы думаете?”


“Возможно, он руководил своей операцией таким образом, чтобы избежать опасности попасть под удар”.


“Вы думаете, если бы он лично пострадал, это сорвало бы операцию?”


“Да. Я думаю, что он руководит ячейкой отъявленных фанатиков, абсолютно лояльных, абсолютно послушных, наездников божественного ветра. Они из тех, кто сдается, если сдается лидер ”.


Он продолжал задавать вопросы с перерывами на медитативное молчание. Я сделал все, что мог, но это было нелегко, потому что фактов было не так уж много: я вызывал чувства, вспоминал то, что Ли-фэй рассказывала мне в отеле "Чонджу", и у нее дома, и в машине, и в храме, хотя я наполовину слушал то, чего она не говорила, и обращал на это больше внимания, чем на то, что она говорила. Я также прислушивался к паузам священника, подсознательно измеряя их продолжительность, зная, что чем дольше он молчит, тем больше его беспокоят вопросы, которые я задал ему через Ли-фэя.


“Ты думаешь, священнику понравилось бы видеть Тунга мертвым?”


“Что?” Я должен был подумать об этом. “Да. Но не в том смысле, в каком это понимали бы мы, на Западе. Лично он почувствовал бы облегчение, увидев, что Тун очистился от своих земных грехов; именно эту фразу он использовал, если Ли-фэй правильно перевел. И те грехи, о которых он говорил, могут быть искуплены только смертью. ”


“Но не смерть в качестве наказания?”


“Смерть как искупление”.


Затем снова раздался стук в дверь, и ночной портье просунул в щель свое вытянутое лицо. “Вас вызывает Кирби, сэр”. Кирби был шифровальщиком, и это был еще один сигнал.


00:46 часов, и уже утро.


“Они поддерживают контакт, ” сказал Феррис, “ с ЦРУ”.


“Из-за американского посла?”


Он не ответил на это. “Я просто хочу, чтобы вы знали, что теперь есть связь с Америкой. Вы все еще готовы отправиться туда?”


“В монастырь?”


“Да”.


“Если будет по-моему, ночным десантом”.


Феррис снова сидел на полу, разложив перед собой карты. Он сцепил свои длинные пальцы и, не поднимая головы, сказал мне: “Контроль говорит, что вы можете войти на его условиях”.


Тупик. Шестнадцать сигналов, ведущих нас в тупик. Потому что я знал Кродера. Он не выдвинул бы этого условия, если бы я мог принять их. Кродер - Бог: он дает и он забирает.


“Какие условия?”


“Чтобы ты взял кого-нибудь с собой в качестве проводника”.


Я сказал "нет".


01:32.


“Я всегда работаю в одиночку”, - сказал я. “Ты это знаешь”.


“На этот раз все слишком критично”.


“Только приземление. После того, как я приземлюсь, я не хочу, чтобы со мной кто-нибудь был. Они встанут у меня на пути ”.


“Вы даже не найдете свой путь без проводника”.


“Послушайте, я совершил ночную высадку в Сахару, и там не было никаких проблем. Я был один”.


“Это не Сахара”.


“Кродер мне не доверяет, вот и все. Он никогда мне не доверял”.


Феррис начал тихо насвистывать, что было похоже на то, как если бы кто-то другой выбивал дверь. “Они ставят все на это единственное предприятие. Если вы возьмете с собой гида, это снизит риск того, что вы заблудитесь. Все, что нужно сделать гиду, это доставить вас к монастырю - в пределах видимости от него. Затем вы войдете один. ”


“Меня беспокоит сброс. Два парашюта более заметны, чем один: вы удваиваете риск, а не уменьшаете его”.


“Вы снижаетесь ночью”.


“При лунном свете”.


“Над совершенно неизвестной территорией”.


“С помощью компаса”.


“И магнитные породы в этом районе. Вы не будете знать, находитесь ли вы к северу или югу от цели ”.


“Если они смогут подбросить меня достаточно близко, я смогу увидеть монастырь; прямоугольных горных вершин не должно быть слишком много”.


Он снова начал тихо насвистывать, и я ждал.


Послушай меня: если я когда-нибудь выберусь отсюда живым, я никогда больше не буду работать на Кродера. Это уже второй раз, и он не изменился.


“Ваши аргументы, ” сказал Феррис, останавливаясь и глядя на меня сверху вниз, “ были представлены Лондону. Я предвидел большинство из них; остальные не будут переданы, потому что это того не стоит. Они скажут ”нет"."


“Они не совершают высадку. Это делаю я”.


“То, что ты делаешь, - сказал Феррис, - провоцирует Кродера. Ты ненавидишь его до глубины души и хочешь, чтобы он это знал. Но он и так это знает, так что ты зря тратишь время”.


“Кродер не выполняет сброс”. Я встал и отошел, стараясь не мешать Феррису.


“Ты думаешь, это первая цель, которую он когда-либо создавал?”


“Каковы мои шансы, Феррис? Ты думал об этом? Я бы поставил их пятьдесят на пятьдесят, и это оптимистично. Вот почему Янгквист здесь, наготове. Кто, черт возьми, такой Кродер, чтобы усложнять мне жизнь еще больше, чем она уже есть? ”


“Кродер - наш контроль”.


“Это не значит, что он Бог”.


“Да, это так. И он единственный, кто у нас есть”.


Это остановило меня, но я не знаю почему. Он увидел это, подошел ближе и понизил голос. “Это единственный способ, которым мы можем работать, не так ли? С кем-то в Лондоне, кто знает больше, чем мы, и кто может вытащить нас из ловушек, которые мы даже не видим, потому что находимся слишком близко. ”


Я ничего не сказал. Я использовал все аргументы, которые мог придумать, но они не сработали.


“Вы бы сделали это для любого другого Контроля, - сказал Феррис, - не так ли?”


Через мгновение я сказал: “Да”.


“Значит, ты сделаешь это ради этого. Не так ли?”


Я отвернулся от него. “Да”.


Он направился к двери. “Я пойду и скажу им”.


“Сделай это”.


Потому что теперь все было кончено, небольшая демонстрация нервозности, потому что миссия переходила в другую фазу, и нам всем приходилось принимать решения вместо того, чтобы просто пытаться остаться в живых. Минуту назад я верил, что Кродер ошибался, что он пытался убить меня единственным доступным ему способом, и что он был врагом, а не Тун Куофэн. Я поверил в это: я не просто кричал о своих шансах. Но Феррис знал, что если он поговорит со мной достаточно долго, адреналин спадет, и я выйду из себя, спущусь с высоты и снова прислушаюсь к голосу разума. Для этого и нужен ваш руководитель на местах - понять ваш особый вид невроза, а затем потворствовать ему, изводить вас, как придирчивая мать, пока вы снова не встанете на ноги.


01:40 и к черту их всех. Мы собирались войти.


16 : ВВС США


“Хорошо, ” сказал капитан Ньюкомб, “ это печатные копии кое-каких материалов, которые мы сняли с большой высоты камерами vidicon три или четыре месяца назад”. Он подвинул фотографии квадратного формата к столу для брифингов и склонился над ними с указкой. “Масштаб 1: 944 300, или примерно один дюйм на 15,6 мили, а разрешение на местности составляет 200 футов на линию, так что у нас есть довольно четкое изображение монастыря. Он прямо здесь ”.


Одна из лампочек на телефоне возле двери начала мигать, но никто не обратил на это внимания.


“На полпути к вершине”, - сказал Феррис.


“Возможно, немного ближе к вершине. Мы теряем четкость изображения внизу на этом снимке из-за деревьев и тени. Мы оцениваем высоту в 1000 футов. В - “


“Высота монастыря?” Я спросил его.


“Э-э? Верно. Монастырь, не пик. Высота пика около двух тысяч, что соответствует местным обзорным картам ”.


Лейтенант Льюис сидел, сгорбившись над столом, и жевал резинку. Он был пилотом. После того, как Феррис сообщил Лондону, что я готов действовать на их условиях, произошла длительная задержка, предположительно потому, что Кродеру пришлось обращаться через Вашингтон или Пентагон, чтобы установить связь с ВВС США и организовать высадку. Мы прибыли сюда всего пятнадцать минут назад, в десять утра, но Феррис без проблем провел меня через охрану. Это была новая база ВВС к юго-западу от города: я проезжал ворота прошлой ночью по пути в Карибонг-ни.


“Вы снизитесь за час до рассвета, так что у вас будет время выпустить парашюты, уложить их и подготовиться к заходу на посадку с земли”. Ньюкомб оглянулся, когда открылась дверь, но продолжил говорить. “Метрополитен сообщил мне, что, скорее всего, вы будете снижаться практически в неподвижном воздухе”.


Девушка, ничего не сказав, скользнула на свободный стул. Феррис кивнул ей и продолжил слушать капитана Ньюкомба.


“Предполагаемая средняя температура воздуха в этом диапазоне высот составляет пятьдесят шесть градусов на момент снижения. Существует одна потенциальная проблема, и это вероятность тумана над землей в это время года, особенно после муссонных дождей. Мы просто ничего не можем сделать, чтобы помочь вам с этим. ”Он выпрямился из-за стола. “Пока есть какие-нибудь вопросы?”


“А как насчет...” - начал я, но Феррис остановил меня.


“Подождите минутку, не могли бы вы?” Он отодвинул стул и встал. “Джентльмены, это мисс де Хейвен из Геологической службы. Она войдет в качестве гида”.


Остальные из нас встали, хотя Льюис выглядел немного неуверенно; девушка была в зеленой боевой форме, и он все слышал о женской свободе. “Это капитан Боб Ньюкомб”, - представил ее Феррис. - “Лейтенант Эл Льюис и мистер Клайв Уэст”.


“Привет”, - сказал Эл.


“Ради бога, сядьте”, - сказала она нам. “Извините, что опоздала: ваши люди из службы безопасности задержали меня”.


“Все в порядке”, - сказал Ньюкомб, и мы все снова довольно неловко сели. “Я просто резюмирую, что мы сделали на данный момент”.


Мы снова прослушали брифинг, пока девушка вешала свою холщовую сумку через плечо на стул, ставила локти на стол и изучала фотографии. Лампочка на телефоне все еще мигала, и Льюис подошел к нему, нажал одну из кнопок и вернулся.


“Военные и гражданские грузовые линии между Сеулом и Тэгу совершают определенное количество ночных полетов, “ сказал нам Ньюкомб, - что является плюсом с точки зрения звукоизоляции; прямая воздушная полоса между двумя полями проходит примерно в двадцати пяти милях от монастыря в его ближайшей точке в горизонтальной плоскости, поэтому они привыкли слышать воздушное движение недалеко”.


Он снова задал вопросы, и девушка де Хейвен встала и прошлась по комнате, скрестив руки на груди и устремив взгляд в основном на стол для брифингов; она была невысокой, с густыми светлыми волосами, твердым взглядом и квадратным подбородком; Мне показалось, что я видел ее раньше, но не мог вспомнить когда; Я не поверил табличке “Геологическая служба”: это почти наверняка было прикрытием, потому что это была высадка с высоким риском, и она, должно быть, служила в каком-то подразделении для привидений.


“О какой высоте прыжка ты думаешь?” Она посмотрела на меня впервые после представления.


“Как можно ниже. Скажем, тысяча”.


“Это слишком низко”. Она снова смотрела на таблицу инструктажа. “Даже при нулевом приземном ветре на этой местности будет не очень весело. Пусть будет три”.


Я тоже встал и почувствовал, что Феррис наблюдает за мной, но проигнорировал это. “Я не знаю, что даст нам калькулятор, но на этих дополнительных двух тысячах футов мы пробудем в воздухе примерно на две минуты дольше”.


“И что?” Она подняла взгляд от стола.


“Будет луна в три четверти”.


“О. Ты хочешь сказать, что мы будем видны намного дольше?”


“Да”.


“Они будут следить за нами?”


“Мы не знаем”, - вмешался Феррис.


“Мы можем это выяснить?”


В наступившей тишине я подумал: либо ее недостаточно проинструктировали, либо она не думает.


“Нет”, - сказал Феррис.


Она перевела на меня свои жесткие голубые глаза. “Вы делали такие капли раньше, мистер ...?”


“Клайв”.


“Мистер Клайв?”


“Клайв Уэст”.


“Что? О. Достаточно справедливо. I’m Helen.”


“Я не совершал прыжков над горами. Но я бы предпочел рискнуть сломать лодыжку, чем висеть в небе еще две минуты. Я захожу с тысячи”.


“Мы поговорим об этом позже. На данный момент мы... “


“Я бы хотел, чтобы это было отражено в оперативных записках, - сказал я ей, - поскольку это единственный инструктаж, который у нас будет. Мы прыгаем с высоты тысячи футов”.


Эл Льюис встал, подошел к окну и довольно шумно высморкался. Ньюкомб продолжал рассматривать аэрофотоснимки. Де Хейвен повернула голову лицом к Феррис; у нее был очень прямой взгляд, она всегда двигала головой, вместо того чтобы смотреть глазами.


“Это операция всего из двух экипажей, мистер Феррис, но командовать должен один из нас, так же, как если бы мы управляли самолетом. Меня пригласили в качестве эксперта для планирования высадки, и единственный способ, которым я могу это сделать, - это мой способ. Это согласовано? ”


Феррис сцепил свои длинные пальцы на краю стола. “ Вы не признаете полномочий мистера Уэста? Он сказал это вежливо.


“Вопрос не в том, чтобы принять его”. Ее тон был совершенно холодным. “Если он знает столько же, сколько я, о том, как попасть в этот район и потом найти дорогу, это прекрасно, и я вам не нужен. Но если он этого не сделает - я предполагаю, что именно поэтому вы меня избегали, - тогда я должен быть главным, не только потому, что я тоже хочу защитить свою жизнь, но и потому, что это уменьшит риск для нас обоих. ” Она сняла с затылка свою сумку-слинг и перекинула ее через плечо.


Капитан Ньюкомб взял указку и аккуратно провел ею по краю ближайшей фотографии. Льюис все еще стоял у окна спиной к нам. Через мгновение Феррис поднял на меня глаза. “Мои инструкции, ” сказал он, - заключаются в том, что если возникнет какой-либо вопрос относительно того, кто отвечает за высадку, то это мисс де Хейвен.


Она сняла сумку с плеча и снова повесила ее на спинку стула.


“Что ж, с этим покончено”.


“Без кофеина”.


“Что-нибудь с этим связано?”


“Нет”.


Три пилота вошли в столовую, все еще в летном снаряжении. Большую часть дня я наблюдал, как эти люди разбрасывали F5 по всему небу; затем я посмотрел фильм в зрительном зале, и теперь я был здесь, пытаясь справиться с потрясением.


“Могу я присоединиться к вам?”


Хелен де Хейвен.


“Конечно”.


Я перевернул газету, когда она садилась; там была фотография.


“Как ты себя чувствуешь?”


Она была в синей футболке и джинсах; я сначала не узнал ее; она выглядела моложе, женственнее. “Чувствуешь?”


“О сбросе”.


“Не очень хорошо. Что я могу тебе предложить?”


“Кофе. Не очень вкусный?”


Я отдал приказ. “Вы пришли не вовремя”.


“С этим легко справиться”, - Она встала и перекинула сумку через плечо.


“В любом случае, нам нужно поговорить”, “ сказал я.


“Я не уверен, что хочу этого”.


“Есть что-нибудь поесть к кофе?”


“Что? Я не знаю. Булочка, я полагаю. Что, черт возьми, пошло не так?” Она снова села и посмотрела на меня своими твердыми голубыми глазами.


Газета лежала на стойке, когда я вошел. Полагаю, это была своего рода удача: иначе я бы ее не заметил.


Она встретила свою смерть, говорилось на первой странице, таким же мрачным образом.


“Я пока не знаю, ” сказал я Хелен де Хейвен, “ что пошло не так. Но мы будем держать вас в курсе”.


Ее глаза были слегка прищурены, а рот сжат. “Это из-за высоты прыжка?”


“Нет. Хотя я хотела бы достичь какого-то компромисса по этому поводу”. Девушка поставила на стойку два кофе и пододвинула сливки и сахар поближе. “Когда вас инструктировали, ” спросил я де Хейвена, “ что именно вам сказали?”


“Это был секретный брифинг”.


“Вам сказали, например, что мы отправимся на то, что можно было бы назвать враждебной территорией?”


“Что-то в этом роде”.


Один и тот же странный метод, по словам газеты, был характерной чертой обоих убийств. В противном случае, я полагаю, это не попало бы на первую полосу в городе с семимиллионным населением. Я снова на мгновение понаблюдал за ней, когда маленькая Субуру поворачивала у здания аэровокзала, ее бледное лицо показалось в окне. Это было последнее, что я когда-либо видел.


Всего за несколько часов до своей смерти на ступенях храма в Сеуле, как сообщила газета, Сун Ли Фэй была главной плакальщицей на похоронах своего брата.


За пределами столовой самолет F5E выехал на взлетно-посадочную полосу и с оглушительным шумом оторвался от земли.


Ты должен быть очень осторожен, сказала мне Ли-фэй. Она знала Тун Гофэна и то, на что он был способен; но она сама забыла об осторожности.


“Ты струсил?” - спросила меня девушка из де Хейвен.


“Что?”


“Эта история с враждебной территорией. Она теряет свою привлекательность?”


“Я не знаю, ” сказал я ей, “ включен ли он еще”.


“Падение?”


“Да”.


“О, ради бога, мне позвонили с севера, и я чертовски занят”.


Я пытался сосредоточиться на свежем английском лице с его непоколебимым взглядом, но получилось что-то вроде двойной съемки, и я также наблюдал за мягкими глазами цвета корицы Сун Лайфи.


“Чем вы занимаетесь, - спросил я де Хейвена, - на севере?” Не то чтобы мне было интересно, но было социальное обязательство поддерживать разговор, пока я думал, что делать.


“Я готовлю парашютистов для НАТО. Почему?”


“Тогда ты слишком ценен, чтобы тебя терять. Как ты вляпался в эту историю?”


Она с легким стуком поставила свой кофе. “Клайв, ты всегда такой?”


“Например, что?”


“Медведь с больной задницей. Послушай, если ты решил отказаться от участия в забросе, просто скажи мне. Честно говоря, мне совершенно наплевать, но, клянусь Богом, я потребую расходов и компенсации за потраченное впустую время. ”


Ее гнев, наконец, дошел до меня, и образ Сун Ли-фей начал исчезать. “Кое-что случилось, - сказал я ей, “ что может помешать нам войти. Я должен спросить Ферриса о его инструкциях; тогда мы сообщим вам результат. ”


“Это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Сколько именно мне нужно ждать?”


“Я бы сказал, час или два, не больше”. Я положил немного денег и ушел от нее.


“Спасибо за кофе”, - крикнула она мне вслед.


В восемь часов Феррис связался с Лондоном и рассказал им о случившемся; затем мы продолжили разговор.


“Во сколько вы ушли из Сун Ли Фея?” он спросил меня.


“Вчера вечером, около десяти минут десятого”.


“И ее нашли возле храма около полуночи. Самое большее три часа; полчаса как минимум. Я имею в виду, что она могла быть убита через полчаса после того, как вы расстались с ней - время, необходимое, чтобы доехать из аэропорта до окрестностей храма.”


Что нам предстояло решить, так это было ли у людей Тунга время допросить ее, прежде чем они убили, и была ли она вынуждена сказать им, что теперь я знаю, как найти Тунга. Главный вопрос был очень простым: если бы мы совершили высадку завтра до рассвета, ожидал бы нас Танг?


Если бы он ожидал нас, у нас не было бы ни единого шанса.


“Исходя из того, что ты знал о ней, ” спросил меня Феррис, - ты думаешь, она сломается?”


“Я думаю, люди Тунга могли бы сломать сфинкса”.


Феррис мерил шагами маленькую комнату; это были мои апартаменты, любезно предоставленные ВВС США, с ванной комнатой, двумя телефонами, телевизором и внутренней коммуникационной панелью. Снаряжение для высадки было сложено в углу: альпинистские ботинки и перчатки, веревка, рюкзак, провизия, полевой бинокль, средства первой помощи и остальное барахло.


“Каков нынешний статус Янгквиста?” Я спросил Ферриса.


“Он готов заменить тебя”.


“Проинформирован с точностью до минуты?”


Он не смотрел на меня. “Да”.


“Это отражает вашу оценку моих шансов? Или оценку Лондона?”


Теперь он посмотрел на меня немного раздраженно. “Наша оценка совпадает с вашей. Мы ничего от вас не скрываем. Если вы захотите рассмотреть свой послужной список в Бюро, то, возможно, поймете, что они не собираются выбрасывать вас на свалку.”


“Вежливо с их стороны”.


“Мы думаем, что у вас есть хорошие шансы достучаться до Тун Куофэна, иначе мы бы не просили вас ехать. Кродер обсудил дюжину других вариантов, включая бомбардировку на малой высоте, но лучший шанс, который у нас есть, - это ввести одного человека скрытно, человека с вашими проверенными способностями.”


“Тогда отправь меня туда одного”.


“Ты имеешь в виду без де Хейвена?”


“Да”.


“Она будет с вами только до тех пор, пока вы не увидите монастырь с земли, если только вам не понадобится ее помощь после падения. Она руководила альпинистскими экспедициями по всей стране и свободно говорит по-корейски ”.


“Как она выберется?”


“Перед взлетом вы пройдете заключительный совместный инструктаж”.


Я повернулся и встал спиной к барахлу в углу; это было заманчиво для меня: я хотел войти, несмотря на повышенный риск, и это было неразумно. “Что вы можете сделать, чтобы выяснить, заставляли ли Ли фея говорить?”


“Почти ничего. Я поручил Янгквисту работать над этим с пятью или шестью агентами на месте; но все, что они могут сделать, это надеяться на удачу в отслеживании ее перемещений с того момента, как она ушла от вас, - найти людей, которые могли видеть ее или разговаривали с ней в течение этого пустого периода времени. ”


“Кто будет принимать окончательное решение?”


“Лондон. При условии, что вы согласитесь войти, если вас попросят”.


“Я соглашусь”.


“Возможно, вам понадобится время подумать”.


“Нет”.


Потому что Тунга нужно было остановить: он и так зашел слишком далеко. Он заказал шесть убийств, и убийство Ли фэй не было последним; и с тех пор, как я увидел фотографию хорошенькой китаянки в газете, мне срочно захотелось встретиться с Тун Куофэном, дьяволом, чья рука протянулась с гор, чтобы направить меч, который пронзил эту изящную фарфоровую шею.


“Мы не ищем личных причин”, - сказал Феррис. “Мы не устраиваем вендетту”.


Я полагаю, он почувствовал мое настроение; или, может быть, он подумал, что Сун Ли фей значила для меня больше, чем она. Но как много девушка должна значить для тебя, прежде чем ты будешь готов уничтожить мужчину, который отделил ее голову от тела?


“Какие причины вы ищете?” Я заметил, что мой тон был не таким уж приятным.


“Мы выполняем задание. Мы просим вас провести техническую операцию, упражнение в логистике. Это единственный способ пройти через это ”.


“В этом проблема Лондона. У тебя не должно быть души. Ты должен быть чертовой машиной. Но просто к твоему сведению, когда я войду, это будет по моим собственным причинам, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Совсем ничего. ”


Санитар разбудил меня в 2 часа ночи, и я явился на диспетчерскую вышку, как было приказано.


Должно быть, Лондон принял решение. Я не мог спросить Ферриса, потому что его здесь не было. В 02:15 нас с де Хейвеном посадили в транспортный самолет, и пятьдесят минут спустя мы приземлились в Тэгу, в 150 милях к юго-востоку от Сеула. Ночь была ясной и безветренной. Феррис был там.


Брифинг был кратким; основные моменты были рассмотрены ранее. Феррис был совершенно спокоен, но это ничего не значило. Хелен де Хейвен ушла в себя; либо она чувствовала напряжение, либо назвала меня грубияном и не имела ни малейшего желания разговаривать. Мы покинули комнату для брифингов в 03:46 по настенным часам и вышли на взлетно-посадочную полосу, уже пристегнутые парашютами.


“Держитесь”, - сказал Ньюкомб, и мы остановились. Он пошел впереди нас, чтобы присоединиться к Феррису и лейтенанту Льюису. В этом районе было почти темно: должно быть, они выключили огни на летном поле.


Я спросил де Хейвена: “Они сказали тебе, каковы наши шансы?”


Она посмотрела на меня в слабом свете. “Они не дали мне никаких реальных цифр”.


“Они сказали вам, что мы можем попасть под обстрел?”


Она на мгновение замолчала. “Они использовали выражение ‘чрезвычайно опасный’. Это подходит?”


“Да. Пока ты знаешь”.


“Все, что я знаю, это то, что ты не хочешь брать меня в эту поездку. Но меня трудно напугать. Извини ”.


Справа от нас по летному полю двигалась фигура, направляясь к зданиям. “Погасите эти чертовы огни”.


“Дело в том, - сказал я девушке рядом со мной, - что люди, на которых я работаю, используют людей как машины. Они не очень обеспокоены тем, что через двадцать минут над корейскими горами на парашютах могут висеть два мертвых тела. Я просто хочу убедиться, что они не недооценили вас ”.


Мужчина снова закричал. На этот раз кто-то откликнулся.


“Если есть шанс для тебя, ” сказала она, “ то есть шанс и для меня”.


“Она небольшая, но у меня есть на то свои причины”.


“И я тоже”.


Затем огни над рассредоточенным отсеком погасли, и мы последовали за фонариком Ньюкомба к самолету.


17 : Танец


Ньюкомб пользовался станциями omni в Сеуле и Согчо, и в 04: 07 он вернулся с летной палубы, когда мы почувствовали, что скорость полета снижается.


“Пять минут”, - сказал он. “Все в порядке?”


“Какая у нас высота?” - спросил его де Хейвен.


“Сейчас мы снижаемся с семи тысяч и начнем в три пять”. Он присел в проходе между сиденьями, глядя на нас по очереди. “Луна в час дня, семьдесят градусов. Я собираюсь посадить вас к западу от целевой точки примерно на милю. Ваш силуэт не будет виден на фоне луны никому, кто наблюдает из монастыря.”


Бледное пятно лица де Хейвена было обращено ко мне в полумраке; внутреннее освещение было погашено, чтобы наши глаза могли привыкнуть к лунному свету. “Все в порядке, Клайв?”


“За исключением высоты”.


“За исключением высоты, - сказала она, - все в порядке?”


Я посмотрел на Ньюкомба. “Каков предполагаемый приземный ветер?”


“Здесь, наверху, мы в неподвижном воздухе. На земле должно быть то же самое”.


Я повернулся на сдвоенных сиденьях и посмотрел вниз через окно кабины, но увидел только пятна света и тьмы: горы и туман между ними. То место, куда мы направлялись, было горным, но не крутым. Склон был гребнистым, узкие террасы пересекали рыхлый скальный откос. Ньюкомб выпрямился и прошел вперед, на летную палубу.


Мы постепенно теряли высоту, и панели планера заскрипели, когда он прогибался. Ньюкомб забыл закрыть дверь в кабину пилотов, и нам бросилось в глаза ее тусклое освещение. Я встал, чтобы идти вперед, как раз в тот момент, когда он вспомнил.


“Извините.


“Все в порядке”.


Полоса света сузилась и погасла.


“Ты видел этот мультфильм?” - спросил меня де Хейвен.


“Какая именно?”


“Это было в летном журнале на базе. Фотография команды парашютистов: они только что взялись за руки после свободного падения, образовав красивый аккуратный круг, и один из них разговаривал с человеком рядом с ним, вы знаете, это указано в подписи. Он говорил: ‘Тебе следовало подумать об этом до того, как мы прыгнули!’ Это в твоем стиле юмора? ”


“Да”. Я посмеялся за нее, но это прозвучало фальшиво. Единственная подпись, которую я видел на базе, просто указывала имя под фотографией: Сун Ли-фей.


Если бы они заставили ее заговорить, в монастыре была бы выставлена ночная стража, и не имело бы значения, приземлимся мы на слепой стороне Луны или нет.


Впереди показалась полоска света.


“Две минуты”.


Все еще теряем скорость и высоту; это больше походило на заход на посадку. Льюис сказал нам, что таким образом мы можем уменьшить звук двигателя почти вдвое.


Де Хейвен поднялась на ноги, неуклюжая под тяжестью парашюта. “Капитан хотел бы поблагодарить вас за поездку в ВВС США, и мы надеемся, что вы снова присоединитесь к нам в вашем следующем путешествии.


“Нет, если ты снова подашь этот шоколадный мусс". Знаешь, что я подумал о нем на самом деле?”


Она коротко и сухо рассмеялась, дверь кабины пилотов открылась, и я первым пошел по проходу.


“Одна минута”.


Мы проверили наши ремни безопасности, закрепив лямки.


