# Расследования будущего

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Титульный лист


Содержание


Введение


THÉOPHILE GAUTIER: FUTURE PARIS


ARSÈNE HOUSSAYE: FUTURE PARIS


ВИКТОР ФУРНЕЛЬ: ПАРИЖ БУДУЩЕГО


АЛЬФРЕД ФРАНКЛИН: РУИНЫ ПАРИЖА В 4875 году


МОРИС СПРОНК: 330 ГОД РЕСПУБЛИКИ


ЖАН ЖЮЛЬЕН: ИССЛЕДОВАНИЕ МИРА БУДУЩЕГО


ПЬЕР-СИМОН БАЛЛАНШ: ВИДЕНИЕ ХЕБАЛА


Примечания


Коллекция французской научной фантастики и фэнтези


Авторские права


Расследования будущего


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в черном пальто


Содержание


Введение 4


Théophile Gautier: Будущий Париж 15


Arsène Houssaye: Будущий Париж 31


Виктор Фурнель: Будущий Париж 37


Альфред Франклин: Руины Парижа в 4875 году 52


Морис Спронк: 330 Год Республики 81


Jean Jullien: Исследование мира будущего 130


Пьер-Симон Балланш: Видение Хебала 277


ФРАНЦУЗСКИЙ СБОРНИК НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ 338


Введение


1В своем проспекте к Роману об Авенире (1834) Феликс Боден утверждал, что ранняя футуристическая фантастика состояла исключительно из утопий или апокалипсисов: проектов гипотетических идеальных обществ, которые использовали будущее как удобную рамку для воображения или вдохновленные религией видения конца света. Он предположил, что было и неизбежно, и желательно, чтобы в конечном итоге развился другой вид футуристической фантастики, в котором будущее было бы описано способом, более похожим на то, как Вальтер Скотт переносил художественную литературу в различные эпохи прошлого, создавая таким образом художественную литературу, которая могла бы казаться принадлежащей будущему, как если бы это была современная художественная литература, написанная в будущем.


Когда Бодин писал этот рецепт, он, вероятно, лишь смутно осознавал сложность задачи, которую предлагал, но он, должно быть, гораздо острее осознавал это к тому времени, когда попытался, как сделал бы любой храбрый человек, применить на практике то, что он проповедовал; основная часть Роман "Авенир" состоит из фрагмента именно такого романа, который в конечном итоге был заброшен, по крайней мере частично из-за того, что он с треском провалился в соответствии с его манифестом, был радикально искажен утопизмом, складывался так, как будто его развязкой должен был стать своего рода апокалипсис, и совершенно неспособен достичь какого-либо следа очевидного повествовательного реализма.


Почти три поколения спустя Анатоль Франс в "Сюр-ла-пьер Бланш" (1905; рус. как "Белый камень") заметил, что, за единственным бросающимся в глаза исключением, авторы футуристической фантастики использовали будущее просто как холст, на котором можно было нарисовать свои надежды и страхи, и что лишь совсем недавно кто-то начал исследовать его возможности с открытым и любознательным умом. Исключением, которое он привел, был Герберт Г. Уэллс — довольно иронично, поскольку Уэллс после короткого исследовательского периода уже перестал этим заниматься и начал концентрироваться на своих надеждах и страхах так же узко, как и все остальные. Франция, однако, была права; к 1905 году авторы художественной литературы смогли исследовать будущие возможности совершенно по-другому, рассматривая их как веерообразный спектр, порожденный текущими событиями в науке и обществе, и делая суждения о желательности вторичными по отношению к вопросам рационального правдоподобия. Художественная литература того рода, которую предвидел Бодин, наконец-то стала осуществимой.


Фактически, к 1905 году писатель мог негласно занять позицию репортера-расследователя, исследующего будущее с точки зрения начинаний, которые люди могли бы предпринять с большим или меньшим успехом, в зависимости от степени, в которой наука и техника могли бы поддержать их проекты. Фактически, именно это и пытался сделать драматург и теоретик драматургии Жан Жюльен в Исследование будущего мира (1909) и здесь переводится как “Исследование мира будущего”, в котором автор выдает себя за репортера, отправленного в Америку, чтобы взять интервью у людей, чьи проекты и открытия закладывают основы будущего развития и трансформации человеческого общества. Если бы Анатоль Франс прочитал рассматриваемую книгу, он, вероятно, отклонил бы ее как относительно незначительный текст, потому что она не очень серьезно относится к своим поискам, предлагая серию саркастических фантазий, которые в конечном итоге всесторонне подрывают ее собственный сомнительный авторитет, но если взглянуть на нее в контексте предыдущих попыток исследовать будущее с позиции, имеющей что-то общее с предложением Бодена, то легко можно увидеть, что она воспроизводит и экстраполирует черты, типичные для многих других книг., если не все из них — в особенности его запутанная риторическая стратегия - более значимы, чем может показаться при случайном взгляде на их пенистую поверхность.


Классический риторический анализ делит стратегии убеждения на три: этос, пафос и логос (которые можно было бы назвать тремя мушкетерами ораторского искусства, если бы Александр Дюма не нарушил очевидную закономерность, назвав Арамиса). Логос относится к логической и фактической сути аргументации, в то время как пафос относится к апелляциям к эмоциям — попыткам “нажать на кнопки” слушателей или читателей, вызывая таким образом негодование, сострадание и т.д. Этос относится к способу, которым ораторы или писатели пытаются утвердить свои собственные полномочия, дающие им право на доверие слушателей или читателей, включая формирование собственной моральной и политической позиции. Любой аргумент неизбежно включает в себя все три компонента, но они значительно различаются по способу их развертывания.


Логос — сердце и душа любого аргумента, хотя рутинное плохое обращение с ним и случайное коварное затуманивание этосом и пафосом - это то, из—за чего риторика приобрела дурную славу в постсократической философии, - вызывает серьезные проблемы при любом исследовании будущего, потому что у нас нет способа узнать, что на самом деле может принести будущее, и мы можем строить наши предположения только на гипотетических аргументах по сути сомнительной природы. Учитывая, что попытки рассчитать будущие возможности, а затем изменить баланс очевидных вероятностей являются основой любого рационального поведения, однако, сложность взвешивания таких возможностей не следует истолковывать как запрет — что является основной причиной, по которой утопии и апокалипсисы кажутся привлекательными в качестве творческих проектов. Однако, если кто-то попытается исследовать расследования будущего, особенно те, которые предпринимаются в духе проспекта Бодена, то самое поразительное в них и, возможно, самое интересное - это не неизбежная сомнительность их результатов. Логотипы, но необычайная искаженность их этоса.


Как, очевидно, знал Жан Жюльен, планируя исследование будущего мира, существовало нечто вроде традиции, завезенной во Францию из Америки, газетных “мистификаций”, в которых вымышленные репортажи представляли серию причудливых выдумок. Самой известной из всех была “лунная мистификация”, совершенная New York Sun в 1835 году, в которой предлагалась серия предполагаемых телескопических открытий, сделанных астрономом Джоном Гершелем о жизни на Луне, которые постепенно становились все более экстравагантными по мере развития серии, в конечном итоге превратившись в царство абсурда. Воспроизведение мистификационных историй о Луне в европейских газетах вызвало сенсацию и породило множество пародий, в том числе четыре пародии Джозефа Мери (например, “Луняне” в "Башне судьбы").2 Наиболее заметным французским примером была серия статей в Le Pays за 1864 год, в которых сообщалось о предполагаемом открытии марсианской мумии, заключенной в метеорит, зарытый в скалах Колорадо, и о материалах научной комиссии, назначенной для ее изучения, которые, как оказалось, были написаны Анри де Парвилем и были переизданы в виде книги в качестве Un Habitant de la planète Mars (1865)3.


Эти два начинания не только помогли установить, что пресса была идеальным средством для продолжения великой традиции ”небылиц", которые всегда были присущи устному дискурсу и использовали очевидный авторитет письменного слова для вставки некоторых из его наиболее возмутительных примеров в Священные Писания и историю, но также продемонстрировали, что поддельный репортаж был полезным средством для спекулятивной беллетристики. Парвиль, в частности, хотел использовать возможность “двойного блефа”, практикуя своего рода обратную психологию. Его сериал был мистификацией в том смысле, что это была ложь, притворяющаяся правдой, но ложь была удобным средством для постановки и изучения серьезных возможных вопросов, касающихся природы Вселенной, распространения в ней жизни и взаимоотношений между Землей и другими мирами. Конечно, есть популярная поговорка, которая гласит, что “есть много правдивых слов, сказанных в шутку”, и это относится не просто к случайным примерам, а к преднамеренной риторической стратегии, с помощью которой серьезные утверждения маскируются под шутки, часто для того, чтобы дать говорящему или слушателю “потенциальную возможность отрицать”, если его обвинят в оскорблении, клевете, нечестности или безумии.


Актуальность этих наблюдений для проекта Бодина "Новая литература будущего" заключается в том, что, как он обнаружил сам, нельзя просто сесть и начать такую традицию с нуля. Хотя сама идея предсказания будущего казалась настолько необычной, что была абсурдной сама по себе, риторика таких вымыслов была проблематичной, а тот факт, что существовала традиция апокалиптических видений, которые видели будущее в терминах фиксированной, предопределенной богом судьбы, был не подспорьем, а помехой. Футуристические утопии, на которые также обращал внимание Боден, были относительно недавним развитием в 1834 году, пионером которого был Луи-Себастьен Мерсье в "Двух тысячах четырехстах кварталах карантина" (1771; издан как "Мемуары две тысячи пятисотого года") всего полвека назад — предыдущие утопические проекты были расположены для повествовательных целей в отдаленных уголках земного шара — но они тоже не помогли, особенно во Франции, независимо от того, широко ли использовалось тривиальное существительное "утопия" для обозначения чего-то по сути невозможного и что. безнадежно наивный.


Простой факт заключался в том, что вначале исследовательская беллетристика о будущем требовала какой-то апологетической стратегии, и наиболее привлекательной из доступных была разновидность двойного блефа, присущая газетным мистификациям, которые громко заявляли о своей несерьезности, чтобы создать пространство для воображения, необходимое для постановки вопросов и изучения идей, которые на самом деле могли быть настолько серьезными, насколько автор стремился их придать. Однако, поскольку газетные мистификации выдавались за современные репортажи, их нельзя было прямо адаптировать к футуристической фантастике. Самой фундаментальной проблемой нарративной стратегии, связанной с построением гипотетического будущего, фактически была проблема доступа к нарративу, который изначально был ограничен визионерским опытом — средством доступа, которое неизбежно несло на себе клеймо неправдоподобия.


Эта проблема доступа не только обусловила стратегию апологетической несерьезности в этос компоненте футуристической фантастики, явно представленной в виде видений, но и тех, кто пытался обойти эту искусственность. Боден, должно быть, написал основную часть "Романа об Авенире" незадолго до даты его публикации, иначе он, несомненно, привлек бы внимание к тому факту, что его друг Шарль Нодье, возможно, частично под его влиянием, опубликовал два футуристических рассказа в Парижское ревю в 1833 году отказалось от любых подобных рамок — “Hurlubleu” и “Leviathan Long” (объединяются в переводе как “Совершенствуемость”)4 — но следствием этого крайне необычного нововведения стало то, что Нодье пришлось еще усерднее стараться доказать, что он пошутил.


Со временем необходимость в этой апологетической стратегии уменьшилась, отчасти потому, что чем больше она практиковалась, тем более привычной и менее причудливой становилась идея повествований, действие которых происходит в будущем. Решающий литературный перелом был достигнут в конце 1880-х, когда Герберт Уэллс, чтобы облегчить свой краткий исследовательский этап, изобрел машину времени для использования “Хронических аргонавтов” (1889; переработано как Машина времени, 1895): облегчающее устройство, которое могло бы перенести точку зрения повествования в будущее “телесно” таким образом, чтобы, по-видимому, избежать присущей визионерскому опыту ненадежности. В относительно немногих последующих повествовательных экскурсах в будущее использовалась явная машина времени, но само устройство стало ненужным почти сразу после своего изобретения, проделав существенную работу по установлению того, что будущее можно рассматривать как пригодное для жизни повествовательное пространство, в котором писатель мог остановиться, не прибегая к предварительной потенциальной защите здравомыслия, эффективно отрицая нелепость, признавая ее. Однако на пути к этому водоразделу и в последующие за ним годы происходил неустойчивый процесс эволюции, проиллюстрированный последовательностью рассказов, воспроизведенных в этой антологии.


“Париж будущего” Теофиля Готье, впервые опубликованный в “Le Pays” в декабре 1851 года и переизданный в 1852 году в “Капризах и зигзагах”, здесь переведенный как “Будущий Париж”, был не первым художественным эссе с таким названием, поскольку друг Готье Джозеф Мери опубликовал его несколькими годами ранее, но книга Мери была гораздо менее интересной, и ее лучше всего рассматривать как предварительную подготовку к двум гораздо более экстравагантным приключениям в футуристической литературе, “Се на вере” и “Лес Руины Парижа” (англ. как "Что мы увидим" и "Руины Парижа" в "Башне судьбы"), обе датируются серединой 1840-х годов. Однако работа Готье была прямым источником вдохновения для книги Арсена Уссе “Париж будущего" (1856; переработана в 1889 году как “En 3789”), которая появилась в сборнике эссе, автором которого Готье также был, и, вероятно, для книги Виктора Фурнеля “Париж будущего” (1865), хотя последний также был вдохновлен реконструкцией города Парижа бароном Османом в последние дни Второй империи. Боковые отделения последовательности началась с Мери-это “лес руины де Пари” в итоге стал плодовитым в свои права, провоцируя “Archaeopolis Альфред Bonnardot-х” (1857; тр. в Nemoville),5 , который в свою очередь спровоцировал Альфред Франклин лес руины де Париж Ан 4875 (1875), переведенное здесь как “на развалинах Парижа 4875”).


Риторические стратегии более ранних частей этой группы рассказов относительно просты, хотя рассказ Готье демонстрирует относительную утонченность, которую можно было бы ожидать от писателя его гениальности, но рассказ Франклина, экстраполирующий и извлекающий выгоду из дополнительных поворотов, привнесенных Мери и Боннардо, заметно более запутан в использовании моральной и политической позиции, занятой различными подписантами писем, отправленных исследователями разрушенного Парижа на их базу в Новой Каледонии. Суть шутки в том, что эти условные рассказчики говорят серьезно, хотя настоящий рассказчик, Франклин, - убежденный сатирик, который ожидает, что его читатели увидят невысказанную правду, скрывающую их ошибки. История намеренно создает значительную “дистанцию позиций” между реальными и вымышленными рассказчиками, и именно осознание читателем ширины и глубины рассматриваемого разрыва придает произведению особую привлекательность. Стратегия в некотором смысле требовательна, требуя от читателя помнить о двух различных повествовательных нитях — о поверхности истории и о ее скрытой сердцевине, — а также делать выводы из намеков разной деликатности, но она, соответственно, полезна, дополняя традиционный двойной блеф юмористического созерцания будущего таким образом, что это становится, по сути, тройным блефом.


Было бы преувеличением сказать, что подобные тройные блефы в конечном итоге стали обычным делом; они оставались скорее исключением, чем правилом, — но книга Мориса Спронка “История Республики”, впервые опубликованная в 1894 году, заслуживает особого внимания как произведение, в котором особенно умно и красноречиво используется такого рода "этическая дистанция", тщательно и соблазнительно варьируя ее ширину и глубину для достижения значительного эффекта. Разница в этом случае делает риторическую стратегию, лежащую в основе рассказа, еще более запутанной, чем у Франклина или Джульена; последний пытается добиться аналогичного эффекта, но немного страдает из-за своей фрагментарности, поэтому не может создать эффект крещендо, который так сильно развивает Спронк. Именно Спронку, а не Франклину или Джульену удается наиболее эффективно манипулировать этосом, превращая его в пафос, создавая поистине замечательное произведение. Герберт Уэллс, вероятно, не читал его, но наверняка слышал отчет о его важнейших аргументах, потому что утопический замысел, изложенный в "Современной утопии" (1905), кажется, специально разработан для противодействия и нейтрализации самой смертоносной из хитрых, но разрушительных критических замечаний Спронка в адрес социалистического утопизма.


Представляя эту последовательность как пример медленного прогресса, достигнутого литературными попытками следовать широким философским линиям проспекта Бодена, не следует забывать, что литературные начинания, которые такие попытки должны были вытеснить, не исчезли и не могли исчезнуть, и не были полностью поглощены этим. Утопизм и апокалиптическая литература сохранились в своих чистых формах, а также стали компонентами более обобщенной футуристической литературы. Я подумал, что при представлении этой “эволюционной последовательности” имеет смысл, по контрасту, проиллюстрировать совершенно иную риторическую стратегию, связанную с одним из этих других литературных направлений, поэтому я добавил в качестве приложения Видение Эбаля (1834; здесь переведено как “Видение Эбаля”) историка-философа и академика Пьера-Симона Балланша, который всю свою жизнь трудился над всеобъемлющим описанием истории человечества как предполагаемого отражения космической истории, воплощающего принцип “палингенезиса".” Он, конечно, так и не закончил его и едва начал, потому что задача была просто слишком масштабной, но он опубликовал это краткое видение этого — предположительно извлеченное из незавершенного третьего тома проекта, La Ville des expiations [Город искупления] — который остается чистым апокалипсисом, несмотря на его заражение научными идеями и попытки автора приспособить католическую догму к философским рамкам, которые не могут логически вместить его.


“Палингенезис”, который в самом общем смысле означает возрождение, — это термин, который со временем приобрел более конкретное значение в контексте французской спекулятивной литературы 19 века, когда понятие “космического палингенеза” — последовательного перевоплощения на разных планетах, разбросанных по вселенной, - популяризировал Камиль Фламмарион, но набожный Балланш был бы гораздо лучше знаком с его использованием теологами для придания достоинства христианскому крещению., и именно с этой отправной точки он разработал свое собственное эксцентричное представление об истории человечества как о серии восстановительных испытаний, навязанных Грехопадением, в которых превратности индивидуальной жизни отражают не только повторяющееся возникновение и крушение цивилизаций и культур, но и всю историю Творения.


Одного взгляда на La Vision d'Hébal достаточно, чтобы проиллюстрировать отличия его риторической стратегии от стратегий других авторов, представленных в антологии, которые еще более очевидны в его этосе, чем в его логотипе, но стоит отметить, что им движет та же осознанная потребность в извинениях, которую Балланш чувствует гораздо острее, чем Готье и др. просто потому, что меньше всего он хочет, чтобы его принимали за джокера. Он страстно желает привнести в свои аргументы всю силу откровения и поэтому должен использовать совсем другие аргументы в поддержку своего использования визионерского метода, и есть определенная ирония в том факте, что риторическое оружие, которое он использует для этого, если смотреть сквозь этос и пафос, логически фатально для его дела. Можно предположить, учитывая избыток его протестов, что он знал это слишком хорошо. Однако нет сомнений, что он увлекся всплеском собственной риторики до такой степени, что стал единственным в истории набожным сторонником апокалипсиса, который почти умудрился забыть, что, когда наступит Судный день, на скамье подсудимых должны быть мы, а не Бог.