Небольшое давление у нас под ногами: Льюис выровнялся.


“Спасибо за все”, - сказала де Хейвен; ее голос звучал натянуто, чуть чересчур громко.


“Всегда пожалуйста”, - услышал я слова Ньюкомба; затем он повернул ручку двери, и внезапно передо мной открылось пустое ночное небо, и я вышел первым, как мы и договаривались.


Никакого ощущения падения, только хлопок воздуха, а затем удаляющийся звук самолета.


Один.


Тело поворачивается. Лунный свет на сетчатке.


Два.


Теперь поворот и наклон. Две темные фигуры под куполом ночи, самолет и маленькая капля, де Хейвен.


Три. И тяни.


Треск пилотного парашюта и шипение тросов.


В Сеуле я был в сотне миль от Тун Куофэна. Теперь, если бы было светло и я воспользовался биноклем, я был бы достаточно близко, чтобы увидеть его, разглядеть его лицо.


Доступ.


Раскрывается главный фонарь, черный нейлон на фоне черного неба, ремни безопасности дергаются, и ветер стихает. Падаю в темноте, колени и ступни поднимаются прямо в лунный свет, а затем опускаются. Даже в темноте, если бы он воспользовался своим полевым биноклем, он увидел бы меня сейчас - облако, плывущее на фоне мерцания звезд, не больше человеческой ладони.


У него было бы столько времени, сколько ему нужно. Ему было бы легче, чем в тире.


Ли фей, о чем они тебя спрашивали?


Теперь все замедляется, и ветра нет. Ночь и тишина, и мерцание лунного света на металлической рукоятке рычага надо мной и слева, а девушка в шестидесяти футах над моим левым плечом.


Что ты им сказал?


Холод обжег мне лицо. Когда я посмотрел вниз, то увидел белый туман, окутывающий горы. Приземление вслепую могло быть убийственным, но мы это знали.


Что-нибудь есть?


В любом случае, покойся с миром, с твоими глазами цвета корицы, такими скромными под дымчатыми ресницами, которых художник дотронул до совершенства углем в качестве подписи.


Висит в небе, как нечто, запутавшееся в паутине и бессильное двигаться в любом направлении. Потеря идентичности: ни рыба, ни птица, с руками, но не за что держаться, нет земли, по которой можно ступать. Возможно, цель, если вам необходимо знать имя.


Внизу белое море, простирающееся от горизонта до горизонта, с темными скалистыми островами, и внезапно закрывающееся. Я потянулся к переключателям, репетируя. Никаких признаков девушки не было; должно быть, она находилась прямо над черным полотнищем моего навеса.


Туман пах сыростью и имел горьковатый привкус древесного дыма; внизу, на периферии нашей основной цели, находились три деревни.


Туман стал белым, закручиваясь, когда я поворачивался, темные вершины устремились вверх и разорвали пар в клочья вдоль долин; Я потянул за рычаги и начал раскачиваться, медленно поворачиваясь лицом к луне, а затем глядя вниз; если бы в монастыре горели огни, я бы увидел их к этому времени, если только туман не был слишком густым; теперь он был пятнистым и рассеивался, и я увидел горную вершину на уровне глаз и наблюдал, как ее темный конус поднимается на фоне звезд, заслоняя их одну за другой.


Теперь в любую секунду я мог попасть в камень.


Снижаемся сквозь туман, под молочным светом луны.


Я дважды сплюнул, пытаясь определить направление ветра, чтобы повернуться к нему спиной для приземления; но Ньюкомб был прав: ветра не было.


Теперь я быстро падал: я мог видеть скалы и темный утес сквозь разрыв в тумане, который клубился вокруг меня и заполнял крону, рассеиваясь в лунном свете; падал все быстрее и быстрее, но с той же скоростью: просто я мог лучше видеть окружающую обстановку и мог визуально ориентироваться. Медленно отворачиваюсь от белой дымки луны, саму луну скрывает навес, поворачиваюсь, раскачиваюсь и смотрю теперь вниз, высматривая землю, если там вообще была земля, а не просто утес, или скала, или обнажение, готовое сломать мне спину; падаю, быстро падаю, туман становится белым, а затем внезапно рассеивается, снова заволакивается облаками, земля устремляется вверх, затем огромная скала скользит по небу, и линии дрожат, когда навес за что-то зацепился, дергая и раскачивая меня на полный круг и обратно, головокружительно, посмотри вниз, продолжай смотреть вниз, все


уже стемнело, туман рассеялся, и подо мной ничего, кроме черной скалы, смотрю вниз, затем внезапно возникает ощущение близости огромной массы, и я подтягиваюсь по ремням, чтобы смягчить удар, и вижу каменистый пол, и сгибаю ноги, и качаюсь вперед, и раскидываю руки, пиная обломки и чувствуя рывок за веревки, когда навес тянет, ловит и рывком поднимает меня в вертикальное положение, прежде чем он оторвался, и я снова падаю, скользя на четвереньках по камням, пока все не остановилось.


Я нажал на спуск, снял ремни безопасности и посмотрел вверх, чтобы найти девушку; затем я услышал ее крик и увидел, как огромная форма ее купола вздымается на фоне неба, прежде чем она достигла утеса, и из нее вырвался воздух, и она развернулась, ударилась о скалу и снова отскочила, описав дикую дугу, когда нейлон оторвался и сбросил ее маленькую фигурку за край гребня. Я, спотыкаясь, двинулся вперед, вытаскивая рацию из комплекта, прикрепленного к поясу, и нажимая кнопку передачи.


Орел вызывает Джейд-один. Орел вызывает Джейд-один.


Я продолжал двигаться вперед, проверяя ремни, закрепляющие остальное снаряжение; если бы она все еще была жива, ей потребовалась бы первая помощь.


На съемочной площадке послышались помехи, затем они исчезли, когда я отрегулировал шумоподавление. Заходи, Орел.


Обозрение.


Орел вызывает Джейд-один. Q ранен. DH ранен. Сообщу.


Он подтвердил, и я выключил эту штуку и побежал, мои ботинки скользили по рыхлому гравию, рассыпая его. Даже при том шуме, который я производил, я осознавал великую тишину вокруг меня и тяжесть гор, которые раскинулись здесь в ночной тени. Я пересек гребень и дважды упал, расшатывая скалу и слыша, как она падает, когда мелкие камешки эхом ударяются о твердую поверхность утеса. Три или четыре раза я тихо позвал ее по имени, но ответа не услышал. Здесь было светлее; луна нашла просвет в тумане, и скалы блестели, как гагат. Я позвал снова, но в ответ была только давящая тишина.


Я снова позволил себе упасть, проскользнув через расщелину и оказавшись на ровной площадке у края темного бассейна, в котором не было отражения; и обмен данными и ассоциациями между глазами и мозгом через мгновение сообщил мне, что бассейн был не водой, а ее черным навесом.


“Привет, Клайв”.


Она была на земле, лицом вверх, просто лежала там. Я склонился над ней, освобождая застежки аптечки. “Какие повреждения?”


“Сломанная нога. Не трогай ее, она красиво затекла”.


“У тебя идет кровь?”


“Думаю, немного. Не волнуйся. Мне показалось, что я видел свет, когда спускался, на востоке - ты тоже его видел?”


“Нет”. Я слегка прикасался к ее летному костюму, нащупывая повреждения и необычные углы, а также давая ей понять, что она не одна; иногда голоса недостаточно. Кровь блестела на ее левой ноге, там, где был разорван костюм. “ Я собираюсь немного тебя почистить; будет больно. Попробуй...


“Клайв, - сказала она, - послушай меня. И ничего не предпринимай. Мне кажется, я видела свет со стороны монастыря; затем он либо погас, либо туман снова скрыл его. Вы понимаете, о чем я говорю. Они могли видеть нас.”


Я смочил один из ватных тампонов в эфире. Нигде не было скопления крови; она просто сочилась из поверхностных капилляров ссадины. “Мы знали, что существует риск”, - сказал я ей.


“Хорошо. Клайв, пожалуйста, послушай и сделай то, что я прошу. Убери эту дрянь. Она воняет ”. Ее голос был легким, но решительным, и я прекратил то, что делал. “У меня сломана нога, и вы абсолютно никак не сможете вытащить меня отсюда: ни за что. Когда начнется боль, мне понадобится морфий - я, черт возьми, не герой; и это означало бы перевезти меня через эти горы на козью тропу, найти пастуха и попросить его привести лошадь и повозку из ближайшей деревни, и ждать, пока он это сделает; и была бы поездка в деревню в тряской повозке. Клайв, ты разбираешься в парамедицинских делах? Ты знаешь, в каком состоянии будет моя нога к тому времени? Через два, может быть, через три дня? Она положила руку мне на плечо. “Есть еще одна маленькая деталь. Когда рассветет, мы будем в поле зрения монастыря, а если и нет, то мы неизбежно попадем в поле зрения дюжины раз по пути к козьей тропе. Вы начинаете получать какие-либо сообщения?”


Я начал брать мазок с ее ноги, и она с шипением втянула воздух, схватив меня за запястье. “Чем скорее мы начнем тебя вытаскивать, - сказал я ей, - тем больше у нас будет шансов”.


“О Боже, - сказала она, - я и не знала, что ты такой тупой ублюдок”.


Я закончил протирать и пошел за рулоном ворса в холщовом мешке. “Побереги силы, Хелен. Расслабься. Ты еще не хочешь пить?”


Она закрыла глаза и начала странно смеяться, и звук продолжался, пока она снова не смогла говорить. “Я хочу пить? Клайв, я умираю”.


Я перестал разматывать бинт. “ О сломанной ноге?


“О сломанной ноге. И горы”.


Сбоку на ее защитном шлеме была глубокая рана: я заметил ее, когда ощупывал повреждения. Возможно, она ударилась головой о скалу, и боль лишила ее рассудка. Но где-то в моем собственном сознании закралась холодная мысль: что она вовсе не была иррациональной.


“Ты ударился головой? Ты чувствуешь себя дезориентированным?”


Она попыталась немного пошевелиться, приподняв плечи и опираясь на локти, пристально наблюдая за мной в лунном свете. Я втягивал ее парашют.


“Клайв, ты, черт возьми, можешь меня выслушать? Я знаю, что ты действуешь в соответствии со своими инстинктами, и я это понимаю. Ты думаешь, что первое, что нужно сделать, - это спасти жизнь. Но спасать некого - только тебя. Она говорила медленно и четко, как будто хотела быть абсолютно уверенной, что я понял. “Я говорю не только о явной физической невозможности провести меня через эти горы с тем, что осталось от того, кем я являюсь сейчас; и я говорю не только о гангрене и пневмонии и ни малейшего шанса найти квалифицированную медицинскую помощь в ближайшей деревне, хотя я просто упомяну, что морфий не совсем эффективен при травмах костей и что я не собираюсь проводить следующие два или три дня в криках агонии, прежде чем нас увидят из монастыря и пристрелят нас обоих. Я также рассказываю о том, почему я взялся за эту работу, и что они сказали мне, когда я был проинформирован, и что я согласился делать. Я согласился оказать вам любую необходимую помощь в высадке и определении местоположения монастыря, а затем самостоятельно выбираться, пока вы продолжаете свою миссию; это были настоящие слова, написанные письменно: пока вы продолжаете свою миссию. И это то, что вы сейчас должны сделать.”


Она продолжала наблюдать за мной, давая мне время обдумать то, что она сказала.


“И оставить тебя здесь?”


“И оставь меня здесь. Со мной все будет в порядке. Ты все исправишь для меня”.


“Исправить положение?”


“Они стреляют в лошадей, не так ли?”


“Ты не в своем уме”.


“Я никогда в жизни не была более рациональной”. Ее голос был совершенно ровным. “Все, что тебе нужно сделать, это перерезать запястье. Я ужасный трус, когда дело доходит до нанесения себе увечий. Я не могу даже вытащить занозу. Мы все разные, не так ли?”


Я чувствовал повязку на своей руке: сознательные мысли перекрывали отчаянную попытку отрицать все, что она говорила, поверить, что это не было простой и ужасающей правдой.


“Ты просишь меня убить тебя?”


“Не будь таким мелодраматичным, Клайв. Я прошу тебя о милосердии. Я прошу тебя спасти меня от невыносимой боли и невыносимого ожидания того времени, когда они увидят нас и придут за нами. Меня все равно убьют; ты будешь более нежен, чем они ”.


Я долго думал, или мне казалось, что долго, стоя на коленях на рыхлом сланце рядом с ней с бинтом из ворса в руке и ничего с ним не делая, пока заново усваивал урок, который редко приходил ко мне в жизни: быть беспомощным - самая тонкая из всех мук.


“Что мы собираемся сделать, ” сказал я наконец, - так это найти способ выбраться отсюда незамеченными и с полной уверенностью предположить, что морфий будет делать свое дело до тех пор, пока...“


“Клайв, ты должен посмотреть правде в глаза. Ты просто должен посмотреть правде в глаза”. Ее маленькие пальчики впились в мое запястье. “Если бы это была просто геологическая экскурсия, я бы позволил тебе попробовать перевезти меня через те горы, пока я не сошел с ума, но это не так. Когда меня инструктировали, они рассказали мне достаточно о вашей операции, чтобы я понял, что это важно. Я работал на D 16 и на разведку НАТО - вот почему ваши люди доверили мне эту небольшую поездку - и я узнаю признаки сверхсекретной миссии, когда вижу их; Я знаю, что вполне вероятно, что если вы достигнете своей цели, вы спасете жизни, возможно, много жизней, но, безусловно, не одну - больше, чем эта. Ты ... “


“Ты просто придумываешь свой собственный странный сценарий ... “


“Я еще не закончил. Дело в том, Клайв, что на карту поставлена моя честность, и если ты хоть на мгновение подумаешь, что можешь этим манипулировать, тебя ждет настоящий сюрприз. За кого, черт возьми, вы меня принимаете? Вы думаете, я из тех, кто дает слово вашим людям и подписывает бланк разрешения, а затем отказывается от него, когда ситуация становится сложной? Вы знаете, какую форму я подписал - вы сами достаточно часто это делали, если участвуете в этой игре. Последнее завещание, ближайшие родственники, все остальное. Послушай меня и пойми, о чем я говорю: я согласился, что, что бы со мной ни случилось, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе продолжить твою миссию. Что бы ни случилось. И теперь что-то случилось; один из многих просчитанных рисков, на которые мы пошли, выплыл и ударил мне в лицо; и вы просите меня отказаться от своего слова. Клянусь Богом, у вас есть наглость!”


Ее голос начал дрожать от гнева, потому что я бы не понял, потому что я бы не додумался до этого, поскольку у нее было время додумать это, пока я искал ее. “И послушай это, Клайв, и это все, что я собираюсь сказать. Если ты попытаешься унести меня отсюда, я буду сопротивляться каждый дюйм пути. Я собираюсь сражаться с тобой за каждый чертов дюйм и каждый чертов ярд, пока ты не поймешь, что оно того не стоит, и не бросишь меня, и оставишь гнить ”. Затем гнев внезапно иссяк, и она заговорила так тихо, что я едва расслышал. “Но если в тебе есть хоть капля доброты, хоть капля человечности, ты встретишься с тем, что, как ты знаешь, должен сделать, и будешь нежен со мной, и спасешь меня от всего того, от чего мы все надеемся никогда не умереть: боли, унижения и неуважения”.


Я некоторое время стоял там на коленях, осматривая все это, пока тени в лунном свете переползали с камня на камень, удлиняясь по мере того, как ночь приближалась к рассвету. Я не знаю, когда она снова заговорила, так же тихо, как и раньше.


“Посмотри правде в глаза, Клайв. Стисни зубы”.


И, наконец, я понял, что спорить не о чем и выбора нет.


“Жаль, что у меня не было времени познакомиться с тобой”, - сказал я.


“Я рассказал тебе довольно много за последние несколько минут. Я тот, с кем нужно считаться. Ты собираешься мне помочь?”


“Да”.


Она издала короткий дрожащий смешок. “Наконец-то я вдолбила это в твой толстый череп”.


“Совершенно верно”.


“Что сделало это таким трудным? Потому что я женщина?”


“Вероятно”.


“Тогда ты мужская шовинистическая свинья. Слушай, монастырь находится к востоку отсюда, по другую сторону того длинного хребта с забавно выглядящей скалой в конце. Понятно?”


“Хорошо”.


“Вы это уже знали, но я просто перепроверяю. Взобраться на этот хребет будет нелегко, но другого пути нет. Однако с некоторым дополнительным оборудованием, которое у вас будет, будет проще: вы можете заготавливать сено с помощью крючьев, а также используя мои - вам не придется ничего спасать. И там будет вдвое увеличен рацион еды и воды. Ты видел местность по ту сторону хребта?”


“При таком освещении не очень отчетливо”.


“Ты не обучен. Ты должен следить за тенями и знать, что они означают, насколько они глубокие и как высоко находится объект, который их отбрасывает. Слушай, местность на дальней стороне почти плоская, узкая полоса шириной, может быть, в дюжину ярдов и почти такая же длинная, как сам горный хребет. Ты слушаешь?”


“Да”. Но она знала, что половина моего разума все еще вертелась в поисках выхода, выхода для нее, который не требовал бы ее жизни.


“Я бы сказал, что монастырь будет как на ладони в любом месте этого хребта, за одним исключением. Ее пересекала длинная тень под углом, начинавшаяся чуть севернее середины и уходившая наискось на юго-восток - другими словами, в сторону монастыря. Одно я могу сказать вам наверняка: монастырь находится примерно в пятистах футах над этим хребтом; максимум в шестистах. Вы заметили кольцевую форму?”


“Куда?” Единственным спасением для меня было бегство: оставить ее и позволить ей сдержать данное им слово любым способом, каким она захочет, и позволить ей делать это в одиночку. Там тоже не было выбора.


“Кольца на здешних горах”, - сказала она. “Клайв, тебе лучше послушать - сейчас нет времени думать о чем-то другом. Хребты здесь поднимаются в горы по типичной кольцевой системе, хотя она в основном стерта временем. Возможно, вы сможете добраться до монастыря, следуя по наклонной расщелине на юго-восток, вне поля зрения с гребня. Хорошо?”


Я сворачивал бинт. “Да. Я попробую это”.


“Если это не сработает, тогда вам придется взбираться прямо с севера или юга. Вот тогда вам понадобятся дополнительные крюки. Здесь нигде нет отвесной скалы, за исключением того места, на которое мы наткнулись, когда спускались. У вас осталось около сорока пяти минут темноты, чтобы убрать парашюты и замаскировать их. ” Она отвела взгляд. “И я”.


Я положила рулон ворса обратно в пакет и застегнула молнию. Нужно было следить за порядком.


“Я запомню, что ты посоветовал. Я попробую пройти через расщелину”.


“Это может сработать. Но не пытайтесь, пока еще темно; между этим местом и началом есть неприятный участок; там скала круто обрывается”.


“Я подожду до рассвета”.


“Тогда, пожалуй, все”. Она повернула голову и снова посмотрела на меня. “За исключением того, что у меня есть последняя просьба. Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью”.


Не так давно я заметил движение в здешнем тумане; там, где мы находились, был обрывистый утес, отбрасывающий тень на землю, и тень наползала, когда луна опускалась к горам на западе. Я полагаю, поднимался ветер, хотя вряд ли это можно назвать ветром: просто колебание воздуха, его движение, играющее на невещественных испарениях, придавая им вид призраков. Раньше тоже чувствовался запах древесного дыма, исходивший из одной из деревень, одной из деревень, которая была так близко, что мы могли чувствовать запах ее костров, но так далеко, что она никогда бы его не увидела; теперь в воздухе витал аромат сосен; или он тоже был здесь раньше, но перекрывался горечью дыма. Заниматься любовью, да, в этом была определенная логика, в том, как она смотрела на вещи; я начинал понимать ее натуру.


Я слишком долго молчал, потому что она сказала: “Конечно, я, возможно, не в твоем вкусе. Я не хочу, чтобы ты думал, что я ... ну, ты знаешь ... вроде как домогаюсь”. Она попыталась рассмеяться, но у нее не совсем получилось.


Я быстро сказал ей: “Конечно, ты в моем вкусе. Ты была бы в чьем угодно вкусе. Ньюкомб с трудом следил за навигацией, как ты, должно быть, заметила ”.


“Вы были очень хорошо воспитаны”.


“Последний танец, это все?”


“Последняя выпивка или что-то в этом роде. Последнее, что я могу достать. Я не из тех, кто уходит куда-то с нытьем”.


Но я знал, что дело было не только в этом; это было ее чувство самоутверждения, жизни после смерти. Это была хорошая вечеринка, и она не собиралась уходить, пока не смолкнет музыка.


“Чувствуешь запах сосен?” Я спросил ее.


“Да. Я подумал, заметили ли вы. Разве это не прекрасно?” Она протянула мне руку, и я поцеловал ее пальцы; они были смертельно холодными: у нее был определенный шок, и я думаю, что любой другой к этому времени уже потерял бы сознание.


“Нам придется позаботиться о твоей ноге”, - сказал я.


“Еще бы. Забудь о миссионерской позе, но, слава Богу, есть много других способов”. Она пыталась дотянуться до одного из рюкзаков, и я подал его ей. “Положи это мне под голову, Клайв; не нужно чувствовать себя неловко”. Затем у нее потекли слезы, когда она все бросила; я подумал, что в этом не было ни горя, ни жалости к себе, а просто нарастающее чувство одиночества, которое даже она не могла сдержать; и, возможно, это был знак того, что теперь она могла доверять мне настолько, что позволила мне услышать, как она плачет, зная, что я не сочту это слабостью. Я помню, как был удивлен, когда прижался губами к ее губам, что ее слезы могут казаться такими теплыми на фоне холодности ее лица и такими нежными у кого-то такого сильного.


“Клайв, ” сказала она через мгновение, - мы незнакомы, но это не значит, что мы не можем найти какую-то любовь, просто пока она длится. Делай, что можешь”.


Ее кровь казалась черной в лунном свете, собираясь лужицей среди камней. Моя рука лежала на ее запястье, свободно удерживаемая там, и я не знаю почему; чтобы ритмичные брызги не испачкали ее летный костюм - да, нужно соблюдать порядок; или чтобы соблазнить меня опровергнуть все ее доводы и схватить с неожиданной силой, а другой рукой дотянуться до точки надавливания, а затем наложить жгут и каким-то образом перенести ее через горы; или просто облегчить ее боль, почувствовав комфорт от прикосновения.


“Я могла бы поступить намного хуже, Клайв”. Сила покидала ее голос.


“Намного хуже?”


“Чем найти тебя, для последнего танца”.


Ее стриженая голова повернулась набок на рюкзаке, но она выпрямила ее, чтобы посмотреть на меня, как человек, засыпающий, а затем просыпающийся, потому что время было неподходящее.


“Я бы не хотел, чтобы кто-то еще был здесь сейчас”, - сказал я ей.


“Это была привилегия”.


“Привилегия?” Раздался короткий сухой смешок. “О Боже, я в таком беспорядке”. Теперь ее губы едва могли приоткрыться. “Ты должен попробовать расселину в хребте, Клайв ... Так, как я сказал ... “


“Да”. Ее голова снова склонилась набок, но на этот раз она оставила ее там и закрыла глаза. “Приятных снов”, - сказал я.


“Диззи … Клайв?”


“Я здесь”. Я лег рядом с ней, прикрывая ее, насколько мог, чтобы она знала, что она не одна. Она чувствовала себя ребенком в моих руках.


“Клайв ... удачи ... “


Восход солнца был прекрасен: небо окрасилось шафраном, затем розовым, а затем ослепительный свет разлился по вершинам на востоке.


Я сложил два парашюта вместе и обложил их камнями, а также прикинул, какое дополнительное оборудование возьму с собой. Хелен де Хейвен была вон там, где на нагроможденных камнях отражался первый дневной свет. Я отвернулся и двинулся по каменистой местности, держась подальше от отвесной стены и обрыва под ней.


Через час я достиг подножия хребта, куда, по ее словам, я должен был идти, и на мгновение прислонился к выступу; затем раздался выстрел, и каменные осколки рассекли воздух рядом с моим лицом, и я упал ничком.


18 : Охота


Я не двигался.


Осколки все еще падали, один из них жужжал в воздухе с громкостью пчелы, его острые края вращались от удара пули, пока она не ударилась о землю и не заскользила по сланцу.


Входящие данные, пункт первый: эхо выстрела отсутствует.


Он был в укрытии. В противном случае было бы эхо от отвесной поверхности скалы между этим местом и гребнем выше. Он стрелял из укрытия, но не из монастыря или откуда-либо поблизости от него: отсюда монастырь был вне поля зрения над хребтом и на тысячу футов выше. Он стрелял с северного направления: не поднимая головы, я мог видеть выщербленную скалу в нескольких футах к югу от того места, где я лежал ничком.


Двигая только глазами, я искал пулю; если бы я смог найти ее, то узнал бы гораздо больше о нем и о том, где он был.


В какой-то момент во время ритуала любви она сказала: "Не жалей меня; я этого не вынесу; кроме того, для тебя это тоже может быть в последний раз".


Выше по склону холма была трава, и я лежал, наблюдая за ней; но ее движение было таким слабым, что я не мог надеяться определить направление ветра; я делал более глубокие вдохи, прислушиваясь к запаху сгоревшего пороха, но пока ничего не было; даже если ветер дул с севера, он мог быть слишком далеко, чтобы донести запах.


Солнце было на высоте четырех диаметров, перемещаясь с северо-востока на восток и приближаясь к горе; оно должно было подняться над вершиной через час, и я не мог надеяться на тень. Земля здесь была все еще влажной от рассеивающегося тумана, и я начал копаться в почве между камнями, используя один из острых осколков, которые его пуля отколола от камня; не спасибо ему за удобство: эта пуля предназначалась мне в мозг.


Как только у меня набралось достаточно рыхлой земли, я начал присыпать ею застежки рюкзаков и футляр от бинокля, чтобы убрать блеск; затем я намазал лицо и руки, не торопясь: он пока не подходил близко, на случай, если у меня было ружье.


Он стрелял из дальнобойной винтовки; звук был скорее тяжелым кашлем, чем лаем, а обломок в камне был больше циферблата часов. Он знал, что я все еще жив; раз выстрелил так близко, он должен был видеть меня достаточно, чтобы заметить, как я упал, добровольно бросившись в укрытие, а не крутанувшись или упав с выброшенной рукой. Он бы уже перезарядил оружие, ожидая увидеть, что я сделаю.


Реальных вариантов не было. Он ждал, что я покажу ему любой из четырех наиболее опасных аспектов преследуемого человека: движение, отражение, цвет и форму человека. Но я не мог оставаться здесь; он не стал бы ждать дольше определенного времени; наступил бы момент, когда он поверил бы, что я ранен, и тогда он подошел бы медленно, используя все доступные укрытия, пока не увидел бы, что я либо без сознания, либо безоружен. К тому времени меня уже не должно было быть.


Я проверил время - 06:17, снял часы и положил их в карман, прежде чем двинуться с места. Слева от меня тянулась скальная стена, поэтому я преодолел пятьдесят ярдов, низко пригнувшись, увязая ботинками в сланце и волоча носки по траве, чтобы не сгибать ноги; затем, когда местность стала твердой, я повернул под прямым углом и направился к расщелине, идущей под углом на юг и обеспечивающей укрытие на протяжении двадцати ярдов, прежде чем она закончилась склоном из упавших валунов. Я должен был бы взобраться туда или вернуться, если бы мне пришлось забираться слишком высоко.


Он мог использовать оптический прицел; это сильно изменило бы ситуацию; это могло означать, что он был дальше, чем казалось, и знал, что здесь для меня нет настоящего укрытия, ничего, что могло бы вывести меня на чистую воду; он был бы доволен использовать меня для развлечения и смотреть, как я перебегаю с камня на камень, как крыса в лабиринте. Если он стрелял с большого расстояния, это означало, что он, должно быть, находился на возвышенности и мог видеть за пределами моего непосредственного укрытия равнинную местность, где он мог, наконец, сбить меня с ног.


В любом случае он попытается подняться повыше. Это приведет его на восток, к горному хребту; я должен ждать его там.


Звук удара молотка, полетели каменные осколки, и я упал ничком. Закрыть. Это было близко. Он был выше, чем я думал, и мог видеть больше, чем я думал. Я оставался неподвижным, не зная, был ли он так высоко, что все еще мог видеть меня, опустил ли он длинный ствол и переместил перекрестие прицела в центр на моем затылке, переместил палец внутрь спусковой скобы и начал давить на пружину. Время замедлилось, потому что я был на границе существования и вымирания, в месте, где для всех нас рукотворное время теряет свой ритм, а счет ведет реальное время; если палец другого существа сдвинется еще на восьмую дюйма, сложный компьютер в моем черепе превратится в мешанину нервной ткани, представляющую интерес только для вороны-падальщицы.