Есть определенная несправедливость в сравнении футуристической прозы Балланша с другими включенными сюда произведениями, различие между которыми больше, чем между мелом и сыром, не говоря уже о яблоках и грушах, но, тем не менее, стоит поднять вопрос о том, какое из них наиболее проницательно, не в относительно тривиальном вопросе предвидения будущих изменений в состоянии человека, а в плодотворном и точном анализе этого состояния. Оценка Балланшем наших испытаний смертельно серьезна, в то время как оценки его соперников легкомысленно фарсовы (и, в случае Жюльена, немного рискованны), но в стремлении представить экзистенциальный опыт и рекомендовать соответствующую этическую позицию по отношению к нему Балланш не просто также бежит, но и финиширует последним на дистанции. В этом весь смысл попыток следовать проспекту Бодина, независимо от того, с какими трудностями это связано.


Приведенный ниже перевод книги Теофиля Готье “Париж будущего” взят из версии Google Books третьего издания сборника "Капризы и зигзаги", опубликованного Hachette в 1865 году. Перевод книги Арсена Уссе “Париж будущего” взят из версии антологии Париж и парижанки "О XIX веке" Александра Дюма, Теофиля Готье, Арсена Уссе и др. опубликовано Моризо в 1856 году и в галликанской версии Большого ревю от 25 октября 1889 года. Paris et Saint-Pétersbourg. Перевод книги Виктора Фурнеля “Париж будущего” был взят из версии книги для Google Books "Париж новый и Париж будущий", опубликованной Жаком Лекоффром в 1865 году. Перевод книги Альфреда Франклина "Руины Парижа в 4875 году" был взят из галлийской версии книги, опубликованной Леоном Виллемом в 1875 году. Перевод книги Мориса Спронка "История Республики" был взят из галлийской версии книги, опубликованной Леоном Шайи в 1894 году. Перевод книги Жана Жюльена "Исследование будущего мира" был взят из Версия книги на галлийском языке, опубликованная Библиотекой Шарпантье в 1909 году. Перевод "Видение Эбаля", "Шеф-повар одного клана", "Тайна искупления" был взят из версии книги Жюля Дидо Айне, опубликованной в Google Books в 1834 году.


Брайан Стейблфорд


Théophile Gautier: Future Paris


(1851)


Париж бесконечно зациклен на себе; он с величайшей наивностью считает себя центром, оком и пупом вселенной. Он едва ли признает, что что-либо существует вне его. Оно смутно знает, что на картах есть маленькая точка, которую англичане называют Лондоном, на краю тонкой скрученной нити, которую англичане называют Темзой, но оно не беспокоится об этом и спокойно награждает себя венцом цивилизации. Дайте чистокровному парижанину квадратик пергамента, ручку и краски и скажите ему: “Сделай мне набросок карты мира!” и он сделает это как гражданин Поднебесной; Париж займет почти все доступное пространство, а остальные королевства, утонувшие в полумраке, будут фигурировать лишь в виде памятных знаков, подобно тем неизвестным или неизведанным странам, которые географы обозначают пунктирными линиями.


Это проистекает из одного: Париж, как и подобает добропорядочному буржуа, никогда не выходит из дома, а если и выходит, то вряд ли когда-либо выходит за пределы укреплений. Версаль - это его Тимбукту. На что вы ответите, что если Париж никогда не выходит на улицу, то это потому, что ему совершенно комфортно дома. Возражение показное, хотя и небезосновательное. Париж, опьяненный самим собой, всегда прижимается носом к зеркалу, как близорукий человек, бреющийся с мыслью сделать свой портрет более привлекательным. Сколько публикаций в прозе, стихах, гравюрах и литографиях не выпустил Париж, чтобы ни одна черта его драгоценного облика не была утрачена?


Жаль, что парадокс - зеленый плод, который, созрев со временем, может стать правдой!—вышел из моды; мы разработаем тот, который, хотя и кажется странным на первый взгляд, не менее достоверен. Он заключается в том, что Парижа не существует.


Мы прекрасно знаем, что при поиске можно найти на берегах Сены несколько небольших куч штукатурки, которые, строго говоря, образуют своего рода переулки, совокупность которых при необходимости могла бы составить то, что в Нью-Йорке обычно принято называть городом. Пиганьоль, Сент-Фуа, Дюлор и многие другие составили историю этих претенциозных развалин объемом примерно в кварто,6 но истории ничего не доказывают; только сказки правдивы.


Какие нечистые свечи, какие горбатые, заклеенные, угрюмые, нездоровые, фальшивые дома, покрытые проказой и бородавками, лишенные воздуха, света и солнечного сияния, недостойные того, чтобы в них жили кролики или свиньи! Краали готтентотов, в которые входишь на четвереньках, пещеры троглодитов и хижины лапландцев и гренландцев, наполовину занесенные снегом, пропитанные вечным дымом полусгнившей рыбы, - приятные места по сравнению с ними! Три из четырех улиц - не более чем сточные канавы с черной грязью, как во времена самого откровенного варварства. Ни следа искусства, ни элегантности, ни чувства гармонии; гипсовые коробки, пронизанные квадратными отверстиями, увенчанные устрашающими металлическими трубами — вот что известно как дома девятнадцатого века в городе, который претендует на звание современных Афин, королевы цивилизации! Поистине, возникает искушение пожелать, чтобы какому-нибудь Нерону взбрело в голову изобразить сожжение Трои, подожгв город, который сложен из кирпича, а должен быть сделан из мрамора!


Расскажите мне о Ниневии и Вавилоне! Они заслуживают того, чтобы называться городами; они создают для вас достойный упоминания образ на горизонте. Но в те дни конституционное правление еще не было изобретено; порох, книгопечатание и пар были неизвестны; никто не рассуждал на тему прогресса.


Часто, когда я прогуливаюсь по какой-нибудь мрачной равнине в сумерках, а багровый горизонт загроможден огромными грядами облаков, нагроможденных одна на другую, как блоки огромного воздушного города, превратившегося в руины, мне снятся вавилонские сны, и фантасмагории в стиле Мартина7 проходят перед моими глазами.


Я начинаю с того, что вырубаю гигантские траншеи на склонах далеких холмов для фундаментов зданий; вскоре углы фронтонов вырисовываются в тумане; пирамиды вырезают свои мраморные грани; обелиски вздымаются единой струей, подобно гранитным восклицательным знакам; неизмеримые дворцы возвышаются в виде отступающих террас, похожих на колоссальную лестницу, по которой могли подняться только гиганты доадамитского мира.


Я вижу тянущиеся толстые колонны, прочные, как башни, со спиральными желобками, в которых могли бы спрятаться шестеро человек, фризы, сделанные из участков гор и покрытые чудовищными зодиаками и угрожающими иероглифами; арки мостов, перекинутых через реку, которая по всему городу сверкает, как дамасский меч в наполовину прорезанном проходе; озера соленой воды, в которых прыгают одомашненные левиафаны, сияющие ослепительным светом, и большой золотой круг Озимандии, сверкающий, как колесо, отделенное от колесницы фараона. солнце.


Купающийся у своего основания в жгучем красновато-коричневом тумане, поднимаемом беспокойной деятельностью города, кипящего от работы ради удовольствий, храм Бела8 вторгается в небо, где бросает вызов молнии посредством восьми судорожных усилий, каждое из которых создает огромную башню, более высокую, чем шпиль Страсбурга или пирамида Гизы; облака полосуют его бока, а антаблементы финальной стадии покрыты нитями вечного снега.


Другие храмы также вырисовывают на горизонте свои суровые и величественные формы, чье величие лишь подчеркивает громадность храма Белуса; а на заднем плане, в раскаленной докрасна закатной тьме, угадывается разобранный силуэт Лайлака,9 колосса гордыни, стены которого от Века Древний заставил треснуть, положив руку на его вершину, как на чрезмерно слабый посох. Вечернее пламя просачивается сквозь щели, через которые проходят бегемоты и мастодонты, не задевая своих панцирей, и создает самые причудливые игры света; можно подумать, что пожар пытается поглотить грозные руины, которые гнев Божий не разрушил полностью и вершина которых все еще возвышается над водами нового Потопа.


Тут и там вспыхивает черный хаос зданий; базальтовые сфинксы выставляют задние лапы и вытягивают когти на гранитных пьедесталах, образуя аллею длиной в лигу у дверей какого-нибудь дворца. Над крышами домов, среди крон пальм и баобабов, вздымается хобот бронзового слона, выбрасывающего в воздух струю воды, которую ветер превращает в мелкий жемчуг и серебристый туман. Пандусы поднимаются и опускаются, очерчивая углы по бокам террас; носы кораблей, кончики мачт и антенны выдают присутствие каналов; улицы-лестницы вносят дневной свет в скопление зданий, а вдалеке, в зависимости от опасностей перспективы, появляются опоясывающие стены, образующие проезжую часть в трехстах метрах от земли, по которой шесть или восемь команд по четыре человека могут скакать галопом в ряд.


Это, по крайней мере, имеет некоторое сходство с городом и резко выделяется на фоне неба. Заставьте тени проплывающих облаков парить над ним, чтобы сцена была законченной, подобно огромным черным орлам; поразите неожиданным блеском муравьиный образ множества людей, которые толпятся на площадях, перекрестках и внешних дверных проемах; заставь караваны разворачиваться на песчаных равнинах, подобно кольцам бесконечных змей, нагруженных сокровищами всех миров, и возведи на трон в центре грандиозного города царя, могущественного, как Бог, внушающего страх, как Бог, и невидимого, как Бог, по имени Тиглат-Пиласар, Меродах-Баладан или Валтасар,10 который своими чудовищами заставит Вечного написать на его стенах!


Подобный город уходит под землю так же глубоко, как поднимается в воздух; его корни уходят в поисках ядра мира и останавливаются только тогда, когда достигают поверхности внутренних озер или топки центрального огня. Под живым городом простирается мертвый город, черный город неподвижных обитателей. Широкие вентиляционные шахты, зияющие, как пасти Ада, ведут в район склепов и шприцев.11 Похоронных племен трудятся в блевотных городах, племена могильщиков, рабов смерти; те, кто плавит натрум и битум в котлах; те, кто ткут похоронные бинты; гробовщики, художники, позолотчики и скульпторы гробниц — все те, чьи работы никогда не увидят дневного света, и кто выводит надписи при желтом свете лампы, в которой не хватает воздуха, которые сразу же скрываются в тени и могут быть прочитаны только незрячими глазами.


Это сумеречное население, которое не имеет никакой связи с верхним городом, за исключением трупов, которые оно получает, могло бы заполнить город больше Рима; они рождаются, вступают в брак и умирают в этой безвестности. Там есть побежденные народы, вынужденные вернуться на землю и уступить свое место под солнцем народу-победителю; некрополь, на пороге которого они обитают, является творением исчезнувших рас, и его необъятность пугает даже самых смелых вавилонских архитекторов.


Здесь есть бесконечные коридоры, все украшенные панелями с иероглифами и космогоническими барельефами, ведущие к ямам, черным, как бездна, и таким же глубоким, в которые спускаешься с помощью бронзовых кошек. Здесь есть камеры, выдолбленные в живой скале, центр которых занимают огромные саркофаги из базальта и порфира, и никто не в состоянии понять, как они были доставлены сюда; комнаты, в глубине которых факелы не могут осветить глубины, где царствуют целые циклы поколений, со своими принцами, своими магами, своими поэтами, своими солдатами, своими лошадьми и боевыми слонами, спинами к колоннам, поддерживающим невидимые потолки, настолько они высоки.


Чем дальше спускаешься, тем больше мумий приобретают гигантские размеры и странные физиономии. Под светло-коричневым оттенком бальзама нарисованы неизвестные профили с чертами, словно высеченными ударами топора в каменных блоках; лица, напоминающие морды первобытных животных; лбы, морщины на которых кажутся полосами молний или руслом бурных потоков; непобедимые конечности, на которые не осмеливается напасть порча, и мышцы которых переплетены, как балки эшафота. Там можно увидеть спутников Нимрода, первобытных охотников, которые натягивали луки, сделанные из челюстных костей китов, и сражались врукопашную с мастодонтами, палеотерием, динотерием и всеми теми колоссальными и чудовищными тварями, порожденными землей, опьяненной силой и молодостью, которые, останься они в живых, в конечном итоге пожрали бы весь мир.


Современники Хроноса и Ксиштутроса12 покоятся в низших кругах, в которые никто никогда не спускается, потому что требуются легкие более мощные, чем у нынешних поколений, чтобы переносить воздух, пропитанный горькими ароматами гробницы. Тайны, окутывающие эти таинственные гробницы, утеряны или известны только старикам подземного народа, настолько отягощенным годами, что никто больше не понимает их архаичный язык. Под ними покоятся цари, жившие до Адама, но после их смерти земная кора настолько утолщилась, что они залегают на неисчислимой глубине, и создается впечатление, что они стали костями мира.


Разве это не некрополь, превосходящий Пер-Лашез, кладбище Монмартр и т.д. и т.п.? — где мы не можем оставить наших мертвецов мирно спать более семи лет, где фраза “вечная концессия” является настоящей насмешкой и означает не более чем "всегда" влюбленных;13 где могилы - настоящие игрушки, лишенные печали, достоинства и величия, и которые дают основание полагать, что там похоронена популяция карликов, настолько скудны их размеры и так скупо отведено им место. Но у нас не больше понимания смерти, чем жизни, и под предлогом прогресса мы скоро вернемся на четыре или пять тысяч лет назад. Отпечаток стопы Адама, который до сих пор можно увидеть на скале острова Серендип, имеет длину в девять ладоней! С тех пор мы несколько деградировали.


Однако, каким бы огромным ни был древний мир, и не имеет значения, на какую глубину мы опустили то, что называем цивилизацией, найдутся средства — и будущее, несомненно, воспользуется ими — построить более крупный город, более красивый и более экзотический, чем Вавилон, Ниневия и Персеполь: в действительности превзойти самые безумные дерзания и самые экстравагантные бредни Пиранези и Мартина; и, если вы позволите, мы попытаемся обрисовать его для вас.


Для начала позвольте нам провести паровым катком по современному Парижу, который сокрушит его дома и памятники и превратит его в совершенно однородное плато; затем мы расширим Сену, углубим ее русло и подведем Океан к нашему порогу. Любой город, который не может искупать ноги в море, недостоин этого названия. Корабли, пропитанные ароматами Индии и Явы, придут, подобно усталым лошадям, которые беспечно прислонят свои шеи к шеям своих товарищей по упряжи, чтобы поддержать свои бушприты и скульптурные носы на гранитных набережных будущего Парижа. С нынешнего места расположения Пон-Рояля можно будет увидеть множество мачт, такелажа и поперечных балок, более сложных, чем девственный лес в Америке; можно будет увидеть целые флотилии, прибывающие и отбывающие с распущенными парусами или буксируемые пароходами: все движение самого активного морского порта.


На месте Пантеона будет только одна церковь. Она будет посвящена Божеству. Эта уникальная церковь будет иметь неизмеримые размеры; вся латинская гора, покрытая ступенями, будет служить лестницей. Его башни и купола оставят такой глубокий след на границе неба, что звезды расцветут, как золотые цветы аканта, на капителях верхнего этажа. Нотр-Дам сможет проходить по всему гигантскому крыльцу, не пригибая головы.


В этом гибридном храме будут сосредоточены все архитектуры прошлого, настоящего и будущего: здесь в самых изысканных формах можно найти гранитное головокружение Эллоры и Карнака, отчаянные устремления оживов Севильского собора; готический шпиль, византийский купол и восточный минарет составят гармоничные аккорды в этой симфонии камня, воспетой Богу целым народом. Мифы о Книге Бытия, аллегории грехопадения и искупления, воздаяния за добро и наказания за грехи, символы небесных сил, выполненные мозаикой, покроют стены в теплых и насыщенных тонах. Золото будет сверкать на внутренних стенах в изобилии, достойном инков; множество статуй оживит фризы, ниши, промежутки между колоннами и завитки дверных проемов.


Вместо колоколов, бронзовые колпаки которых издают только мрачную и монотонную псалмопевческую мелодию, будут установлены башни огромных органов с трубами длиной с колонну на Вандомской площади, мехи которых будут приводиться в действие паровыми машинами мощностью в восемьсот лошадиных сил. Религиозная музыка, специально сочиненная, будет звучать в разное время суток, и вихри гармонии пронесутся над городом, доминируя над всеми слухами и напоминая рассеянной толпе об идее Бога. Внутри храма своды, расположенные в соответствии с законами акустики, придадут чудесную звучность священным песнопениям; проповедник с высоты своей гигантской кафедры, которому помогает телефон, будет испускать божественное дыхание, словно один из тех великих ангелов с клиросами, которых художники изображают на Страшных судах, словно с края облака.


Хотя готические соборы прекрасны, допустимо полагать, что здание, объединяющее в себе триста церквей Парижа в одной, придаст взору силуэт еще более смелый и удивительный. Единство Бога будет более отчетливо проявляться в единстве храма, а его всемогущество - в грозной массе ансамбля. Вы можете возразить по поводу расстояния, на котором многие из верующих окажутся вдали от дома Господня, но будущие средства передвижения будут усовершенствованы до такой степени, что то, что сегодня кажется нам большим расстоянием, будет преодолеваться со скоростью, едва заметной для мысли!


Теперь, когда Бог удобно устроился, давайте займемся избранным лидером нации. Мы установим на холме Монмартр, который будет разрушен под огромным давлением и который, сложенный специально для этой цели, будет превосходно служить заполняющим материалом для террас и поддерживающих конструкций. Теплицы, оранжереи, конюшни и другие хозяйственные постройки займут первую ступеньку этой пирамиды сооружений, нижний слой которой начнется на месте нынешнего расположения церкви Нотр-Дам-де-Лоретт. Террасы, соединенные друг с другом пологими склонами, будут поддерживать дворцы и колоннады, из центра которых вырастут другие дворцы, менее обширные, пока вы не достигнете вершины здания, таинственного и великолепного святилища башни вождя, уникального зала, облицованного листами золота, усыпанными драгоценными камнями и украшенного — еще дороже — прекраснейшими картинами великих мастеров.