Сладкий аромат соснового леса в воздухе и крик птицы, доносящийся с низины, где росли кустарники для ее обитания.


Возможно, он не был абсолютно уверен, что эта фигура была правильной среди калейдоскопа камней и теней; он ждал, когда я пошевелюсь, прежде чем сжать палец.


Я предполагаю, что он был одним из охранников периметра, патрулировавших окрестности монастыря. Или он мог спуститься оттуда, с хребта, чтобы поохотиться на меня.


Мне кажется, я видел свет со стороны монастыря; затем либо он погас, либо туман снова скрыл его. Вы понимаете, о чем я говорю. Они могли видеть нас.


Он был не просто охотником, вышедшим на охоту; он видел меня достаточно, чтобы знать, что я человек, двуногое.


Удар молотка и осколки камня рассекают воздух, и я двигаюсь теперь очень быстро, пока он перезаряжает и снова прицеливается: это был единственный шанс, потому что пуля задела мой темный шерстяной шлем, и я слышал свист, и если бы я продолжал лежать там, он всадил бы следующую пулю мне в затылок. Крадусь, как краб, ищу опору пониже, камни разлетаются из-под моих рук, коленей и ботинок, я отчаянно дышу и мои глаза мечутся в поисках тени, когда его ружье снова кашлянуло, камень откололся совсем рядом с моим лицом, а осколок вонзился мне в щеку: я был у него на прицеле, и если я буду лежать неподвижно, он прицелится и убьет, поэтому я продолжал двигаться, скользя по сланцу и перенося свой вес вперед руками, похожими на клешни., цепляюсь за землю и расшвыриваю камни, и снова цепляю так быстро, как только могу, пока он перезаряжал и прицеливался, и пистолет кашлял, и моя нога дернулась от удара пули, и я встал и побежал низко, перебегая от укрытия к укрытию за те несколько секунд, которые ему понадобятся, чтобы перезарядить, теперь падай, здесь есть шанс, и там тень.


Я весь в поту. Лежу спокойно.


Время замедляется.


Мои глаза были закрыты, потому что смерть - это своего рода сон, и я взял себя в руки; затем через некоторое время они снова открылись без моего желания; я увидел камни перед своим лицом, пучок травы, в котором сидел маленький зеленый паучок, и ярко-медную пулю. Она срикошетила и упала далеко передо мной, когда я бежал, и я подобрал ее; она немного превратилась в гриб после удара обо что-то мягкое, возможно, о ствол дерева, но все равно имела вид 6-7-миллиметрового снаряда, длина которого пропорциональна его диаметру и рассчитана на высокую скорость на дальней дистанции, с достаточной массой, чтобы противодействовать раскачиванию ветром; она все еще была теплой от трения при ударе и удобно лежала в моих пальцах, более удобно, чем если бы она лежала в моем мозгу.


Он был уверенным в себе человеком и тренированным; эта пуля была выпущена не из охотничьего ружья: он был профессиональным стрелком, специалистом по смертоносному обращению, способным всадить один из этих медных артефактов в тело любого человека по выбору Тунга: президента, генерала, посла. Или в мою.


Кровь на камнях из моей разодранной щеки, не черная в лунном свете, как у нее, а алая на солнце. Я перевернул три камня, подобрал еще три и пошел дальше, подползая к группе валунов, где солнце отбрасывало тень с востока, когда я случайно отметил, что все еще жив и, следовательно, должен быть вне поля зрения отсюда. Я оставил три окровавленных камня на своем пути и повернул под прямым углом, двигаясь в поисках более глубокой тени, и, наконец, повернулся лицом к тому пути, которым пришел, прислонившись спиной к камню и прищурив глаза, чтобы уменьшить отраженный свет.


Там была гора, окружающий хребет и каменная масса под ним, где какой-то древний обвал скатил ее к подножию холмов. Теперь я сидел совершенно неподвижно, двигая только глазами, потому что он должен был быть где-то там, и я хотел увидеть его или, по крайней мере, увидеть место, где он был; Я рискнул повернуться к нему лицом и хотел извлечь выгоду. Теперь я шел на риск, даже оставаясь неподвижным, потому что, если я мог видеть его или место, где он был, он мог видеть меня или тень, в которой я сидел. Но мои попытки бежать от него вслепую по этим скалам были бесполезны; я мог нарваться на его огонь всякий раз, когда менял направление. Я должен был знать, где он находится, чтобы я мог двигаться соответственно, перекладывая камень за камнем в поле его зрения, пока не окажусь вне зоны досягаемости и не смогу дождаться ночи.


“Выбор невелик”, - сказал мне Феррис на моем последнем инструктаже. “Нам нужен только один человек, и мы можем послать за ним только одного человека. Лондон совершенно непреклонен в том, что касается риска невинной жизнью, и в монастыре может быть пятьдесят монахов, которые ничего о нем не знают, кроме того, что он попросил убежища.”


Тени наверху были длиннее по вертикали, поскольку солнце поднималось с дальней стороны. Две хищные птицы кружили на севере; значит, его там не было; им бы не понравился шум его винтовки. Ближе к югу был участок с низким кустарником, и я внимательно наблюдал за ним в течение нескольких минут, потому что человек может оступиться на шатком камне и потревожить листву. Я не мог надеяться уловить блеск его оптического прицела, если бы он им пользовался; единственное отражение исходило бы от боковых сторон пистолета под тупыми углами, потому что солнце находилось где-то позади него.


“Что мы хотим, чтобы ты сделал, ” сказал мне Феррис в комнате с кондиционером на военно-воздушной базе, - так это добрался до Танга и поговорил с ним”.


Через прорези в веках я осмотрел зрачки слева направо и обратно, слева направо, осматривая скалы под гребнем и каждый раз спускаясь слева направо. Если бы он пошевелился, я бы увидел его на таком расстоянии; и у него не возникло бы никаких сомнений по поводу выхода из укрытия: максимум, что у меня было бы при себе, - это револьвер.


“Мы хотим знать мотивы Тунга в двух убийствах. Мы хотим знать, планируются ли дальнейшие убийства и кто станет жертвами ”.


Что-то двигалось в тени скал, на полпути вверх по склону к гребню; нарушение в структуре света и тени было настолько незначительным, что я мог заметить это только на периферии моего зрения, где рецепторы искали только движение, а не форму. Он был где-то в этом районе, так что это не могло быть животное: вся дикая природа покинула его среду обитания, крадучись, зарываясь в землю или взлетая, задолго до этого. Я наблюдал за движением, время от времени закрывая глаза, чтобы дать им отдых.


“Мы знаем, что у Танга есть коротковолновый радиопередатчик, - сказал мне Феррис, - но мы не можем определить его длину волны; в противном случае мы могли бы провести с ним переговоры. Любая попытка посадить вертолет у монастыря подвергла бы риску жизни экипажа, а это было бы приемлемо только в том случае, если бы мы обратились за помощью к НАТО. Убийство американского посла дало нам определенные возможности, доступные для нас ВВС США, хотя и не имеющие боевого статуса; мы считаем, что Тун Куофэн, возможно, отдал приказ о смерти посла, и мы хотели бы помешать ему отдавать приказы о дальнейших - возможно, американских - смертях ”.


Движение прекратилось, но теперь я мог различить форму: голова и одно плечо человека с отблеском отражения в том месте, где должен был находиться сгиб его правой руки; это было больше похоже на череп, чем на живую голову, и мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что темные глазницы на самом деле были солнечными очками; от них не было отражения, потому что солнце находилось у него за спиной. Он смотрел в том же направлении, наблюдая за мной, как я наблюдал за ним. Расстояние составляло, возможно, тысячу ярдов, и он был на несколько сотен футов выше меня, доминируя над окружающей обстановкой дулом своего пистолета.


Но теперь я знал, где он был и что мне нужно было делать.


“Итак, ВВС США согласились пролететь над монастырем ночью и высадить вас и гида. Это единственный доступ, который у нас есть для вас. Ваша цель - добраться до Тун Куофэна и поговорить с ним. Лондон знает, что у него есть общий план, составляющими которого были два политических убийства. Мы хотим знать, что это за план. ”


Мужчина в темных очках все еще наблюдал за мной, держа винтовку наготове; если бы я пошевелился, у него было бы достаточно времени, чтобы прицелиться. Я доказал это в качестве упражнения: я поднял камень размером с кулак и бросил его на яркий солнечный свет, и через две секунды после его падения пуля врезалась в камень прямо над ним и неподвижно упала на землю, дымясь. Она была бы слишком горячей, чтобы брать ее в руки, хотя мне не нужно было ее рассматривать, чтобы знать, что медный носик был сплющен ударом под прямым углом из-за ее силы; даже a .22 может отшвырнуть пулю на расстояние мили, но в конце полета ее скорость не больше, чем у брошенного камешка; дальнобойная винтовка спроектирована так, чтобы развивать очень высокую остаточную скорость, а вон та может пробить тело человека насквозь. Более тысячи ярдов.


Я снова неподвижно сидел в тени, слушая птичий крик в кустах к западу от меня и наблюдая, как мужчина опускает ружье.


“Если ты сможешь одолеть Тун Куофэна, мы пришлем за тобой вертолет. В противном случае тебе придется попытаться выбраться самостоятельно. Если возможно, вам следует передавать ту информацию, которую вы можете получить, в посольство на частоте 5051 кГц, используя рацию Тунга, и дублировать ее на нашей собственной длине волны. Танга следует отправлять только в том случае, если вы уверены, что он не заговорит или ему больше нечего вам сказать. Я буду готов допросить его в монастыре или куда вы сможете его доставить; как вы знаете, мой опыт доказал свою эффективность ”.


Наблюдая за этим человеком, я знал, что теперь делать. Если бы я двинулся на север или юг, я попал бы прямо под его огонь; если бы я двинулся на восток, я бы пошел ему навстречу; позади меня, на западе, была серия невысоких скалистых гряд, а затем открытая местность, уходящая на две или три мили в предгорья следующей горной цепи, и если бы я двинулся в ту сторону, он застрелил бы меня прежде, чем я смог бы достичь укрытия. Выхода не было ни в каком направлении, и он это знал.


Я наблюдал за ним.


“Контроль понимает, ” сказал мне Феррис, “ что шансы против вас довольно высоки; вот почему он хотел видеть вас в Jade One, и никого другого. Как вы знаете, на данном этапе вы можете отказаться; но это не значит, что мы отправим Янгквиста просто потому, что мы не думаем, что Янгквист сможет это сделать; мы думаем, что вы сможете. ”


Кровавый контроль для вас. Похлопываем по спине и желаем удачи, парень, мы знаем, что ты справишься, не бойся, кровавый Лондон для тебя, это была операция на крайний случай: брось руководителя и посмотри, что получится, никогда не знаешь, как тебе повезет.


Человек в темных очках не двигался. Он знал, где я, но не мог меня видеть; точнее, он мог видеть меня, но не мог отличить камень от тени, от этой более темной тени, которая была его добычей.


Конечно, не совсем верно: Лондон знает, что делает; просто сейчас я был одинок и напуган; было что-то почти приемлемое в том, чтобы получить пулю в затылок: только что ты был частью всей этой метафизической феерии, а в следующую минуту ты превратился в кучу химикатов, не осознавая перехода; но если бы я сидел здесь, уставившись в его пистолет, он мог бы в конце концов определить мою форму и выстрелить, и в последнюю миллисекунду я мог бы увидеть, как существо приближается ко мне, слишком быстро, чтобы я успел увернуться от него: медный отблеск на солнце, увеличивающийся в диаметре, пока не оказался прямо передо мной и двигался со скоростью звука, его небольшая масса была теплой от детонации и трения о нарезы ствола., скорость его вращения замедляется на расстоянии до тысячи футов в секунду, а начальная высота звука гаснет под действием гироскопа, когда он зависает в безвременье в дюйме от моего лба, прежде чем коснуться кожи, найти череп, проломить череп, найти мозг и взорвать вселенную в этот прекрасный летний день.


Но мне пришлось бы оставаться лицом к нему еще немного. И мне пришлось бы двигаться, совсем немного, и с большой осторожностью. Мне пришлось встретиться с ним лицом к лицу, потому что я должен был видеть, когда пистолет поднимется, чтобы правильно рассчитать момент; и мне пришлось немного пошевелиться, чтобы снять свою летную куртку. Он не пользовался оптическим прицелом: он пользовался невооруженным глазом; если бы у него был оптический прицел, я бы видел, как он все время целится из пистолета, пытаясь найти меня; даже в этом случае я должен двигаться с большой осторожностью.


Нет ничего более неудобного, чем выпутываться из рукавов.


Он не двигался. Я бы увидел блеск вдоль ствола, если бы он поднял пистолет, и у него было бы время низко наклониться вперед, уменьшая профиль цели. Первая гильза.


Я полагаю, сейчас он был бы раздражен. Они послали его сюда, чтобы разделаться со мной прежде, чем я смогу подойти слишком близко и нанести какой-либо урон, и даже если бы у меня был с собой револьвер, у меня не было бы шансов на дуэль: он мог оставаться вне досягаемости этой штуки и убить дистанционно. Но я был все еще жив, и он знал об этом: брошенный мной камень обманул его на две секунды - время, которое ему понадобилось, чтобы прицелиться и выстрелить, - но сразу после этого он увидел, что это было. Так что он, вероятно, был раздражен, что было преимуществом для меня: вы привносите проблеск эмоций в прицел и стреляете с расстояния в фут. Вторая гильза.


Время было выбрано критическое, и я подождал, сделав пять глубоких вдохов; затем я поднял летную куртку и медленно провел ею перед собой и в сторону, чтобы плечо поймало солнечный свет; отблеск отразился от его винтовки, когда он сразу навел ее на цель и выстрелил, и мне пришлось ждать следующую секунду, пока пуля пролетела расстояние между нами и вырвала куртку из моей левой руки, когда я отпустил ее, один рукав отлетел, прежде чем упасть на землю.


Я упал вместе с ней и не двигался.


Второго выстрела не было.


Через минуту я боком пополз в укрытие за более глубоким камнем, волоча за собой куртку и оставляя следы. Рана на ноге была поверхностной, и кровь уже начала сворачиваться; мне пришлось вскрыть ее ногтями и подождать, пока она начнет сочиться, прежде чем я смог выдавить струйку на камни. За час я преодолел дюжину ярдов, не торопясь и ожидая, когда пойдет кровь, сжимая кулаки и двигаясь дальше, волоча носки ботинок по глинистому грунту. Теперь надо мной был выступ высотой около десяти футов с отвесным обрывом к западу, обращенный к контрфорсу, который скрывал меня от его взгляда; это было лучшее, что он предложил.


В аптечке был крем с антибиотиком, и я намазал им рану и перевязал ее, прежде чем взобраться на выступ, натягивая куртку за собой. Мои наручные часы были у меня в кармане, я выудил их и снова надел. Они показывали 06: 49, когда я улегся лицом вниз и начал ждать его.


19 : Бдение


Орел вызывает Джейд-Один.


Играем в кубики.


Орел вызывает Джейд-Один.


Одна на другой.


Он, конечно, не торопился. Возможно, я вооружен.


Орел вызывает Джейд-Один.


Четвертый камень, чтобы соединить три нижних. Играем в кубики с валунами, маленькими; но это не должно быть слишком вычурно; это должно выглядеть естественно.


Где, черт возьми, Феррис?


07:12.


Орел вызывает Джейд-Один.


Еще через час солнце выглянет из-за утеса к востоку от моей позиции, и я больше не буду в тени. Но тогда он не увидит меня из-за валунов. Декорации были живые, потрескивающие. Ради Бога, я хотел большего. Эта штука была спасательным кругом.


Орел вызывает Джейд-Один.


Глазок был слишком большим: все, чего я хотел, это -


Нефритовый -один орлу. Ты очень слаб.


И испытал большое облегчение.


Орел вызывает Джейд-Один. Д.Х. мертв. Мое нынешнее положение чрезвычайно опасно. Сообщу, если возможно.


Повторите это.


Сделал это. Он признал, и мы сломались.


В течение следующего получаса я закончил невысокую скальную стену; она была построена исходя из предположения, что он найдет следы, которые я оставил для него, и пойдет по ним к участку непосредственно под уступом, где я ждал; я мог видеть сквозь камни в трех местах, и если бы он посмотрел вверх, то увидел бы только мой глаз, а мой глаз был бы в тени и был бы прищурен. Если бы он был осторожным человеком, то сначала обогнул бы всю местность и поднялся на возвышенность; в этом случае он увидел бы меня; но я ничего не мог с этим поделать, кроме как спрятаться в окопе и ждать, пока он не найдет меня; в этом не было смысла.


Очень слабый из-за гор. Если бы я мог добраться до монастыря, прием и передача были бы намного лучше. Было приятно слышать его голос, пусть и слабый.


Руководитель позвонил в 07: 14, чтобы сказать, что его ситуация чрезвычайно опасна. Это было последнее, что мы о нем слышали.


Игнорировать. Слишком много чертового воображения. Смотри на мяч.


07:46.


09:51.


Его еще не было здесь.


Сейчас он, должно быть, очень близко.


Горы были безмолвны под нарастающим утренним теплом; Я ожидал увидеть здесь больше птиц; пение птиц успокаивает, напоминая о весне, когда мир снова становится новым и ничто не может пойти наперекосяк.


Внизу была открытая местность, где моя летная куртка взметнулась в воздух; он мог приблизиться с этого направления почти по прямой без какого-либо риска, даже если бы я был вооружен. Осторожный ублюдок.


Возможно, он был настолько осторожен, что делал большой крюк и взбирался на возвышенность; тогда он был бы достаточно близко, чтобы всадить пулю прямо в меня с большой силой, с близкого расстояния.


Были ли какие-либо дальнейшие сигналы от исполнительной власти?


Нет.


Как давно это было?


Два с половиной часа.


Будем ли мы списывать его со счетов


Пока нет. Пока нет. Дай мне шанс.


По мере того, как день становился теплее, в воздухе разливался тяжелый аромат сосен. Интересно, заметили ли вы это. Разве это не прекрасно? Под ее камнями безопасно и ничего не боязно.


Что-то хрустнуло, я дернул головой и уставился на скалы слева от меня, сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало, пока я ждал.


Там ничего нет. Кора деревьев трескается на жаре или раскалывается сухая древесина.


Возможно, мне следовало попытаться прорваться на запад, перелезть через обвалившуюся скалу и побежать к ней по открытой местности за ней, уворачиваясь, как заяц, пока он пытался держать меня в центре прицела.


Струйка пота; она выступила на коже, когда минуту назад раздался резкий звук. Я смахнул ее с глаз, снова приник к глазку и увидел его.


Он стоял совершенно неподвижно, глядя на следы на земле; затем через мгновение поднял голову, глядя поверх стены, которую я построил, на скрытый блеск моих глаз. Он был похож на корейца, молодого и спортивного телосложения, в полосатом спортивном костюме и кроссовках для бега; длинный "Ремингтон" был перекинут горизонтально в обеих руках, готовый вскинуться и выстрелить.


Я прищурил глаза, пока веки почти не сомкнулись, и наблюдал, как он медленно поворачивает голову, чтобы заметить камни моей стены, некоторое время изучает их, а затем проходит дальше. Расстояние между нами составляло несколько сотен футов. Он снова начал двигаться, опустив голову, чтобы следовать по моим следам, и когда он повернул налево, к выступу, где я ждал, я опустил глаз к третьему глазку и наблюдал за ним оттуда.


Он снова остановился, подняв голову и постепенно поворачивая ее, чтобы осмотреться вокруг, скользнув взглядом по моему затененному глазу и осмотрев высоты у меня за спиной. Прошло пять или шесть минут, прежде чем он был удовлетворен; затем он снова двинулся дальше, опустив голову, пока не увидел темные пятна крови, которые я оставил прямо под выступом; и теперь он остановился.


Час назад я очистил выступ от камней и измерил расстояние от каменной стены до края; это было расстояние, необходимое для придания импульса прыжку. Расчетное время составляло три секунды, но если я буду контролировать свое дыхание, он увидит меня раньше, чем услышит, а это не даст ему достаточно времени, чтобы вскинуть пистолет и прицелиться; он не должен видеть меня по крайней мере половину общего расчетного времени: по крайней мере, полторы секунды; и ему понадобится больше. Это была длинная винтовка, весившая десять или одиннадцать фунтов, и ему приходилось поднимать ее вверх по инерции.


Конечно, он мог двигаться быстрее, чем я рассчитывал, и использовать последние полсекунды, прежде чем я окажусь рядом с ним и блокирую взмах пистолета. В этом случае я бы упал прямо напротив дула и получил выстрел в упор. Проблема была непредсказуемой.


Его голова все еще была опущена, и я сделал медленный вдох и привел мышцы в движение, расчищая край и опускаясь ногами вперед. Он, вероятно, умер до того, как ударился о землю, потому что я пнул его вниз правым ботинком и почувствовал удар сбоку по его шее: он был намного медленнее, чем я предполагал, и успел лишь повернуть голову, чтобы посмотреть вверх, поскольку периферийное зрение предупредило его об изменении освещенности. Я услышал, как хрустнула его шея, и на мгновение осознал последовательность образов: блеск качающегося ствола винтовки; солнечные очки в золотой оправе падают на землю и на мгновение показывают отражение его лица, прежде чем стекла разбиваются о камни; его тело встречается с тенью и заслоняет ее.


Я описываю полный круг, прерывая падение перекатыванием плеча, и встаю, когда двое мужчин на дорожке останавливаются как вкопанные и наводят свои револьверы на цель.


20 : Март


Мертвый груз.


Солнце стояло теперь намного выше, его жар пульсировал в воздухе. Я начал прилагать усилия, чтобы не смотреть на часы.


Мертвый груз на моей спине.


Если он стартовал из монастыря в то время, когда мы совершили высадку, ему потребовалось два часа, чтобы добраться до района, где он начал охоту на меня. Ему требовалось больше времени, чтобы вернуться; намного больше.


Солнце палило прямо на нас троих. Нас четверо. Один на моей спине.


Иногда двое мужчин тихо переговаривались несколькими короткими словами, которых я не понимал; но тон человеческого голоса - это язык сам по себе и универсальный; и я знал, что они говорили о человеке, сидящем у меня за спиной; в их голосах была скорбь по нему и ненависть к человеку, который его убил. Я полагаю, они сочли это грубой поэтической справедливостью, заставив меня нести его тело.


Один из них шел впереди, легко перепрыгивая по неровному камню в своих кроссовках с подушечками, пока я трудился и спотыкался под своей ношей; другой мужчина следовал за мной, и моя спина уже была в синяках от уколов длинной винтовкой. Пот стекал по мне ручьями, щипал глаза, так что они все время слезились, отчего плоские серые камни в колеблющемся свете казались руслом ручья. Я бы сказал, что мы двигались уже три часа, может быть, даже меньше, потому что время тянулось мертвым грузом.


Они пытались делать искусственное дыхание рот в рот в течение получаса; затем один из них поднял свой револьвер, чтобы прицелиться мне в центр лба, и я посмотрел в дуло и начал считать, не знаю, что предпринять; но другой мужчина что-то сказал ему резко, властно, и пистолет был опущен. Полагаю, он сказал, что меня должны были отвести в монастырь и там разобраться со мной. Тон голоса мужчины звучал как приказ, и мне пришло в голову, что это могли быть военнослужащие без формы, возможно, северокорейцы, чья форма на Юге привела бы к их аресту.


Я пробовал использовать английский, французский, немецкий и русский языки, когда мы начинали марш, но никакой реакции не получил. Мы двинулись в путь, как только они жестом показали мне поднять мертвого стрелка и перекинуть его через спину; они ничего не видели о рюкзаке, лежавшем выше на выступе за стеной, которую я построил, и я не пытался его поднять; эта рация была бы неловкой: она не подходила для прикрытия, которое я придумывал.


Теперь я, пошатываясь, бреду по неровной земле, камни подрагивают под слезами, заливающими мои глаза.


Жар солнца усиливается ближе к полудню.


Мертвый марш.


Одна из его рук начала раскачиваться, как маятник, в такт моему темпу, его рука скользила по моей груди, как будто он пытался привлечь мое внимание; но ему больше нечего было сказать мне, а мне нечего было сказать ему; мы оба были профессионалами, и поединок был довольно равным; он был близок к тому, чтобы снести мне голову, поэтому я сломал ему шею, что было достаточно хорошим ответом. Но его рука начала меня раздражать, и я схватил его за руку, немного запоздав, чтобы проявить дружелюбие.


Человек впереди меня шел по наклонной расщелине на юго-восток, тем путем, которым, по словам де Хейвена, я должен был идти, тем путем, которым я пошел бы один, если бы эти двое не услышали выстрелы стрелка и не спустились посмотреть, не нужна ли ему помощь. Дважды за последний час я видел блеск серо-голубых плиток выше по гребню; мы, должно быть, поднялись почти на тысячу футов от плоской площадки внизу, где мой тяжелый друг охотился за мной.


“Что?” Я спросил их и обнаружил, что солнце слепит мне глаза, а их руки помогают мне подняться: я только что отключился от усталости. Они тыкали в меня стволом длинного синего "Ремингтона", как тычут палкой в свинью, пока боль не пересилила желание продолжать лежать там, освобожденный от мертвого груза. “О, черт возьми, - сказал я им, - не будьте такими нетерпеливыми”. Полагаю, им не понравилось, что я так бесцеремонно бросил их друга, что ж, им не повезло, он не должен был пускать эти чертовы пули так близко к моей голове.


Они снова взвалили его мне на спину, и я стоял там, пытаясь приспособиться к нагрузке, в то время как ярко-красные пятна стекали с меня на камни; они где-то порвали кожу этой штукой.


Тогда поехали, да, мы с моим другом не очень хорошие собеседники, это можно сказать о нем. Шаг за шагом в изнуряющей дневной жаре. И, кстати, без работы: это меня беспокоило. Они бы уже списали меня со счетов, потому что я не отправил другого сигнала.


"Орел" вызывает "Джейд-один", моя нынешняя ситуация чрезвычайно опасна, доложу, если возможно, и так далее. Сообщений не поступало, если бы не это, выглядело бы не очень весело, еще один хорек укусил пыль, такое случается постоянно. Но я уверен, что Янгквиста туда не отправят; он выглядел слишком умным, чтобы позволить Лондону втянуть его в подобную неразбериху.


Оставайтесь на ногах.


На моих ногах - да, но не твое собачье дело.


Если ты продолжишь падать, они застрелят тебя.


Содрогнись. Хнычущий маленький чертов организм, обеспокоенный смертью, обычный чертов пригородник.


Они собираются застрелить тебя там, в монастыре.


Ну, я не думал, что они собираются предложить мне франшизу на автомойку, ради Бога.


Плавание по камням. Одна нога перед другой.


Пистолет нацелен мне в спину, подталкивает.


Его рука снова замахнулась, рука моего инертного и неконфликтного друга. Это раздражало, и после мили, или десяти миль, или пятидесяти миль по этой ослепляющей жаре я подумал о том, чтобы снова схватить его за руку, чтобы удержать на месте, а потом я подумал, погоди минутку, такое маятниковое движение может быть преимуществом, потому что каждый раз, когда его рука качается вперед, это помогает мне продолжать двигаться, чертовски умно, да, но каждый раз, когда она качается назад, совсем, не чертовски умно, ты теряешь голову, ты знаешь это? Ты сходишь с ума от бреда.


Есть вероятность, только ничтожная вероятность, что если бы мне удалось на некоторое время сконцентрировать психику, а затем сознательно упасть и приземлиться так, чтобы он оказался на мне сверху в качестве щита от винтовки, и в то же время схватить за лодыжки человека впереди и повалить его, у тебя не осталось бы сил, чертов дурак, я знаю, но ты должен о чем-нибудь подумать.


Пистолет попал мне в позвоночник.


Продолжайте, да.


Звук моего дыхания, как будто я распиливаю дерево, медленно распиливаю огромный ствол дерева, вдох, выдох, вдох, выдох, в то время как мышцы пылают, жаждут больше кислорода, все время больше кислорода, ноги шатаются, колени сцеплены, иначе падаю, падаю, не следовало бы этого делать, не приняли бы по-доброму, нет.


Слепящее солнце, и летящие камни, и его размахивающая рука, и боль от укола пистолета, все дальше и дальше, пока на фоне неба не показались крыши, и где-то в моем черепе не зазвонил колокол, словно мозговой штурм, мои ноги дергались влево-вправо, я шаркала ногами, как калека, и все мое тело горело под весом этого человека, весом солнца, весом неба. Остановка.


Несколько мужчин заходят во двор, один из них говорит по-русски, спрашивая, что произошло.