На четырех сторонах этой башни в направлении четырех сторон света откроется столько же балконов, с которых народ увидит вождя, облаченного в золото, бриллианты и карбункулы, в волне бархата и луче света. Этот лидер, выбранный нацией, будет самым красивым, самым умным и сильным мужчиной в королевстве; так что, будучи выше всех остальных во всех отношениях, ему будут страстно повиноваться. Те, кого поразил его гений, будут покорены его красотой; его рост не может быть меньше восьми футов. Этот титанический рост он соединит с формой, достойной Антиноя, Мелеагра и самых тонких концепций греческого искусства. Рациональное питание и исключительная гигиена поддержат его в восхитительно молодом и здоровом состоянии и таком душевном равновесии, что его решения не могут быть иными, чем беспристрастными и рассудительными. Его слова будут собраны и выгравированы на мраморе, как оракулы, а по ночам писцы будут бодрствовать у его постели, чтобы высматривать слова, которые ускользнут от него во сне; ибо крайне важно, чтобы ни одна из мыслей лидера не пропала даром, каждая из них принесет пользу народу и человечеству.


Когда вождь спустится в город, это будет великолепное зрелище - увидеть, как ряды процессии растягиваются от вершины дворца до основания. Восторженное население будет наблюдать за реализацией своих мечтаний о великолепии с крыш и балконов; лидеры должны показать людям, которыми они управляют, под страхом недовольства зрелище пластичных форм власти. В глубине души каждого человека, каким бы бедным или скромным он ни был, таится тайное стремление к очарованию богатством. Любовь к золоту, пурпуру и мрамору в большей или меньшей степени мучает все души. Следовательно, священный долг могущественных и богатых - подавать людям милостыню, которая никоим образом не обедняет: милостыню видения их роскоши.


Тысяча тимпанистов верхом на пятистах слонах — слоны к тому времени будут идеально приспособлены к французскому климату — откроют шествие, подчеркивая ритм симфоний духовых инструментов, гораздо более мощных, чем горн и саксофон, исполняемых четырьмя тысячами чернокожих мужчин, одетых в алые плащи в золотую или синюю полоску с серебром. Далее пойдут ряды магистратов, священников, ученых, поэтов и художников, одетых в строгие или блестящие костюмы. Затем вождь в сверкающей колеснице, запряженной домашними львами и тиграми, лошадьми особых пород, не похожих ни на одну из наших, или каким-нибудь животным нового изобретения из меди, стали или какого-нибудь другого вещества; ибо тогда минералы будут подняты до уровня жизни усилиями науки. Будут созданы машины, которые будут воспроизводить сами себя.


После этого последует команда лидера: виночерпии, панталоны, камергеры, конюхи и т.д. Если кто-то удивляется, не увидев военных в процессии, то это потому, что их уже давно не будет. Война будет подавлена вместе с остатками древнего варварства; будут найдены машины разрушения такой мощности, что сопротивление будет невозможно ни с одной из сторон. Должна существовать определенная корреляция между наступательным оружием и человеческим телом: некое равновесие, за пределами которого мужество больше не существует. Ахиллес и сам Марс обратились бы в бегство перед усовершенствованной пушкой, выпускающей шестьдесят ядер в минуту, каждое весом в двести-триста фунтов.


Город будет обладать архитектурным великолепием, о котором невозможно составить никакого представления: не впадая в скуку от тупого однообразия, улицы, спроектированные в соответствии с рациональным планом, будут представлять собой физиономию и ансамбль; одна улица будет выдержана в византийском стиле, другая - в готическом, третья - в мавританском, еще одна - в стиле Возрождения. Греческая и римская архитектура также представит свои образцы. Эти диковинки помогут изменить характер кварталов, построенных в целом в новом стиле, который мы пока не можем спроектировать, но который, по всей вероятности, будет сродни тому, что испанцы называют платереско.14


Архитекторы того времени, вместо того чтобы пытаться скрыть детали своих конструкций, придадут им большую рельефность и акцентированность; они будут черпать орнаментальные мотивы, полные характера и новизны, из четко очерченных крыш, окон, дверей и балок. Фасады больше не будут плоскими, как сегодня; на карнизах, балконах и основной части здания будут допускаться рельефы, запрещенные сейчас введенной в заблуждение администрацией.


Большие плиты из белого мрамора или лавы, покрытые эмалью различных цветов таким образом, чтобы образовывать мозаику, которая заменит нашу ужасную современную брусчатку. Потоки кристально чистой воды будут стекать по желобам с обеих сторон; что касается бытовых отходов, то они будут стекать в две параллельные канализационные трубы, проложенные под домами, которые постоянно уносятся сильными потоками.


Двойные железнодорожные линии будут проходить посередине дороги, поскольку тачанки, телеги, подводы, фиакры, экипажи и все подобные варварские виды транспорта будут подавлены силой обстоятельств. Огромные и многочисленные площади, полные деревьев, цветов и фонтанов, будут поглощать пары, очищая воздух и отгоняя углекислый газ; на каждом шагу дети, женщины, старики и мечтатели будут находить там места для отдыха и прогулок, и малейшие творения природы займут свое место среди построек человеческого гения и станут напоминанием о том, что Бог есть — то, о чем легко забыть в городах современности.


Летом брезентовые навесы, расшитые яркими красками и сбрызнутые ароматизированной водой, будут укрывать прохожих от солнца; а зимой огромные стеклянные панели, установленные между карнизами, защитят их от превратностей сезона. Улицы, которые слишком широки, чтобы их можно было освещать таким образом, будут иметь аркады, которые можно закрыть стеклянными перегородками.


В каждом доме будет наружный выход к системе отопления, чтобы люди могли наслаждаться самой низкой температурой в закрытых коридорах, а также можно было избежать простудных заболеваний и пневмоний. В роскошных кварталах эти коридоры или галереи — называйте как хотите - будут украшены гобеленами, апельсиновыми деревьями, магнолиями, лаврами, камелиями и другими цветущими кустарниками. Такое решение приведет к значительным изменениям в костюмах; яркие и бледные цвета, а также золотые и серебряные вышивки, которые удерживают грязь и дождь, не заставят себя долго ждать, чтобы появиться снова. Наши потомки наконец снимут траур, который долгое время носила вся Европа.


Театров будет всего четыре — один для песни и лирической декламации; один для танцев и живописных зрелищ; один для драмы и трагедии; и один для комедии, пантомимы и волнующих фарсов, — но небывалой красоты и великолепия, достойных народа, который утверждает, что он самый умный в мире, но который в настоящее время находит свое удовольствие в чумных лачугах, куда он не отправил бы своих осужденных. Все они будут большими, просторными и удобными; ложи будут предлагать комфорт самых изысканных апартаментов; в ванных комнатах можно будет принимать душистые ванны, наблюдая за представлением через золотые решетки; там можно будет есть, наносить визиты и принимать гостей в гостиных форестажа, и наслаждаться теми сложными удовольствиями, которые так незнакомы нам, бедным цивилизованным людям, которые могут продолжать только на огромных сеансах.


Сцена будет освещаться сверху, а не снизу, как это глупо придумано сегодня; это улучшение позволит достичь оптических эффектов полной достоверности и изменит систему декораций, в которой столько таланта растрачивается впустую. Оборудование будет настолько простым и совершенным, что один инженер, сидящий за небольшой клавиатурой, сможет переключать кинотеатр сверху вниз нажатием медной кнопки или щелчком выключателя. Коллектив будет неисчислимым; в нем будет сотня солистов, худшие из которых будут так же хороши, как Рубини,15 столько же ведущих танцоров и так далее. Хор, при необходимости, смог бы сформировать армию.


Фондовые биржи, торговые палаты, залы для бесед, портики для философской болтовни во время прогулок и Елисейские поля для маленьких детей - все это будет оборудовано с пониманием гигиены и благополучия, о которых мы понятия не имеем и которые только поэты могли увидеть внутренним взором, которым они заглядывают в будущее.


Благодаря исследованиям в области управления климатом температура в Париже будет почти такой же, как в Неаполе. Большая зона лесов будет окружать город подобно зеленому поясу, чтобы блокировать ветры и сдерживать туманы, которые их листва будет поглощать, возвращая их на землю, превращая в источники и ручьи. Когда погода угрожает стать дождливой, взрывы чудовищных артиллерийских орудий из-за волнения, вызванного в атмосфере, разрушат и рассеют облачные гряды; если этого будет недостаточно, воздухоплаватели поднимутся в область облаков на металлических воздушных шарах и, втягивая пары в турбулентный след от них, отбуксируют их в сельскую местность, нуждающуюся в воде. Небо будет подметаться каждое утро, как сейчас подметают улицы Парижа.


Ночи больше не будет; над каждой площадью будут возвышаться маяки, минареты мавританской архитектуры, вершины которых будут излучать электрический свет, настолько яркий, что газовый фонарь будет казаться черным силуэтом на фоне его пламени. Эти маяки будут излучать над городом бело-голубой свет, в десять раз более яркий, чем самый яркий восточный лунный свет. Благодаря этому можно будет прочитать самый микроскопический шрифт на расстоянии пяти-шести лиг в сельской местности. Единственный способ, которым люди смогут распознавать ночь, - это то, что тогда они смогут видеть более отчетливо, чем днем. Газовое освещение, сегодня столь вредное, будет источать самые восхитительные духи и сладчайшие ароматы.


Люди того времени будут спать очень мало; у них не будет необходимости забывать о жизни в той прерывистой смерти, которую мы называем сном; их существование будет настолько хорошо организовано, что они никогда не будут испытывать усталости, сопротивление материи будет побеждено, а питание избавлено от всей его грубости.


Если бы мы захотели, мы могли бы развить нашу гипотезу гораздо дальше и описать нравы будущего Парижа с таким количеством подробностей, какое смог бы предоставить романист интимной школы месье Бальзака, но этого достаточно, чтобы доказать парижанам, которые льстят себе, что у них есть капитал, насколько глубоко их заблуждение. Им потребуется еще тысяча лет, чтобы просто сравняться с Лондоном, и Бог свидетель, что мы не англоманы!


Arsène Houssaye: Future Paris


(1856)


Однажды вечером я был одним из десяти скептиков, собравшихся в кафе "Де Пари" у одного из нас, искателя чудес — современного Казотта Сведенборга, — который хотел рассказать нам об одном из своих апокалипсисов.


“Знаете ли вы, ” сказал он нам, “ чем закончатся преобразования Парижа? Послушайте меня. Я провел ночь на площади Согласия в обществе красноречивой сивиллы, луны. Она много рассказывала мне о будущем, незаметно освещая своим белым светом завершенный Лувр, улицу Риволи, которая приближалась к завершению, и Елисейские поля, строительство которых только начиналось. Вы не поверите, потому что у вас есть слабость быть сильными умами. Я прочитал на Обелиске номер газеты, напечатанный на индийском шелке, textilis aër; это был Журнал Всемирной империи за первое мая 3855 года.”


Скептики начали смеяться, но безумец продолжил твердым тоном: “Господа, я собираюсь пересказать вам парижские новости так же, как я их читал”.


И, словно читая чрезвычайно универсальный Moniteur, он прочел:


“Момент настал! Испытание, которому подвергались жители всех планет, победоносно закончилось. Париж был вчера и останется на шесть лет постоялым двором для всех живущих, центральным ядром всех искусств. На седьмой день нашего Зарождения мы имеем право сделать паузу в противостоянии с памятником шести дней и рассудить, что он хорош. Высадившись здесь, гости, прилетающие к нам с Сатурна и Марса, забудут горизонты своих материнских планет. Отныне Париж - столица Творения!


“О, если бы месье Араго, первооткрыватель двухтысячелетней давности, был свидетелем вчерашних торжеств, он был бы в опасности впасть в бред. Он бы пролил свою кровь на землю, чтобы убедить себя, что он жив! Море гонит свои замкнутые и устаревшие волны в их самом стремительном течении через мосты с неизмеримыми пролетами: море, которому грустно, что оно не лижет своими тысячами зеленых языков дворцы повелителей материи; море, чьи первые волны укачивали геркулесовых душителей чудовищ. Город раскинулся на тридцать лиг вокруг; Кварталы Версаля и Фонтенбло затерялись среди множества других, распространяя по менее мирным округам освежающий аромат своих двадцативековых деревьев.


“В нескольких километрах от улицы Риволи, в Севре, который после войны 2850 года стал постоянным рынком сбыта для китайцев, наших граждан, выставлены пагоды со звенящими колокольчиками, посреди которых реконструировано древнее производство porcelaine à la reine все еще существует.16


“Где ты, некогда прославленная тень Фонтенэ и Сен-Мора, Виль-д'Авре и Бельвю? Теперь именно в предместьях бурлит шумная промышленность; именно на заводах основатели закаляют свои подводные рельсы, а тонкие стальные сети являются крыльями, на которых экскурсанты отваживаются исследовать все течения атмосферы?


“Где вы, Елисейские поля, любимая тема романистов 1855 года? Городские виллы, цирки, святилища Полишинеля, где вы?" В этом переулке, вымощенном вогнутым железом, покрытом хрустальными крышами, жужжат финансовые пчелы и шершни! Капиталисты Большой Медведицы спорят со спекулянтами Меркурия. В этот самый день выпускаются акции на обломках Венеры, наполовину сожженных ее собственным пламенем! Какой конфликт Интересов,17 какой шум миллиардов!


“Где же тогда находился так называемый Дворец Мазарини, Институт, ныне находящийся в руинах, в котором одна из наших модных парикмахерских открыла магазин под вывеской "Объединенный мир"? Наш институт занимает все пространство, простирающееся от Марсова поля, этого великолепного ресторана для наших школьников, до Ботанического сада, простирающегося до самого Со. На священном пути наших академий греческие портики ведут к школам, построенным по образцам Гейдельберга, Флоренции, Бенареса и Пекина! Каскад пробился из-под земли на том самом месте, где предпринимались попытки поднять тяжелый купол Пантеона, и воды каскада несут влюбленных студентов по благоухающим площадям, где грязь предместья Сен-Марсо когда-то душила старьевщиков и пугала философов.


“Когда император возвращается в столицу после нескольких недель отпуска в Австралии, мчась галопом в своей пятидесятисильной карете от городских ворот к своему Лувру, он останавливается под двумя тысячами триумфальных арок; он проезжает мимо пятидесяти колоссов, построенных по его образу и подобию; корабли с восемнадцатью палубами обстреливают из всей своей артиллерии все берега нашего океана; миражи электричества затмевают солнце в полдень, и это идолопоклонство подданных перед своим сувереном приводит в ужас последних приверженцев, которые помнят, что их идолы никогда не удостаивались такого почитания.


“И теперь, когда небо заливает своим вечным сиянием город, в котором завершается великая работа, теперь, когда люди, примиренные с Богом благодаря бесконечным усилиям своего труда, могут отдыхать рядом с бороздами, которые принесли все свои плоды, и непрестанно повторять торжествующую песнь восторга; теперь, когда в этих стенах из мрамора и золота все ощутимые бедствия — болезни, нищета и даже смерть — были побеждены неутомимыми борцами; теперь, когда люди едва помнят мифологические эпохи. в котором мир жил в ненависти; теперь, когда душевный разлад укрощен, как волны океана; теперь, когда женщины, хозяйки своей судьбы, забыли ложь, которая когда-то сделала их рабынями, и с непоколебимой искренностью следуют непреложному закону любви, не знающей штормов; теперь, когда энергия живых вынудила мертвых часто посещать вечную родину разума и выдавать свои секреты, слишком долго похороненные; теперь, когда для Парижа, столицы вселенной, все - безмятежность, свет и радость, кто осмелится сказать “Нет!” прогрессу? Кто не будет оплакивать наших предков в девятнадцатом веке, столь прискорбно обделенных, столь отчужденных от всех преимуществ, которыми мы, парижане 4000 года, пользуемся по праву завоевания?


“Кто осмелится усомниться, когда, подобно Pistheterne18 поэта древнейших времен, человечество поддержало прекрасного гения суверенитета перед обездоленным Юпитером? Кто? Возможно, несколько рифмоплетов ископаемых элегий, которые больше не находят места в этом городе, чья вульгарная речь - гимн, для их песен без эха. Кто? Несколько влюбленных старичков, которые, равнодушные к великолепному расширению освобожденных сердец, слепые к умножению солнц, сожалеют о плевритах под балконами, опьянении предположительно сладкими слезами и редких радостях неясного самопожертвования. Но это преобразившиеся парижские шуты! Вчерашним экспонентам нечего обсуждать с его призраками.”


Пророк закончил. Мы ушли молчаливые и измученные, но через несколько минут наименее доверчивый из группы заплакал:


“Господа, я требую обратиться к "Moniteur” за шеститысячный год!"


И мы снова начали смеяться.


Примечание:


Основная часть предполагаемой цитаты из газеты the future была перепечатана Уссе в его Большом ревю. Париж и Сен-Петер-Бург в 1889 году, в связи со столетием Революции. Текст первых нескольких абзацев идентичен, за исключением того, что дата 1855 года изменена на 1889 год, но после абзаца, заканчивающегося словом “дань уважения”, были вставлены два новых абзаца. Они гласят::


“На могиле поэта по имени Виктор Гюго, чуть менее известного, чем Гомер, его предок, был сооружен алтарь для нынешних и будущих поэтов, но есть сомнения в том, что поэт когда-либо существовал, точно так же, как сомневаются в существовании Гомера. Было найдено несколько страниц из "Истории веков", замечательных страниц, избежавших ярости войн и революций. Критики спорят, считать ли это Гюго, который написал в поэтических отнести кому-то по имени Ламартин и Нюи отнести кому-то по имени Мюссе.


“Что подтверждает предположение о существовании Гюго, так это то, что недалеко от его могилы можно найти несколько разрушенных памятников династии Карно”.19


В последующем тексте слово “золото” заменено на “порфир”, а последние два абзаца (которые сохранены, хотя рамки повествования не были введены) изменены следующим образом:


“Господа, я требую обратиться к "Moniteur" за шеститысячный год, чтобы узнать, продолжит ли мир свое движение к точке головокружения ’.


“Один скептик, который до сих пор ничего не сказал, попросил разрешения указать, что, в конце концов, любовь, это прекрасное изобретение древних для современников; поэзия, это высшее связующее звено между конечным и бесконечным; небо, усеянное звездами, которые до появления науки казались нашим изумленным глазам более прекрасными; и искусство, которое открывает богов среди людей — все эти чары исчезнувших миров — не устарели благодаря тому, что с гордостью называется прогрессом ”.


Виктор Фурнель: Париж будущего


(1865)


“Мне нужно только начать”.


(Слова приписываются М. Осману).20


“Что еще предстоит сделать, так это, по крайней мере,


столь же значимые, как и то, что было


выполнено.”


(Речь префекта Сены


муниципальной комиссии,


29 ноября 1864 года.)


В то время у меня было видение.


Мне казалось, что я долгое время крепко спал, но внезапно я проснулся, когда пробил первый час 1965 года — и ангел, посланный Богом для защиты Парижа, поднял меня за волосы и перенес на вершину монумента, откуда он показал мне великий город, раскинувшийся у моих ног.


Вот что я увидел.


Я увидел чудо, которое вызвало бы восхищение Баррема и заставило Монжа и Лежандра упасть в экстазе.21


Пока я спал, Париж последовательно прорывал свои новые границы и разливался во всех направлениях по своим окрестностям, поглощая их в свое лоно. Теперь он простирался более чем на сто километров в окружности и сам по себе занимал весь департамент Сена. Версаль был его королевской резиденцией; Понтуаз гордился тем, что является одним из его пригородов. Каждый день жители Мо взбирались на башни своего собора, чтобы посмотреть, добралась ли наконец до них парижская волна. Шаг за шагом остатки его бульваров, отходящих от равнины Монсо, заканчивались на опушке леса Шантийи, аккуратно превращенного в английский парк. Севастопольский бульвар, как разведчик, направил свою верхушку к воротам Санлиса, и островки грандиозных домов, разбросанные тут и там по голой и засушливой равнине в беспорядке, мудро регулируемом инженерными компасами, подобно шестам и путеводным камням геодезистов, помогали Парижу быстро двигаться по дороге в Фонтенбло.


Давно прошли те времена, когда робкая и отсталая дерзость хотела сделать Триумфальную арку центром города, в котором она первоначально была передовым стражем; захваченный приливом, который, как они думали, служил маяком и точкой сбора, памятник Чалгрина был уже не чем иным, как обломком корабля, все еще плавающим в самой отдаленной части раздутой столицы, и эти входные ворота, которые хотели изменить свою роль, теперь наказанные за свои амбиции, напоминали выходную дверь в Старый Париж. Город проделал половину своего пути к океану, и Океан двинулся ему навстречу до такой степени, что старая легенда о Парижском морском порту наконец стала реальностью. Чудовищный рак, все еще распространяясь, пожирал всю окружающую его живую плоть, и от одной аннексии к другой вся Франция становилась его пригородом.


Преобразившись и приукрасив себя, великий город закончил тем, что облачился в новую кожу с головы до ног. От мрачного прошлого, которое все еще позорило свое великолепие в 1865 году, больше не осталось и следа. Столетие кропотливой работы под руководством полудюжины префектов, которые передали в качестве священного наследия яростную мономанию строительства и горячку сноса, превратили его в архетипическую столицу современной цивилизации.


В центре простиралась обширная площадь, в лигу в окружности, вокруг которой расходились во все стороны, подобно коридорам Мазаса22 вокруг его часовни, пятьдесят бульваров, не более красивых, но столь же прекрасных, как один другой.


Каждый из этих пятидесяти бульваров был шириной в пятьдесят метров и, в соответствии с правилами, был окаймлен домами высотой в пятьдесят метров с пятьюдесятью окнами на фасаде. Все эти дома, ширина которых была равна их высоте, образовывали длинный ряд гигантских кубов, выровненных по правильной линии. Законы Sage определили, наряду с единой базой, способ внешней отделки и внутреннего распределения; каждый из них включал равное количество квартир одинаковой площади. Те же самые мудрые законы точно так же определяли местоположение и форму магазинов любого рода. Например, как и в случае с префектами, здесь были кафе первого, второго и третьего классов, и для каждой категории количество комнат, столов, бильярдных столов, зеркал, украшений регулировалось с осторожностью и предусмотрительностью.


Разумеется, на линию бульваров допускались только первоклассные кафе. Таким образом, глаз не поражали шокирующие различия, порождаемые недисциплинированностью индивидуальной инициативы, предоставленной самой себе. Уровень централизации, этот инструмент полной цивилизации, распространился повсюду. Обрабатывающая промышленность, мастерские и мелкая торговля располагались в промежуточных кварталах; были главные улицы и служебные улицы, точно так же, как в хорошо организованных домах есть главные лестницы и служебные лестницы.


С этой площади можно было одним взглядом, повернувшись вокруг себя, охватить весь Париж, увидеть все его ворота. Середину занимали огромные монументальные казармы круглой формы, увенчанные маяком - огромным и бдительным оком, из которого каждую ночь во все точки города устремлялся мощный луч электрического света, — прорезанные, обращенные к пятидесяти бульварам, пятьюдесятью амбразурами, через каждую из которых выглядывало дуло пушки, и обрамленные по бокам элегантными ротондами, служившими полицейскими участками.


На фронтоне казарм барельеф (utile dulci)23 — работа профессора Школы изящных искусств, возрожденная благодаря благотворному вмешательству административных элементов, — олицетворял Славу Общественного порядка в форме линейного пехотинца с ореолом вокруг головы, убивающего стоглавую гидру децентрализации. Фриз, распределяющий по зданию самые захватывающие эпизоды той великой битвы, наконец закончился.


Пятьдесят часовых, расставленных в пятидесяти сторожевых будках казарм, обращенных к пятидесяти бульварам, смогли с помощью телескопов разглядеть пятьдесят часовых заграждения на расстоянии двадцати километров. Обширная система электрических проводов, расходящихся от центра к периметру, обеспечивала связь между всеми этими сотнями постов и посылала каждому участнику необходимые сигналы из штаб-квартиры в течение одной секунды.


Первый кольцевой бульвар шириной в сто метров, окаймленный аркадами, огибал площадь. Последний, такой же ширины, огибал город, следуя за ограждением новых крепостных стен с внутренней стороны. Старые укрепления, разрушенные и засыпанные, были не более чем предметом диссертаций археологов, как стены Филиппа Огюста.24 В интервале, расположенном с интервалом в один километр, десять бульваров шириной вдвое меньше были расположены концентрически, поскольку Париж 1965 года был идеален по своей симметрии и на котором, благодаря невероятным усилиям воображения муниципалитета, был даже найден способ подчинить изогнутые линии принципам прямых линий, обладавший неоценимым преимуществом строгой десятичной системы счисления. Можно было бы пройти через это и изучать как математическую задачу.


На каждом пересечении десяти кольцевых бульваров с пятьюдесятью бульварами, образующими спицы огромного колеса, в соответствии с чистейшими геометрическими теориями была расположена площадь, периметр которой состоял исключительно из памятников, поскольку памятники не разрешалось разбрасывать повсюду без порядка и метода. Они были централизованы.


Провинциалы и иностранцы не нуждались ни в каких гидах, чтобы посетить Париж; им было достаточно пройти по бульвару прямо перед ними, выходя из отеля; к наступлению темноты они снова оказывались в пункте отправления, увидев все диковинки первого круга, без необходимости заходить в боковые улочки, предоставленные потребностям текущей жизни. На следующий день они снова принялись за следующий круг. Они заранее знали, где найти все ратуши, казармы или театры, которые чередовались, как рифмы в эпической поэме, и они могли простым взглядом на карту города определить, в каком направлении нужно искать различные категории зданий, подобно тому, как математики определяют четвертый член пропорции. Ни один англичанин никогда не испытывал потребности выйти за пределы бульваров, и ни один парижанин не помнил, чтобы встречал кого-нибудь из них на улице. Памятники имели свои линии, совсем как омнибусы; памятники с куполами здесь, памятники без куполов там; античный стиль справа, современный стиль справа.


Главный инженер города изобрел мощную машину для транспортировки сохранившихся древних зданий в центр города. Таким образом, Ратуша была перенесена на пятьсот метров, и Дому инвалидов пришлось повернуться вокруг своей оси, чтобы занять свое место в новом городе. Холмы Сен-Рош, Сен-Женевьев и другие безропотно заняли свои места в Булонском лесу, Венсенском лесу и парке Монсо, где они фигурировали среди природных диковинок, выдолбленных пещерами и оборудованных водопадами. Мон-Валерьен был высечен в Колоссе Родосском, каждая рука которого держала над городом гигантский факел, а в каждой ноге располагалась гидравлическая машина, которая подавала воды Сены в бесчисленные каналы. Монмартр был увенчан куполом, украшенным огромным циферблатом электрических часов, который был виден на расстоянии двух лье и простирался до четырех, что служило для регулирования хода всех часов в городе.


Великая цель, к которой так долго стремились, наконец была достигнута — превратить Париж в объект роскоши и любопытства, а не использования, в выставочный город, помещенный под стекло, в универсальную гостиницу, объект восхищения и зависти иностранцев, невозможный для его жителей, но уникальный по комфорту и удовольствиям любого рода, которые он предлагал сынам Альбиона. Когда парижанин имел наглость пожаловаться, ответом было то, что только презренные личности не пожертвуют своим личным комфортом ради мужских радостей патриотической гордости.


Монументальная система, которой придерживались в Париже 1965 года, привела к определенным последствиям, которые, как я помнил, проявлялись в других местах. Поскольку строительство зданий и их архитектурный жанр априори определялись генеральным планом города, вместо того, чтобы быть прозаично адаптированными к потребностям и функциям, это приводило к тому, что здания иногда использовались для непредвиденных целей. Начальные школы и пожарные депо размещались под куполами. Были дворцы, в которых жили только консьержи, и другие, в которых были только фонтаны. Как только дворец был построен, никто не знал, что с ним делать, и поспешили поставить статую или разбить сад, или написать фреску, или даже предоставить ее в распоряжение высокопоставленного государственного служащего, которому было нечего делать. Более того, в каждом дворце, даже в тех, где был только фонтан, был свой часовой, своя стража, свой губернатор и своя администрация.


Основные дороги неизменно воспроизводили одно и то же расположение: вдоль домов тянулся тротуар, разделенный на две части двумя потоками пешеходов, идущих в противоположных направлениях; вдоль тротуаров тянулась дамба для транспортных средств, которые, в зависимости от направления движения, занимали одну сторону улицы; посередине, отделенные от проезжей части парапетом, были четыре ряда железнодорожных путей для поездов, которые бороздили Париж во всех направлениях. Через определенные промежутки времени пешеходные мосты соединяли две стороны набережной, и даже на улицах, по которым не ходили поезда, на всех перекрестках и во всех наиболее людных местах эстакады, подобные той, которую я однажды видел на канале Сен-Мартен, помогали пешеходам пересекать океан омнибусов и фиакров, крутящихся под ногами, без какого-либо риска быть забрызганными грязью или раздавленными.


Каждую ночь, в два часа ночи, после закрытия театров и когда весь город погружался в объятия Морфея, по улицам проезжали паровые машины, убирая дневную грязь и загоняя нечистоты в канализацию. Пять или шесть полков подметальщиков, за которыми следовала армия полотеров, расположились вдоль тротуаров и ухаживали за битумом, как за паркетом в гостиной.


Пятьдесят бульваров, расходящихся лучами от центра к окружности, носили названия главных городов Франции, а пятьдесят соответствующих ворот - названий департаментов, главным центром которых был каждый из городов. Названия столиц Европы были зарезервированы для концентрических бульваров. Самые важные площади и мосты были названы в честь побед империи; второстепенные площади и перекрестки - в честь побед королевской семьи. имена генералов, министров, промышленников и даже нескольких писателей были распределены в логичном и тщательно выученном порядке по промежуточным улицам, в результате чего знание истории и географии помогало ориентироваться в Париже, точно так же, как прогулка по Парижу была уроком истории и географии. Просто управляя лошадьми наследника, кучера стали самыми осведомленными людьми во Франции, и они подумывали о том, чтобы представить себя в массовом порядке Институту. Каждый четверг и воскресенье школьные учителя и родители методично водили группы детей по городу, тщательно указывая названия и направления улиц. Париж превратился в огромную мнемоническую экспозицию, как синхронную, так и хронологическую, а карта столицы была одним из элементарных текстов, утвержденных Императорским советом народного образования для общих школ и младших классов лицея.


Излишне говорить, что мерзких ярлыков, которые когда-то украшали мрачные истории о нравах старого Парижа на каждом углу, нигде не было видно. No more Rue des Juifs, de la Truanderie, du Grand-Hurleur, des Mauvais-Garçons, du Fouarre, des Francs-Bourgeois, de Tire-Chape and de Vide-Gousset. Долой все это! Здесь пахло средневековьем и дурной компанией.


Взор больше не омрачали те огромные черные и мрачные памятники в готическом, то есть варварском, стиле, которые были пощажены остатками суеверий. Благодаря реставрационным работам Нотр-Дам наконец-то выглядел презентабельно. Сен-Жермен-л'Оксерруа был снесен, чтобы увеличить площадь Лувр, и, сожалея о колокольне мэрии, жители приветствовали это мудрое решение. Три циферблата и карильон колокольни были перевезены в Тур Сен-Жак, первый этаж которого превратился в пост Национальной гвардии, чтобы он мог хоть как-то служить.


Я искал Предместье Сен-Жермен, но оно исчезло; Предместье Сен-Марсо, но от него не осталось и следа; Предместье Сент-Антуан было выброшено на свалку; Пятидесятиметровые бульвары царили повсюду с одинаковым великолепием. На месте больших домов на улице Сен-Доминик и улице де Варенн, этих устаревших убежищ аристократической праздности, и в местах, где открылись колледжи и монастыри старого университета — руины феодализма и схоластики, — насколько хватало глаз, простирались длинные ряды сверкающих универмагов и кафе с позолотой.


Под каким бы углом ни смотрели на новый город, это всегда был один и тот же Париж, величественный и великолепный, как и подобает столице мира. У него больше не было ни головы, ни хвоста, ни начала, ни конца; казалось, что ты повсюду находишься в его сердце, что давало поэтов — увы, их осталось немного; администрация даже благосклонно терпела этих безумцев, питая их за свой счет в пританеуме, чтобы они могли писать кантаты к праздничным дням — с готовой возможностью сравнить великий город с небесным сводом.


Присмотревшись к домам повнимательнее, я заметил две детали, которые поначалу ускользнули от меня и которые необычайно заинтриговали мое любопытство. К фасаду каждого из них был прикреплен небольшой прибор, похожий на измерительный прибор, назначение которого я не мог понять. Мой гид объяснил мне, что это аэрометр, служащий для измерения количества кубометров пригодного для дыхания воздуха, строго необходимого каждой квартире, и для проверки того, что каждый жилец пользуется той долей кислорода, на которую он имеет право. На всех крышах были выстроены ряды небольших хозяйственных построек, которые, как я вскоре узнал, предназначались для дополнительных жильцов; у домов были свои империалы, точно так же, как у поездов и омнибусов. В то время как аренда магазинов на первом этаже стоила от пятидесяти до ста тысяч франков, а самая маленькая квартира - около десяти тысяч, цена этих хозяйственных построек не превышала тысячи экю. Это было обычное пристанище государственных служащих и неженатых журналистов. Что касается рабочих, сосланных за городскую стену, то они каждый день проезжали пять-шесть лье по железной дороге, чтобы попасть на работу, но им разрешалось входить во дворцы в халатах и кепках, а кандидаты на выборах в парламент время от времени напоминали им, что они “суверенный народ”.


Через каждые двадцать метров вдоль всех бульваров стояли очаровательные общественные писсуары, каждый с тремя отделениями, в форме готических башен - поскольку администрация, чтобы отреагировать на клевету некоторых памфлетистов, разместившихся в киосках на крышах, вознамерилась доказать, что разбирается во всех стилях.


У продавцов газет были прилавки на каждом углу. Благодаря давлению общественного мнения, просвещенного долгим опытом, и благотворным мерам, принятым отеческой администрацией, не обескураженной постоянной неблагодарностью, количество ответственно отредактированных статей увеличилось, что вселяет уверенность в отношении общественного порядка. Обслуживание в этих киосках обеспечивал специальный корпус агентов в форме, которым другие агенты службы общественной безопасности каждое утро и вечер приносили пачки бумаг, содержащих бесплатные оценки вышестоящих агентов без формы в отношении правительства, которое очень хорошо им платило, чтобы поддерживать за ними более строгий контроль.


Я спустился на землю и наугад брел по улицам старого Парижа — я имею в виду Париж 1865 года — в компании своего гида. Бульвары тянулись один за другим, площади сменялись другими площадями, купола - колоннадами, а колоннады - куполами. Если бы не мучительная боль в подошвах моих ног, мне бы показалось, что я остаюсь неподвижным посреди огромной декорации, которая разворачивалась вокруг меня, постоянно повторяясь.


После нескольких часов ходьбы я внезапно оказался перед Пале-Роялем и с удовлетворением увидел, что он был объединен с Лувром и Тюильри. Я обошел последний дворец в поисках сада, но не нашел его; за исключением части, отведенной для замка, он стал невидимым. Теннисный корт, муниципальное почтовое отделение, Кафе де ла Террасс и Оранжерея расширили свои каменные ответвления во всех направлениях. Скромное ответвление машины Марли25 лет стоял, развалившись, над большим фонтаном, соединенным подземным каналом с Сеной, а Елисейские поля простирались вдоль границы домов до площади Согласия.


На другом берегу реки два бульвара пересекались на месте Люксембургского сада, который долгое время злоупотреблял терпимостью муниципалитетов, оставляя неиспользованными шестьдесят или шестьдесят тысяч квадратных метров превосходной территории и выводя из оборота значительный капитал. Улица Суффло была соединена с улицей Флерюс через сад, а улица Бонапарт - с улицей Уэст, для большего удобства возчиков и для связи Бобино с Пантеоном. Авеню Обсерватории гордо сияла своими отполированными асфальтовыми тротуарами. Стоянка такси занимала лужайку перед Оранжереей; на месте, где раньше была Детская, запах сирени сменился запахом солдат; в Гроте Медичи продавали улучшенный абсент, а разносчики воды приходили наполнять свои ведра у фонтана Жака де Броссе.


Однако в качестве компенсации романтической душе власти в 1965 году разбили цветочные клумбы на площади Сен-Сюльпис, вокруг Обелиска и Триумфальной арки в Этуаль, таким образом, признав право природы на солнечный свет, но не позволив ему нарушать права бутиков. Кроме того, в создание садов было внесено оригинальное усовершенствование. Администрация закупала их готовыми, на заказ. Деревья, сделанные из раскрашенного картона, и цветы из тафты играли ведущую роль в этих оазисах, где принимались меры предосторожности вплоть до того, что в листве прятались искусственные птицы, которые пели весь день напролет. Таким образом, было сохранено то, что было приятным по своей природе, при этом избегалось всего, что было неуместным или нерегулярным.


Внезапно, примерно в середине бывших садов Тюильри, я оказался на огромной площади, купол которой был застеклен в качестве меры предосторожности от воздействия солнца и дождя. Его периметр был полностью образован четырьмя памятниками, которые чудесным образом отражали основные интересы и насущные потребности великой столицы: мэрией, казармами, театром и филиалом Биржи. Благодаря славному и вполне заслуженному исключению площадь вместо того, чтобы носить имя победы, носила имя победителя — человека, победившего тьму и сопротивление старого Парижа, создателя этого великого памятника преобразования, за которым последовали только те, кто был превзойден. Посреди площади, на высоком бронзовом пьедестале, стояла колоссальная статуя второго основателя города в костюме Великого эдила, облаченного в тогу и латник. Приподнявшись со своего курульного кресла, он властным и безмятежным жестом указывал пальцем на карту Парижа, расстеленную перед ним, а в другой руке держал раскрытый циркуль, блестевший, как лезвие меча. Маленькие гении были у его ног, играя с духовными уровнями, кирками и совками.