Стоял, покачиваясь, потом без толку, обрушился, как лавина, и ударился о камни, мужчина сказал по-русски: "Поставьте его к стене и пристрелите".


21 : 00


Его глаза были похожи на темные камни.


Тонкая струйка дыма поднималась из чаши с благовониями под лампой, напоминая мне о комнате, где я встретил Шпору.


Что они сделали с той змеей? Я хотел спросить его.


Его глаза были такими темными во впадинах лица, что иногда, казалось, исчезали, превращаясь в тени в слабом свете лампы; но я знал, что он все время наблюдал за мной с той рептильной способностью продолжать наблюдать с такой неподвижностью, что забываешь, что за этими глазами есть мозг, думающий о тебе.


Он сидел на пятках в позе для медитации, выпрямив спину и сложив тонкие желтые руки на бедрах. Возможно, он пытался загипнотизировать меня, и я внимательно изучал его, отмечая все, что только мог, чтобы занять сознание: замысловатый узор его кимоно с золотыми драконами и иероглифами, клочок белой бороды на кончике подбородка и острые уши, отливающие костяной желтизной, словно вырезанные из слоновой кости, изящную форму носа.


Tung Kuo-feng.


Китаец, как сказал Спер, отпрыск семьи, восходящей к ранней династии Цин. Танг уже не молод; я бы дал ему лет шестьдесят. Но в отличной форме; много ки, знаете, настоящая штука. Если эти ублюдки в Лондоне выставят тебя на поле один на один с Тун Куофэном, у тебя нет шансов. Ни единого шанса в аду.


Поток воздуха встретил струйку дыма и закрутил ее в спираль; откуда-то снаружи я услышал отдаленное пение под звуки деревянных хлопков; должно быть, наступил закат. Мужчина передо мной ничего не говорил; возможно, он молча присоединялся к молитвам.


О чем бы он помолился? Он должен молиться за души усопших; этот человек убил Синклера, британского госсекретаря, американского посла, Джейсона, Спура, Сун Юншена и его сестру Сун Ли-фей, обнажив их шеи под ударами меча. Пусть он молится за них. И за себя, если у меня будет шанс приблизиться.


Мы сидели лицом друг к другу в слабом свете лампы. Моя спина горела от ударов пистолета; ноги все еще дрожали от напряжения пятичасового марша с человеком на спине. Теперь я был достаточно близко к Тун Куофэну и, вероятно, мог двигаться по крайней мере с половиной своей обычной скорости; но у него были бы донесения обо мне от его команды наемных убийц, и он был бы осторожен; он не подпустил бы меня так близко к себе без какой-либо защиты, а его руки, так мирно лежащие на складках черно-золотого шелка, вероятно, скрывали оружие ниндзя. Или он рассчитывал на то, что там, во дворе, он спас мне жизнь?


В любом случае, я еще не был готов к встрече с ним. "Мы хотим, чтобы ты поговорил с ним", - сказал Феррис.


Пение и стук деревянных колотушек стихли, и прогремел гонг; затем наступила тишина.


“Кто ты?”


Его голос был тихим, но в нем чувствовалась необычайная резкость, как будто он исходил не от живого тела, а от магнитофона, который искажал его, придавая ему металлическую плоскость.


“Полковник Уэст, британская армия, приданные силы обороны НАТО, Азиатский театр военных действий”.


Предполагаемое звание полковника соответствовало обычным инструкциям на случай решения руководства использовать военное прикрытие; это было единственное, что у меня было: вы не совершаете ночной заброски по черному парашюту в горы Кореи в поисках геологических образцов.


“Ты чувствуешь, - спросил он меня, - что это лучшее, что ты можешь сделать?”


“Это моя настоящая личность”.


OceanofPDF.com


Его английский был правильным и образованным; когда я растянулся там на больших серых плитах несколько часов назад, он говорил по-китайски, а переводчик сразу перевел это на русский; Я понимал только русскую сторону, поскольку Танг с непреклонной авторитетностью повторил, что меня нельзя убивать, пока он не допросит меня.


“Что привело тебя в горы?”


“Я был на ночных учениях.


“С какой целью?”


“Выживание”.


“Я понимаю, что ваша подготовка в качестве секретного агента требует от вас объяснять как можно меньше, но мы не должны терять время. Я должен выполнить формальности и допросить вас, поскольку таковы были условия вашей отсрочки; Поэтому я должен знать вашу легенду, чтобы позже, при необходимости, я мог доказать, что я действительно допрашивал вас. Позвольте мне на этом этапе прояснить, что, хотя я обладаю определенной степенью власти, конечным командующим здесь является полковник КГБ Синицин, которого вы, я думаю, мельком видели по прибытии. В остальном я, как и вы, пленник.”


Связь с Россией.


Я все еще не разобрался во всем. Я не был в полном сознании, когда прибыл, и поступающие данные поступали в память в необработанном виде для последующего анализа, если я выживу. Я видел, как несколько европейцев смотрели сверху вниз на меня и на тело корейца, двое из них были в серых строгих костюмах и свитерах с водолазным вырезом; именно один из них приказал корейцам поставить меня к стене и застрелить, говоря по-русски с переводчиком. Там были и другие люди: снова корейцы в спортивных костюмах со знаками отличия Олимпиады; позади них виднелись террасные крыши монастыря, часть которого превратилась в руины, и крыша храма неподалеку, а также две большие фигуры под камуфляжными сетками, у одной из них торчал несущий винт; над одной из крыш была всенаправленная радиоантенна.


У меня было время провести приблизительный анализ всех этих данных, пока я приходил в себя в камере, куда меня бросили: первоначально, я полагаю, это были личные покои монаха, узкая каморка с зарешеченным окном и грубой деревянной кроватью. Самым очевидным было то, что Тун Гофэн не искал здесь убежища, как думал слепой священник; он был здесь, чтобы провести или принять участие в том, что выглядело как незначительная военная операция. В поле зрения всегда было несколько охранников в спортивных костюмах, и, наблюдая за ними, я все больше и больше убеждался, что они, по крайней мере, полувоенные и профессионально подготовленные.


“Где твои документы?” Танг спросил меня бесцветным тоном.


“Я потерял их след, когда спускался. Приземление было неудачным”.


“Ваш летный костюм тоже был потерян?”


“Я снял ее, когда взошло солнце; было слишком жарко”.


“И ‘потеряли ее след’.


“Совершенно верно”.


Краем глаза я почувствовал движение; в одной стене помещения были два решетчатых отверстия, за которыми виднелась освещенная лампами арка; я предположил, что кто-то проходил там, снаружи, или остановился, чтобы понаблюдать за нами и послушать.


“Здесь больше никто, ” сказал Танг, “ не понимает по-английски”. Я внезапно почувствовал озноб; он читал мои мысли. “Для тебя важно знать, что когда мы с тобой разговариваем, даже в компании других, это делается тайно. На каких еще языках ты говоришь?”


“Немного армейского французского”.


Он замолчал, ожидая, что я скажу больше. Я промолчал. “Вы говорите, что были на учении по выживанию. Кто еще был с вами?”


“Никто”.


“Ты решил побыть один?”


“Да. Мне надоело сидеть без дела. Силам обороны здесь нечего защищать. Поэтому я попросил разрешения пройти курс выживания для одного человека в выходные. Я делал это раньше, довольно много раз, в Англии. Ты там получал образование? Твой английский довольно хорош.”


Он сказал: “Когда они начнут тебя искать?”


“Им это и не понадобится. Я могу воспользоваться здешним радио, чтобы сообщить им, что со мной все в порядке”. Я выдержал небольшую паузу, как это делал он, но он не спросил, какое радио. “Однако у этих корейцев будут некоторые проблемы. Этот парень делал все возможное, чтобы застрелить меня насмерть. Полагаю, ты это знаешь”.


Две секунды, три. “Я говорил вам, что мы не должны терять времени. Я знаю, что вы являетесь агентом британской секретной службы и что вашим заданием было расследовать смерть вашего государственного секретаря в Пекине. Вы сопротивлялись попыткам моих собственных агентов устранить вас. Вы здесь в надежде устранить меня, поскольку считается, что я был ответственен за два политических убийства в Пекине и, возможно, в процессе заказа других, как это и есть на самом деле. К вашему сведению, рейс 232 авиакомпании TWA из Пекина потерпел аварию при взлете рано утром, в результате чего погибли более пятидесяти человек, включая команду по американскому футболу; они посещали Китайскую Народную Республику с миссией доброй воли с целью продвижения интересов международного спорта.”


Я думаю, он еще не совсем закончил, но в этот момент я встал и немного походил, чтобы расслабить мышцы ног. “Послушайте, вам не следовало говорить мне подобные вещи на данном этапе, до суда. Вы только что сделали несколько довольно веских признаний”.


Его маленькая седая головка повернулась, чтобы посмотреть на меня. “Как вы знаете, американцы так же фанатичны в спорте, как и англичане. Целью диверсионной акции было еще больше разозлить американцев и обострить их новые отношения с Китаем.”


“Все, что я могу сказать, это то, что я честно предупредил вас”.


Это было похоже на продолжение двух разговоров, но мы оба знали, что делаем, и мы оба знали, что знаем.


Я продолжал идти, пять ярдов в одну сторону и пять обратно, в то время как он сидел там, как изваяние Будды. Я не прошел ни мимо одного из двух решетчатых отверстий.


“Вы понимаете, ” спокойно сказал он, “ что у вас нет шансов уйти отсюда живым”.


“Возможно, и нет, но мой долг предупредить вас, что, если я не передам сообщение своему подразделению по радио, вам придется отвечать за последствия. Они наверняка начнут мои поиски через сорок восемь часов, потому что они точно знают, где я приземлился, и я сказал им, что позвоню им из деревни, чтобы сообщить о прогрессе. ”


“Я собираюсь исправить то, что только что сказал тебе. Твой единственный шанс уйти отсюда живым - это довериться мне”.


И раскрыл свое собственное прикрытие.


“Именно это я и делаю”.


Его голова снова повернулась, чтобы последовать за мной. “В нашем разговоре наступит момент, когда вы поймете, что ваше прикрытие менее важно, чем предложение, которое я сделаю. Возможно, вы окажетесь в состоянии предотвратить убийство следующих трех человек из списка. Даты этих мероприятий уже установлены, и первое должно состояться через два дня - если только вы не готовы сотрудничать.”


Я был нетерпелив с ним. “Но ты, конечно, понимаешь, что в тот момент, когда я вернусь в свое подразделение, тебя выследят и арестуют?”


Он проигнорировал это, как я и предполагал; мое замечание было просто записано, как часть моего прикрытия. Возможно, это неправда, что он знал, кто я такой, или что мы были единственными людьми здесь, понимающими английский, или что он был заключенным в монастыре; скорее всего, по другую сторону этих отверстий в стене был кто-то с микрофоном, или что Танг прятал его в руке, если уж на то пошло.


Но теперь я кое-что понял о связи с Россией. Не все, но кое-что. Это касалось китайско-американских отношений.


“Я должен сказать вам, ” продолжал он, “ что убийство британского государственного секретаря было ошибкой, и я глубоко сожалею об этом. Ответственный за это уже поплатился жизнью”.


Сун Юншен.


“Это вряд ли поможет покойному госсекретарю Великобритании, не так ли? Вам, чертовым террористам, все равно, кого уничтожать. Вы знаете, что у этого человека была семья?”


“Я упоминаю об инциденте, чтобы вы были в курсе общей ситуации. А ситуация такова. Некоторое время назад я получил предложение от советского КГБ о том, что я должен помочь им в определенном начинании, целью которого будет разрыв дипломатических отношений между Соединенными Штатами и Китаем, а вместе с этим и прекращение так называемой дипломатии треугольника с участием этих двух держав и Японии. Угроза Советскому Союзу, которую представляет растущее признание Китая, рассматривается Кремлем как нетерпимая. Четыре тысячи миль общей границы России и Китая и постоянные военные стычки на ее границе вызывают глубокую озабоченность Советов; кроме того, Китай близок к разработке ядерной ракеты с дальностью действия восемь тысяч миль, способной достичь Москвы. По моему личному мнению, разрыв отношений между Китаем и Соединенными Штатами может быть предварительным шагом перед советским нападением на Китай с целью предотвращения нападения Китая на Советы с применением ядерного оружия при поддержке Америки. Вам и мне подобные опасения со стороны русских могут показаться чрезмерными; но вы должны помнить, что эти люди до опасной степени ксенофобны.”


Я перестал ходить и сел послушать, прислонившись плечами к прохладной каменной стене, чтобы снять синяки. У меня было к нему пятьдесят вопросов, но я промолчал; я хотел посмотреть, как далеко он зайдет в том, что рассказывает мне; но даже на этом этапе я был готов обратить внимание, потому что он отвечал на многие вопросы, которые были у меня в голове до того, как я уехал из Сеула.


Он не ставил тщательно продуманную дымовую завесу, я это знал. Его даже не интересовало мое разведывательное прошлое; если бы он хотел вытянуть из меня какую-либо информацию, он бы отдал меня корейцам и сказал им браться за работу, и им бы это понравилось после того, что я сделал с их другом.


“Я отклонил предложение русских о том, что я должен им помочь”. Танг не двигался с тех пор, как я вошел сюда, но в нем не было ничего безжизненного, кроме его голоса; у меня было ощущение, что, если я сделаю неверное движение, он отреагирует со скоростью змеи. “Они предложили мне несколько миллионов долларов США за помощь им; я забыл, сколько; я не был заинтересован. Но они настаивали, говоря, что я единственный человек, который может успешно выполнить необходимые задачи. Я сказал им, что больше не работаю на международном уровне. Они предложили мне политическую власть в новом правительстве Китая, но я снова отказался; власти, которой я обладаю сейчас, мне достаточно ”.


Его пепельно-серая голова слегка повернулась, так что в слабом свете лампы он смотрел прямо на меня, и в затененных глазах цвета камня я увидел мерцающее выражение, похожее на отражение в черной воде.


“Итак, они забрали моего сына”.


Я почувствовал какое-то давление в воздухе, как будто край бури прошел над горами, оставив комнату гробовой тишиной, а пламя лампы заостренным и неподвижным в этом смертельном спокойствии.


“Тунчуань, мой сын. Он изучал буддийскую веру и должен был стать священником; но они схватили его в Северной Корее и обвинили в шпионаже; и теперь он исчез”.


Казалось, воздух снова наполнился давлением, как будто ударила темная молния, и теперь я знал, что это было: это было проявление его психики. Его ярость была настолько сильной, что создавала ауру, и я регистрировал ее где-то в сложном психохимическом организме, который я идентифицировал как себя.


“Я не знаю, где он”, - сказал он. “мой сын Тун Чуань”.


Прошло некоторое время, прежде чем я смог привести свои чувства в норму.


“Не повезло”, - сказал я. “Семья британского госсекретаря знает, где он. В гробу те немногие кусочки, которые от него остались”.


Я думаю, что тогда он мог убить меня, и я был готов к этому. Я думаю, что в глубине души я хотел что-то сделать для Синклера, и Джейсона, и американца, и девушки с глазами цвета корицы; Я думаю, я хотел спровоцировать этого кровожадного ублюдка, чтобы я мог уничтожить его прежде, чем он сможет уничтожить кого-то еще.


Непрофессиональное поведение. У меня здесь были дела. Но это соответствовало прикрытию прямого армейского полковника, потрясенного смертью британского делегата.


Через мгновение Тун Куофэн осторожно сказал: “Мои агенты пытались найти моего сына и потерпели неудачу; они сообщают, что, как известно, он находится в Южной Корее, но это все. Возможно, ресурсы британской секретной службы могли бы обнаружить нечто большее; Тунчуань был схвачен российскими агентами, а не корейцами; ваша служба, возможно, узнала об этом через своих агентов в Москве и не осознает его значения. Вы должны сообщить им. Многих неприятностей можно было бы избежать, если бы моего сына освободили “.


“Боюсь, у британской армии нет агентов ни в Москве, ни где-либо еще”.


Он сказал: “В тот момент, когда мой сын был бы в безопасности, я бы прекратил свои операции, и вы достигли бы своей цели”.


Прохладные камни у меня за спиной и неподвижное пламя лампы у моих глаз; голоса вдалеке, доносящиеся из решетчатых отверстий, и еще дальше звон миниатюрных колокольчиков, когда козы собирались в горных сумерках. Никакого реального ощущения, что мы сами находимся в плену у охранников, вооруженных автоматами, в то время как рядом стоят два военных вертолета; _ вместо этого, чувство кармы, ощущение того, что то, что говорил этот человек, было правдой, и что я должен доверять ему; и предчувствие огромной опасности не только для меня, но и для многих.


Усталость, вот и все.


“Вы могли бы предотвратить огромную опасность, ” тихий монотонный голос донесся до меня сквозь волны тишины, “ для многих людей”. Нервный спазм пробежал по моему позвоночнику, когда я понял, как легко этот человек читает мои мысли; я выпрямился, прислонившись спиной к твердой стене, пытаясь позаимствовать ее прочность. “До прихода Мао китайские военные проходили подготовку в Советской Красной Армии и по-прежнему ориентированы на тактику, стратегию и системы вооружения русских. На политическом и идеологическом уровне две страны противостоят друг другу, но есть несколько армейских генералов, все еще способных обладать большой властью, и они чувствуют естественное братство со своими советскими наставниками и хотели бы еще раз потренироваться у них. Попытка Линь Пао совершить государственный переворот против Мао не увенчалась успехом; но Мао теперь мертв, и в Китае началась новая борьба за власть. Мы очень близки к тому, чтобы генерал принял командование при поддержке высокопоставленных военных советников, все они дружественны Советам. Мне не нужно объяснять вам, что означал бы такой поворот событий: немедленное разрушение американо-китайско-японского блока и массированная советско-китайская угроза Западу. Следующие два действия, которые я предприму от имени Советов, приведут к этому в течение нескольких дней, если вы не сможете предотвратить это ”.


Усталость покидала меня, и я почувствовал, как поет кровь, когда эта мысль в моей голове высвободила адреналин.


“Ты должен найти моего сына”, - сказал он.


Его голос, казалось, отдавался эхом от каменных стен, как будто он выкрикивал слова издалека, как будто они отдавались эхом среди гор там, так же как и здесь, где свет лампы играл на золоте его одежды и затемнял глаза в тени.


Одна вещь, да, должна быть сделана, и должна быть сделана немедленно. Не осознавая, что я готовлюсь, я почувствовал, как нервы, мышцы и сухожилия пробуждаются и становятся силой, причем так быстро, что до взрыва оставались считанные мгновения, пока мои глаза оценивали, мои руки напрягались, моя мысль мчалась к детонации.


Кажется, я начал двигаться еще до того, как раздался его голос.


“Нет. Не таким образом”.


Он сидел совершенно неподвижно, когда в воздухе раздался беззвучный гром, отбросивший меня обратно к стене.


22 : Синицин


Игорь Синицин.


Я не раз слышал о нем в мрачных коридорах Бюро в Лондоне.


Я слышал о нем, потому что он был одним из наших коллег в этой области; он работал в V, Департаменте исполнительной деятельности, специальной службе одного из трех подотделов Первого Главного управления КГБ.


Отдел V является самым секретным подразделением советских операций и отвечает за ‘мокрые дела’ за пределами СССР, включающие саботаж, похищения людей, политические убийства и аналогичные операции по кровопусканию, направленные на создание хаоса в иностранных правительствах во время внутреннего кризиса, парализовать коммуникации, спровоцировать враждебность между некоммунистическими странами и в целом сделать иностранную почву плодородной для семян марксизма-ленинизма. V когда-то назывался Тринадцатым отделом, или Линией F, точно так же, как Бюро когда-то называлось Связью 9, прежде чем оно отделилось от D16.


В мрачных коридорах Лондона поговаривают, что полковник Игорь Синицин находился в Париже, когда временный поверенный в делах персидского посольства был найден на верхнем этаже квартиры на площади Пигаль со стальной вязальной спицей, воткнутой ему в мозг через левый глаз, и без следа прекрасной ночи, которая жила и работала там последние три года, прежде чем завязать знакомство с участницей заезжего русского балета.


Говорят, что Синицин был в Буэнос-Айресе, когда один из наших людей напал на его след и был найден на следующий день в обломках лифта в отеле "Конкистадор" с пробитым позвоночником до самого черепа.


Тилсон говорит, что Синицин был причастен к убийствам генерала Батисты, президента Шри Фумы и государственного министра Хасана Казана, и что он лично отправил двух джентльменов, знакомых Евы Перон, в надежде получить ее благосклонность вместо них.


“Запрещено”, - сказал он.


Маленький переводчик-кореец, калека в очках с толстыми стеклами, сразу перевел Тунг Куо-фенга на китайский.


Игорь Синицин не был похож на архетипичного офицера КГБ; когда я вошел в комнату с Тангом пять минут назад, я с первого взгляда подумал, что он скандинав; среднего роста, он был быстр в движениях и довольно грациозен, поразительные позы соответствовали тому, что он говорил: ступни одинаково сбалансированы, когда он был тверд, как сейчас; одна нога согнута, а руки задумчиво сложены, когда он размышлял. У него были светло-голубые глаза и привлекательно измятые черты опытного ловеласа, мало чем отличающиеся от Филби; одевался он небрежно и не дорого: шелковый шарф, заправленный за открытый вырез рубашки Cardin, серый костюм из альпаки от Savile Row и тонкие золотые часы от Cartier; во всяком случае, такое впечатление они производили и такое впечатление он хотел создать; для безжалостного полковника КГБ это было почти маскировкой.


“Вам придется разрешить это”, - сказал переводчик по-русски, переводя взгляд с Тунга на Синицина.


Напряжение в комнате быстро нарастало; оно началось, когда Танг привел меня сюда и обнаружил Синицина и двух его помощников, сидящих возле одного из больших радиоприемников. Все они встали, я думаю, не столько из вежливости, сколько из нежелания быть застигнутыми врасплох; носил ли Танг в складках своей мантии какое-то оружие ниндзя или нет, им было неловко в его присутствии, возможно, потому, что они ощущали те же мощные эманации ки, которые, казалось, не так давно прижали меня к стене.


Он представил их через переводчика: мистер Уэст из британской разведки, полковник КГБ Игорь Синицин и его помощники, майор Петр Алиев и капитан Виктор Самотейкин. Помощники выглядели более традиционно, с плоскими славянскими лицами и в плохо сидящих костюмах; выражение их лиц не изменилось во время представления. Синицын с интересом изучал меня некоторое время, а затем коротко энергично кивнул, как профессионал другому; он не потрудился скрыть впечатление, что при первой же возможности пристрелит меня. Это было не только потому, что я убил того стрелка; в нашей профессии противники на поле боя не держат друг на друга зла, и есть даже некоторая степень уважения на безличном уровне; но КГБ приставило ко мне свой нож с тех пор, как я уничтожил их полковника Вейдера прямо у него дома, на площади Дзержинского: его собственная чертова вина, он не должен был пытаться отправить меня в политическое убежище, но это действительно достало их, и когда я посмотрел в светло-голубые глаза Синицина на вопрос о том, что случилось. впервые я прочитала его мысли.


“Вам придется разрешить это, ” услышал я слова переводчика по“русски, - потому что в противном случае наша операция будет подвергаться все большей опасности”. Это было от Тун Куофэна.


После того, как Танг использовал силу своего ки против меня в качестве предупреждения, что я не должен пытаться убить его, мы разговаривали всего несколько минут. “Я веду вас в оперативный центр, “ сказал он, - для встречи с советским контингентом. Я решил не пытаться убедить их принять ваше прикрытие в качестве офицера НАТО. Вместо этого я собираюсь использовать тебя против них, и для этого важна твоя истинная личность ”.


Затем он проинструктировал меня.


Мы все еще стояли; свет здесь был ярче, чем в комнате Танга; они установили две бутановые лампы, по одной с каждой стороны от консоли радио, которая была установлена на деревянной подставке; свет был ярким и резким, а тени на стенах казались четкими. Это было не закрытое помещение, а что-то вроде зала с открытыми арками в одном конце и массивными двойными дверями в другом, и железными бра вдоль стен, где пламя масляных ламп оставило пятна сажи на древних камнях. В одном углу стояла огромная скамья с чем-то похожим на деревянные печатные блоки, на которых были вырезаны буквы буддийских писаний; вдоль главной стены располагался очаг, построенный из резного камня с изображением Будды на каждом конце, по бокам которого висели два выцветших гобелена.


Дневная жара все еще витала в здании, и ночной воздух был спокоен; сквозь арки я мог видеть две движущиеся фигуры, в то время как лунный свет время от времени отражался от оружия, которое они несли: с такого расстояния они были похожи на пистолеты-пулеметы. Одним из этих людей должен быть Ян.


Он тоже ждал, чтобы убить меня.


Тунг снова заговорил через переводчика, в акценте которого я узнал северокорейский. “С тех пор, как этот агент прибыл из Лондона, моя инициативная группа сталкивается со все возрастающими трудностями. Мне сказали, что другие члены его ячейки сейчас опасно близки к тому, чтобы внедриться в нашу операцию.”


Синицин слушал внимательно; переводчик два или три раза попадал в затруднительное положение, колебался, подыскивая нужное слово, его темноволосая голова каждый раз опускалась, как будто он прислушивался. Он хорошо справлялся со своей работой: он знал, какова ситуация, и не пытался изменить настроение между Туном и Синициным, добавляя любезности: когда русский минуту назад сказал “Не разрешено”, переводчик произнес то, что для китайца прозвучало всего как одно слово; точно так же он сказал Синицину: “Вам придется разрешить это”, без всяких прикрас. Неприятности, с которыми он столкнулся, были неизбежны даже для эксперта: близость Кореи и материкового Китая на протяжении веков привела к определенной языковой миграции; но российское влияние в коммунистической Северной Корее добавило специальных терминов, особенно в сфере разведки, и молодому переводчику-калеке, вероятно, пришлось заменить “Триаду” на “группу действий” и придумать строго специальную фразу “внедриться в нашу операцию” в интересах Синицина.


Переводчик тоже был напуган; возможно, не личностями обоих мужчин как таковыми, а атмосферой напряженности, которая влияла на всех нас. В противостоянии, которое начал Тун Куофэн, когда привел меня сюда, либо ему, либо Синицину в конце концов пришлось бы отступить, и я не мог представить, чтобы кто-то из них сделал это.


“Если ваша операция близка к проникновению, ” сказал полковник КГБ, “ тогда вы должны предпринять необходимые действия”. Его льдисто-голубые глаза были устремлены на Танга поверх скрещенных рук.


“Наша операция” превратилась в “вашу операцию". Принято к сведению. Российское соединение сообщало китайской стороне, что они ожидают доставки товаров, несмотря на препятствия.


“Британская разведка, - сказал переводчик, поворачиваясь от Тунга к Синицину, как дуэлянт, “ имеет высокую репутацию за свою деятельность против Советов в холодной войне, добившуюся заметных успехов”.


“Высокую репутацию британской разведки потребуется немного скорректировать, если Советы продолжат свой заметный успех в превращении гомосексуалистов среди интеллигенции в полезных кротов для Москвы”.


Синицин даже не взглянул на меня; у него не было причин полагать, что я понимаю по-русски.


Тунг оставил это в покое. “Моя инициативная группа доложила мне, что наша операция под угрозой срыва. На данном этапе, когда мы находимся на полпути к успеху в наших намерениях, было бы бесценно использовать этого агента для наших целей, и я уверен, что человек с вашим статусом в разведывательной сфере воспользуется этой возможностью ”.


Двойные отражения очков переводчика метались по стене, когда он поворачивал голову взад-вперед, защищаясь от резкого света газовых ламп.


“Так вот почему ты просил меня не убивать его?”


“Да”.


“Что, по-вашему, он сигнализирует?”


“Дезинформация”.


“Каков эффект?”


“Я бы оставил это на ваше усмотрение, как человека, опытного в подобных вопросах”.


Из пистолета-пулемета одного из мужчин снаружи снова вспыхнул свет. Сквозь арки я мог видеть синюю дымку гор, лунный свет серебрил то, что выглядело как водопад в нескольких милях отсюда, и изогнутую линию крыши пагоды на переднем плане. Одним из этих людей, должно быть, был Янг, потому что он никогда не выпускал меня из виду: он наблюдал за мной через решетчатые отверстия в комнате Тунга десять минут назад, хотя тогда я его не видел. Я слышал его имя раньше, когда меня выпустили из камеры, чтобы я встретился с Тун Куофэном; это был тот самый северокорейец в спортивном костюме, который ткнул меня пистолетом в спину по пути в монастырь, и когда сегодня днем они втолкнули меня в монашескую келью и захлопнули тяжелую дверь, он что-то сказал мне по-корейски, несколько коротких слов со свистящими звуками выплюнул мне в лицо, прищурив глаза, как у кота. Я оценил его предупреждение; ему было приказано оставить меня в покое, но теперь я знал, что он ждал, когда я сделаю слишком резкое движение или перейду на бег и дам ему повод пристрелить меня. Возможно, стрелком был его брат.