Подойдя ближе, я увидел, что статуя служила также обогревателем и трубой-подставкой. У него на груди было сопло насоса, а на спине - дымоход печки; сверху он испускал огонь, а снизу - воду. Кроме того, ночью он играл роль канделябра. В темноте внутреннее пламя придавало бронзе фантастические отблески, а тепловые отверстия, расположенные между губами, веками и ноздрями, превращались в источники света, бесконечно отражаемого хрустальным сводом. Этот способ использования бесполезного и возрождающего искусства посредством благотворного вливания промышленности поразил меня как блестящее откровение прогресса по отношению к новому капиталу.


Четыре грани пьедестала были заполнены таким же количеством выразительных и оригинально подобранных барельефов. На первой странице был изображен город Париж, увенчанный своими башнями, направляющий процессию пригородных коммун и идущий во главе ее, чтобы пасть ниц к ногам Великого эдила, который поднимал ее, целуя руку.


Справа Великий эдил сидел за своим рабочим столом, погруженный в глубокую медитацию, не отрывая глаз от карты; по обе стороны от него Искусство и Цивилизация поднимали свои факелы, чтобы осветить его, а муниципальный комитет выстроился по кругу в религиозном молчании, подобно снопам во сне Джозефа.


Слева Великий эдил топал ногой по земле, вызывая появление леса куполов, колокольен и колоннад, которые выстроились перед ним под чарующие звуки лирического концерта, исполняемого Амфионами муниципального комитета.26 В одном углу я смутно разглядел эпизод, в котором город Париж играл роль, которую я не мог полностью разобрать; я не мог точно определить, прикладывала ли она руку к сердцу в жесте вечной благодарности или к своему кошельку, чтобы заплатить за муниципальные скрипки.


Задняя поверхность пьедестала была разделена на две части; одна представляла Вознесение Парижа к облакам в объятиях легиона архитекторов и инженеров, обнаженных, как Влюбленные, в соответствии с требованиями стиля. Франция, протянув руку, созерцала его в позе экстатического восхищения, а Лондон, Вена, Санкт-Петербург, Берлин, Рим и Константинополь, симметрично расположенные на переднем плане, курили благовония в кассолетах.


Другая половина представляла собой апофеоз Великого эдила, и у меня сохранились лишь смутные воспоминания об этом. Я помню только, что в одном нижнем углу Потомство, такое же безмятежное и величественное, как ангел, явившийся Гелиодору,27 загоняло отвратительных монстров Зависти и Клеветы в яму ударами кнута.


Я услышал громкий удар. Ах! Как сильно били Потомки! Второй удар. Я слабо пошевелился, думая, что уже чувствую удар Потомков по своей голове. Мне показалось, что кто-то направляется ко мне, и я инстинктивно отпрянул, пробормотав несколько плохо выговариваемых слов. Сильная рука встряхнула меня.


Я выпрямился. Сквозь приоткрытое окно лучи солнечного света и клубы пыли достигали моей кровати. Стук лопат и кирков, пение пил, скрежет осей тяжело груженных телег и тачек-бертелей по камню наполнил мои уши подобно вихрю. Рядом со мной был мой консьерж; он напоминал Цивилизацию с правого барельефа.


“Кошмарный сон, месье?” спросил он, почтительно сжимая в руке фуражку.


“Нет, нет — сон, прекрасный сон! Но если это был только сон, зачем ты меня разбудил?


С грустной и нежной улыбкой он протянул мне листок бумаги, который держал в руках. Это был приказ мэрии Парижа — третий за шесть лет — расчистить территорию в течение двух месяцев, чтобы освободить место для расширения бульвара Сен-Жермен.


“О!” Я вскрикнул. “Как видишь, это был не сон!”


Альфред Франклин: Руины Парижа в 4875 году


(1875)


Я


Его Превосходительству министру военно-морского флота и колоний в Нумеа (Каледония)28


В пределах видимости Парижа, 20 мая 4875 г.


Monsieur le Ministre,


Исследовательский флот, которым Ваше превосходительство назначили меня командовать, выполнил первую часть своей задачи.


Если, как гласит традиция, Нумеа обязан своим происхождением парижской колонии, то я нашел колыбель наших предков. Я нашел самый красивый, самый богатый, самый знаменитый и самый роскошный город старого света, поскольку пишу это сообщение в пределах видимости руин Парижа. Оно будет передано Вашему превосходительству лейтенантом Инвеньесом, который имел честь первым ступить на землю, которую мы искали.


10 мая ветер внезапно сменился с юго-юго-восточного на юго-юго-западный, море стало очень тяжелым, барометр опустился ниже восьмидесяти миллиметров, и яростный шторм разметал корабли эскадры. Мои опасения были тем сильнее, что регион, в котором я плыл, неизвестен, а мой фрегат гнал ветер со скоростью двадцать пять узлов. Вскоре вода проникла под палубы, пробила стену машинного отделения и угрожала потушить пожар.


В полдень, когда мы находились на 34 ° 37ʹ 47ʺ северной широты и 42 ° 24ʹ 40ʺ восточной долготы, ветер внезапно стих, и быстрое течение понесло меня на восток, где мы увидели землю. Два моих корабля, Репертрикс и Эруо, смогли присоединиться ко мне, и мы продвигались вперед с особой осторожностью. Зондирование показало глубину всего в шесть морских саженей, и мы были окружены огромным количеством крыс, которых пришлось разогнать ружейным огнем.


Наконец, около двух часов дня, мы бросили якорь на хорошем песчаном ложе в огромной и безопасной гавани. Там медленно разливалась большая река, а на побережье, насколько хватало глаз, густая завеса деревьев скрывала от нас горизонт. Я отдал приказ собрать флотилию и решил провести там немного времени. Моя команда нуждалась в отдыхе; у нас две недели не было свежего мяса, а корвет "Эврика", который я вам посылаю, требовал срочного ремонта.


Я признаю, что в тот момент мы понятия не имели, что были так близки к цели наших поисков. Фактически, Кортамбер в географических фрагментах, столь мастерски восстановленных месье Дарье, положительно утверждает, что Париж расположен примерно в двухстах километрах от моря.29 Однако необходимо признать, что наши ученые и геологи, даже в своих самых смелых гипотезах, далеки от преувеличения невероятной силы катаклизма, который разрушил весь старый свет и которого только нашему маленькому острову посчастливилось избежать.


Около пяти часов, когда команда сидела за столом, наши взгляды привлекли языки пламени и клубы дыма, которые поднимались на небольшом расстоянии за деревьями. Я немедленно отправил катер с дюжиной человек под командованием лейтенанта Инвеньеса на разведку.


Они вернулись вечером, в девять восемнадцать, и принесли новости, которые вселили надежду в наши сердца.


В трех или четырех километрах от побережья наши люди обнаружили городок довольно жалкого вида, жители которого, численностью около двух тысяч человек, по-видимому, были охвачены сильным волнением. Пламя, которое мы видели издалека, завершало свою работу, и три или четыре жилища превратились в груду обломков. Было легко увидеть, что при пожаре были выбраны наименее стесненные и наименее бедные районы, и, поскольку они не были примыкающими друг к другу, было легко сделать вывод, что преступный умысел предназначил их для указанных разрушений.


Туземцы подбежали к нашим морякам и столпились вокруг них, все говорили и кричали одновременно, стараясь подобраться к ним поближе и изучая их с детской жадностью. Через пять минут после прибытия маленький отряд был окружен плотной толпой, чьи любопытные взгляды и откровенно нескромное поведение вовсе не были угрожающими. Несколько слов, произнесенных лейтенантом Инвеньесом, были немедленно поняты, и ему ответили на языке, который, как и наш, имеет поразительные аналогии с французским.


Нравы этого населения, с которыми мы с тех пор смогли ознакомиться, представляют собой странные контрасты. В недрах этого дикого племени, которое, кажется, возникло из-под земли в этих необитаемых регионах, среди этих варваров, одетых в звериные шкуры, можно наблюдать добродетели, пороки, вкусы, дефекты и устремления, которые обычно являются продуктом утонченных цивилизаций.


Их главная забота - поиск удовольствий. Все служит поводом для празднования; по малейшему поводу они собираются на улице или в домах друг у друга, чтобы петь, есть, пить, танцевать и разговаривать. Любое событие занимает и забавляет их, любое зрелище приводит их в восторг. Шумные, разговорчивые, беспокойные и впечатлительные, они проявляют энтузиазм без размышлений и так же быстро устают. Самоуважение - самый очевидный из их недостатков. Все, что блестит, и все, что поблескивает, привлекает их и приводит в бесстрастие: вид перьев и тесьмы приводит их в безумный восторг. Они также добры, откровенны, гостеприимны, щедры, храбры, умны, деликатны и даже полны здравого смысла, пока это не касается управления их маленьким городом.


К сожалению, это обычная тема их бесед и единственная, над которой они не допускают насмешек; они, однако, имеют обыкновение периодическим свержением своих лидеров отвлекать себя от дорогих им забот и служить предлогом для проведения славных юбилеев. Жертвуя всем ради формы, они больше озабочены титулом, который будет носить их лидер, чем тем, как он будет ими управлять.


В любом случае, необходимо решить множество других трудностей при организации власти среди населения, в котором каждый стремится командовать и никто не соглашается подчиняться. Самые скромные люди мечтают о государственной функции, которая даст им по крайней мере несколько подчиненных для управления, но все они, даже самые бедные и невежественные, считают себя вполне способными управлять племенем; они бессвязно говорят о делах города, распространяя идеи, теории и принципы, столь же бессмысленные, сколь и разрозненные, и, когда они не видят, как их принимают, испытывают непреодолимое желание восстать. Умные люди подстерегают удобный случай, хватаются за него, когда наступает момент, и в мгновение ока свергают лидера. Затем раздаются крики триумфа, всеобщее ликование и бесконечные парады по городу; они поздравляют друг друга, делают комплименты друг другу и обнимают друг друга.


Когда наши люди прибыли, был вечер одного из таких великих дней, и пламя, которое мы наблюдали, исходило от нескольких хижин, подожженных во время беспорядков. В результате свергнутый вождь и два его главных министра оказались без крова.


Лейтенант также узнал, что эти импровизированные революции происходили два или три раза в год. Однако ему сказали, что это, безусловно, будет последним, и что для населения вот-вот начнется неопределенная эра спокойствия и согласия. Фактически, она только что приняла форму правления, которая ограничивала осуществление власти тридцатью днями и определяла, что новый лидер должен выбираться каждый месяц; таким образом, у каждого гражданина будет своя очередь, и он будет жить в мире, питаемый этой сладкой надеждой.


Этот хитроумный прием, который, казалось бы, должен удовлетворить каждого, по-видимому, не является таким надежным средством, как можно было бы предположить, и его уже неоднократно безуспешно пытались применить. В течение месяца, по-видимому, все идет гладко, но глава государства часто отказывается уходить в отставку до конца срока своих полномочий, и всегда требуется революция, чтобы вернуть ему трон.


Женщины сильно завидуют привилегии мужчин управлять страной и совершать революции; за неимением ничего лучшего они стремятся доминировать в хижине и часто обнаруживают там скрытый, но неоспоримый деспотизм. Впечатлительные, страстные и нервные, они чередуют поведение с хорошим, нежным, ласковым, резким, придирчивым или жестоким, в зависимости от атмосферных условий. Они остроумны и утонченны, но бездумны, тщетны, фривольны и безумно кокетливы. Грациозные, хрупкие и деликатные, но жадные до удовольствий, они снимают усталость с помощью непостижимой энергии. Удовольствие вызывает у всех них инстинктивное влечение, с которым самые разумные иногда бессильны бороться, и они выражают непреодолимые потребности, вытекающие из рассматриваемого состояния ума, с помощью термина, которого не существует в нашем языке, возвратного глагола “развлекаться”. Когда женщина говорит о том, чтобы “развлечься”, мудрые мужья опускают головы и ждут, когда пройдет приступ.


Население сильно привязано к территории, которую оно занимало с незапамятных времен, и очень гордится своим маленьким городом. Они боролись за честь показать окрестности нашим морякам, которые были обязаны посетить каждый его уголок и везде получали самый радушный прием. Люди также хвастались перед ними красотой окрестностей и, прежде всего, впечатляющим зрелищем, которое представляли руины огромного города, расположенного в полумиле отсюда. Однако день был слишком поздний, чтобы позволить немедленную экскурсию, поэтому лейтенант повел своих людей обратно на корабль, где их рассказы наполнили нас удивлением и радостью.


На следующий день я отправил сообщение, что засвидетельствую свое почтение новому лидеру, которого выбрали туземцы. Я достиг берега около трех часов дня в сопровождении моих старших офицеров. Туземцы, посланные мне навстречу, расчистили нам проход сквозь плотно сбившуюся толпу и привели нас в хижину вождя, где все было приготовлено для торжественного приема. Стражники с суровым видом охраняли окрестности, и эфемерный государь ожидал нас там в окружении своих министров.


Он был одет в просторную волчью шкуру, украшенную разноцветными ракушками, стеклянными безделушками и мелкими предметами из полированного металла: пряжками, кольцами, гвоздями, скрепками, запонками для воротника, пуговицами и колокольчиками. Его головной убор, состоящий из различных видов перьев, дополняла устричная раковина, перламутровая поверхность которой поблескивала на солнце. Я старался казаться ослепленным таким количеством богатства, что очень порадовало лидера, но не удивило его. Его манеры, однако, не были лишены достоинства или изящества, и он без малейшего смущения ответил на комплимент, который я ему адресовал.


Мы отправились в путь пешком, за нами следовал — или, скорее, сопровождал — весь город, как мужчины, так и женщины и дети. Никто не хотел пропустить вечеринку, и больных и немощных усадили в грубые повозки. Вождь заметил мое удивление, несомненно, принял его за страх и попытался успокоить меня, признавшись мне, кроме того, что никакая человеческая сила не способна удержать его подданных в их домах в таком случае. В качестве ответа я снял свой меч и приказал своим офицерам сделать то же самое. Наш жест был немедленно понят и встречен восторженными возгласами радостной толпы, члены которой, затаив дыхание от любопытства, восхищались позолоченными украшениями нашей формы, комментировали малейшие наши жесты и теснились вокруг нас, соревнуясь за наши взгляды.


Около получаса мы шли по зеленым берегам реки, ширина которой, судя по всему, была по меньшей мере вдвое больше, чем во времена французов, если можно полагаться на оценки Дю Лора и Джоан.30 Наконец, мы взобрались на небольшой холм и достигли вершины, и восклицание вырвалось у всех нас из горла.


Перед нами развернулась самая впечатляющая сцена, которая когда-либо могла быть предложена человеческому взору. Это был настоящий Париж, никто из нас в этом не сомневался; эти грандиозные руины действительно были гробницей королевы Старого Света. Ее гордая голова все еще парит над этими пустынными пространствами.


В долине, простор которой едва мог охватить наш взгляд, купола, колонны, портики, стройные шпили, огромные кучи щебня, фронтоны, статуи, капители, антаблементы, гребни и карнизы выступали в беспорядке. Слева от нас мы могли видеть, смело и гордо очерченный на фоне темного неба, венец триумфальной арки, воздвигнутой одним из последних шестов Франции во славу ее армий. Следовательно, ни одно землетрясение не уничтожало великий город, и сегодня должно быть возможно заново открыть то, чем он был три тысячи лет назад, когда на него обрушилась гигантская лавина земли, пепла и песка, под которыми он погребен.


Некоторое время мы задумчиво стояли там, погруженные в безмолвное созерцание. Вокруг нас воцарилась тишина, как будто, хотя они и привыкли к этому зрелищу, его величие все еще вызывало у них необъяснимый эффект ужаса и головокружения. Однако они не знали, какие богатства, чудеса и воспоминания скрываются под этими кучами песка, под этой засушливой равниной, где росло всего несколько хилых и желтушных трав. Они говорят, что там никогда не бывает дождя и что небо всегда затянуто пеленой; суеверный страх мешает им пригонять туда свои стада пастись, и даже самые храбрые не осмеливаются отправиться туда ночью.


Люди рассказывают, что в определенные ненастные ночи жизнь, кажется, проявляется в этих безднах. Мириады фосфоресцирующих огоньков скользят по земле, и в недрах земли раздаются неясные звуки. Молотки стучат по наковальням, машины шипят, рабочие кричат, лошади ржут, экипажи тяжело катятся по мощеным дорогам. Взрывы смеха смешиваются со сдавленными рыданиями, жалобные стенания - с издевательским хихиканьем, богохульства - с целомудренными молитвами. Можно услышать шум оргий и вздохи девственниц, проклятия и священные песнопения, скрежет зубов и радостные песни, глухие стоны, отчаянные вопли и ропот влюбленных голосов, бряцанье цепей и звуки поцелуев, падение стопок золотых монет и хрипы голода. Затем, внезапно, раздается пронзительный зов кларнета, и над шумом, заставляющим все склонить головы, возвышается могильный голос тысяч органов, запуская в пространство траурные симфонии, которые, кажется, возвещают похороны целого мира. Затем, постепенно, огни гаснут, возрождается тишина, и смерть вновь овладевает своей империей.


От вас, господин министр, зависит, станет ли часть этих мечтаний реальностью. Однако вы понимаете, и великий интеллект императора не может не согласиться с вами, что для получения быстрого и полного результата необходимо, чтобы имеющиеся в моем распоряжении средства соответствовали важности поставленной перед нами цели.


Я имею честь быть, при всем уважении к Вашему Превосходительству, месье Министру, вашим очень скромным, очень преданным и очень послушным слугой,


Адмирал барон Кезитор.


II


Адмиралу барону Кезитору, командующему военно-морскими силами Каледонии во французских морях


Нумеа, 30 июня 1875 г.


Министр военно-морского флота и колоний


Канцелярия министра


№ 8717


(примечание. Отметьте это число на полях ответа)


Monsieur l’Amiral


Я имел честь передать императору депешу из Парижа, которую вы направили мне 20 мая прошлого года.


Его Величество поручил мне передать вам его поздравления и вчера соизволил подписать указ, которым, по моему предложению, вы награждаетесь Большим крестом императорского ордена Зеленого сокола.


Его величество желает, чтобы расчистка руин Парижа была начата без промедления и проводилась со всей возможной быстротой. С этим намерением Он передает под ваше командование два пехотных полка и три полка военных инженеров, общей численностью 5122 человека, которые будут отправлены в первых числах следующего месяца.


Администрация дополнительно предоставляет в ваше распоряжение: 10 321 кирку, 9 814 лопат, 2 503 комплекта клещей, 1 001 мотыгу, 6 062 березовых веника, 3 603 вересковых веника, 1 025 веников из конского волоса, 6 206 тачек, 1 409 тумбочек, 807 домиков сторожей, 1 206 скипов, 301837 кг рельсов, 12 004 шпалы, 203 128 железнодорожных кресел, 711 902 заклепки, 127 спиртовые уровни, 142 геодезических столба, 59 вращающихся тарелок, 24 паровых крана, 19 механических уборочных машин, 201 переносная машина, 99 локомотивов, 3 001 лошадь, 603 мула и 13 фотографов.


Было решено, что к экспедиции будет прикреплена научная комиссия. В его состав входят три члена Академии изящных искусств, три члена Академии надписей и изящной словесности и три члена Академии наук. Я не сомневаюсь, что вы будете относиться к этим маститым ученым со всем должным им уважением и черпать вдохновение из их опыта и советов.


Примите, месье Адмирал, заверения в моем самом глубоком уважении.


Министр военно-морского флота и колоний.


Граф А. Статарие


III


Его Превосходительству министру народного образования в


Религия и изобразительное искусство в Нумеа (Каледония)


Париж, 30 ноября 4875 г.


Monsieur le Ministre,


Научная комиссия, которой Ваше превосходительство поручило исследовать руины Парижа, некоторое время хранила молчание, предоставив адмиралу Кезитору держать министерство в курсе всех деталей экспедиции. Мы не хотели рассылать наш первый отчет до тех пор, пока полученные результаты не будут не только удовлетворять общественное любопытство, но и привлекать внимание археологов.


Момент настал, и именно мне выпала честь представлять комиссию в отношении Вашего превосходительства.


Ни один инцидент не помешал нашему переходу, который был слишком быстрым, чтобы позволить нам сделать много важных наблюдений по пути. 21 августа мы вошли в гавань, и менее чем через три недели двойная железнодорожная ветка соединила руины с морем, все оборудование было выгружено, огромный лагерь раскинулся вокруг Парижа, и расчистка началась.


Геологическая агломерация, покрывающая Париж, далеко не однородна по поверхности; зондирование, проводимое с интервалами, позволило нам установить, что, хотя в определенных точках она возвышается на тридцать шесть метров над первоначальным уровнем земли, иногда ее глубина составляет всего тринадцать-четырнадцать метров. Он образован последовательными слоями, которые, несомненно, накладывались друг на друга с поразительной быстротой. Происхождение и природа землетрясения останутся, по всей видимости, навсегда неразрешимыми проблемами; однако форма, которую приняли обломки организованных тел, и направление, на которое повлияли минералогические отложения, показывают самому неопытному глазу мощное извержение, пришедшее с юго-востока.


Всю эту массу можно разделить на две совершенно разные части.


Верхний слой, который нигде не превышает пяти метров, состоит из земли, пепла и песка, образуя три слоя различной толщины.


Второй слой раскрывает самые разнообразные элементы. Двигаясь сверху вниз, сначала натыкаешься на две мощные гряды, одну из кварца, а другую из мергеля; они покоятся на тонком отложении мела, за которым следуют два значительных фундамента из устричного сланца и глины, содержащей омаров. Последняя система характеризуется наличием неизмеримого количества устричных раковин и ископаемых рыб, все из которых известны нашим ихтиологам. Среди прочего мусора мы обнаружили останки Anguilla tartarea, Astacus burdigalensis и Goujo friturius.31


Флора не менее богата и предлагает нам, особенно в нижних слоях, несколько интересных объектов для наблюдений. Наиболее распространенными видами являются лавр (Laurus militaria) и камелия (Camellia feminea), очень часто сопровождающиеся окаменением, среди которых можно выделить наши табачные листья (Nicotiana cigaretica) и абсент (Ductaria charantonia).


Фауна не предоставила нам возможности для какого-либо важного открытия. Однако кости Canis canichus и Felis gouttierius многочисленны, и мы обнаружили целую голову Lepus civeticus — но эти животные уже описаны в наших палеонтологических трактатах.


Я ограничиваюсь перечислением здесь наиболее важных фактов, выявленных в результате наших наблюдений; это краткое резюме вскоре будет дополнено подробными мемуарами, которые мой коллега месье Э. де Бопре намерен направить в Академию наук. Выводы однозначны; они опровергают несколько исторических данных, допущенных ранее, и обеспечивают окончательное решение хронологического спора, который так долго разделял археологов. Фактически, М. де Бопре убедительно продемонстрировал, что великая геологическая революция, в результате которой была разрушена Франция, произошла ближе к середине семнадцатого века, не позднее 1700 года христианской эры. Поэтому следует без колебаний рассматривать как фальсифицированные или вставленные в сохранившиеся фрагменты французских авторов все отрывки, которые, по-видимому, продлевают существование Парижа.


Приказ императора предписывал нам в первую очередь очистить триумфальную арку, возведенную на правом берегу Сены. На эту работу хватило трех дней, и величественный памятник вышел целым и невредимым из-под савана, который окутывал его на протяжении тридцати веков. Тогда нам было позволено на досуге полюбоваться этим шедевром древней архитектуры, которому, без всякого сомнения, адресованы эти прекрасные строки из Французской антологии:


Поднимись к небесам, [врата] 32 победы


Чтобы гигант нашей славы


Можно пройти, не наклоняясь!


Все грани памятника покрыты прекрасно сохранившимися скульптурами. Под аркой высотой в двадцать метров множество имен, выгравированных на камне, были созданы для сохранения памяти о главных победах, одержанных французами, а на тридцати щитах, размещенных вокруг чердака, можно прочитать имена их самых прославленных генералов. Мы без труда установили это важное различие. Фрагмент Дюруи включает список, к сожалению, неполный, основных французских лидеров,33 и в этом числе фигурируют герцоги де Вальми, Монтебелло и Кастильоне, три имени которых мы нашли начертанными на щитах. Однако влияние времени сделало большинство этих надписей неразборчивыми, и нам далеко не удалось расшифровать их все. Мы можем, однако, упомянуть о сражениях Келлермана, Ланна, Ожеро, Нея, Массены, Лафайета, Клебера, Дюмурье и Мюрата. Аналогичным образом мы собрали имена генералов Вальми, Монтебелло, Кастильоне, Эльхингена, Аустерлица, 34 Маренго, Ваграма и Абукира.


Эта триумфальная арка и огромный проспект, который ей предшествует, представляют собой самый грандиозный въезд в столицу, о котором воображение когда-либо могло мечтать; реальность здесь превосходит фантастические сказки, в которых воспеваются чудеса Вавилона и Ниневии.


Двадцатиметровой ширины, украшенная цветочными клумбами и фонтанами, затененная вековыми деревьями, корни которых, как мы обнаружили, превратились в бурый уголь, аллея простирается насколько хватает глаз, окаймленная по всей длине сооружениями, отделанными мрамором и золотом.


Здесь, однако, возникает трудность. Как можно объяснить такое значительное количество княжеских жилищ, собранных в одном месте? Нам удалось триумфально разрешить этот вопрос.


Гарнье и Кассиньяк действительно рассказывают, что один из последних монархов Франции, вынужденный силой оружия отвоевать свой трон, вознаградил рвение вождей, помогавших ему в этой борьбе, роскошными жилищами.35 Разве не естественно предположить, что они были построены поблизости от памятника, посвященного славе французских воинов, и что они стали своего рода дополнением к нему? Однако, несмотря на ее правдоподобность, мы не решались принять эту гипотезу, пока интересная эпиграфическая находка не развеяла все наши сомнения.


В ходе раскопок в конце проспекта инженер обнаружил указательную табличку, похожую на те, что установлены на углах наших улиц. На ней были слова:


AVENUE DES CH... ...ES.


Просветление пришло, и нам не потребовалось много времени, чтобы просветлеть в наших глазах. Нам хватило краткого обсуждения, чтобы восстановить буквы, стертые временем, и завершить надпись, которая, очевидно, должна была быть:


AVENUE DES CHEFS-ILLUSTRES.


Проспект Шеф-поваров-иллюстраторов заканчивался огромной площадью, когда-то великолепно украшенной, но только одно из ее украшений сохранилось нетронутым: огромная игла, образованная из цельного камня, высотой в двадцать пять метров и полностью покрытая письменами, которые мы не смогли расшифровать. Мы думаем, что его следует признать ex-voto, вероятно, религиозным памятником, воздвигнутым в память о древних моряках, положивших начало речной торговле, всегда столь активной на Сене. На самом деле, расположение площади на берегу реки, фрагмент надписи "ERE DE LA MARINE" и обломки многочисленных ростральных колонн — все это свидетельствует о том, что интересы и услуги речного судоходства были сосредоточены в этом месте.


Результатом этих наблюдений и невозможности понять ни единого слова из символических надписей, которыми покрыт памятник, является ценное открытие. Мы видим здесь доказательство того, что у французов, как и у многих других народов древности, у священников был особый язык, известный только посвященным и непонятный мирянам. Я добавлю — факт, огромная важность которого не ускользнет от Вашего превосходительства, — что месье Найран полагает, что он распознает в этих таинственных знаках смутное сходство с иератическим письмом первобытных египтян.


Я имею честь быть, при всем уважении к Вашему Превосходительству, месье Министру, вашим самым смиренным, самым преданным и покорным слугой,


L. Le Rouge,


Membre de l’Institut,


Académie des Inscriptions et Belles-Lettres.


IV


Его Превосходительству министру народного образования в


Религия и изобразительное искусство в Нумеа (Каледония)


Париж, 28 декабря 4875 г.


Monsieur le Ministre,


С момента представления своего последнего отчета научная комиссия на руинах Парижа активно продолжала свою работу, но недавно лед и снег создали для нас довольно серьезное препятствие, и десять дней ушло на то, чтобы разместить наших рабочих, которые ранее жили в палатках, в расчищенных зданиях, насколько это было возможно.


Однако, несмотря на относительную медлительность, с которой мы сейчас продвигаемся, прогресс, достигнутый в декабре месяце, открыл ценные секреты, а также смущающие проблемы.


Покидая площадь Навигации, направо сворачиваешь на важную дорогу, окаймленную с одной стороны домами, которым предшествуют крытые аркады, а с другой - очень обширным садом, конца которого мы еще не достигли.


От36 лет Максу дю Кампу мы знаем, что сады были большой редкостью в пределах периметра Парижа. Поэтому нашей первой мыслью было, что огромное пространство, должно быть, служило кладбищем, и частичные раскопки, проведенные несколько бессистемно в разных местах, подтвердили это предположение.


Несколько гробниц все еще существуют. В тех, что мы открыли, все следы органического вещества исчезли под воздействием столетий, но группа и статуя, венчавшие две из них, все еще находились в идеальном состоянии сохранности.


Группа состоит из трех человек: энергичного мужчины и двух молодых людей, несомненно, его сыновей; все трое ведут отчаянную борьбу со змеями, которые обвили их своими кольцами. У нас нет информации об ужасном несчастном случае, стоившем жизни членам семьи, а географическое положение Парижа едва ли позволяет предположить, что змеи таких размеров могли когда-либо жить там в дикой природе; следовательно, они, должно быть, сбежали из зверинца и были пойманы только после того, как принесли в жертву трех невинных жертв.37


Статуя, аналогично выполненная из мрамора, представляет собой точильщика ножей, заточающего лезвие о камень. Голова красива и выразительна, но у нас нет возможности узнать, в силу каких исключительных обстоятельств была построена гробница из белого мрамора для человека столь скромного положения, у которого, похоже, едва хватало средств, чтобы покупать одежду. Возможно, стоит рассматривать его как героя одного из народных восстаний, столь дорогих парижанам.38


На другой стороне улицы расчистка зданий предоставила нам только одно открытие, достойное включения в этот отчет.


Посреди небольшой четырехугольной площади лежала упавшая бронзовая конная статуя. Массивный конь поддерживает худощавую молодую женщину, хрупкую, изящную, одетую в железные доспехи и увенчанную лавровым венком. Она стоит прямо в стременах, а ее правая рука размахивает флажком. На лицевой стороне гранитного постамента стала неразборчивой очень краткая надпись.


Этот уникальный памятник представляет собой загадку, смысл которой мы оставили в попытках разгадать.


Чтобы более внимательно изучить женщину, мы отделили ее от лошади и в открывшейся таким образом полости обнаружили следующие слова, начертанные мелом: Французская республика. Пусель д'Орлеан: необъяснимая фраза, которая усложняет проблему, вместо того чтобы прояснить ее.


У нас было несколько дискуссий на эту тему. Было предложено множество гипотез, иногда очень остроумных, которые обсуждались и отвергались, затем принимались снова, пересматривались, модифицировались и, наконец, отвергались. Отчаявшись найти удовлетворительное решение, мы приняли решение упаковать статуэтку и отправить ее в Нумеа, желая, чтобы она была представлена на экспертизу нашим коллегам из Института.


Я имею честь быть, при всем уважении к Вашему Превосходительству, месье Министру, вашим самым смиренным, самым преданным и покорным слугой,


J. Lepère


Membre de l’Institut, Académie des Beaux-Arts


V


Императорский институт Каледонии (Секция изящных искусств)


Отчет о заседании 17 марта 4786 г., председательствующий М. Дюпарк


Президент. Слово предоставляется докладчику комитета, которому поручено изучить конную статую, найденную в руинах Парижа.


М. Лежандр, репортер. Прежде чем ознакомить вас с выводами, к которым пришел комитет, я думаю, мне следует кратко изложить для вас три гипотезы, которые оставались в силе на момент объявления о прекращении прений.


По мнению некоторых наших коллег, статуя, которую вы видите перед собой, представляет одну из тех женщин-воительниц, которые были известны в древности под именем Амазонок. Противники этого мнения, однако, отвечают, что статуя закована в железо, в то время как костюм амазонок состоял исключительно из короткого нагрудника. С другой стороны, статуя слишком закончена, поскольку всем известно, что амазонкам вырезали правую грудь, потому что это мешало пользоваться луком. Наконец, ни одно из слов, начертанных внутри памятника, не может оказать ему никакой поддержки.


Эта надпись, добавляют они, должна быть нашим главным руководством и, по сути, включает в себя все, что мы ищем. Если свести воедино три отрывка, содержащиеся во фрагментах Тьера, Мишле и Л. Блана, то 39 не останется сомнений в том, что французами несколько лет управляла женщина по имени Республика. Разве не вполне естественно, что ей была воздвигнута статуя и что она должна быть изображена верхом на лошади, облаченной в доспехи и увенчанной лаврами?


Это второе мнение сплотило больше сторонников— чем первое, однако пока не смогло удовлетворить большинство.


Даже признавая реальность исторического факта, было высказано возражение, что, возможно, первая часть надписи указывает только на то, что статуя была установлена во времена правления этой Республики, и в этом случае именно вторая часть должна дать решение проблемы.


Минерву, богиню войны, чаще всего изображают в полном вооружении, со щитом в одной руке и копьем в другой. Шлема, несомненно, не хватает, но давайте не будем забывать, что Минерва оспаривала золотое яблоко у Юноны и Венеры на горе Ида; французы, чья галантность вошла в поговорку, не захотели прятать это очаровательное личико под шлемом; они оставили непокрытой единственную красоту, которую когда-либо являла людям целомудренная богиня, которая наказала нескромный взгляд Тиресия, лишив его зрения, и которая всегда сохраняла свою девственность.


Эта третья гипотеза, основанная на буквальном переводе двух строк, несомненно, начертанных самим художником, также соответствует самым неоспоримым научным, историческим и художественным данным; именно она возобладала в недрах комитета.


Таким образом, комитет считает, что статуя, присланная из Парижа, представляет Минерву и что она была основана в городе Орлеан при правительстве королевы Республики. В связи с этим мы выражаем желание обратиться к Его Превосходительству министру народного образования с просьбой передать в дар эту древнюю Минерву для замены современного бюста, украшающего наш зал заседаний.


Эти выводы были приняты единогласно.


VII


Его Превосходительству министру народного образования в


Религия и изобразительное искусство в Нумеа (Каледония)


Париж, 2 марта 4876 г.


Monsieur le Ministre,


Мы начали год довольно печально, ожидая прибытия Scrutatrix, который пришвартовался только 8 января, но на следующий день наш почтенный старший член команды торжественно рассказал нам о присвоенных нам отличиях. Поэтому наш доклад по этому случаю начинается с выражения нашей самой искренней благодарности, и мы просим Ваше Превосходительство передать Императору слова нашей почтительной признательности.


Награды, которыми награждена армия, были розданы ей адмиралом Кезитором после торжественного смотра, во время которого несколько раз с энтузиазмом приветствовалось имя Его Величества. Племя, обосновавшееся на берегах Сены, поспешило насладиться зрелищем, и эти последние представители Старого Света громко слили свои крики с криками наших солдат.


Интеллект этих все еще полудиких людей не заслуживает чрезмерной похвалы. Находясь в постоянном контакте с нами, они пытаются раскрыть секреты нашей цивилизации и присваивают их, один за другим, с поразительной быстротой. Некоторые из наших методов уже были усовершенствованы ими, и наша страна в долгу перед ними за многочисленные изобретения, которые мы поспешили внедрить.


Теперь они знают о наших политических институтах в мельчайших деталях и громко критикуют их. Как ни странно, как только они затрагивают эту тему, страсть уносит их прочь, и кажется, что разум их покидает. Эти варвары, еще несколько месяцев назад совершенно незнакомые с нашей социальной организацией, с радостью предлагают нам улучшения и в этом вопросе. Они уже предложили нам две или три законченные системы, каждая из которых более неразумна, чем предыдущая, которые переворачивают все общепринятые идеи по вопросам налогообложения, государственного образования, религии, муниципальных выборов и т.д., и т.п. Они были бы особенно рады, если бы мы приняли фундаментальный принцип их правительства, который заключается в смене их лидера как можно чаще.


Несмотря на эти отклонения и скудный успех, которого они добиваются у наших солдат, маленькое племя все еще проявляет к нам очень искреннюю симпатию и, кажется, с большим интересом следит за ходом наших начинаний.


Последние активно продолжаются, и мы обнаружили внушительный некрополь, в котором со времен зарождения монархии покоились бренные останки французских монархов. Это огромный дворец, расположенный на краю кладбища, описанного в нашем последнем отчете. Верхние этажи обрушились, но первый этаж выдержал их вес почти везде, не ослабев, и его исторические залы сохранили для нас несравненные сокровища.


В двух из них находятся каменные гробы, большие, массивные, с надписями иератическими знаками. Мы видим, что священный язык французов менялся на протяжении веков, поскольку некоторые надписи отличаются от тех, что были нанесены на монолите на площади Навигации. Шрифт тяжелый, регулярный, скорее буквальный, чем символический, но такой же неразборчивый.


Смежные залы полны статуй и бюстов, представляющих королей и королев Франции, чьи тела, несомненно, покоятся в подземных помещениях здания. Существуют также группы, представляющие основные события их правления.