“Вы должны знать, ” услышал я слова Игоря Синицина, “ что этот агент очень опытный”.


“Так сообщила моя инициативная группа”.


“Если мы позволим ему воспользоваться радио, он, несомненно, подаст то, что мы называем сигналом "игнорировать", давая понять, что распространяет дезинформацию”.


Двойные отражения метались по стене.


“Я закончил свое образование в Сингапурском университете, - спокойно сказал Танг, - и прекрасно понимаю английский язык. Я бы поручил ему говорить именно то, что вы хотите, и не более”.


“Вы знаете, капитан Самотейкин здесь немного понимает по-английски”.


Неправда. Если бы кто-нибудь из российского или корейского контингента понимал хоть слово по-английски, Синицин сказал бы им присутствовать при разговоре Танга со мной в его комнате.


“Тем лучше”, - сказал Танг через переводчика. “Он сможет контролировать обмен сигналами. В любом случае я дам ему понять, что это его единственный шанс спасти свою жизнь, и что, если он попытается совершить какой-либо обман, я прикажу его немедленно расстрелять ”.


“Его все равно пристрелят, прежде чем мы уйдем отсюда”.


“Я не скажу ему этого”.


Полковник КГБ начал расхаживать, аккуратно заложив руки за спину, а его серые замшевые туфли с четкими интервалами издавали серию негромких щелкающих звуков по каменным плитам. Он хотел бы сказать Тун Куофэну, чтобы тот продолжал свою операцию и безжалостно расправлялся с любым сопротивлением, потому что он был офицером КГБ, и именно так должен был думать офицер КГБ, имея за спиной миллионную организацию и почти безграничные ресурсы; фактически, единственная причина, по которой Департамент V не руководил этим проектом напрямую, заключалась в том, что в случае допущения каких-либо ошибок, если существовал малейший риск разоблачения во всем мире, лица на первой полосе должны были быть азиатскими, а не кавказскими. КГБ выбрал Тунга не только для проведения операции, но и для того, чтобы взять вину на себя, если что-то пойдет не так - или поплатиться жизнью его сына. Но теперь Тунг заставил его забеспокоиться: Синицин мог знать из сообщений по радио, что группа Тунга столкнулась с противодействием и что убийство британского делегата было ошибкой; к настоящему времени КГБ ходил на цыпочках, потому что единственное, чего они боялись, - это разоблачения: если станет известно, что Советы стоят за попыткой разрушить китайско-американские отношения, это приведет к полной дипломатической катастрофе.


Если операция провалится, и провалится из-за того, что ячейка британской разведки проникла в нее и взорвала, голова полковника Игоря Синицина покатится; и Танг давал ему шанс избежать этого.


Для Тунга ситуация была иной и полностью личной. Он боролся, чтобы спасти своего сына.


Его собственная жизнь уже была потеряна, и он знал это. Провалилась операция или увенчалась успехом, они никогда не оставят его в живых, чтобы разоблачить Кремль.


“Спросите его, понимает ли он ситуацию”, - сказал Синицин и остановился, сведя ноги вместе.


“Он уже понимает. Он готов сотрудничать”.


Я увидел гнев в глазах Синицина; ему пришлось уступить, а он к этому не привык. “Он готов сделать все, что в его силах, чтобы уничтожить нас. Уничтожить нас всех. И разрушить нашу операцию. Если ты используешь его, ты подцепишь скорпиона.”


“Скорпион вряд ли ужалит руку, которая его защищает”.


Синицин хранил молчание, стоя с запрокинутой головой, размышляя, ни на кого не глядя; затем он развернулся и направился ко мне тремя размеренными шагами, пока я не встретился взглядом с его холодными голубыми глазами.


“Вы хоть немного понимаете по-русски?”


Я выглядел озадаченным.


“Танг, ” сказал он через переводчика, “ этот человек понимает китайский?”


“Нет”.


“Вы пытались подставить ему подножку?”


“Да”.


Холодные голубые глаза следили за моими. “Я решил не позволять ему подавать сигнал. Я решил немедленно вывести его из строя и расстрелять”.


Я продолжал выглядеть озадаченным, пока переводчик переводил.


Танг, должно быть, знал, что этот человек пытался подставить мне подножку на русском, но решил играть честно. “Это лишит нас ценного шанса спасти операцию”.


Синицин молчал, наблюдая за моими глазами. Он не беспокоил меня, но мне показалось, что я снова почувствовал вибрации со стороны Тун Куо фэна; возможно, он ожидал последнего проявления сопротивления и развивал свое ки для борьбы с ним. Маленький кореец стоял посреди нас, его тело неуклюже отклонилось в сторону от деформированной ноги.


“Тун Куофэн, - сказал наконец русский, - вы не могли бы перевести для нас?”


“Я сделаю это”.


Игра началась, и она была для четырех человек, на трех языках, в то время как мы с Синициным следили за глазами друг друга, чтобы уловить любой смысл, который терялся на пути от русского через китайский к английскому; сотрудник КГБ также наблюдал, не отреагирую ли я на то, что он говорит по-русски, или не отвечу ли слишком быстро, как только у меня будет время обдумать вопрос по-английски. Я должен был быть осторожен; после изнурительного похода через горы я все еще был достаточно утомлен, чтобы пропустить какой-нибудь трюк, и это было бы фатально.


“Вы готовы направить дезинформацию своей группе?”


Переводчик взял ее и передал Тангу, пока я стоял в ожидании, наблюдая за Синициным. Синицин сказал ”сигнал“ и "ячейка”, но это было нормально: Тунг был террористом, а не офицером разведки.


“Да”, - сказал я.


“Яу”.


“Ya.”


“Вы, очевидно, не беспокоитесь о своей репутации”.


Отскок.


Отскакивай, как мяч.


“У меня репутация человека, умеющего выживать”.


“Вы готовы продать свою страну?”


Переводчик немного отошел назад, так что мы образовали кольцо, чтобы упростить задачу: теперь ему не нужно было постоянно поворачивать голову от Синицина к Тунгу и обратно.


“Если цена будет подходящей”, - сказал я.


“Даже если ценой будет всего лишь твоя шея?”


Теперь идем быстрее, входим в наш ритм.


“Хорошо, мне придется жить со своей совестью, но это больше, чем может сделать мертвый человек”.


“Вы все такие там, в капиталистических государствах, готовы продать своих товарищей?”


Синицин вложил много презрения в свой тон специально для меня, зная, что оно затеряется в плоском металлическом голосе Танга.


“Я уже говорил тебе, что ценю свою шею”.


“Я никогда не смог бы предать своих товарищей”.


“Тогда тебе следует приобрести более ценную шею”.


Он отмахнулся от этого, приподняв бровь, и сменил тему. Я не думаю, что он пытался заманить меня в ловушку, заставив сказать что-то, что положило бы конец всему этому; я думаю, он просто демонстрировал свое презрение к загнивающему Западу и его вероломным агентам перед Тун Куофэном. Все было в порядке; это означало, что он не думал ни о чем другом.


Я хотел добраться до этого радио. Это был единственный шанс.


“Ты доверяешь Тун Куофэну?”


“С помощью чего?”


“Твоя жизнь”.


“Я думаю, он сохранит мне жизнь, пока это в его собственных интересах”.


“Это тоже мои интересы”.


Неверно.


Я сказал: “Тогда у меня двойной шанс”.


“Твои шансы остаться в живых дольше, чем на несколько часов, равны нулю”. Лед в его глазах.


“Я бы так не сказал. Я твой прямой доступ к противнику. Ты можешь пропустить через меня достаточно дури, чтобы выбить их из борьбы”.


Отмахнулся, пожав плечами. “Где ваша конспиративная квартира в Сеуле?”


“Ее нет”.


“Тогда куда вы будете посылать свои сигналы, если я разрешу?”


“Моему руководителю на местах”.


“Как его зовут?”


“Мюррей”.


“Где с ним можно связаться?”


“В британском посольстве”.


Он отвернулся от меня и некоторое время ходил взад-вперед, вероятно, чтобы показать Тангу, что он полностью контролирует ситуацию и все еще не решил, использовать меня или нет. Позади него я увидел одного из корейцев, стоявшего ближе к арке и смотревшего на нас; когда он увидел, что я наблюдаю за ним, он поднял свой пистолет-пулемет и прицелился в меня, и я подумал, что да, Синицин, вероятно, был прав: мои шансы остаться в живых дольше, чем на несколько часов, были точно равны нулю.


Мы слушали стук серых замшевых туфель по каменным плитам, похожий на тиканье часов. Я не получал никаких эманаций от Танга; когда я отвел взгляд от дула пистолета-пулемета, я увидел, что его глаза закрыты, возможно, он медитировал.


Маленький переводчик отошел на несколько шагов, возможно, ему нужно было движение, чтобы облегчить ногу; на нем не было спортивного костюма, как на остальных; я полагаю, он был простым гражданским из одной из коммунистических групп связи в Пхеньяне или Демилитаризованной зоне.


Я наблюдал за Синициным. Если бы он сказал "нет", Тангу пришлось бы подчиниться, и я бы им больше не понадобился; была бы стена и грохот выстрелов, и имя моей замены появилось бы на доске объявлений Jade One в Лондоне.


Если бы он сказал "да", от моего голоса завибрировал бы динамик в комнате связи посольства, и Феррис недоверчиво поднял бы глаза, и мы могли бы снова начать работу и использовать наш единственный шанс в аду спасти миссию.


Стук ботинок по каменным плитам, похожий на тиканье часов. Затем Синицин перестал расхаживать. “Нет”, - сказал он.


23 : Стреляй


Это была всего лишь короткая прогулка.


Тун Куофэн не поехал с нами, вероятно, потому, что это было шоу Синицина и они не понравились друг другу. Синицин сам вывел нас из зала, вымощенного каменными плитами, через одну из арок и по узкому внутреннему дворику между монастырем и разрушенным храмом неподалеку. Двое охранников в спортивных костюмах вышли вперед, и я узнал в одном из них Яна; очевидно, он знал русский, потому что Синицин сказал ему несколько слов напрямую, без помощи переводчика, просто сказав, что я должен быть казнен немедленно. Ян подошел ко мне сзади и ткнул дулом своего пистолета-пулемета мне в спину; в этом не было необходимости, потому что я не мог убежать; он просто выражал свои чувства. Они отвели меня к середине длинной стены между монастырем и маленькой пагодой, напротив одного из тех резных каменных Будд, которые были повсюду. Теперь Янг оставил меня (поворачивает ствол пистолета и возвращается туда, где стояли остальные, примерно в тридцати футах от меня.


Я не знаю, что изменило мнение Синицина. Я думал, Танг выиграл свой спор. Очевидно, нет.


Мои глаза начали привыкать к лунному свету после яркого света бутановых ламп в холле, где мы были. Мягкая дымка цвета индиго над горами немного рассеялась, и черепица на изогнутой крыше пагоды начала мерцать. Воздух был спокоен, в нем витал запах древесного дыма. Можно сказать, что ночь была прекрасной.


Присутствующие полковник Игорь Синицин, майор Алиев и капитан Самотейкин из КГБ, пятеро северокорейцев в олимпийках и искалеченный переводчик. Трое корейцев, которые прилетели, вероятно, были членами экипажей вертолетов, приглашенных посмотреть шоу, потому что они все еще переживали из-за человека, которого я убил. Око за око и так далее, такова жизнь. Нельзя получить все.


C'est la mort, конечно, тоже; это вы можете получить.


Мойра.


Одна-единственная роза для Мойры.


Послушай, они не могут этого сделать. Они -


Содрогнись. Умри как храбрый хорек.


Рекорды для Jade One: руководитель заменен 16 июля после последнего сигнала, сообщающего об чрезвычайной опасности. Насколько можно установить, первый руководитель на местах скончался вскоре после этого, останки так и не обнаружены.


Синицин направлялся ко мне, его кожаные каблуки цокали по камням.


Последнее, что я слышал от Мойры, было то, что она снимала несколько повторных съемок недалеко от Парижа. Я полагаю, что это был бы какой-нибудь чертов маленький второй ассистент режиссера, остановивший ее, когда она покидала съемочную площадку. Мисс Сазерленд, для вас пришли цветы в коробке. Цветок, идиот, один цветок, неужели ты не понимаешь, одна роза, разве ты не знаешь разницы? И пусть она не думает, что это просто от одного из ее поклонников, заставь ее открыть его сейчас.


Нет. Никогда не позволяй ей открывать это. Выброси это куда-нибудь.


Здесь, во дворе, не было никаких ламп; был только лунный свет, поблескивающий на изогнутых плитках пагоды, колоколе в арке и пистолете Яна.


Им не нужно было больше света, чем этот. Янг был в тридцати футах от меня, и он мог разнести меня по христианскому миру одной продолжительной очередью, даже если бы я попытался бежать, спасая свою жизнь. Единственное логичное место, куда можно было бы броситься, - это прямо на его пистолет, чтобы покончить со всем этим.


Что она будет делать с розой? Будет ли она нежно сжимать ее в своих тонких руках, закрывая аметистовые глаза, пока не скатятся первые горячие слезы? Ты не знаешь ее, мой друг. Она просто посмотрит на это и скажет: Господи, он всегда был таким чертовски сентиментальным, жаль, что он не прислал ящик джина, чтобы я мог окончательно сойти с ума.


Выброси это. Не говори ей.


Исполнительный директор скончался. Соответствующие записи показывают –


Послушай, есть время сбежать. Ты не можешь позволить им -


Вздрогни, будь добр. Будь храбрым, малыш. Ты умираешь за королеву, страну, кучу пиратских смертей и чрезмерное высокомерие, которое заставило тебя думать, что ты сможешь справиться с этим в одиночку, так что прекрати хныкать и пусть это будет твоей эпитафией.


Полковник Синицин остановился передо мной, аккуратно поставив свои серые замшевые туфли. “В словах Танга была определенная логика. Вы могли бы оказаться ценным дезинформатором; но мы знаем ваш послужной список и знаем, что нельзя доверять вашему разумному поведению, когда все закончится. Ты только попробуешь сделать какую-нибудь глупость, а я этого не допущу ”.


Я смерил его взглядом в ответ, но не выказал никакой реакции. Теперь не было смысла скрывать тот факт, что я понимаю по-русски, но это то, чему нас учили при любых обстоятельствах: сохранять прикрытие. На самом деле это немного похоже на беготню, как курица с отрезанной головой, и я бы предпочел сказать Синицину что-нибудь, чтобы позлить его, Ленин был глупым дерьмом, что-нибудь достаточно простое, чтобы он понял.


“Так что винить ты можешь только себя”, - сказал он и коротко энергично кивнул, как он сделал ранее, когда меня представляли; затем он повернулся ко мне спиной и размеренным шагом направился туда, где стояли остальные, сказав пару слов Янгу, проходя мимо него; Ян стоял один и немного впереди группы, и я услышал, как переводчик уловил слово Синицина и перевел его для него. Синицин шел спиной ко мне, когда заговорил, и я не слышал, что он на самом деле говорил; полагаю, это было что-то вроде “в свое время”.


Говорят, что в последние несколько мгновений нашей жизни мы проходим через три фазы: мы паникуем, затем злимся, затем принимаем. Я прошел первый этап - Послушай, есть время сбежать и так далее; и мои мысли о Мойре, должно быть, были частью принятия. Я не испытывал никакого гнева, потому что в этой отрасли торговли ты убиваешь или тебя убивают, и в этом нет ничего личного. Я все еще находился на заключительной фазе, этапе принятия, потому что мой разум был достаточно ясен, чтобы задаться вопросом, почему Синицин потрудился подойти и заговорить со мной. Он считал, что я не понимаю по-русски, иначе он не тратил бы свое время на всю эту болтовню, пока калека и Тунг переводили. Значит, это была совесть? Хотите обратиться к осужденному, сказав ему, что он виноват только в себе? Полковник КГБ из отдела V с совестью, да, это было бы неплохо, если бы я хотел рассказать забавную историю.


Я наблюдал, как Янг наводил пистолет-пулемет на цель. В этой модели должно было быть пятьдесят патронов, и вещество входило в меня с силой пневматической дрели. Если бы в нем была хоть капля человечности, он бы начал с головы и продвигался вниз серией из дюжины выстрелов, чтобы мозг сработал первым и не понимал, что происходит после; но в нем не было бы никакой человечности; он просто стоял бы там и размазал меня по стене и оставил все как есть; или, другими словами, в нем могла быть доля человечности, но этот стрелок был либо его братом, либо хорошим другом, и он был очень расстроен из-за него, и он получил бы удовольствие, разнеся меня на части.


Теперь все они стояли очень тихо, наблюдая за мной.


Физические реакции, обычные для данной ситуации: пот стекает по моим бокам, пульс учащается, стеснение в груди и нежелание дышать на случай, если это нарушит хрупкий баланс между живым телом и месивом разлагающихся химикатов.


В дуле пистолета было маленькое отверстие, и я наблюдал за ним, а также за приземистой формой магазина за ним. Он уже должен был заряжать эту штуку.


Все очень тихо, и струйки пота на моей коже, лунный свет и темнота цвета индиго, и лица, и тишина, и вдруг чей-то голос, переходящий в крик.


“Тогда давай, ублюдок! Стреляй!”


Мой собственный голос, да. Его эхо отразилось от стен пагоды. Довольно плохая демонстрация нервов, но теперь уже слишком поздно.


“Вперед!”


По моему лицу струится пот; я смотрю в дуло пистолета; дыхание учащенное, сердце колотится под ребрами, если ты собираешься это сделать, сделай это, если ты собираешься это сделать, сделай это -


“Стреляй, черт бы побрал твои глаза!”


Весь дрожу, животный запах страха, дыхание вырывается с болью, вдыхаю и выдыхаю, оставалось только одно: Магомет, гора и так далее, мои ноги ослабли, когда я начал идти к нему, к пистолету, наблюдая за маленьким черным отверстием, из которого вырвется пламя, и его оранжевый свет превратится в темные швы пуль. -


“Стреляй, пошел ты! Чего ты ждешь?”


Натыкаюсь на его пистолет.


Тун Куофэн стоял там, в тени.


Я только что увидел его.


И теперь я знал, чего они ждали. Страница 97 Руководства ВЕЛИКОБРИТАНИИ, озаглавленного "Обращение с заключенными и заложниками". Заголовок главы IV гласит: “Эффективность внушения страха”.


Это был русский, и это было обычным делом.


Но человеческое тело есть тело, и когда я наткнулся прямо на чертову тварь, он не опустил его, и я стоял там, прижав дуло к животу, и пот все еще струился по мне, потому что никогда нельзя быть уверенным … ты никогда не можешь быть абсолютно уверен, что ты прав, что они просто разрывают твою психику на части, чтобы смягчить тебя, заставить тебя бояться, заставить тебя подчиняться. Потому что заключенных и заложников каждый день убивают по всему миру, и вы не можете просто стоять здесь и свистеть только потому, что вы полдюжины раз прочитали их чертово руководство по поведению в стрессовых ситуациях в Норфолке.


Ян, должно быть, военный и соблюдает жесткую дисциплину; в противном случае это было бы для него слишком: он бы накачал меня этой штукой, как оргазмом, который не смог бы остановить.


Я оторвал взгляд от пистолета и посмотрел в его темные горящие глаза. Он напугал меня, и я почувствовал, как реакция развивается внутри меня с нарастающей силой взрыва, а затем я начал усердно работать, мои руки опустились на ствол пистолета и отбросили его так быстро, что он успел выпустить лишь короткую очередь, прежде чем мой кулак врезался ему в горло, и он отшатнулся.


Руки хватают меня, оттаскивают от него, все в порядке, ты напугал меня, вот и все, и у меня отвратительный характер, это не моя чертова вина, я с этим родился.


24 : Минное поле


5051 кГц.


Танг был по одну сторону от меня, Синицин - по другую. Где-то позади меня стояли два охранника в спортивных костюмах, один из них Янг. В мои намерения не входило убивать Яна, хотя я мог бы это сделать: я был достаточно быстр, и за ударом кулака в гортань было более чем достаточно ярости; но дисциплина не была подорвана даже после того, что они сделали со мной, и я знал, что, если я убью Яна, другой инсценировки казни не будет: они застрелят меня на месте.


Итак, теперь он был позади меня, с разбитым горлом и пистолетом-пулеметом в руках, на случай, если я попытаюсь разбить рацию или скажу что-нибудь не то. Я, конечно, не увеличил свои шансы, напав на него подобным образом: теперь ему понадобилось бы еще меньше поводов, чтобы пристрелить меня на месте; но, даже не задумываясь об этом, я понял, что мы должны что-то сделать со страхом, который они во мне вызвали, с желанием подчиняться; мы должны свести к минимуму последствия, которые были целью всей шарады, и ярость, а затем и выброс ярости, которые вызвал удар по Янгу. Это была просчитанная реакция психики, включающая фактор соотношения риска и выгоды: риск смерти от рук Яна теперь увеличился, но я выиграю от того факта, что мой страх перед этими людьми и мое желание подчиняться им были намного меньше, чем могли бы быть, и если бы представился шанс уничтожить их, я был бы более готов воспользоваться им.


Но все относительно. Когда я сидел перед освещенной консолью, нервы в моем позвоночнике поползли мурашками, потому что в воздухе все еще витал запах кордита, и я знал, что они стоят позади меня с заряженными пистолетами на случай, если я попытаюсь разбить радио или использовать голые руки против Тунга или Синицина.


5051 кГц.


Орел вызывает Джейд-один. Орел вызывает Джейд-один.


Я пытался в течение десяти минут или около того, но не получил ничего, кроме слабого голоса, говорящего на чем-то похожем на корейский; переводчик сказал, что не может понять, о чем идет речь. Мне было немного жаль переводчика: теперь я был уверен, что он не военный, даже в некомбатантном качестве; он действительно думал, что они собираются застрелить меня там, и когда мы все возвращались в оперативный центр, он остался снаружи, и мы слышали, как его рвало.


Орел вызывает Джейд-Один.


Снова раздался голос корейца, и на этот раз переводчик сказал, что нас принимают.


“Запроси Мюррея”, - сказал ему Синицин, и переводчик склонился над моим плечом, пока я удерживал рычаг передачи.


Они должны были знать, кем был Мюррей в комнате связи посольства: это было имя Ферриса, которое я выдал Синицину ранее сегодня вечером.


Я беспокоился о плохом приеме, который мы получали, дело было не в горах между нами и Сеулом: это был Hammarlund HQ-105-TRS с мультипликатором, BFO и схемой автоматического реагирования: с этим они могли бы поднять Москву. Возможно, что-то было не так с антенной, или мы не получали полных 105 вольт от генератора.


“Он найдет Мюррея”, - сказал Синицину переводчик.


Я почувствовал внезапный прилив уверенности. Физически я был готов менее чем на сто процентов после марша через горы, и из-за пулевого ранения в щеку в процессе заживления распухла половина лица, поднялась температура и осталась болезненность, из-за которой нервы были оголены; но физическое состояние бесконечно менее важно, чем психологическое, когда возникает стресс, и мне нужно было противоядие от затяжного страха, вызванного тем, что я стоял у той стены и смотрел в дуло пистолета. Синицин пошел на компромисс: он решил согласиться с логикой Танга и позволил мне воспользоваться приемопередатчиком, но сначала пропустил меня через страницу 97, чтобы снизить риск моего прорыва. В определенной степени он это сделал, но мысль о том, что Jade One все еще работает и что я возобновляю контакт с директором на местах, была почти пьянящей.


Голос корейца зазвучал снова, но почти сразу же стих, и переводчик сказал Синицину, что он не уловил ничего вразумительного. Мы продолжали ждать.


Идея разбить радио все время возвращалась, но у меня не было достаточно данных для работы. Если бы это была единственная радиостанция в монастыре, я мог бы принести немало пользы, вырубив ее и перерезав их связь с Москвой, но это не отрезало бы Тунга от его оперативной группы: он мог бы поднять их на одном из вертолетов, и у них вполне мог бы быть коротковолновый приемопередатчик, который мог бы достичь Москвы. Я не мог разрушить их операцию; я мог только вызвать временную неразбериху.


Нефритовый - Один Орлу.


Что-то вроде искры пробежало по моим нервам. Это был голос Ферриса, громкий и ясный: голос, который я думал, что никогда больше не услышу.


Прием орла.


Я почувствовал, что Синицин приближается ко мне с правой стороны.


“Вы в опасности, ” сказал он, “ но вы получили информацию и, возможно, сможете получить больше”.


Я сидел, ничего не делая, пока переводчик переводил Тун Куофэна с русского на китайский, затем, когда Тун заговорил по-английски, я нажал на рычаг передачи.


“Есть связь с Россией”, - сказал он. “Операцией руководят из Москвы”.


Я передал это Феррису, но мне пришлось использовать speechcode, потому что даже среди людей, говорящих только на своем родном языке, есть много тех, кто подхватывает иностранные слова: большинство англичан знают niet, parachik и так далее. Это особенно относится к названиям людей и городов, и полковник КГБ знал бы, как по-английски звучат “русский” и “Москва“, и если бы я не использовал ”медвежий“ и ”Place Rouge", Синицин оттащил бы меня от радио и сказал Янгу уничтожить меня, на этот раз по-настоящему.


Это было похоже на медленное продвижение по минному полю, и было о чем подумать. Танг открыл огонь горячим сигналом, и мне пришлось контролировать свою реакцию. Последнее, что КГБ хотело, чтобы кто-либо знал, это то, что существовала связь с Россией, и пока я сидел здесь, ожидая, когда Синицин передаст мне следующую порцию дезинформации, я знал, что только что сбросил разведывательную бомбу в комнату связи британского посольства; в зависимости от тамошних возможностей, в Лондоне через несколько минут могло стать известно, что за убийствами в Пекине стоит Москва.


Пока я ждал, я вытер пот с лица.


Заговорил Синицин. “Покушения в Пекине были спланированы для того, чтобы отвлечь внимание мировой общественности и разведки от реальной операции, которой руководит Тун Куофэн”.


Я сидел и слушал переводчика.


Мы миновали первый бугорок на минном поле, но впереди будет так много других. Всякий раз, когда Синицин говорит, я должен помнить, что не нужно реагировать, а нужно ждать перевода. Всякий раз, когда Танг заговаривал со мной по-английски, я должен был оценить, что он хотел донести до Ферриса, и если мне это не нравилось, мне приходилось вставлять ключевое слово “игнорировать”, осторожно перефразируя, а это было опасно, потому что он мог понять, что я делаю. Я должен был использовать речевой код для любых слов, которые дал мне Танг и которые мог понять Синицин, например, “Русский” или “Москва”, и я должен надеяться, что Танг поймет, почему я это делаю. Я должен был прослушивать любые всемирно известные имена или словечки - “Пекин”, “аэропорт” и так далее, - произносимые Синициным, и точно вставлять их в финальный сигнал, чтобы он их услышал: потому что он бы их слушал; и Тунгу пришлось бы делать то же самое. В то же время мне пришлось вставить клавишу “игнорировать”, чтобы скрыть их, потому что они странно выделялись бы в сообщении. Если Танг не понимал, что я делаю, он не мог спросить меня, потому что Синицин захотел бы знать, о чем мы говорим.


Пока я ждал, пока переводчик закончит, я обдумывал то, что Синицин только что велел мне передать. Убийства в Пекине были спланированы, чтобы отвлечь внимание мировой общественности и разведки от реальной операции, которой руководит Тун Куо-фенг. ”Пекин“ и "Тун Куо-фенг” должны были бы войти в игру.


Когда переводчик закончил, Тун наклонился ко мне. “Единственный шанс Пекина остановить операцию - найти и освободить Чуана, похищенного сына Тун Куофэна”.


Он понял, что мы должны были сделать: он вставил “Пекин” в начале и поставил свое имя в нужном месте ближе к концу, используя ровно девятнадцать слов, как это сделал Синицин. Если бы мы могли работать вместе таким образом, у нас был бы шанс, но для этого потребовался бы всего один промах, а Синицин внимательно слушал.


Я открыл передачу. “Пекин, на самом деле, единственный шанс остановиться ... ” Это было единственное “игнорировать", которое мы должны были вставить.


Мы все ждали.


“Пока сообщение понято”. Феррис.


Его не обеспокоило бы ключевое слово ”игнорировать“ ”на самом деле". Он был бы осторожен, но не обеспокоен. Он уже был удивлен задержкой между моей первой и второй передачей и почти наверняка понял бы, что я был не один; он внимательно прислушивался бы к тону моего голоса, прислушиваясь к любым напряженным тонам или фоновым звукам; но он знал бы, что сигналу в целом можно доверять и что я отправляю то, что хочу отправить; без принуждения; в противном случае я бы с самого начала ввел приоритетный ключ “скидки”, и единственная причина, по которой он продолжал бы слушать, заключалась бы в том, чтобы услышать, какую дезинформацию пытается скормить ему оппозиция, и ответить формальным подтверждением, чтобы создать впечатление, что он принял сигнал.