Некоторые из этих монархов носят костюмы римских императоров, но из этого нет необходимости делать вывод, что французы иногда переняли их. Только четыре или пять королей, по словам Х. Мартина, 40, имели невинную манию изображать себя таким образом. Другие почти обнажены; последние предпочитали подражать некоторым богам примитивных религий. Даже королевы не избежали этого недостатка. Мы уже знали об этом благодаря Жеану де Сисмонди41 что одна из них, по имени Диана, не раз претендовала на статус этой богини, и мы обнаружили здесь мрамор, на который ссылается достоверная история.


Венер столь же много, и среди них есть одна, которая превосходит все остальные смелостью и изяществом своего исполнения. Она обнажена по пояс, и ее левое колено, слегка приподнятое, кажется, удерживает без посторонней помощи тысячи складок одежды, готовых упасть. Торс гибкий и подвижный. Грудь напоминает эти прелестные строки из Антологии:


Ты видишь эти лазурные прожилки,


Легкие, деликатные и отполированные


Пробегаю взглядом по этим округлым грудям,


В белизне чистого мрамора?42


Благородная и гордая голова выражает силу, осознающую себя и всегда уверенную в победе. К сожалению, двух рук не хватает, и мы тщетно искали их. Месье Шевалье считает, что рассматриваемый шедевр следует приписать 43-летнему скульптору Карпо, чей расцвет пришелся на конец шестнадцатого века.


Пока наши фотографы осматривали некрополь, мы продолжали наши исследования и оказались перед двумя церквями, построенными по одному плану и объединенными восьмиугольной башней. Мы очистили только фасады, которые очень элегантны, и узнали оттуда, что один из этих храмов был посвящен Святой Марии Луврской. Действительно, надпись, выгравированная на камне и, несомненно, неполная, включает слова "МЭРИЯ Лувра", и всем филологам известно, что в старофранцузском этимологическом "А", на котором делалось ударение, было усилено и превратилось в дифтонг AL; таким образом, Бретань писалась Bretaigne, Шампань Champaigne и Мари Мэри, и т.д., и т.п. Вашему превосходительству известно, что филология в наши дни стала точной наукой того же рода, что и алгебра.


Совокупность всех данных, текст этой надписи, подтверждающий данные, предоставленные архитектурной экспертизой, с математической точностью продемонстрировал, что рассматриваемый памятник был построен до шестнадцатого века христианской эры.


Во время раскопок в земле перед этой церковью инженер обнаружил две бутылки из белого стекла, более высокие, чем в ширину, обрезанные под прямым углом, назначение которых нам неизвестно. Неподалеку был найден небольшой свинцовый медальон, который, как нам кажется, заслуживает глубокого изучения.


Примерно двенадцать миллиметров в поперечнике, он имеет форму правильного шестиугольника и пересекается в направлении его толщины довольно прочной проволокой. На одной из его граней изображены три взаимосвязанные заглавные буквы, которые, как мы полагаем, являются a J, a V и a B. На другой грани представлена изуродованная надпись:


VIN ???


??


B LL


Две буквы, составляющие вторую строку, неразборчивы, а в конце третьей строки есть место только для одной буквы.


Я могу сделать твердое заявление по этому вопросу. В ходе дискуссий, проведенных в поисках значения этой нумизматической загадки, месье Пинсон высказал первоначальное предположение, что, возможно, в наших руках образец военной медали, учрежденной одним из последних полеонов Франции.44 Я, в свою очередь, напомнил, что в то время в надписях часто использовалась латынь. Это была вспышка озарения, и месье де Лонпон немедленно заявил, что надпись, должно быть, гласила: VINCIT IN BELLO. Больше никаких сомнений не допускалось.45


Следовательно, эта медаль должна была сиять на груди солдата, французского воина, которому отечество преподнесло это торжественное свидетельство: Храбрый на войне!


Меня переполняют эмоции, когда я пишу эти строки, и именно на них я хочу закончить. В нашем следующем отчете мы расскажем вам о новом направлении, которое мы приняли несколько дней назад, и обо всех надеждах, которые оно сулит нам в будущем.


Я имею честь быть, при всем уважении к Вашему Превосходительству, месье Министру, вашим самым смиренным, самым преданным и покорным слугой,


Л. Вальфлери


Membre de l’Institut,


Académie des Inscriptions et Belles-Lettres.


VIII


Его Превосходительству министру военно-морского флота и колоний в Нумеа (Каледония)


Париж, 6 апреля 4876 г.


Monsieur le Ministre,


С отчаянием в сердце я беру перо, чтобы написать этот отчет, несомненно, последний, который Ваше превосходительство получит из Парижа. Я не желаю, однако, пытаться как-либо оправдать свое поведение здесь, и я не желаю посвящать себя каким-либо обвинениям в адрес людей, которых вы предоставили мне в качестве помощников и которые таким трусливым образом предали флаг Каледонии; Я обязан Вашему превосходительству предоставить искренний и беспристрастный отчет о фактах, и вот он.


С начала апреля я заметил определенные мятежные тенденции среди наших солдат; подавление было быстрым и энергичным, но неэффективным. Вскоре до моих ушей донесся ропот и даже угрозы. Я допросил офицеров, но их смущенные, уклончивые ответы ничего мне не сказали. Решив положить этому конец, я объявил, что проведу смотр войск на следующий день.


Я выспался на борту и ближе к полудню прибыл на авеню Иллюстраций шеф-поваров, где все войска находились в боевом порядке.


Моим глазам предстало отвратительное зрелище. Большинство мужчин отказались надевать парадную форму и были в рабочей одежде. Общаясь с туземцами, они смеялись, тонули, курили трубки и передавали бутылки из рук в руки, которые, опорожнив, выбрасывали. Когда я прибыл, офицеры заняли свои позиции, но оставались немыми и бесстрастными. Как только я ступил на проспект, меня встретили криками "ура", одобрительными возгласами и смущенными возгласами, смысла которых я не мог разобрать. Казалось, что несчастных внезапно охватило головокружение. Я попытался заговорить, но крики удвоились, и я смог разобрать следующие фразы: Да здравствует Республика! Свобода прессы! Право на ассоциации! Долой капитал! Организованный труд! Больше никакой эксплуатации человека людьми!


Я все понял.


Я понимал ошибку, которую совершил, позволив своим войскам общаться с туземцами, но политические фантазии этих варваров были настолько иррациональны, что распространение подобных безумств казалось невозможным. Увы, теперь я убежден, что ученые, утверждающие, что Нумеа когда-то была французской колонией, не ошибаются; голос крови дал о себе знать; потребовалась лишь искра, чтобы пробудить инстинкты, дремавшие почти тридцать столетий!


Я не знал, какое решение принять, когда из рядов вышел мужчина и направился прямо ко мне.


По его знакам отличия и перламутровой морской раковине, блиставшей на головном уборе, я узнал нынешнего вождя аборигенов.


“Господин Адмирал, - весело сказал он мне, - вы видите, что всякое сопротивление бесполезно. У нас восемь тысяч хорошо вооруженных людей, и ни один иностранец больше не может ступить на эту территорию, которая принадлежит нам; преклонитесь перед неизбежным и присоединяйтесь к нам. Правление тирании закончилось; вы можете прочитать на нашем флаге три слова: Свобода, Равенство, Братство; они пройдут с нами по всему миру”. Он улыбнулся и добавил: “Для этого одного адмирала не так уж много; поэтому примите мое предложение, и вы сможете сохранить свой титул, свои функции и свой блестящий мундир”.


Возмущенный этим предложением, я обратился к маститым ученым, которых Ваше превосходительство дали мне в советники, и вопросил их своим пристальным взглядом.


Все они склонили головы.


Шеф подошел к ним. “Месье Сиссель, ” сказал он одному из них, протягивая ему руку, - должность, которую вы просили в новом правительстве, вам предоставлена. Указом, подписанным десять минут назад, вы назначаетесь хранителем монолита на Площади Навигации...”


7 апреля.


Вчерашняя рассылка была прервана визитом нашего нового лидера. Он объяснил мне политические идеи, которые послужат основой для его правительства, и социальные реформы, которые он рассматривает. Некоторые из них на самом деле кажутся мне очень разумными, даже неотложными, поскольку во многих отношениях основы, на которых покоится современное общество, варварские, несправедливые и, к счастью, ветхие. Поэтому я решил, что не должен отказывать ему в сотрудничестве и поддержке, основанной на моем многолетнем опыте.


В любом случае, если я не смогу доплыть до Нумеа вплавь, я вынужден остаться здесь, поскольку все мои моряки бросили меня, а мой флот конфискован. Вследствие этого я помещу это послание в надежно запечатанную бутылку, а затем выброшу ее в море, и хазард доставит ее вам, гражданин министр, когда пожелает.


Прощание и братство,


Адмирал Квестор.


Vanitas vanitatum, vanitas vanitarum et omnia vanitas. Non est priorum memoria; sed nec eorum quidam quae postea future sunt erit recorrdinato apud eos qui future sunt in novissimo. Vidi cuncta quae fiunt sub sole, and ece unversa vanitas.


(Экклезиаст)46


Морис Спронк: 330 год Республики


(1894)


Будущее время! Видение Возвышенное!


Виктор Гюго47


Торжества в Орлеане


Шестнадцатого Мессидора в 313 году Республики (2105 год Христианской эры) коммуна Орлеан должна была отпраздновать столетие своего освобождения.


Муниципальный совет санкционировал и организовал грандиозные общественные торжества; приглашения были разосланы по телефону во все уголки цивилизованного мира, приглашая представителей других коммун на мирное торжество. Многие города, приняв приглашение, прислали депутации; другие, более равнодушные, просто прислали заранее заряженные фонографы с сочувственными речами. Тем не менее, другие, либо равнодушные, либо замкнутые в своем местном эгоизме, либо даже движимые ничтожной ревностью, придумывали туманные предлоги, находили способы держаться подальше. Тем не менее, праздник был таким, какого можно было ожидать, и произвел на всех неизгладимое впечатление.


Орлеанцы придавали этому чрезвычайное значение. Для них дата 16 Мессидора 313 года была не только годовщиной их освобождения; она также ознаменовала окончание политического конфликта, продолжавшегося около сорока лет, горечь которого, похоже, время не смягчило. Существования простой конной статуи, статуи Жанны д'Арк, было достаточно, чтобы разжечь и поддерживать это долгое внутреннее несогласие.


Прогрессистская партия властно потребовала, чтобы Жанна д'Арк и ее лошадь были сняты и возвращены в литейный цех; консервативная партия, ослабленная день ото дня распространением либеральных идей, сослалась на смягчающие обстоятельства и потребовала сохранить памятник исчезнувших варварских эпох в качестве диковинки. Противники постоянно клеветали друг на друга из-за этого дела с ядовитой язвительностью, присущей свободным людям, и поскольку некоторым людям свойственно никогда не затыкаться, это случалось редко в течение двух недель48 пройти без полемики, вновь открывающей проблему, всегда поддерживаемой постоянно возобновляющимся интересом.


Прогрессисты хотели максимально использовать все, что было устаревшим, и даже аморальным и опасным, в почитании бронзового изображения женщины, в которой воплотилось большинство самых старых и глупых упраздненных суеверий. Жанна символизировала уважение к государственной власти, веру в Бога и бессмертие души, патриотическое идолопоклонство, культ военных легенд и превознесение девственности. Разве она не была одним из самых законченных образцов невежества и древней дикости в истории?


Консерваторы не отрицали эти неоспоримые аргументы, но, будучи несовершенно эмансипированными от религии своих предков, они не могли избавиться от всякой привязанности к вещам прошлого. Они утверждали, с показной логикой, что защитницу Орлеана едва ли можно было объявить ответственной за философскую и моральную веру, характерную для ее эпохи, и что ее видения в любом случае можно было объяснить истерическими расстройствами. На что радикальная фракция ответила, что она вполне склонна предоставить полную индульгенцию безответственному человеку, но, с другой стороны, истерия никогда не давала права на какой-либо памятный памятник.


В состоянии мирного спокойствия и совершенного счастья, к которому пришло человечество, ссоры такого масштаба возникали не часто. Публику, которая в глубине души считала Жанну д'Арк шуткой, позабавили дебаты, и она внимательно следила за их взлетами и падениями, скрупулезно комментируя даже отдельные выпады и ответные выпады, отмечая удары и наблюдая за парированием, как на фехтовальном поединке. К тому времени, когда дело было прекращено в результате общественного плебисцита, на ту или иную сторону были поставлены огромные суммы. Электорат, который испытывал искушение проявить интерес к судьбе героини, не хотел, чтобы казалось, что он на стороне реакции, и единогласно проголосовал за демонтаж статуи.


Эта мера была, в любом случае, необходимой. С тех пор, как Европа вступила в свой Золотой век, число благодетелей человечества увеличилось в таких размерах, что никто не знал, где разместить самый скромный бюст; внешние фасады домов были обклеены ими сверху донизу. Улицы, площади и перекрестки были запружены множеством знаменитостей, изваянных из мрамора или отлитых из металла. Когда настал день, когда Орлеанская коммуна решила установить памятник знаменитому химику Клоду Муллару, на пустой площади, достойной его внимания, больше не осталось. Сторонники Жанны д'Арк почувствовали, что их сопротивление бесполезно; все, кто был в состоянии это сделать, честно рассчитались.


Несмотря на неприятности, связанные с сведением этих счетов, никто не осмелился протестовать против чести, оказанной Клоду Муйяру. Все единодушно признали его огромную ценность как филантропа и ученого; никто не знал о его замечательной работе в области производства искусственных пищевых продуктов и были единодушны в отношении расширения, которому наука о пищевой химии, все еще находящаяся в подвешенном состоянии в первое столетие республики— подверглась благодаря ему. Когда он умер, его промышленные методы сделали доступными для всех — и в изобилии — поддельные продукты питания, такие же вкусные и почти такие же полезные, как настоящие.


Такие награды, безусловно, заслуживают памятника, подобного тому, в котором были бы увековечены слава и черты великого человека. Выпрямившись, в медитативной позе, он возвышался с высоты своего мраморного пьедестала над несколькими величественными группами аллегорических скульптур, среди которых выделялась фигура Изобилия с рогом изобилия в руке. Художнику удалось с ни с чем не сравнимым совершенством имитировать ткань одежды.


В по-настоящему цивилизованной и счастливой стране организация празднования никогда не обходится без серьезных трудностей. Фактически, без исключительной изобретательности становится практически невозможно отвлечь людей, чья жизнь - сплошное развлечение. Нельзя раздавать еду людям, которые переедают. В городе, где у каждого жителя есть театрофон и который освещается электрическим светом от заката до рассвета, нельзя устраивать концерты, сценические представления или ночные иллюминации. Если скачки все еще сохраняли некоторую привлекательность в 313 году, то только потому, что Обществу защиты животных удалось сделать ипподромы очень редкими. Что касается открытия статуи, то этому королю зрелищ долгое время не хватало очарования незнакомого.


Однако было необходимо изобрести что-нибудь в честь Клода Муйяра и столетия Орлеана. После бесконечных колебаний у главного магистрата города, Верховного Компаньона, возникла идея. Эта идея заключалась в полной археологической реконструкции варварской жизни первого века Республиканской эры.


Совершенствование технологий позволило довольно легко придать определенным кварталам современного города их прежний убогий и нездоровый вид. Электричество могут отключить на двадцать четыре часа: больше не будет электрического света, а будет газовое; больше не будет передвижения по воздуху, но будут экипажи, запряженные настоящими лошадьми, которые будут курсировать по улицам и развозить участников по разным центрам фестиваля. В пригороде будут построены обширные залы, в которых будут практиковаться старые промышленные ремесла. Сцены войны и пыток, такие как повешение или гильотина, будут разыгрываться на огромном ипподроме. Рестораны будут предлагать своим клиентам натуральные блюда, приготовленные и приправленные в старинном стиле.


Два из этих предложений, к сожалению, вызвали бурные протесты со стороны неутомимого Общества защиты животных. Его участники единодушно заявили, что запрячь любое живое существо в какой бы то ни было транспорт - значит вернуть человечество к самым мрачным временам его истории. Кроме того, фраза “натуральное питание” вызвала у них беспокойство. Должны ли были быть убиты овцы и съедено их мясо? Когда они узнали, что разработчики программы действительно намеревались это сделать, их раздражению не было предела. Они угрожали покинуть кощунственный город в массовом порядке, и, безусловно, сделали бы это, если бы были более уверены, что кто-нибудь попытается их остановить.


Торжественная дата, наконец, наступила. На рассвете муниципалитет запустил искусственные облака, которые приглушили пыл солнца и распространили немного влажной прохлады по атмосфере. В то же время холодильные машины поддерживали температуру ровно на уровне двадцати одного градуса по Цельсию. В нескольких районах были установлены испарители редких духов. По маршруту, по которому должна была пройти официальная процессия, и на бульварах в непосредственной близости от статуи Клода Муйяра мрамор улиц был покрыт драгоценными коврами, а дома украшены яркими тканями, без каких-либо проявлений дурного вкуса.


В восемь часов утра гости прибыли; их немедленно приняли в муниципальном дворце, в то время как различные средства передвижения по воздуху, которые доставили их, вернулись на стоянку за городом без какой-либо необходимости в полиции. В одиннадцать часов были представлены последние запоздавшие делегации; последние партии фонографов достигли места назначения и ждали только того, чтобы их поставили на сцену для выступлений и произнесли свои комплименты. Процессия выстроилась в полном порядке и начала расходиться.


Каждый из важных личностей, составивших его, сидел в передвижном кресле, работающем от электричества, чем-то похожем на древние трехколесные велосипеды и легко управляемом. На самом деле было бы невозможно возложить обязанность двадцатиминутной прогулки на мужчин и женщин, занимающихся исключительно интеллектуальным трудом, давно отвыкших от физических упражнений. Во всяком случае, передвижное кресло было широко распространено среди людей четвертого века, последние двадцать пять или тридцать лет все им пользовались, почти не расставаясь с ним, разве что для того, чтобы лечь спать.


Во главе тысячи ста двадцати представителей иностранных коммун ехала на своем трехколесном велосипеде Верховная компаньонка Орлеана, гражданка Поль Бонин. Хотя она не была окружена никакими театральными атрибутами, столь дорогими для варварских эпох и рас, у нее не было особого сопровождения, причудливой униформы или разноцветных украшений, моральный престиж, которым она была одета, был достаточным показателем ее высокого статуса. Участники толпы обнажили головы, когда она проходила мимо, с почтительным сочувствием.


Гражданка Пол Бонин когда-то была хорошенькой, но в возрасте тридцати четырех лет она уже не была таковой. Как и большинство ее современников, мужчин или женщин, она страдала патологическим ожирением в молодом возрасте, и ей не потребовалось много времени, чтобы достичь такой величины, которая сделала бы ее жизнь невозможной в менее совершенной цивилизации. Хитроумная система корсета защищала ее от колен до плеч, сжимала бедра, удерживала живот, сжимала талию, втягивала торс и поддерживала руки, в то время как ее покрытые пятнами щеки и подбородок опускались поверх этого аморфного ансамбля в несколько этапов. Только ее глаза и лоб сохранили решительную и, так сказать, интеллектуальную красоту: глаза были глубокими и блестящими между тяжелыми веками; лоб был задумчивым, оголенным и отполированным долгими ночами по всей поверхности черепа, едва украшенный сейчас несколькими пучками седеющих волос.