Когда меня подвели к радиоприемнику, я попытался слегка наклонить свое кресло, чтобы можно было незаметно нажать на рычаг передачи, чтобы Феррис услышал русских и китайцев на заднем плане; но это было невозможно: Синицин и его помощники следили за этим.


Теперь я поднял на него глаза, желая, чтобы он знал, что передача подтверждена. Он снова заговорил.


“Операция "Тунг” направлена на имитацию свержения президентства Ким Сена в Северной Корее, якобы южнокорейской террористической группировкой, за которой последует немедленный контрпереворот, полномасштабное военное вторжение в Южную Корею и установление коммунистического правительства".


Переводчик взял ее и передал Тун Куофэну.


Я сидел и ждал, сознавая, что Феррис тоже ждет, и удивлялся задержке; но у него были кое-какие данные для работы: он знал, что я бегло говорю по-русски и что есть связь с Россией; он мог догадаться, что я скрываю тот факт, что говорю по-русски, и говорил через переводчика; он знал, что я добрался до монастыря и установил контакт с Тунгом, благодаря информации, которую я отправлял; но он не знал, почему мне приходилось время от времени вставлять клавиши “игнорировать”.


Тунг начал говорить. Он вспомнил, как я использовал “медвежий” для обозначения “русского”, и использовал его сейчас, вставив свое имя в начале фразы и имена Ким Сена, Северной и Южной Кореи и коммуниста; Я ждал, что Синицин набросится в любой момент, но я должен был понимать, что Танг, глава грозной Триады, способен разыграть игру, в которую мы должны были играть; и он знал, что чем лучше он сыграет, тем больше у него шансов снова увидеть своего сына.


За вычетом необходимого повторения имен, которые прослушивал Синицин, и за вычетом соответствующих клавиш “игнорировать” передача Тунга гласила: Чуан Тунг удерживается российскими агентами где-то в Южной Корее. Его местонахождение и освобождение приведут к немедленному прекращению операции, поэтому вы должны сделать все возможное. Тунг готов раскрыть цель русских, которая заключается в разрушении китайско-американских отношений.


Я поднял рычаг передачи и стал ждать автоматического приема. Мне пришлось использовать “субъект” вместо второго “Танг" и “Краснокожий индеец” вместо “американец”, потому что “Американец”, ”Штаты“, "Соединенные Штаты”, “США“, ”НАС", “Дядя Сэм” и “Янки”, “Янки”, “Янки” могли быть понятны Синицину. На пять или шесть секунд в комнате воцарилась тишина, если не считать низкого гудения приемопередатчика.


“Сообщение понято”.


Я не расслаблялся, пока тишина не продлилась еще несколько секунд после того, как Феррис подтвердил. Синицин сразу же встрял бы с вопросом, если бы он у него был. Сам Феррис беспокоился меньше: он знал, что не осмелится задать ни один из дюжины вопросов, которые хотел задать, - о причинах моего речевого кода и клавиш “игнорировать” и так далее; одно их присутствие предупреждало его об опасности.


“Похоже, он не очень удивлен”, - сказал Синицин.


Я выглядел озадаченным, повернулся к Тун Куофэну и стал ждать перевода, одновременно обдумывая ответ. Когда я был готов, я сказал через Танга и корейца: “В нашем ремесле, полковник, осталось не так уж много вещей, которые могут нас удивить, вы согласны? И ваше сообщение передается в Лондон, так что он не собирается затягивать дело какими-либо вопросами. У вас есть еще что-нибудь?”


“Да”.


Он приступил к следующему этапу.


По двадцатичетырехчасовому хронометру на освещенной консоли была полночь, по Лондону - три часа дня. Если бы у посольства в Сеуле были средства непосредственной ретрансляции, Кродер направил бы эту передачу напрямую в полдюжины департаментов, предупредил бы спящих и действующих агентов по всей Юго-Восточной Азии, запросил немедленный двухнедельный анализ воспроизведения с Asian Signals Coordinate, чтобы зафиксировать все перехваченное за последние четырнадцать дней, что походило на террористическое или политическое похищение, и направил сотрудников экстренных служб в секцию мониторинга операций советского отдела V, досье (Азия), станции поддержки разведки (Южная Корея) и Active Signals Search.


Обратная связь достигнет Сеула в течение нескольких минут, и все это попадет к Феррису, но только для его сведения, пока кто-нибудь не обнаружит следы похищения Тунчуана или не добьется удачного попадания в одну из дюжины мобильных радиопеленгаторных установок, которые будут выполнять бродячие миссии, даже когда материалы все еще будут поступать из Лондона. Эта служба подавала самые большие надежды: они могли точно определить местонахождение отдельного дома, если бы находились в этом районе в нужное время; но высокоскоростная передача затруднила бы это, а если бы у российских агентов было автоматическое проигрывающее устройство, это сделало бы это невозможным. Но сигнал, который я сейчас посылал на этой съемочной площадке, должен был положить начало массированному разведывательному поиску Тунчуана по всей Южной Корее: я не просто разговаривал с Феррисом на уровне внутренних инструкций.


Полночь плюс десять. Мы шли по минному полю вместе, русский, кореец, китаец и англичанин, при свете пульта радиосвязи на наших лицах и гудении передатчика, нарушавшем тишину между вавилоном слов и фраз.


Синицин ставил мне ловушки дюжину раз, и когда я посмотрел на Танга, ожидая перевода, я предупредил его взглядом, и он обошел ловушки, а я прикрыл передачу вставками и клавишами “игнорировать”. Танг трижды пропустил международное название, одно из них “Вашингтон”, и я передал это как можно раньше, прежде чем Синицин заметил пропуск. Несколько раз Синицин допускал неточности, Танг ставил это под сомнение, а я покрывал.


Мы шли по минному полю не как друзья, пытающиеся отвести друг друга в безопасное место, а как враги, пытающиеся достичь наших разных целей и достичь их первыми; сама местность была безобидной, и опасность заключалась в наших собственных противоречивых целях. Если Синицин поймает меня на преднамеренной ошибке или на мгновение заподозрит, что я посылаю другой сигнал, он обратится к охране и прикажет меня расстрелять. Если бы Тун Куофэн уловил какой-либо намек на то, что мои передачи пытались скомпрометировать его или спасение его сына, он бы сказал представителям КГБ, что они были правы: я был слишком опасен, чтобы оставаться в живых. И если бы я мог найти способ сделать это, пробираясь сквозь шаблоны взрывоопасных фраз, я бы уничтожил их обоих.


К 00:19 передача была завершена. Синицин закончил свое сообщение намеком на то, что Феррису следует игнорировать события в Пекине и полностью сосредоточить свое внимание на предотвращении неминуемого государственного переворота в Северной Корее. Я пошлю дополнительные сигналы, когда у меня будет больше информации. Это сообщение не дошло. Тунг закончил свою передачу предупреждением о том, что через два дня должно произойти первое из трех последующих покушений, если его сын не будет найден и доставлен в безопасное место.


Феррис вернулся с официальным подтверждением, и я выключил телевизор и немного посидел с закрытыми глазами, чувствуя, как на мне высыхает пот, и испытывая странное чувство, что в течение следующих двух дней мы сможем достичь цели, свернуть миссию и отпустить всех по домам. У Бюро были массивные и эффективные объекты на азиатском театре военных действий, и Кродер использовал их до предела, потому что, помимо всего прочего, на карту была поставлена его репутация: за последние восемь дней оппозиция загнала джейд-Один в угол, и теперь у него появился шанс.


Шанс для миссии, но не для меня. Я бы не пошел домой. Даже если бы Тун Чуаня нашли и освободили, находящемуся здесь контингенту КГБ ничего бы не угрожало; они просто отправились бы домой, как и все остальные, после того, как они застрелили Тун Куофэна, чтобы он не выдал их, и после того, как они застрелили меня за срыв их операции.


Я услышал, как Синицин расхаживает взад-вперед, его ботинки стучат по каменным плитам. Тун Куофэн отошел от консоли, и я почувствовал, как напряжение в воздухе разрядилось, когда аура его ки исчезла. Янг все еще был позади меня с пистолетом.


Через мгновение я услышал, как Синицин сказал: “Отведите его в камеру”.


Дуло вонзилось мне в позвоночник.


25 : Москва


Жирное, сморщенное лицо бога.


Пролетающая тень.


Снова играем с кирпичами.


Тень принадлежала Янгу. Это было его дежурство.


Я полагаю, эти кирпичи принадлежали монаху, который жил в этой келье; скорее блоки, чем кирпичи, пахнущие древним деревом и с желтой пылью в резьбе, возможно, волокнами от его шафрановой рясы. Я выстроил трех толстых богов в ряд, поместив под ними пять богов потоньше и добавив барана, оленя и орла, давая левому полушарию занятие, пока я рылся в другом в поисках идей.


Но там их не было. Был вечер следующего дня, и я застрял здесь на семнадцать часов, пока Триада Тунга тщательно готовила следующий удар по Сеулу, Пекину или Токио, следующий шаг в разрушении китайско-американских отношений и дипломатии треугольника китайско-американо-Япония.


Танг был бессилен что-либо сделать, я это знал. КГБ никогда не позволяло ему приближаться к пульту радиосвязи, если там не было двух переводчиков; он не мог послать сигнал своей Триаде, приказав им отложить три последних убийства в надежде, что Бюро сможет найти его сына. Я сам не мог подойти к радиоприемникам, а даже если бы и мог, Танг бы слушал, и в любом случае мне нечего было сказать Феррису определенного; двое из трех человек в списке погибших, скорее всего, были временным поверенным в делах США в Пекине и японским послом; третьим наверняка был премьер Китайской Народной Республики, хотя его смерть должна была предполагать естественные причины: советы не хотели бы, чтобы мнимая ответственность Китая за эти убийства распространялась на ее собственное убийство; но сценарий Тунга о приходе к власти в Китае пророссийского генерала, очевидно, потребовал бы устранения премьера.


Нелегко было играть со своими кубиками, когда где-то целилась телескопическая винтовка с головой невинного человека в перекрестии прицела.


Тун Куофэн, я написал на банкноте в десять вон, а на другой стороне по-английски: "Срочно, мы снова поговорим". Я подождал, пока сменщик Яна сменит охранника у моей камеры, и передал ему записку, постукивая пальцем по имени Танга; он ушел с ней, но я сомневался, что Танг когда-либо ее получал; Ян испытывал особую ненависть ко мне, но у остальных на лицах было выражение палача всякий раз, когда они входили в камеру; Я убил одного из их собственных, и все они надеялись, что я попытаюсь сбежать.


В полдень они принесли мне немного фасолевого творога в маленькой черной железной кастрюле; она все еще стояла на полу, пустая - смертельное оружие, если не считать того, что они никогда не входили без пистолета-пулемета, направленного мне в сердце; и если я когда-нибудь мог приблизиться к кому-нибудь из них, я знал способы сделать это получше, чем кастрюлей.


В дальнем конце двора снова зазвонил колокол, и в узкую щель в толстой каменной стене я увидел, как сумерки затемняют листья акаций. Вскоре после этого раздались деревянные хлопки и низкие монотонные скандирующие голоса. Когда все закончилось, Янг снова заступил на дежурство, открыл большой замок и толкнул дверь внутрь пистолетом, глядя на меня прищуренными черными глазами, словно в раздумье; Я не думаю, что он просто пытался поиграть у меня на нервах; Я думаю, он хотел посмотреть на меня и прокрутить в своем воображении, что он, в конце концов, сделает со мной. Синяк на его горле потемнел, хотя, возможно, не так сильно, как синяк на его гордости: ему следовало быть быстрее там, во дворе, прошлой ночью.


Он пятился, пока не оказался в каменном проходе снаружи, затем взмахнул пистолетом, подавая мне знак идти с ним.


Полковник Игорь Синицин находился в оперативном центре со своими помощниками Тун Куофэном и переводчиком.


“Я хочу знать, начали ли ваши люди действовать в соответствии с дезинформацией, которую вы передали им прошлой ночью”.


Пока я ждал перевода, я заметил, что майор Алиев и капитан Самотейкин держали правые руки в карманах своих спортивных курток, хотя Янг стоял позади меня со своим автоматом; я был достаточно близко к Тунгу, чтобы дотянуться до него, и они видели, что я сделал с Янгом прошлой ночью. Убийство Танга было единственным действенным методом срыва их операции, и они знали, что я это знал, хотя я не был так уверен, что он нуждался в их защите: я все еще помнил воздействие той неуловимой силы, которая отбросила меня к стене его личной комнаты.


Он сказал: “Позвоните в свое посольство. Какой знак они могут нам подать, если найдут моего сына?”


Вот почему я пытался увидеться с ним. Даже если бы Феррис захотел рискнуть и послать нам сигнал, он не смог бы этого сделать: один из этих аппаратов был открыт для передач непосредственно из Москвы, а другой - для Триады, чтобы сообщать о ходе своих текущих операций.


“Хорошо”, - сказал я и нажал на рычаг передачи. На этот раз ответил голос по-английски, и через пятнадцать секунд Феррис вышел на радиосвязь посольства.


“Нефритовый номер один”.


“Орел" вызывает Джейд-Один. Если вы найдете цель, попросите истребитель ВВС США совершить пролет на малой высоте над монастырем”.


“Понятно, но мы пока не добились никакого прогресса. Это сложная задача”.


Я начал использовать речевой код. “Продолжайте говорить и называйте Пхеньян и Северную Корею, а также президента Ким Сена, с нейтральным фоном”.


После трех предложений я повернулся к Тангу. “К тебе”.


Он заговорил с переводчиком, и я услышал, как три имени были произнесены примерно с теми же интервалами, что и Феррис. Пока я ждал, я пытался придумать, как предупредить Ферриса о трех следующих жертвах операции Тунга, но шансов не было, и в любом случае крайний срок истек, и первый, вероятно, уже лежал на земле с протянутой рукой, охранники сдерживали толпу, и сирена скорой помощи затихала, и я ничего не мог с этим поделать, кроме как наблюдать за Тун Куофэном краем глаза и пытаться отработать убийственно быструю атаку, которая прикрывала бы его мной в качестве щита, когда они открыли огонь из своих ружей.


Но мне пришлось бы изменить свое мнение на этот счет. С такой усиленной охраной в монастыре у меня не было шанса сбежать; единственным шансом для Джейд Номер Один было найти Тун Чуаня и попытаться освободить Го-фэна, привлечь к нему внимание всего мира и заставить его разоблачить Советы; никаким другим способом нельзя было исправить ущерб, нанесенный китайско-американским отношениям. Даже если бы представился шанс, я не должен убивать его сейчас.


Я слышал, как Синицин говорил: “Пятеро военнослужащих японской Красной Армии будут помогать в инсценировке свержения президента Ким Сена, и несколько его охранников будут расстреляны для вида. Эти люди сейчас находятся на пути из Токио коммерческим авиалайнером.”


Когда Танг заговорил, мне показалось, что он использует точно такие же интонации и интервалы, как в русском оригинале, и я восхитился его мастерством; он использовал имена и речевой код, как слышал это от меня, но когда пришло его совершенно непохожее сообщение, это вызвало сильный шок.


“Временный поверенный в делах США только что попал в засаду и был застрелен в Пекине. Вы должны найти моего сына. Следующее действие запланировано на завтрашний полдень ”.


Я нажал на рычаг передачи, меня затошнило, и я передал сообщение Феррису. В Лондоне были люди выше Кродера, вплоть до премьер-министра, хотя он мог обойти их и связаться с ней напрямую, если потребуется. И к этому моменту она уже задавала бы вопросы, пока продолжалась бойня.


Министр иностранных дел Великобритании, американский посол, пассажиры на борту того авиалайнера, а теперь и временный поверенный в делах США. Вы заменили агента на местах?


Нет, премьер-министр. Сейчас он близок к оппозиции.


Насколько близко?


Очень близко. В пределах досягаемости акта санкции.


Пауза на линии, пока она размышляла, наблюдая за дождем за окном. Тогда что его задерживает? Суровым тоном она потребовала от Кродера, Ферриса и агента на местах сделать то, за что им заплатили, и сделать это немедленно.


Есть трудности, мэм. Положение агента крайне опасно.


Он один?


ДА.


Разве вы не можете обратиться за помощью к другим? Например, к силам НАТО в этом районе?


Пока дождь стекал по окну, красные автобусы покачивались на улицах, а голуби жались к парапетам, Биг Бен отбивал час, а агент “в этом районе” сидел в поту за пультом радиосвязи, чувствуя себя таким бессильным и некомпетентным, каким его провозгласил этот ясный и увещевающий голос.


“Сообщение понято”.


Обозрение.


Мы ждали. Через мгновение Синицин сказал: “В дополнение к помощи японской группы Красной Армии, будет ... ” Затем он замолчал, поскольку другая радиостанция включилась с сигналом, и наши головы повернулись, чтобы посмотреть на освещенную панель. Отправитель говорил по-русски.


“Ноль-один-девять. Ноль-один-девять к действию 5”.


Майор Алиев быстро подошел к приемопередатчику и переключился на передачу. “Действие 5 - Ноль-один-девять, вас принимаю”. Синицин сделал три точных шага и встал рядом со своим помощником. Теперь позади меня были только капитан Самотейкин и Ян, но они оба были вооружены, и я знал, что Ян держал палец на спусковой скобе пулемета, и я уже чувствовал эту зловещую вибрацию в воздухе, когда Тун Куофэн уловил мои мысли.


“Ноль-один-девять к действию 5. Согласно нашей передаче от 14:16, активизация действий оппозиции в окрестностях Синчхонни требует перевода Тунчхуана в более безопасную обстановку. Подтверждаю. ”


Я отвел взгляд от передатчика, но продолжал слушать.


Это была Москва.


Алиев коснулся рычага передачи. “Действие 5 подтверждаю.


Это сложная задача, сказал Феррис несколько минут назад по другому радио; но Лондон начал массированный разведывательный поиск в ответ на мой сигнал прошлой ночью, и местные агенты были осведомлены о районе, где содержался Тунчуань, и подразделение КГБ почувствовало дрожь сети. В какой-то момент, когда я сидел в своей камере и играл с кирпичами, были более ранние передачи, предупреждавшие Синицина, который, в свою очередь, сообщил в Москву.


“Ноль-один-девять к действию 5 ". Тун Чуан и наша группа поднимутся на борт рейса 584 авиакомпании Cathay Pacific, вылетающего из аэропорта Кимпо, Сеул, завтра в 02:18, пункт назначения Пхеньян, Северная Корея. Наша группа сообщит вам о прибытии. Подтвердите и повторите. ”


Ответил майор Алиев.


Я сидел, ковыряя грязь, которая попала мне под ногти с тех пор, как я упал с неба две ночи назад. Я слушал похоронный звон Jade One и ничего не мог с этим поделать. Когда Алиев завершил обмен и переключился на автоматический прием, он собирался погасить свет на табло в Лондоне.


Кродеру становилось жарко: слишком жарко. Все они приложили максимум усилий для поиска Тунчуана: спящие и действующие агенты по всей Юго-Восточной Азии, Азиатская служба координации сигналов, секция мониторинга операций Советского отдела V, досье (Азия), станции разведывательной поддержки (Южная Корея) и Active Signals Search. Мобильные подразделения пеленгации развернули свое оборудование в районах, указанных в отчетах и информации, поступающих из департаментов и станций поддержки в Лондоне и на Азиатском театре военных действий, и постепенно приблизились к району Синчхон-ни. Еще через несколько часов они нанесли бы удар и подали сигнал Феррису; Лондон приказал бы провести полувоенную операцию по освобождению Тун Чуаня, и вскоре после этого мы услышали бы гром истребителя, пролетающего в ночном небе низко над здешним монастырем, и Тун Гофэн повернулся бы к полковнику Синицину и сказал: "Я больше ничего для вас не сделаю".


Миссия выполнена, цель достигнута и так далее.


Но не сейчас.


“Ноль-один-девять к действию 5. Вы остаетесь открытыми для приема”.


Майор КГБ подтвердил это и оставил приемную цепь разомкнутой.


У меня было достаточно времени. Мне потребуется всего десять секунд, чтобы нажать на рычаг передачи и сообщить Феррису: Тунчуан вылетает из Сеула в Пхеньян завтра в 02:18 рейсом 584 Cathay Pacific. Найдите его. Но мне не сказали начинать передачу снова, и в тот момент, когда Синицин услышит меня, он будет рад, и если он не остановит меня до того, как я закончу передачу сигнала, он поймет “Тунчуан”, “Сеул”, “Пхеньян” и “Катай Пасифик” и поймет, что я понимаю по-русски и передаю сообщение из Москвы. Затем он сделал бы две вещи: вывел бы меня на улицу и застрелил, а также дал бы сигнал в Москву и сказал им, что планы придется изменить. И Феррис мог бы послать целый батальон войск НАТО, чтобы забрать Тунчуана в аэропорту завтра утром, но ничего не добился.


В комнате снова повисло напряжение.


“Если они переведут его в Пхеньян”, - начал капитан Самотейкин, но Синицин оборвал его.


“Сейчас ничего не говори”.


Профессиональное предостережение: он не доверял корейскому переводчику, единственному нерусскому здесь, насколько он знал, кто мог говорить на этом языке.


Напряжение исходит и от Тун Куофэна. Он, должно быть, перенял те же имена у русских, особенно “Тунчуан", и, вероятно, понял, что его сына везут из Сеула в Пхеньян; он не знал номера рейса или времени вылета, но переезд, вероятно, был неизбежен, и он слышал название авиакомпании; если он подаст сигнал своей Триаде, они въедут в аэропорт Кимпо и будут ждать прибытия Тунчуана и попытаются вырвать его из рук охранников КГБ.


Но он не мог передавать без инструкций, так же как и я; если бы он предпринял попытку, переводчик прочитал бы его китайский и предупредил Синицина до того, как он закончил передачу.


Отчасти напряжение, царившее в комнате, было моим собственным. Пока Танг узнавал, что его сына переводят за пределы нашей досягаемости в Северную Корею, я усваивал самый горький урок руководителя на местах: он может быть критически близок к тому, чтобы выполнить задание, и все равно видеть, как его у него отнимают без малейшего шанса удержаться.


Я хотел поговорить со своим режиссером по этому радио всего десять секунд, но я не мог этого получить, и единственный сигнал, который я мог послать, который имел бы какой-то смысл, был бы: Феррис, мы закончили.


26 : Луна


Тун Куофэн сидел совершенно неподвижно.


“Мой сын дорог мне”, - сказал он на своем невыразительном английском. “Наш род ведет свое начало от династии Цин, и он мой старший”.


Существо придвинулось к нему ближе.


Я ничего не сказал.


“Они знали это”, - сказал он, глядя на меня своими темными, как ночь, глазами. “Вот почему они похитили его”.


Теперь эта штука добралась до него, или до одного ее конца. Остальная часть лежала на каменных плитах, как тяжелая веревка. Я пытался предупредить его, но не было слышно ни звука.


“Вот почему для вас так важно найти моего сына. Если я умру, для меня это не важно. Если мой сын умрет, линия будет закончена. Я сделаю все, что ты пожелаешь, если ты сможешь спасти его ”.


Узкая пятнистая головка грациозно скользнула между рукой и телом Тун Куофэна, появилась с другой стороны от него и изогнулась по золотым драконам спереди на его мантии, снова изогнулась и обвилась, сжимая темный шелк.


Тун Куофэн начал улыбаться, как будто знал секрет. Я никогда раньше не видел, чтобы он улыбался.


“Должно быть, они что-то подсыпали крысе. Внутрь замороженной крысы. Возможно, кори. Или что-то синтетическое, вроде фларизмина ”. Теперь его тело было почти скрыто сжимающими кольцами. “Что-нибудь, что приведет его в бешенство”.


Затем все сжалось в одном мощном нервно-мышечном спазме, и лицо Тунга потемнело от крови; оно сжималось снова и снова, как натянутая спиральная пружина, пока Тунг Гофэн не превратился в окровавленную фигурку в форме человека, драконы извивались на мокром шелке его одежды, а удав продолжал сжимать, сжимать, пока у меня не перехватило дыхание, и я не проснулся, дрожа от вкуса его крови во рту, кислого и примитивного.


Я открыл глаза. Продолговатый проем света все еще был в двери, тени двигались по сводчатому потолку, когда пламя фонарей колыхалось на сквозняке. Под собой я чувствовал мягкую упругость набитого соломой гессенского матраса.


Звук раздался снова.


Мне часто снятся змеи.


Цифры на циферблате моих часов: 11:36.


Эта кровавая история в Сеуле расстроила меня; я собирался мечтать об этом еще долго, если у меня останется много времени. Крайне маловероятно.


Пришло снова. Так тихо, что это могло быть только у меня в голове; но я знаю свой разум; он не играет со мной злые шутки; он позволяет мне знать вещи; он позволяет мне знать те вещи, которые я должен знать.


Тени на сводчатом потолке за дверью моей кельи выглядели почти так же, как я видел их раньше; они двигались в том же ритме, что и горный воздух, проникавший через лабиринтные проходы и отверстия монастыря, притягивая пламя фонарей. Эти люди могли бы осветить это место, как супермаркет, если бы захотели; у них был генератор, питающий приемопередатчики; но, вероятно, ночью это было видно из некоторых деревень на дальних склонах предгорий или извозчикам и козопасам на горных тропах. Они натянули маскировочные сети на два вертолета там, поэтому хотели, чтобы все выглядело нормально.


Очень четкий щелчок. Немедленные ассоциации: пистолет, деревянная шкатулка, замок. Было слишком тихо для движущегося механизма пистолета, и в этой камере не было деревянного ящика, который можно было бы открыть, и никто не мог проникнуть сюда без него –


Блокировка, да.


Поворот.


Гнилой привкус во рту после того сна: привкус страха.


Это была тяжелая дверь из цельного дуба с огромными коваными петлями. Я видел ключ, когда они впервые поместили меня сюда, огромную вещь, такую можно увидеть только на блошином рынке, настоящий антиквариат и так далее. Они смазывали тумблеры веками; монахи управляют надежным кораблем, где порядок граничит с благочестием. Но вы никак не сможете повернуть замок такого размера, не произведя хотя бы небольшого шума.


Тунг.


Последние пять часов он был заперт в своем чувстве бессилия перед лицом кармы, снова и снова слыша имя своего сына, произнесенное с сильным русским акцентом. Я сделаю все, что ты пожелаешь, если ты сможешь спасти его. Это было только во сне, да, но сны - это шифры реальности, на понимание которых у нас нет времени.


Нет, это не могло быть выставлено за дверь. Ему не нужно было приходить сюда глубокой ночью, чтобы поговорить со мной, потому что он думал, что я знаю о московском сигнале не больше, чем он; он не знал, что я понимаю по-русски. Кроме того, ему пришлось бы вырубить Янга или другого охранника: один из них всегда был снаружи, и в этот час это был бы Янг; я знал, в какие смены они работают. Ян не впустил бы его сюда без разрешения Синицина: этим шоу руководил КГБ, а не Тун Куофэн.


Янг никого бы сюда не впустил.


Мне нужно было бы подумать об этом.


Другие слабые звуки, с другого направления. Непосредственные ассоциации: журчание воды, потрескивание огня, оба очень далеко; отдаленный дождь. Я немного повернул голову, чтобы прислушаться, и звуки внезапно стали намного громче; это была солома в шезлонге, рядом с моим ухом.


Снова механический звук, как будто под действием пружины опускаются стаканы, удерживаемые зубцами ключа. И я подумал об этом сейчас. Янг никого сюда не впускал, так что либо его отозвали с дежурства в охране, либо кто-то до него добрался. Неудовлетворительно: эти корейцы были военными, и они не увели бы охранника, не сменив его, и никто не смог бы добраться до него, потому что никто не захотел бы этого, кроме Тунга, а Тунг был под домашним арестом, и охрана следила за ним, куда бы он ни пошел.


Гордость?


На мне ничего не было; ночь была слишком мягкой. Мои руки были свободны и лежали вдоль матраса. Матрас лежал на каменном полу. Единственный свет здесь исходил из небольшого продолговатого отверстия в двери, и его источник находился довольно далеко, возле второй арки вдоль прохода в операционную; если бы я поднял руку, я бы почти увидел его, но и только.


Уязвленная гордость.


Потому что я напал на него на глазах у остальных, хотя он целился в меня из автомата. Какими бы ни были его причины, сюда пришел Янг.


Он не торопился. Я наблюдал за тонкой полоской света, образовавшейся на стене, когда большая дверь начала открываться внутрь, и почувствовал запах масла из ламп снаружи и стойкую сладость благовоний, наполнявших сводчатую комнату, где Тун Гофэн разговаривал со мной прошлым вечером. Далекий голос ночной птицы доносился с горных вершин; он был слишком слаб, чтобы пробиться сквозь узкую продолговатую щель в двери, а окна здесь не было.


Янг двигался с бесконечным терпением. Теперь я мог видеть его руку и плечо, тень на фоне теней за дверью, когда дверь открылась внутрь. Ее край находился в трех футах от края моего матраса; когда дверь была широко открыта, он был бы в пределах досягаемости от меня, если бы прыгнул. Но, возможно, он бы этого не сделал. Возможно, он просто пришел поговорить. Несерьезно, нет.


Далекий крик ночной птицы. Благовония.


Теперь дверь была широко открыта, и он перестал двигаться. Он был тенью в форме человека, и я наблюдал за ним. Он оставил большую пушку снаружи; в тишине горной ночи она производила бы слишком много шума.


Он стоял и наблюдал за мной. Я лежал и наблюдал за ним.


Я полагаю, инстинкты его древней расы работали в нем в течение нескольких часов, пока он расхаживал перед моей дверью, расхаживал, как тигр, мягко ступая в своих спортивных ботинках, десять шагов влево, затем десять вправо, пистолет в руке и ненависть ко мне в сердце, синяк пульсирует у него на горле и в его гордости, его инстинкты умоляли о мести, причем так сильно, что его военная подготовка постепенно была подавлена скрытностью просачивающегося врага.


Он хотел моей крови.


Не двигается. Он и сейчас не двигался.


Но что он скажет им потом? Что кто-то другой пришел сюда и совершил это кровавое деяние? Возникнет множество неудобных вопросов: кто они были и почему он позволил им пройти? Возможно, он собирался сделать это каким-то образом, чтобы не оставить следов, никаких улик, прокалывая мою кожу отравленным шипом или удерживая меня неподвижно, пока я вдыхал экзотические и смертоносные пары, чтобы все выглядело так, как будто я умер во сне или от яда, который кто-то другой подсыпал мне в еду. Это не было моей заботой, и я перестал думать об этом, потому что времени сейчас, должно быть, в обрез.


До этого я работал только один раз против азиатов, и это было в Бангкоке, девять или десять миссий назад; но я помнил, что они убивали с готовностью. В театре под занавес это случается редко; сотни агентов КГБ в Лондоне и столько же сотрудников ЦРУ и британской секретной службы в Москве, но мы оставляем друг друга в покое, если на нас действительно не давят: существует молчаливое понимание, что если однажды мы решим уничтожить друг друга на нашей родной территории, у нас больше не будет возможности продолжать нашу торговлю, и это было бы крайне опасно, потому что шпионаж времен холодной войны снижает риск начала горячей войны. Азиаты другие, и эти люди в монастыре были террористами, а не шпионами. Дело было не в том, что жизнь была дешевой, а в том, что смерть была целесообразной.


Они пытались убить меня четыре раза, и шансы становились все меньше; в нашей профессии у человека не так уж много жизней.


Теперь организм был сенсибилизирован; соответствующие химические вещества поступили из желез в сердечно-сосудистую и мышечную системы; кровь отхлынула от поверхности, и я глубоко дышал; мои зрачки были расширены, чтобы в полной мере использовать доступный свет. Я был взведен, как ружье.


Он думал, что я сплю, и не мог видеть блеск моих глаз между прищуренными веками, потому что я лежал в тени; он также предположил бы, что если бы я проснулся и услышал, как он вошел сюда, я бы уже был на ногах. Но все, на что мне приходилось полагаться, - это преимущество внезапности; во всех других отношениях я был ужасно уязвим здесь, на земле. С моей точки зрения, он выглядел высоким, доминирующим и непобедимым, и я знал, что когда он придет за мной, то придет очень быстро, бросится на меня, воспламененный ненавистью, которая горела в нем; он будет не человеком, а чудовищем, и с демонической силой монстра. Моим самым быстрым выходом было бы недооценить его, я это знал.


Теперь он, казалось, двигался.


Или мне показалось, что он движется, мое воображение предвосхитило это событие. Я не был уверен; мне приходилось следить за мягким краем его тени и промежутком между ней и тенью от двери, но даже тогда я не мог сказать, было ли его движение реальным. Во рту у меня скопилась густая слюна, и я хотел сглотнуть, но это спровоцировало бы его: звук был бы громким в бесконечной тишине маленькой камеры. Его могло спровоцировать что угодно, даже самое незначительное, даже шорох соломы под моим телом. Он хотел сделать это, пока я спал, заставив мой мозг переключиться с медленных дельта-волн на предельную тишину уничтожения.


ДА.


Он двигался.


Он склонился надо мной, так медленно, что даже сейчас не было никаких реальных признаков движения; его тень просто становилась больше и меняла форму. Теперь я мог слышать его дыхание, и в нем слышался дрожащий ритм животного, занятого вопросом жизни и смерти. И вот я уловил отблеск света на чем-то, что он держал в руке; это было очень маленькое.


Мое дыхание стало глубже, и в моих венах зазвенела кровь; в ушах зашумело от ее журчания.


Что ты принес мне, Ян, глубокой ночью?


Ничего доброго.


Клянусь Богом, он был быстр, и эта штука оказалась у меня во рту прежде, чем я успел это остановить, потому что мои челюсти открылись в готовности к стрессу в тот момент, когда он пошевелился, и он знал, что это произойдет, и когда я прикусил его пальцы, в моей голове прозвучало предупреждение не кусать капсулу, потому что это то, что это было, и мы все держали их во рту раньше, чтобы получить представление об ощущениях и вкусе, кусаю его пальцы, сильно кусаю, мои челюсти сомкнуты, зубы острые, и течет кровь, когда я прорываюсь сквозь плоть, и все это время я ощущал капсулу, лежащую сбоку от моего языка, а между цианидом и моей нервной системой всего лишь толщина стекла, я видел, как эта штука действует, я видел, как бедняга Ласло засунул одну капсулу себе в рот в офисе Паркиса в Лондоне, потому что мы собирались перебросить его обратно через границу, и он упал через пять секунд с посиневшей кожей, скрюченными пальцами и оскаленными зубами, так что это было то, что Янг хотел, чтобы они подумали: вместо того, чтобы ждать, пока они прикончат меня, я сделаю это по-своему.


Чудовищная сила, его другая рука поднялась и ударила по матрасу с силой топора, когда я откинул голову и ударил растопыренной ладонью ему в глаза, они были упругими под моими кончиками пальцев, когда я снова и снова сильно вонзал их, когда он откидывал голову назад, но недостаточно быстро, мои зубы были стиснуты, и его кровь текла мне в рот, пока я не проглотил и не почувствовал, что капсула ушла вместе с ней в безопасный пищеварительный канал, целая, цианид не выделился.


Я этого не потерплю. У него вырвался всхлип из-за боли в глазах; к настоящему времени он был ослеплен, потому что он подвел меня к краю смерти, и мне пришлось много работать, чтобы снова прийти в себя, я не потерплю этого, вы понимаете, приходите сюда и пытаетесь убить меня, это уже пятый раз, когда вы, ублюдки, пытаетесь убить меня. - его рука тянется, чтобы высвободиться из моих зубов, другая его рука нацеливается острием меча мне в горло, достигает его и на мгновение причиняет сильную боль, прежде чем я наполовину перевернулся и ударил коленом ему в пах, почувствовав, как он отшатнулся, шипя, выдыхая: "Я этого не потерплю, это слишком личное, слишком интимное, ты слишком чертовски дерзок, чтобы думать, что можешь прийти сюда и раздавить меня, как муху", "это невозможно, я этого не потерплю", но где-то еще есть сильный страх, страх за мою жизнь", "Я этого не потерплю". его стимул дает мне силу, которой у меня не было бы без него, и теперь этому конец., моя рука поднялась к его гортани и легко соединилась, потому что теперь он был слеп и не мог видеть ее тени в ночных тенях, поднялась и ударила по хрящу, сломала его и вошла глубже, когда его голова и тело опустились на меня, как ножи, и их мертвый вес навалился на меня, и мы лежали как любовники, где никогда не было любви.


Синицин закурил сигарету.


“В этом не будет необходимости. Сейчас они не пошлют нового посла; даже у американцев достаточно здравого смысла”.


“Но китайскому премьеру, ” сказал майор Алиев с некоторым почтением, - придется уйти?”


“Конечно. Но не путем насилия”.


Он сидел в единственном кресле, на бамбуковом треножнике с натянутой на него козьей шкурой; двое его помощников расположились на длинной каменной скамье поближе к радиоприемникам; переводчик сидел на полу, скрестив ноги, одна ступня торчала под странным углом, а голова была обращена в сторону слушателя. Один из корейских охранников сидел на корточках у большого арочного входа, отвернувшись от комнаты, с автоматом, зажатым под правой рукой. Возможно, там были и другие люди, но я не был уверен: это было все, что я мог пройти по вымощенному каменными плитами коридору так, чтобы они меня не заметили.


Время было 11:54.


В камере было грубое одеяло, туго свернутое и засунутое в нишу в стене, и я накрыл им тело на матрасе, оставив голову наполовину открытой; в слабом свете было невозможно разглядеть, где кровь запятнала пол и матрас; все, что я мог сделать, это увеличить шансы, что если кто-нибудь посветит лампой через продолговатую щель в двери, то поверит, что там спит англичанин.


Фактор времени был совершенно непредсказуем. Если бы кто-нибудь прошел по коридору к моей камере, он увидел бы, что Янг больше не стоит там на страже, и попытался бы найти его, подняв тревогу, когда у них ничего не получилось. Это могло произойти в течение нескольких минут, хотя камера находилась в конце коридора, образующего тупик, куда обычно заходили только мои охранники. Последний крайний срок истекал через час и шесть минут, когда сменщик Яна сменил охранника и увидел, что тот отсутствует. Это будет завтра в 01:00.


Я оставался на месте еще несколько минут, надеясь собрать доказательства того, что кто-то еще находился в комнате с группой КГБ. Оба приемопередатчика были включены, их панели светились; один ожидал приема из Москвы; другой был настроен на "Триаду" или группу КГБ, удерживающую Тунчуаня. Было заманчиво остаться здесь на случай, если придет сообщение, но время уже поджимало. Полчаса назад мои шансы предпринять какие-либо действия, даже для спасения собственной жизни, были равны нулю; но теперь, когда я мог свободно передвигаться по монастырю, ситуация радикально изменилась.


Здесь было одиннадцать человек, все они были вооружены. Это не считая Тун Куофэна. Он был ключом.


Его апартаменты находились в дальнем конце этого коридора, на другой стороне двора, куда меня вывели и поставили у стены. Теперь я пошел в том направлении, ступая босиком в полной тишине. Недалеко от пагоды в бассейне, высеченном в цельной скале, был небольшой фонтан, и я остановился, чтобы наклониться к поверхности воды и окунуть лицо туда, где плавало отражение луны, открыл рот и очистил его от крови, сделал большой глоток и смягчил свою покрытую синяками кожу ее охлаждающим прикосновением, мое тело сгорбилось на краю бассейна, как зверь у водопоя, облегчая последствия охоты, прежде чем двигаться дальше.


Перед квартирой Танга был установлен охранник, белые полосы его спортивного костюма выделялись на фоне камней здания; я мог разглядеть тупые очертания пистолета-пулемета, висевшего у него на плече, когда он двинулся в свете полной луны к парапету, возвышающемуся над горными склонами, бросил окурок сигареты через стену и постоял там мгновение, а затем двинулся дальше, крадучись в собственной приземистой тени, его кроссовки не издавали ни звука. Пятно света пробивалось из решетчатого проема в здании, отражаясь от ударов медного гонга о стену внутри. Я не мог видеть Тун Куофэна, но он должен был быть там, потому что там был охранник.


Я прислушался. Где-то на склонах прокричала сова, и я услышал слабый звон колокольчиков, когда двигались козы; но они были далеко. Позади меня плескался небольшой фонтан, и я особенно прислушивался к этому звуку: он был между тем местом, где я стоял, и далекими сводами монастыря, где Синицин и его помощники несли свою вахту у радиоприемников. Если они и разговаривали, их голоса не доносились так далеко; я оставался там несколько минут, потому что это было важно, и, слушая, наблюдал за корейцем, расхаживающим между парапетом и освещенным отверстием; иногда он поднимал глаза на луну и останавливался, уставившись так, словно только что увидел ее там; его лицо было белым и лишенным теней в тусклом свете, лицо клоуна.


С того места, где я наблюдал, в тени каменного Будды, добраться до него было невозможно. Я подождал, пока он повернется спиной, чтобы вернуться к парапету; затем я подошел ближе, пересекая открытое пространство и рискуя, что он обернется и увидит меня; на этом этапе приходилось идти на риск, и он был немалым; на него приходилось идти, потому что Тун был ключом.


Я снова ждал в тени; когда охранник повернулся и зашагал обратно, ко мне, я полностью спрятался и наблюдал, как край его собственной тени ритмичными узорами пересекает неровные плиты по мере того, как он приближается. За то время, что я наблюдал за ним, он не дошел до угла здания, но он мог сделать это сейчас, и если бы он это сделал, у меня не было бы времени забраться в более глубокое укрытие; мне пришлось бы противостоять ему, и шансов было бы немного: его рука была рядом со спусковым крючком этой чертовой штуковины, и ему нужно было бы только направить ее на меня, и я ничего не смог бы сделать.


Я наблюдал за приближением его тени; его движения больше не были беззвучными; я слышал мягкое поскрипывание его резиновых подошв и слабое шуршание ног, когда внутренние швы спортивного костюма терлись друг о друга. Теперь он был так близко, что я чувствовал запах оружейного масла. Если бы он подошел прямо к углу, у меня не было бы времени прыгнуть на него, прежде чем он нанес бы несколько ударов, и даже если бы он промахнулся по мне, звук привлек бы остальных.


Подрагивание резиновых подошв, запах масла и мысль о том, что мне не следовало так быстро рисковать, что внезапная свобода сделала меня чересчур самоуверенным: это был классический синдром. Появилась его тень, и когда с колокольни крикнула сова, у меня съежился затылок, и я резко вдохнул, а затем ствол пистолета описал полукруг, когда он повернулся, и его тень двинулась прочь, пересекая тех, кто стоял наискось перед ним, и становясь меньше. Затем я вышел из укрытия и стоял там, наблюдая за его спиной и оценивая расстояние, местность, состояние поверхности, акустические свойства и количество шагов, которые мне понадобятся, чтобы уложить его в этой точной точке и бесшумно, без того, чтобы тяжелое ружье ударилось о камни и не насторожило других охранников; затем я вернулся в укрытие, потому что это было бесполезно; расстояние, местность и акустика были в мою пользу, но мне пришлось бы идти на него одному, а я не мог этого сделать из-за луны.; Мне пришлось бы взять с собой свою тень, и он увидел бы ее прежде, чем я подошел бы достаточно близко, и когда я прыгнул бы на него, то прыгнул бы прямо на пистолет, без промаха.


Отсюда он казался меньше.


Минуту назад сова, которая ранее кричала с колокольни, поднялась в воздух, трижды взмахнув крыльями, а затем долгим медленным скольжением опустилась на камни под парапетом, обеспокоенная моим присутствием.


Кореец казался меньше, потому что с этой высоты его тело было уменьшено в ракурсе, примерно на двенадцать футов ниже того места, где я скорчился на крыше пагоды. Мне потребовалось некоторое время, чтобы добраться сюда, взбираясь по густой цветущей лозе и проверяя каждую глазурованную черепицу крыши, прежде чем я перенес на нее свой вес. Время было уже 12: 06, и я неприятно вспотел, потому что разрыв сокращался, а еще предстояло так много сделать, но я не должен был торопиться: торопиться было бы опасно.


Промедление также было бы опасным.


Человек подо мной ходил взад-вперед со своим пистолетом. Теперь все важные факторы остались прежними, кроме одного. Местность была та же, и с этой высоты я мог бы сбить его с ног, и даже легче, и сделать это так, чтобы ружье не ударилось о камни, если бы я выбрал правильный угол; и теперь я мог сделать это один, прежде чем он увидит мою тень: если бы я мог сделать это вслепую. Теперь это меня беспокоило, и это было в форме линейного рисунка: в точном месте, где я мог бы легче всего упасть на него, луна, моя голова и каменная плита прямо перед ним оказались бы на одной линии, и он увидел бы мою тень. Мне пришлось бы наблюдать, как он приближается подо мной, затем отойти назад и ждать, оценивая время, а затем сразу снижаться и почти вслепую, видя его только тогда, когда я падал.


Мне это не понравилось, и я покрылся испариной, когда часы на моем запястье неуверенно запульсировали; и спешить, и медлить было опасно, и впервые с тех пор, как я покинул Лондон, я подумал, не сдают ли у меня нервы. Это может случиться во время последовательной миссии, когда между фазами нет времени расслабиться; стресс накапливается, и эти люди преследовали меня с той минуты, как я увидел, как Синклера выловили из Темзы восемь дней назад; стресс также достигает своего пика, когда происходят частые убийства: теория состоит в том, что, отправляясь на задание, мы знаем, что подвергаемся опасности, и мы делали это раньше, и мы знаем, как справиться, и мы готовы убивать, если придется, вместо того, чтобы не возвращаться домой.; но на практике это так не работает: когда они нападают на нас, и нам это сходит с рук, облегчения нет, есть только чувство Христа, которое было так близко, в то время как напряжение накапливается в нервах, и этот чертов маленький вредитель где-то глубоко в организме начинает хныкать, мы должны сейчас же идти домой, поднимая тихий и дрожащий голос, который мы научились ненавидеть, потому что мы знаем, что это голос трусости, и вы можете называть это осторожностью, если хотите, но мы знаем лучше - если бы в наших душах была хоть капля осторожности, мы бы не стали вообще не появляйся здесь.


Вот так бывает, когда они нападают на нас, а нам это сходит с рук: облегчения нет. И когда мы должны напасть на них и совершить убийство, это ничем не отличается, потому что они - наша противоположность, и мы понимаем их, иногда больше, чем можем понять самих себя, и под чешуйчатым панцирем, который укрывает нас и нашу совесть, мы знаем, что мы братья, и когда мы должны сделать это с ними, мы делаем это нелегко; мы делаем это с болью, какой бы приглушенной она ни была, и стресс продолжает нарастать, и нет облегчения, только чувство Христа, если бы не благодать и так далее, это мог бы быть я, и в в каком-то смысле это было так.


Ночные размышления.


Игнорировать.


Мысли о смерти.


Пусть они придут.


Пусть они придут, мои храбрые ребята, пусть ничто вас не пугает, звучит горн и флаг развевается на ветру, так что пусть они придут, мои мальчики ... но это уже не так, и это не так, когда ты один, и звуки горна затихают, и цвета флага темнеют в ночных тенях, и все, что ты можешь видеть, это его приземистое тело в ракурсе, и торчащий ствол пистолета, и лунный свет на его белом клоунском лице, пока ты ждешь и считаешь. отсчитайте время, а затем ударьте ногой вперед от края плитки, да ладно, ради Бога, это довольно просто, но я мог ошибиться, когда падал и падал, унося с собой свой страх, лед в животе, глядя на его пистолет, смерть в моем дыхании, всю дорогу вниз, всю дорогу вниз.


27 : Шторм


Тун Куофэн сидел совершенно неподвижно.


“Мой сын дорог мне”, - сказал он на своем невыразительном английском. “Наша линия ведет свое начало от династии Цин, и он мой старший”.


Я ничего не сказал.


“Они знали это”, - сказал он, глядя на меня своими темными, как ночь, глазами. “Вот почему они похитили его”.


На мгновение я увидел извилистую тень, движущуюся к нему по каменным плитам; затем она исчезла. На этот раз это был не сон.


Пистолет-пулемет лежал в углу маленькой богато украшенной комнаты под сложенным гобеленом, который он снял со стены. Тело корейского охранника лежало среди камней под парапетом; в кармане его спортивного костюма я нашел несколько подборок книг и полупустую пачку сигарет; это были все инструменты, которые мне могли понадобиться.


Танг ни о чем не спрашивал меня несколько минут назад, когда я позвал его по имени через решетчатое отверстие и сказал, что должен поговорить с ним. Увидев пистолет и пустой двор, он понял, что, должно быть, произошло. Теперь мы сидели лицом друг к другу в позе лотоса на тайском шелковом ковре. Я спросил его, как высоко он ценит жизнь своего сына, и он мне ответил.


“Есть шанс, что я смогу спасти его”, - сказал я сейчас.


“Было ли сообщение?” Он имел в виду от Ферриса, по радио.


“Было сообщение, ” сказал я, “ из Москвы”.


“Откуда ты знаешь?”


Он один здесь говорил по-английски, единственному языку, который, по его мнению, я понимал. Только он мог сказать мне, что пришло сообщение из Москвы.


“Это было сообщение, которое мы прослушали там прошлой ночью. Оно касалось Тун Чуаня, вашего сына. Помните?”


Он поднял голову, слегка выпрямив спину, и это движение было почти пугающим: после такой полной неподвижности оно было похоже на движение рептилии. “Вы понимаете по-русски?”


“Идеально”.


Его глаза горели; он потерял лицо: я обманул его.


“Что говорилось в сообщении?”


“Что есть шанс, что я смогу спасти твоего сына”.


“Что там было сказано словами?”


Я почувствовал в нем силу, как и предполагал. Он собирался сразиться со мной по этому вопросу послания. Я атаковал сразу.


“Я не говорю тебе настоящих слов, и если ты попытаешься каким-либо образом вытянуть их из меня, ты потеряешь последний шанс спасти своего сына, потому что только я могу это сделать, и только если я буду работать очень быстро”.


Он молчал, наблюдая за мной. Я не завидовал его решению, которое он должен был принять. Если бы он мог заставить меня передать ему точное сообщение, он мог бы подать сигнал своей Триаде и повторить его, используя свой собственный речевой код, и они могли бы отправиться прямо в аэропорт Кимпо и ждать прибытия Тунчуана. Но сколько времени потребуется, чтобы заставить меня заговорить, если он вообще сможет это сделать?


“Почему время так важно?” спросил он меня резким тоном.


“В любую минуту они могут обнаружить, что моя камера не охраняется. Они разнесут все вокруг в поисках меня. Прежде чем это произойдет, я должен уйти. Иначе я не смогу спасти вашего сына ”.


Воздух дрожал, и я хотел закрыть глаза, но это было бы опасно: я не должен уступать ему дорогу.


“Где мой сын?”


Воздух содрогнулся, и я был потрясен.


Он принял решение: он заставит меня заговорить, и сделает это, не теряя времени.


“Я не знаю”.


Если бы его Триада смогла освободить его сына, ему никогда не пришлось бы делать то, что я был здесь, чтобы заставить его сделать. Jade One стал двойной миссией: этого было недостаточно, чтобы остановить операцию Тунга; ущерб китайско-американским отношениям был уже слишком велик. Мы должны были заставить его разоблачить подстрекателей: Советы. Я был здесь, чтобы заключить с ним сделку.


Неподвижность рептилии, его глаза на моих, темные, мерцающие внутренним светом, звук беззвучия сотрясает воздух и мягко барабанит в моих ушах, когда сила в нем нарастает подобно шторму.


“Где мой сын?”


“Они собираются ... “


Христос жив, не дай ему этого сделать.


“К чему они направляются?”


Его голос донесся сквозь грохочущий воздух, как раскат грома, нацеленный мне в голову, и я стряхнул его, втягивая воздух, моя собственная прана, моя собственная ки, ты не единственный, будь ты проклят -


“Ты не единственный!”


“О чем ты говоришь?”


Гонг на стене вибрировал, выбрасывая звуковые кольца, волны медной вибрации, которые гремели у меня в голове, пока я сидел там, глядя в темные мерцающие глаза, отвернись, его ужасная неподвижность в центре бури, отвернись -


“Где мой сын?”


Его голос обрушился на меня, как волны на скалу, и скала содрогнулась, и я испугалась, пригибаясь под натиском силы, которую он собирал в себе и обрушивал на меня, отвернись, да, отвернись, узоры на тайском шелковом ковре, море листьев с белыми зверями, прыгающими, но не двигающимися, внезапно все стихло, воздух очистился, ты потеряешь сознание. -


“Ты потеряешь своего сына, неужели ты не понимаешь? Ты...“


“Где он?”


Волны разбивались, но я уклонялся от них - “Ты потеряешь его, чертов дурак, если будешь продолжать в том же духе, ты хочешь его смерти? Ты хочешь его смерти, я ... “


“Где он?”


Огромные волны отбрасывают меня назад, сбивают с ног своей темнотой - “Ты убьешь его вот так! Я единственный, кто может спасти его, а ты пытаешься...“


“Где мой сын?”


Врезался в меня и отшвырнул назад, и я ударился о стену и упал, и встал, и упал, и встал, и начал шататься, где он, позади меня, не позволяй ему, я полагаю, я был чертовым дураком, что засунул этот пистолет в угол, я должен был вышибить гребаную дверь и выстрелить ему прямо между гребаных глаз, это показало бы ему, что было - спокойно, нам нужно время подумать, нам нужно прекратить тратить время впустую, прекратить тратить впустую -


“Время - ты зря тратишь время ... “


“Где мой сын?”


Огромная сила швыряла волны от стены к стене, и я стоял, покачиваясь, как пловец в черной воде, удар, черная вода гремела, когда моя голова уходила под воду и выныривала снова, ударяй, или ты утонешь, ударяй, или он тебя поймает -


“Нанести удар “ ...


“Что ты хочешь сказать ... “


“Послушай меня, черт бы тебя побрал, я не смогу спасти его, если ты будешь так тратить мое время, ты убиваешь его вот так, неужели ты не понимаешь? Потому что я не собираюсь сдаваться, мне все равно, что ты ... “


“Где он?”


Волна разбилась, и я ушел под воду, черная вода поднималась, снова разбивалась, но смог проплыть все -


“Я умею плавать - послушай меня, я не собираюсь тонуть”, - прерывисто дыша, уже не испуганный, а очень злой, “Тун Куофэн”, - сказал я и посмотрел на него сверху вниз, покачиваясь и глядя на него сверху вниз посреди комнаты, - “ты пробовал, и это не сработало”, голова стучала, как медный гонг, но теперь я знал: “это не сработало, ты понимаешь”, - знал, что теперь со мной все в порядке, и даже гнев прошел, потому что он выглядел таким ужасно бледным, возможно, из-за игры света, белым, как лед. что угодно, но ужасно спокойное: “Если ты хочешь, чтобы твой сын жил, ты должен позволить мне пойти и позаботиться об этом, теперь тебе ясно?”


Больше не покачивается, но довольно слаб, неважно, через минуту будет лучше, но, клянусь Богом, я мог бы расквасить ему лицо, потому что мне предстояла операция, а время поджимало, очень поджимало, мои часы показывали 12:29.


“Послушай меня. Ты хочешь, чтобы я спас Тунчуаня?”


Я заметил, что по его лицу струился пот, и он был смертельно бледен.


“Да”. Его голос был совершенно нормальным.


“Я не уверен, что хочу этого. Ты доставляешь мне много хлопот. Ты собираешься доставить мне еще больше хлопот?”


“Нет”.


“Что ж, это будет приятная перемена”. Я немного походил по комнате, снова обретая способность стоять на ногах, жуткая головная боль, но неудивительно, весь в поту, от него воняет, черт бы его побрал, зачем ему понадобилось идти и делать это, чертов большой медный гонг, я хотел пнуть его, сбить со стены с чертовски громким бум, бум, бум, спокойно, ради Бога, теперь все кончено, и нам нужно двигаться. “Послушай, ” сказал я ему, - я пришел сюда, чтобы заключить сделку. Тун Чуань отдал жизнь за разоблачение Советов, и я не могу дать тебе много времени на обдумывание”.


“Я сделаю все, что угодно”, - сказал он.


Я остановился и посмотрел на него сверху вниз. За последние шесть минут он постарел на десять лет. Полагаю, потребовалось ужасно много усилий, чтобы пустить в ход столько силы, поделом ему, черт возьми.


“Это будет зависеть от тебя”, - сказал я ему. “Ты сделаешь одно неверное движение, и Тунчуань не выживет. Одно неверное движение. Только одно. Ради Бога, вбей это себе в голову. Я присел перед ним на корточки. “Я убираюсь отсюда сейчас же, или я собираюсь попытаться. У тебя вон там в углу стоит пистолет-пулемет, и еще один стоит за Буддой в конце коридора, где они держали меня в той камере, ты знаешь, где это?”


“Да”.


“Если они тебе понадобятся, используй их”.


“И то, и другое?”


“Что? По одному, конечно”. Дикий смех раздается где-то внутри того, что от него осталось в моей голове; давненько я не слышал шутки. “Мне не нужен ни один из них, вот почему я оставляю их тебе. Я не собираюсь пытаться выбраться отсюда, стреляя, потому что тебя может убить шальная пуля, и ты - одна из сторон сделки, помни. Кроме того, ты никогда не сможешь сделать ничего действительно полезного из пистолета.”


Я выпрямился и попытался собраться с мыслями, все еще немного шатаясь, но уже достаточно хорошо справляясь. “Это твоя работа - оставаться в живых, ты понимаешь? Таков уговор. Они не свяжут тебя с моим побегом отсюда - ты сидел здесь и молился на своем окровавленном коврике всю ночь и никогда не слышал, чтобы что-нибудь случилось с охранником. Насколько им известно, ты по-прежнему отвечаешь за Триаду, и твоя операция продолжается, и у тебя назначено следующее убийство на завтрашний полдень, по крайней мере, так ты мне сказал. Все, что должно произойти, это то, что я собираюсь сбежать, чтобы спасти свою шкуру. Ты тут ни при чем.”


Что еще? Кое-что еще. Хотел бы я не чувствовать себя таким чертовски уставшим, предположим, мне не хватает белка, фасолевый творог - не выход, его можно использовать. Да, “Послушайте, если мы сможем забрать вашего сына из подразделения КГБ, мы будем держать его под охраной, пока вы не выполните свою часть сделки”. Заголовки баннеров гласят, что мы прерываем нашу запланированную программу, чтобы показать вам эту вспышку и так далее, Советы, ответственные за убийства в Пекине. Мировой шок от разоблачения террориста. “Где-то перед рассветом, “ сказал я ему, - мы пошлем десантников, чтобы вытащить вас отсюда, понятно? Я не могу взять тебя с собой, это слишком большой риск. Подожди, пока они придут. Не настраивай против себя Синицина или кого-либо еще. Не высовывайся, но если они попытаются увести тебя по суше, не позволяй им: спрячься где-нибудь или используй против них оружие. Оставайся в живых. Таков уговор, понимаешь?”


“Да”. Он встал лицом ко мне. “Как ты собираешься сбежать?”


“Не твое собачье дело”.


Я оставил его, проверяя двор и используя теневое укрытие, мои босые ноги бесшумно ступали по камням.


28 : Огненный шар


Я стоял в тени джунглей, лунный свет падал на землю сквозь филигранный узор над моей головой. Затем я пошел вперед, остановившись на несколько секунд, чтобы прислушаться.


12:48.


Светящиеся цифры моих часов отбрасывают слабый отблеск на волоски на моем запястье. Через двенадцать минут они сменят охранника у моей камеры и увидят, что Янг ушел.


Я посмотрел вверх, и лунный свет ударил мне в глаза от края большого черного креста. Я снова прислушался, а затем поискал точку опоры, качаясь вверх, держась одной рукой за рукоятку. Теперь крышка топливного бака была в пределах досягаемости, и я отвинтил ее, положив в карман, чтобы она не упала и не наделала шума. Затем я расстегнул куртку, взял подборки и закурил сигарету.


Это были два российских вертолета Ми-2, стоящих бок о бок под одной маскировочной сеткой, с зазором всего в несколько футов между радиусами их несущих винтов; я видел это, когда они привезли меня с гор. Это был самый большой участок ровной местности поблизости от монастыря, но он не был идеальным: из-за парапетных стен не было места, чтобы одну из этих штуковин можно было отодвинуть от другой в экстренной ситуации.


Когда я разложил сигареты и подборки. Я спустился вниз и направился ко второму автомату, подтянувшись и тихо открыв дверцу. К тому времени, когда я сел в кресло пилота, мои часы показывали 12:56. Я оставил их довольно поздно, потому что этот ублюдок Танг решил сразиться со мной за информацию в моей голове. Двенадцать минут сократились до четырех.


Я осмотрел салон. Там было два сиденья спереди и четыре сзади, с поворотной стойкой и ручкой управления, расположенной для пилотирования на правом сиденье, и лицевой панелью, установленной по центру внутри антибликового капота. Общая компоновка была во многом такой же, как та, которую мы использовали для переподготовки; единственные различия заключались в эксплуатационных требованиях к двум турбовалам GTD-350 и трехлопастному ротору.


Пара нитяных перчаток лежала поперек циклической колонки: у пилота были потные руки; навигационная карта лежала на левом сиденье, развернутая и прикрепленная к доске, с изображением Южной Кореи. Дисплей радиоприемника находился в центре, наушники были закреплены за спинками сидений, и я почувствовал искушение включить его, поднять частоту 5051 кГц и сказать Феррису, чтобы он предупредил полицию аэропорта Кимпо и следил, не прибудет ли группа Тун Чуана; но звук моего голоса в тишине мог донести до кого-нибудь из охранников, и если посольство не ответит немедленно или Ферриса на самом деле не будет за пультом, у меня не будет времени передать сигнал, прежде чем они придут за мной.


12:59.


Опаздываем.


Мне показалось, что я слышал голоса; возможно, так оно и было; вероятно, они доносились из операционной, где стояли две рации: двадцать минут назад, когда я ползал на животе под парапетом, я слышал, как там разговаривал Синицин. Я слышал не повышенные голоса.


Лунный свет высвечивал серебристые полумесяцы на хромированных ободках датчиков резервного топливного бака; их следовало бы затемнить. Послышались тихие звуки, когда подвеска шасси слегка сдвинулась под моим весом, и я перестал двигаться, сидел неподвижно и прислушивался к глубокому ударному ритму своего сердцебиения, когда мне пришла в голову мысль, что, возможно, это не сработает; технически я был удовлетворен, но психологический аспект начинал меня беспокоить: я ставил исход всей миссии на одну сигарету, и не потому, что это был лучший способ, а единственно возможный; дело было не в том, что шансы были велики; дело было в том, что ставки были высоки.


Игнорировать.


01:00.


Крайний срок.


Сверьте свои часы, джентльмены, и так далее: возможно, к облегчению Яна, его часы немного отстали.


Раскаленный кончик сигареты уже должен был дотянуться до спичечных головок.


Вспотел. Сижу в поту. Опоздал.


Игнорируйте негативные реакции, сосредоточьтесь и смотрите на карту. Было недостаточно света, чтобы разглядеть какие-либо цифры, но я уже вычислил их на основе данных, которые мы с де Хейвеном получили на базе ВВС США. Аэропорт Кимпо, Сеул, находился в 224 километрах отсюда, а максимальная крейсерская скорость этой штуковины была бы в районе 200 км / ч, и нам потребовался бы час и восемь минут, чтобы добраться туда, что дало бы нам ETA в 02: 11, включая пятиминутную задержку при отрыве этой штуковины от земли, что дало нам запас в семь минут, прежде чем рейс 584 Cathay Pacific получил зеленый сигнал от вышки и начал движение.


Семи минут было недостаточно.


Главное - сохранять контроль и помнить, что все, что нам нужно сделать, это подняться в воздух, а затем поднять посольство и поручить Феррису сделать остальное: он мог бы ввести в бой батальон НАТО, пока сохраняется связь с Лондоном.


Предоставь это Феррису.


Послушай, ты действительно думаешь, что можешь просто закурить сигарету, откинуться на спинку стула и -


Голоса, на этот раз на повышенных тонах, 01:01, они упустили Яна, и теперь они начнут искать его, и им не потребуется много времени, чтобы найти его, а затем они начнут искать меня.


Бегущие ноги и еще больше голосов.


Дай этой чертовой штуке сгореть еще две минуты, а потом бросай ее и убирайся отсюда в горы, и пусть они погасят свет над доской для Jade One в Лондоне, но, Господи Иисусе, я был близок, я был чертовски близок.


Снова голоса, Синицин теперь среди них, где он и так далее, он бы с них шкуру спустил за то, что они позволили мне уйти.


01:02.


Подождите еще минуту. Еще одну, и тогда, если -


Огненный шар.


Маскировочная сетка задрожала, когда вертолет рядом качнулся на шасси от удара взрыва, когда танк поднялся и выбросил пламя в ночь, их яркие знамена подхватили сетку и выпустили ее, когда я толкнул дверь кабины и приготовился прыгать, потому что, если все взлетит на воздух, я выхожу, перестань паниковать, закрой эту дверь и пригнись, пока они тебя не увидели, разве ты раньше не видел взрыва, пригнись.


Снова раздались голоса, заглушающие рев пламени, и я пригнулся за передними сиденьями, потому что пилоты были бы здесь первыми и они могли попытаться сделать только одно.


Ночь теперь была оранжевой, свет пламени заливал кабину, сетка тряслась, когда люди внизу начали кромсать ее ножами, чтобы освободить винт. Кто-то рывком распахнул дверь, ворвался внутрь, сорвал с крючка огнетушитель и бросил его остальным, крича что-то по-корейски. Затем он выскочил в дверной проем, и я увидел блеск лезвия, когда он карабкался на крышу кабины; я слышал топот его ног, когда он работал с сеткой, отрывая ее от винта.


Ночь была полна криков, один из них был пронзительным, когда пламя охватило человека. Черный дым валил из вертолета рядом и окутывал кабину; два или три раза я поднимал голову, но не мог разглядеть ничего, кроме темноты, пронизанной светом пламени; человек на крыше теперь задыхался в густеющей пелене дыма. Огненная пена ударила в плексигласовое окно, и мужчина закричал, совсем близко, слова, которых я не разобрал. В кабину начал проникать дым, и я уткнулся лицом в куртку и замер абсолютно неподвижно. Что-то разбилось: я думаю, мужчина выбил окно, когда падал с крыши; Я почувствовал, как машина накренилась, когда он бросился внутрь и захлопнул дверь, спасаясь от дыма; затем застонали турбины.


Время разогрева для этих штуковин составляло около трех минут, но я не думал, что у нас было так много времени; от топлива по земле растеклось пламя, и оно все еще распространялось; в воздухе стоял приторный запах резины, когда шины начали гореть. Думать было особо не о чем, когда я скорчился лицом вниз в темноте. Это либо сработало бы, либо нет; там был целый комплекс непредсказуемых элементов, и было невозможно соединить их вместе и добиться какой-либо определенности; это было единственное, что я мог сделать, если не считать того, что я подвергал Тун Куофэна риску в перестрелке. Итак, я не двигался, предоставив это карме, и слушал нарастающий стон турбин, а затем внезапный рывок, когда ротор был врублен и начал вращаться.


Он не стал бы ждать, пока все стрелки достигнут зеленых секторов: это не было стандартной процедурой взлета; но ему потребовалось бы около девяноста процентов оборотов винта, а это должно было занять еще шестьдесят секунд или больше, и он ничего не мог с этим поделать, кроме как сидеть, наблюдая, как языки пламени бушуют под колесами. Теперь, когда он сидел справа, я мог поднять голову до плексигласового окна, но не мог разглядеть ничего, кроме фигур, мечущихся в дыму, их тени гротескно отбрасывались на него багрово-оранжевым пламенем. Но длинные лопасти несущего винта набирали скорость, и дым начал подниматься ниже при нисходящей тяге, пока все, что я мог видеть, не стало полосой пламени под нами; они расходились веером, когда тяга подхватывала их, собирала в огненный диск и уносила дым подальше от этого места.


Через щель между сиденьем и стенкой кабины я мог видеть сквозь плексиглас под козырьком, где двое мужчин тащили что-то почерневшее к краю пламени; затем не было ничего, кроме самого пламени, сплющивающегося в гигантское катящееся колесо, когда ротор набирал скорость, и машина накренилась, когда лопнула шина, затем стабилизировалась и начала подниматься, а яркий диск пламени опускался внизу.


“Сеул”, - сказал я ему и сильно ударил костяшками пальцев по центру его позвоночника в районе пятого позвонка, дернув его вперед и запрокинув голову назад. “Аэропорт Кимпо”.


Больше всего его потрясло то, что он был не один, и его покрасневшие от дыма глаза расширились, когда он повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Я снова сжал костяшку пальца и на этот раз вогнал ее в середину его позвоночника, вызвав вспышку боли по центральным нервам.


“Аэропорт Кимпо, Сеул”.


На его лице блестел пот. Отблески пламени угасали, оставляя зеленоватую подсветку передней панели; когда я посмотрел в лобовое стекло, я увидел, что он наблюдает за моим отражением, и медленно покачал головой, имея в виду, что ничего не предпринимай; затем он постучал по указателю уровня топлива и посмотрел на меня, пожав плечами, поэтому я достал карту из планшета, положил ее ему на колени и ткнул пальцем в сторону Сеула, а затем нажал на срединный нерв его левой руки, чтобы предупредить его, потому что указатель уровня топлива был заполнен наполовину, и этого было достаточно для поездки в Кимпо и обратно. он знал это.


Я снял гарнитуру с крючка за креслом штурмана и начал работать с панелью радиосвязи, получая ответ на корейском из посольства, а затем два или три раза терял связь, потому что от несущих винтов было чертовски много помех. К этому времени мы набрали высоту в тысячу футов, и он поставил машину на ровный киль, но я ему не доверял: он был фанатиком и хотел снова посадить эту машину рядом с монастырем, даже если для этого придется сесть на крышу, потому что Синицин и его группа теперь были отрезаны.


5051 кГц снова отвечал, и голос звучал по-английски, поэтому я сказал им "Орел", "Джейд-один" и повторил это, но помехи были ужасающими, и я даже не мог сказать, Феррис отвечал или кто-то другой.


Время было 01: 09, и я проверил индикатор воздушной скорости и, сжав кулак пилота, повернул дроссельную заслонку и сказал ему оставаться на максимальной скорости, используя слова, которых он не понимал, но тон голоса говорил ему, что он должен сделать то, что я хочу. Пол сдвинулся у меня под ногами, когда включилось электричество, и я схватился за спинку сиденья, а затем снова попытался поднять Посольство. Было трудно сказать, получают ли они мой сигнал с какой-либо четкостью, поэтому я оставил набор открытым и продолжал повторять то, что хотел, чтобы они знали.


Орел вызывает Джейд-Один. Заложник Тун Чуан и похитители из КГБ должны сесть на рейс 584 Cathay Pacific из Сеула в Пхеньян ETD 02:18. Вы должны остановить их и взять Тунчуаня живым. Это сверхприоритетно, это сверхприоритетно, мой голос, вероятно, был неразборчив, достигая их в океане помех, в то время как на лицевой панели загорелся красный огонек, и отражение почерневшего от дыма лица пилота бесстрастно наблюдало за мной с ветрового стекла, Орел - Нефритовому-один, вы меня слышите?


Я склонился над картой и прочитал позывной башни Кимпо, переключился на эту длину волны и попытался вызвать их позывным самолета, но все, что я смог уловить, была слякоть, красный огонек начал меня беспокоить, поэтому я посмотрел на него и увидел, что он был не на лицевой панели, а на краю изогнутого ветрового стекла, этот ублюдок все время делал полный круг, и это был пожар там, внизу, в монастыре. -


“Превратите это в кровавый ... “


Он ждал этого, и его сжатый кулак врезался мне на уровне паха и ударил по бедру, когда я вовремя повернулся, потерял равновесие и ударился о металлическую трубу вдоль спинки сидений, и обнаружил, что он поднимается на меня с вытянутыми руками и тянется к горлу. Палуба сильно накренилась, и мы оба накренились вбок, а шлем пилота соскочил со своего крюка и ударил меня по лицу, ослепив с одной стороны, прежде чем я смог восстановить равновесие и заблокировать его, когда он заходил снова, в то время как раздался гром, когда наконечники несущих винтов преодолели звуковой барьер, и вся машина начала содрогаться от вибрации.


Калейдоскоп образов в свете фронтальных ламп - его приземистое тело отчаянно пыталось добраться до меня, когда палуба снова накренилась, накренилась и покатилась вниз, лопасти затрещали, сиденья затряслись на своих стойках, его лицо внезапно вырисовалось, когда он приблизился, зацепил меня руками за куртку и потащил вниз по циклической колонне, и теперь все пошло наперекосяк, когда палуба поднялась и швырнула нас обоих через спинки сидений, а мое плечо врезалось в переборку и отбросило меня в другую сторону, прямо на столб. он, шанс из тысячи, и я использовал руку с мечом и нашел его шею, и сделал это снова, и увидел, как он врезался обратно в плексигласовое окно, сделал это снова, наклонив палубу и придав мне дополнительную силу, пока его там больше не было, но где-то подо мной, когда кабина начала медленно вращаться под несущим винтом, и палуба поднялась, а затем опустилась и продолжала опускаться, пока я пытался найти рычаги управления и не смог справиться с этим из-за угла, пытался ухватиться за что-нибудь, за что угодно, наконец нашел цикличность и поднял ее вверх., убавив на градус дроссельную заслонку и почувствовав внезапную паузу, когда винт стабилизировался, а кабина перестала вращаться, я плюхнулся в кресло и выровнял самолет, переведя колонку в автоматический режим и обернувшись, чтобы посмотреть, что случилось с корейцем.


Он пристально наблюдал за мной, и я отвернулся и устроился в кресле пилота, проверяя компас и медленно поворачивая машину на северо-запад, а затем опустив нос и разогнавшись до максимальной скорости, направив наконечники только по эту сторону барьера. Через минуту по нервам в моем позвоночнике поползли мурашки, я повернулся и закрыл ему веки, а затем снова посмотрел вперед, сосредоточившись на компасе, нащупывая одной рукой наушники и надевая их.


5051 кГц.


Орел вызывает Джейд-Один.


Ничего, кроме помех, когда я переключился на прием.


Время было 01: 17, и мы потеряли восемь минут, поворачивая обратно к монастырю, и я сомневался, теперь я очень сильно сомневаюсь, что смогу доставить эту штуковину в Кимпо вовремя, чтобы сделать что-нибудь физически с Cathay Pacific: теперь мне пришлось бы доверить это Феррису, если бы я мог вызвать его.


Орел вызывает Джейд-Один.


Ничего, кроме помех.


29 : 584


Он вошел в игру в 02:12.


Нефритовый - Один Орлу.


Все еще были небольшие помехи, но огни Сеула теснились за плексигласовым окном под потолком, и расстояние приближалось к нулю.


Я повторил ему еще раз: Cathay Pacific 584.


Слишком поздно, сказал он.


Позвоните в аэропорт и так далее.


Его голос затих и вернулся. Я полагаю, он имел в виду, что было слишком поздно добираться туда самому, из посольства.


У нас было шесть минут. Я пытался думать, что у нас все еще был шанс, но у нас его не было. Сотрудники службы безопасности не стали бы действовать так быстро: они захотели бы знать, какие у него полномочия; любой может позвонить в аэропорт и поднять панику.


Я вывел Ми-2 на траекторию захода на посадку, наблюдая за скоплением огней, движущихся в носовом иллюминаторе.


Орел вызывает Джейд-один. Делай, что можешь.


Затем я проверил карту и переключился на канал управления приближением на частоте 1213 кГц и дал им свой позывной. Они немедленно вернулись.


HK-9192: Вы повернете на юго-запад и будете держаться подальше от поля.


Я сбросил скорость и тридцать секунд летел по-крабьи, чтобы посмотреть, какова ситуация на взлетно-посадочных полосах, подтвердив это и переключившись на управление посадкой.


HK-9192: Вы должны немедленно повернуть и держаться подальше от поля.


Я еще не подтвердил.


Там, внизу, все выглядело необычно. Я мог видеть DC10, движущийся к главной взлетно-посадочной полосе, но по одной из промежуточных траекторий. Контрольные огни службы безопасности мигали в полудюжине мест, когда дорожные транспортные средства ползли от конечной остановки к габаритным огням.


Я попробовал канал трафика и услышал голоса.


... Им приказано сохранять дистанцию. Вспышка статических помех, когда я выровнял винт и остановился на высоте ста футов над дорогой по периметру, затем она снова рассеялась … Повторяю, им приказано сохранять дистанцию. Это ситуация с захватом самолета.


Самолет двигался по взлетно-посадочной полосе и поворачивал направо по ветру, его хвост в зеленую полоску отражал свет, когда одна из машин службы безопасности приблизилась, а затем остановилась у края взлетно-посадочной полосы.


Тихоокеанский регион.


Время было 02:27, и она отставала от графика, но расписание все равно было нарушено. Я просто начал говорить, без позывного.


Это рейс 584 на взлетно-посадочной полосе?


Управление посадкой восстановлено. ДА. Это ситуация с захватом самолета.


Есть ли пассажиры на борту?


Пассажиров нет. Только экипаж и угонщики. Затем наступила пауза, и другой голос произнес: Это служба безопасности. Кто вы? Пожалуйста, назовите свой позывной.


Американский акцент. Он сказал что-то еще, но это было обращено не ко мне: я мог видеть легкий самолет на юге, его стробоскоп пронзал темноту. Подо мной DC10 разворачивался в конце взлетно-посадочной полосы, против ветра. В боковое окно я заметил полосу мигающих огней, когда из города в аэропорт въезжали новые машины службы безопасности.


Я держал Ми-2 в полете на высоте ста футов между дорогой по периметру и несколькими ангарами и наблюдал за большим DC 10, стоящим в конце взлетно-посадочной полосы лицом к ветру.


Итак, Феррис что-то сделал. Я сказал ему о сверхприоритете, и он понял, что я имел в виду именно это, и он, должно быть, сделал единственное, что мог сделать, чтобы натравить службу безопасности аэропорта на группу КГБ, проходившую с заложником: он направился прямо в Военный центр по чрезвычайным ситуациям НАТО с сигналом тревоги, а затем сказал им, чего он хотел.


Но служба безопасности аэропорта опоздала.


Должно быть, это был кто-то из экипажа, которого КГБ взяло в заложники. Капитан. Или весь экипаж, когда они шли к самолету.


Я снова включил радио и услышал голоса.


CP 584 вызывает вышку: есть ли у меня разрешение на взлет?


На заднем плане раздавался воющий шум, перекрывающий часть речи. Где-то завыли сирены. Я удерживал машину ровно, наблюдая за красными вспышками, движущимися мимо главного терминала, когда три машины проехали мимо пожарной части.


CP до вышки: есть ли у меня допуск?


Его голос был напряженным.


Теперь другой голос, доносящийся сквозь вой сирен, с украинским акцентом. Вы будете держать взлетно-посадочную полосу чистой. Мы взлетаем.


"Иисус Христос", - сказал кто-то, затем в телевизоре затрещало.


Я наблюдал, как большой реактивный самолет с хвостом в зеленую полоску начал крениться, когда сработали тормоза.


Вы будете держать взлетно-посадочную полосу чистой. Мы взлетаем.


Я насчитал пять машин скорой помощи, стоящих вдоль края взлетно-посадочной полосы, ни одна из них не трогалась с места. Я поднял голову и посмотрел на башню, но ничего не смог разглядеть за темно-зеленым стеклом. Телефоны там будут перегружены, дорожная служба будет пытаться получить разрешение остановить Cathay Pacific, а служба безопасности аэропорта попытается получить консультацию от столичной полиции.


Я снова посмотрел вниз и увидел, что DC 10 набирает скорость, красные блики от аварийных машин окрашивают его белый фюзеляж.


Мне не нужно говорить вам, сказал Тун Куофэн, что означал бы такой поворот событий: немедленное разрушение американо-китайско-японского блока и массированная советско-китайская угроза Западу. Следующие два действия, которые я предприму от имени Советов, приведут к этому в течение нескольких дней, если вы не сможете предотвратить это.


DC10 катился быстрее.


У них не было исходных данных в башне. Они сочли это не более чем угоном самолета. В противном случае они заблокировали бы взлетно-посадочную полосу, отправили бы туда все машины и остановили самолет.


Ты мог бы предотвратить огромную опасность, сказал мне Тун Куофэн, когда струйка дыма из чаши с благовониями поднималась над лицом Будды, для многих людей.


Над ровным шумом несущего винта над моей головой снова раздался вой сирены, когда еще одна машина проехала через ворота безопасности и замедлила ход по направлению к взлетно-посадочной полосе.


Ты должен найти моего сына, сказал Тун Куофэн.


Аварийная машина остановилась. Они все остановились, все до единого, повсюду. Взлетно-посадочная полоса была пуста, большой реактивный самолет быстро катился к взлету.


Мертвец позади меня упал вперед и ударился о спинку сиденья, когда я переложил ручку управления и перевел машину в быстрое аварийное пикирование со ста футов над крышами ангаров, линией мигающих красных огней и вдоль покрытой резиновыми шрамами полосы взлетно-посадочной полосы, пока длинный белый фюзеляж DC10 не заскользил назад по плексигласовому окну под носом и не исчез за Ми-2, пока я удерживал его в пикировании еще пять секунд, а затем потянул ручку управления назад и совершил аварийную посадку на середине взлетно-посадочной полосы и в ста ярдах за ней. передняя часть реактивного самолета. Кабина содрогнулась, когда нос поднялся, лопасти несущего винта рассекли воздух, и на передней панели замигали три красных огонька, когда я подвергнул машину шквалу нагрузок, на которые она не была рассчитана; затем машина снизилась и покатилась к остановке, я выключил турбонаддув и сидел, наблюдая за огромными очертаниями DC10, когда он начал приближаться, пока не загорелись его сдвоенные посадочные огни, и мне пришлось отдернуть голову от яркого света.


Я сидел и ждал, оказавшись в потоке замороженного света и чувствуя, как паника захлестывает меня, когда рев обратной тяги обрушивается на кабину и отражается там, пока я не начинаю кричать против натиска звука, пойманный в ловушку барабана и слышащий, как мой собственный голос замолкает, когда я продолжаю кричать, какая-то причина возвращается, когда паника истрачивает свою силу, и я просто сидел, наблюдая за потоком ослепительного света, придающим всему остроту, как у ножа.: приборная панель, изогнутый плексиглас, сорванные петли двери и мертвая рука, лежащая поперек другого сиденья, ее кисть болтается, а пальцы направлены в никуда.


У меня не было времени вырваться отсюда и убежать. Я мог побежать не в ту сторону, меня могли стереть с лица земли, как жука. Но я хотел чем-нибудь заняться, пока ждал, и я ничего не мог поделать, кроме как сидеть здесь и предоставить карме: это прекратится или не прекратится; я умру или я не умру.


Гром в ночи и ослепительно белая молния.


Кабина задрожала, ее плексиглас теперь окрашивался в красный цвет аварийных огней, когда начали подъезжать машины.


Шум и ослепление, в то время как разум пытался оставаться спокойным. Затем страх, холод, дрожь и первобытность, когда я посмотрел вверх и увидел огромную фигуру, возвышающуюся на фоне ночного неба, в то время как ее рев сотрясал землю, а затем я действовал автоматически, вырывая штифты из петель и выбивая двери, и низко сгорбившись на передних сиденьях, обхватив голову руками, когда последовал удар, и его сила дернула машину вбок со скрежетом металла о металл, когда шасси реактивного самолета зацепило хвост Ми-2, и основной вес DC10 перешел на меня., поворачиваю к группе подвесок, когда отскакиваю от стены кабины и пробиваю зазубренный плексиглас с другой стороны, цепляясь одной рукой, нащупываю опору и разворачиваюсь, прежде чем край плексигласа оторвался, и я падаю, перекатываясь через обломки, поднимаюсь на ноги и начинаю бежать, когда большой реактивный самолет пропахивает травянистую полосу между взлетно-посадочной полосой и рулежной дорожкой., разбивает тарелку радара, переворачивает пожарную машину, врезается в земляной вал и, медленно вращаясь, врезается огромной хвостовой частью в стальные двери ангара и разваливает заднюю часть фюзеляжа под прямым углом, прежде чем остановиться.


Я бежал быстро. Две машины скорой помощи обогнали меня, и мужчина что-то крикнул, но я не расслышал, что он сказал. Ночь была оглушительной от сирен и ярко-красной, когда огни приблизились к самолету. Я продолжал бежать. Мужчина в полицейской форме цвета хаки попытался остановить меня, когда я приблизился к самолету, но я вырвался и побежал дальше, карабкаясь по искореженным обломкам планера и находя путь внутрь. Впереди послышалась стрельба, и я увидел силуэт члена экипажа, сбивающего с ног другого человека в центральном проходе. Гораздо ближе ко мне был европеец со сломанной шеей, наполовину погребенный среди осколков бутылок и стаканов, которые вылетели через дверцы пищеблоков; затем я увидел китайца, поднимавшегося с пола с окровавленным плечом.


Я поддержал его. “Тун Чуань?” Я спросил его.


Он был в шоке, его молодые глаза смотрели мне в лицо.


“Вы Тун Чуань?”


Он продолжал смотреть, затем медленно кивнул.


“Тунчуань”, - сказал он.


Я начал выводить его из самолета.


Конец