Никто так полно, душой и телом, не посвящал себя бескорыстному и непрестанному труду во имя прогресса, науки и общественного блага, как Пол Бонин. Получив основательное и разнообразное образование, которое коммуна давала каждому, освобожденная высшей социальной организацией от малейших материальных забот, она смогла беспрепятственно развиваться и максимально использовать чудесные ресурсы своего гения.


В пятнадцать лет или около того, подобно большинству молодых людей, которым это позволяло состояние их здоровья, она растратила в беспорядке время, которое лучше было бы потратить на учебу, но даже это время не было потрачено впустую в ее случае, поскольку оно научило ее тщеславию любви и удовольствий; свободная от моральных предрассудков, которые когда-то налагали на женщин обязанности, отличные от обязанностей мужчин, она испробовала одно за другим самые утонченные ощущения.; в двадцать лет, попробовав все и преодолев все, в великом умиротворении своих утомленных чувств, она отказалась от вульгарных удовольствий, чтобы посвятить себя более благородным интеллектуальным задачам и развить в себе более высокие амбиции. В своем добровольном одиночестве она вкусила радости знания и понимания, и тогда ее сердце забилось ради человечества. Несколько значительных открытий обеспечили ей благодарность сограждан при жизни и памятник после ее смерти.


Когда все делегации расположились в своих креслах вокруг памятника Клоду Муйяру, мастер муниципальных фанфар нажал на рычаг своей музыкальной шкатулки, и из огромного ящика, установленного на шести колесах, зазвучал триумфальный марш, исполняемый механическим оркестром с безупречной точностью. Шепот восхищения приветствовал последние ноты произведения.


После этого трехколесный велосипед гражданки Бонин поднялся по наклонной плоскости, ведущей к сцене почета; с болезненным усилием она приподняла свою тучность и произнесла свою речь стоя. Дальнейший одобрительный гул подчеркивал выступление, и так было после каждой речи или прослушивания фонографии. Два с четвертью часа спустя церемония была завершена; пьедестал статуи исчез под венками и листвой. Публика разошлась, ее участники наугад разбрелись по городу в поисках развлечений.


Они развлекались как цивилизованные люди, с правильной сдержанностью, лишенные лихорадочного возбуждения, которое дикари вкладывают в свои удовольствия. Были взяты пробы археологических реконструкций; натуральные блюда, признанные несколько отталкивающими, оказались менее успешными, и лишь несколько бесчувственных индивидуумов решили, по соображениям дилетантизма, вгрызаться в продукты, которые когда-то были живыми. Конные экипажи привлекали любопытных. Различные представления, воспроизводящие древние войны и пытки, заинтересовали толпу благодаря совершенству постановки и точности деталей. Триумф театральной техники даже вызвал инцидент, который мог иметь серьезные последствия.


Программа пыток включала казнь на гильотине. Когда из дверей тюрьмы появился превосходно сконструированный автомат, поддерживаемый помощниками палача и сопровождаемый священником, с бескровным лицом и закатившимися от страха глазами, дрожащей нижней челюстью и прерывистым дыханием, от которого тряслись плечи, по толпе пробежала дрожь ужаса. В тот момент, когда поток красной жидкости хлынул на землю из манекена, лежащего на платформе, это было слишком для впечатлительных нервов зрителей; раздались крики протеста и муки; мужчины и женщины падали в обморок; несколько человек попытались броситься к выходу, сбивая с ног стариков и инвалидов; поднялась всеобщая суматоха, посреди которой были слышны пронзительные завывания эпилептиков, внезапно охваченных припадками. К счастью, не произошло несчастного случая со смертельным исходом, заслуживающего сожаления, но на следующий день пресса не без оснований обрушилась с критикой на кровавые демонстрации, достойные другой эпохи.


Однако, за исключением этой заминки, ничто не омрачило радость празднования. Неудобство газового освещения, медлительность, с которой приходилось зажигать уличные фонари один за другим, желтый свет, который распространялся вокруг них, и вся эта демонстрация устаревания представили орлеанцам совершенно новое зрелище и заставили их улыбнуться. Те, кто не был полностью измотан дневными хлопотами, засиживались допоздна, путешествуя на своих трехколесных велосипедах по архаичному убранству города, философствуя между собой о красоте науки, прогрессе человечества и о том, как удачно жить в четвертом веке Республиканской эры.


Ретроспективный взгляд


Как и любая другая коммуна в мире, Орлеанская коммуна достигла состояния чудесного процветания не без усилий. Действительно, оно было достигнуто только благодаря благородной борьбе с неравенством, бедностью и несправедливостью. Затраты на неиссякаемую преданность, неустанный труд и, слишком часто, обильное кровопролитие составили печальный и славный баланс величайшего кризиса, в ходе которого цивилизация была вынуждена в течение нескольких столетий бороться с инертностью и невежеством древнего варварства.


Французская революция подготовила все, но, в действительности, ничего не основала. Наследственное дворянство она заменила денежной аристократией, одно угнетение другим, не менее тяжелым. Ему никогда не удавалось понять, что общество неизбежно обречено на бессилие до тех пор, пока оно не сбросит такие оковы, как религия, патриотизм, собственность и семья. Конвенция знаменует собой историческую дату; она ни на дюйм не продвинула земное благополучие биологического вида.


Различным режимам, монархическим или цезаристским, которые были установлены впоследствии, не хватило способности решить проблему народных притязаний. Почти восемьдесят лет, за исключением краткого прояснения ситуации во время Второй республики, Европа, казалось, колебалась. Выдающиеся мыслители разработали замечательные системы; несколько апостолов, более вдохновленных, вызвали множество кровавых беспорядков, которые поддерживали сознание толпой своих прав и обеспечивали выгодные положения большинству их лидеров. Тем не менее, общее продвижение прогресса было чрезвычайно медленным; потребовалось, чтобы случайно возник простой династический и национальный вопрос, который спровоцировал бы катаклизм и дал новый импульс законным устремлениям человечества.


Франко-прусская война, спровоцированная личными амбициями короля Вильгельма и императора Наполеона III, была злом, из которого обстоятельства должны были извлечь добро. Только провозглашения Парижской коммуны было бы достаточно, чтобы заплатить за тысячи трупов, разбросанных по полям сражений; это было первое материальное воплощение идеи, которой позже суждено было господствовать в мире; это создало бы символ для будущих социальных реформаторов.


Разжигая гражданскую войну на глазах у тех, кого тогда называли иностранцами-врагами, парижское повстанческое правительство отрицало отечество и утверждало всеобщее братство; расстреливая священников, магистратов и офицеров, которых оно удерживало в качестве заложников, оно предавало смерти религию, магистратуру и армию — всех проводников невежества и рабства; сжигая дома и дворцы, оно низвергало идолов собственности и капитала. Позже у него были свои мученики. И затем, поскольку право всегда остается правом и в конечном итоге торжествует, несмотря ни на что, пришло время, когда напуганный буржуазный парламент больше не осмеливался держать героев коммуналистской революции в своих тюрьмах; по отношению к своим жертвам он играл в игру прощения; с насмешливой щедростью он предлагал забыть о своих собственных преступлениях тем, кого он ограбил, сослал, заключил в тюрьму и устроил резню. Негодяи молча снесли это величайшее оскорбление и ничего не забыли. Пропаганда возобновилась.


Семя будущего счастья было посеяно и дало всходы; ему оставалось только расцвести. Политическое и моральное состояние Европы к концу первого столетия Республиканской эры не создавало для нее неблагоприятной почвы. В тех обществах, которые претендовали на то, чтобы быть более или менее демократическими, и которые были более или менее иерархичными, так называемые правящие классы не обладали никакими руководящими принципами и едва ли знали что-либо, кроме своих непосредственных и эгоистичных интересов. С другой стороны, по мере распространения образования управляемые классы постепенно освобождались от старой опеки, с помощью которой они ранее находились под контролем. С каждым годом они все более властно требовали своей доли благополучия и удовольствий; они угрожали прибегнуть к силе, чтобы добиться справедливости; несмотря на свою бедность и юридические оковы, которые их сковывали, они объединили свои разрозненные устремления и сумели организоваться для борьбы.


Все чувствовали неизбежную и, вероятно, неумолимую необходимость этой борьбы; однако в действительности это оставалось невозможным до тех пор, пока не были распущены мощные военные администрации, возникшие в результате франко-прусской войны.


Система вооруженной нации могла бы послужить делу социализма, а также усугубить налоговое бремя, превратив казармы в место встречи сельскохозяйственных рабочих и фабричных рабочих. Тем не менее, это поддерживало националистические настроения в массах и представляло собой почти нерушимую гарантию неприкосновенности перед правителями. Там тоже правые одержали победу; когда милитаризм достиг полной меры нелепости, стыда и ужаса, заложенных в его сути, он рухнул под единодушные аплодисменты населения.


Задолго до этого философы уже демонстрировали чудовищность войны. Они обвинили его в том, что он ничего не решает; с другой стороны, они доказали с цифрами в руках, что каждое сражение стоило значительного числа человеческих жизней и создавало препятствие для развития сельского хозяйства, промышленности и торговли; более того, они установили, что пуля или пушечное ядро могут убить гениального человека так же легко, как слабоумного, и честного человека так же легко, как мошенника, — на основании чего они пришли к выводу о безнравственности международных дуэлей, в которые первобытные народы вкладывали свою самую заветную славу.


Некоторые из этих достопамятных филантропов посвятили себя служению миру с апостольской страстью; постепенно, благодаря упорному труду и терпению, они добились заметных результатов. Пришло время, когда они смогли раз в год собирать последователей одной и той же доктрины на конференцию и обмениваться мнениями по всем вопросам, в согласии по которым они были уверены. Что касается остальных, то они безжалостно дистанцировались от повседневного порядка, опасаясь разжигания конфликтов, и опыт много раз доказывал, что эта предосторожность была мудрой, ибо, если миротворцы были удивительно единодушны в отношении преимуществ, которые народы получат от отказа от боевых действий, они часто яростно спорили о практических средствах достижения этого идеала.


Казалось, не существовало никакой правдоподобной причины, которая помешала бы этим антивоенным организациям процветать. Они выступали за разоружение, проповедовали теорию арбитража и пользовались всеобщим уважением. Потребовалась череда неудач, чтобы обратить их намерения во зло и дать им роль в европейских делах, к которой они не стремились.


Незадолго до встречи, которая должна была состояться в Лозанне весной 112 года (1904 г. н.э.), оказалось, что на конференции вот-вот должна была возникнуть новая партия в противовес старой, которую она обвиняла в слабости, небрежности и недостатке интеллекта. Партия, о которой идет речь, утверждала, что не желает вечно упорствовать в платоническом красноречии, которое было фундаментальным для различных обществ, выступающих за мир, и хотела попытаться мирным путем урегулировать многочисленные спорные моменты, которые удерживали Европу в вооружении. Многим здравомыслящим людям это нарушение укоренившихся обычаев казалось полным опасностей; естественно, они ничего не говорили, боясь показаться робкими, но, тем не менее, они так думали, и события доказали их правоту.


Все газеты всех стран немедленно начали кампанию, как только возникло смутное подозрение о планах, вынашиваемых частью участников конференции; они вступили в полемику и сразу же после этого послали репортеров для поспешного сбора информации; последние вернулись с массой путаных или противоречивых материалов, которые вызвали опровержения, к которым были привиты дальнейшие подтверждения, за которыми последовали ответы, клеветнические обвинения, личные оскорбления, провокации и дуэли.


По прошествии трех недель европейские правительства начали беспокоиться по поводу общественного ажиотажа, который, как они чувствовали, нарастал вокруг них и который мог перерасти границы в любой момент; они подумывали о том, чтобы договориться между собой о запрете готовящейся угрожающей манифестации, но никто не осмеливался взять на себя инициативу первого шага, опасаясь показаться напуганным.


Таким образом, Конференция состоялась, и нам не составило труда с самого начала разоблачить свои намерения. Когда комитет был назначен, один из французских делегатов поднялся на трибуну и потребовал, чтобы в соответствии с правами человека вопрос Эльзас-Лотарингии был решен путем арбитража и плебисцита. Оглушительный шум, состоящий из одобрительных возгласов и освистывания, прервал речь оратора. Он был вынужден сесть, в то время как президентский колокольчик отчаянно звонил, не будучи в состоянии заглушить шум.


Присутствующие орали друг на друга, не отрываясь от еды, отказываясь слушать своих редких коллег, которые сохраняли хоть какой-то самоконтроль. Французы и немцы непринужденно обменялись словами, крайне оскорбительными для двух вовлеченных наций, при поддержке своих друзей.


Сидя в кресле, к которому он был прикован приступом подагры, старый Октав Томас тщетно размахивал своими старческими руками, елейным голосом причитая: “Не говорите так, друзья мои! Мои дорогие друзья, не говорите так!”


Никто не обратил внимания на его совет. Шум стих только тогда, когда усталость и пыль почти стерли голосовые связки противников.


К сожалению, в ответ на протест немецкого общественного мнения правительство Империи не смогло удержаться от требования объяснений от Французской Республики. Последний вежливо ответил, что это не имеет никакого отношения к крестовому походу, проповедуемому его гражданами; что он сожалеет об их эксцессах и дезавуирует их действия. Однако сразу же, опасаясь, что прессу могут обвинить в малодушии и пошлости, оно сухо добавило, что не отказывается и никогда не откажется от территориальных претензий, сформулированных жертвами Франкфуртского мирного договора.


В течение трех дней две канцелярии были завалены горько-сладкими депешами; соответствующие парламенты двух штатов задавали вопросы, зачитывали манифесты, импровизированные речи и выражали протест против своей глубокой любви или мира, в то же время яростно заявляя, что они скорее будут перебиты до последнего пехотинца, чем подвергнутся малейшему унижению. Газеты, со своей стороны, напечатали километры патриотической прозы. На четвертый день, вечером, германский генеральный штаб отдал приказ мобилизовать дивизию армии в качестве меры по уничтожению, после чего утром пятого дня Франция мобилизовала две.


При известии об этом двойном событии по Европе прошла дрожь. Все поняли, что настал момент для великой ликвидации, которую так долго откладывали, и без напрасных протестов, в тишине, они начали готовиться к неизбежному конфликту. Только одна держава предприняла последнюю попытку вмешаться в конфликт между воюющими сторонами: Англия выразила протест во имя человечности и предложила свои добрые услуги для урегулирования ситуации при условии, что ей будет разрешено оккупировать Египет и Марокко. Было слишком поздно; не было даже времени изучить предложение.


Тем не менее Конференция в поддержку арбитража и разоружения продолжила свою работу с пунктуальностью, присущей истинной вере. Напуганной собственными эксцессами, ей не потребовалось много времени, чтобы принять меры предосторожности против самой себя и убрать с повестки дня многочисленные животрепещущие темы современной политики. Затем, избавленный от всяких неловких забот, он радостно вернулся к своим обычным речам о смертоносном ужасе сражений и безнравственности пушечных ядер. Члены уже проголосовали за седьмой параграф обычного предложения о прекращении войны, когда узнали, что кавалерийское сражение между драгунами и уланами залило кровью франко-германскую границу. Впервые потребовалось изменить формулировку заявления, которым конференция завершила свои сессии. Больше не было никаких оснований для того, чтобы поздравлять друг друга ежегодно.


Нет необходимости больше говорить об ужасной драме 112-го года. Никто не в курсе ее мрачных перипетий, ее долго неизвестного исхода и резкой и неожиданной развязки. За пять недель пятнадцать миллионов штыков были закреплены между границами Урала и Гибралтарского пролива; в Лотарингии и Польше шли ожесточенные бои, противоборствующие силы были постоянно вынуждены менять тактику из-за совершенствования военных механизмов, победители одного дня терпели поражение на следующий, внутренняя жизнь народов была приостановлена и разрушена, их национальное существование всегда зависело от высшей катастрофы, которая, тем не менее, нигде не происходила. За пять месяцев поглощенные миллиарды уже невозможно было сосчитать; погибло четыре миллиона человек. В душах сражающихся наступил момент инстинктивного оцепенения; военные действия прекратились сами по себе, и робко прозвучали предложения об урегулировании.


Участники Мирной конференции, оправившиеся от недавнего разочарования, сочли, что настал подходящий момент вернуться на сцену. Они провели закрытую встречу и начали сочинять мемуары, полные братских сентенций, которые едва не разожгли конфликт. За исключением того, что, поскольку Европа находилась на осадном положении и подчинялась военному правлению, губернатор Парижа взял на себя смелость распустить Общество в пользу Международного арбитража и с солдатской жестокостью пригрозил бросить его членов в тюрьму, если они не успокоятся.


Переговоры между дипломатами возобновились; Франция и Россия, менее истощенные, чем их могущественные соперники, потребовали разоружения, возвращения Эльзас-Лотарингии и реорганизации балканских государств. Наконец-то был подписан международный договор, и мир снова смог вздохнуть свободно.


Следует признать, что никогда, ни в одну эпоху прогресс не продвигался так быстро, как в течение полувека, последовавшего за переворотом 112 года. Монархические державы падали одна за другой, почти без революций; освобожденные от королевского и аристократического гнета, избавленные от беспокойства по поводу иностранных вторжений и освобожденные от значительной части налогового бремени, нации смогли посвятить себя развитию цивилизации, науки и общему благосостоянию. Начиналось земное царствование человечества.


Очевидно, что организация труда и отмена капитала не могли бы быть организованы послезавтра без множества неудачных попыток, а иногда и без пролития крови. Однако насилие было редкостью и ограничивалось местами, где дух реакции сопротивлялся потоку. Здесь почти не было сцен резни, сожжений и мародерства, которые пророки варварского прошлого выставляли в качестве пугала перед глазами толпы.


Последовательно и честно проводились эксперименты с различными панацеями старых школ социализма: установление государством шкалы заработной платы; вмешательство центральной власти в отношения между собственниками и рабочими; ограничение рабочего дня восьмичасовым; захват и эксплуатация коллективом всего индивидуального богатства; отмена наследования...


Эти значительные реформы разорили не только крупную финансовую феодальность, но и многих более умеренных капиталистов; правда, они не были проведены без очень значительного и довольно тревожного сокращения государственного бюджета. Однако они были приняты из любви к справедливости; с другой стороны, мысль о том, что не только ты подвержен этому, но и другие страдают так же сильно, как и мы, всегда сильно облегчает страдания.


В любом случае, это недомогание было лишь временным; счастье не возникает в результате социальных преобразований, хотя они способствовали ему, когда научные открытия решили проблему экономического производства. Со второй половины II века использование движущей силы электричества дало промышленности беспрецедентный импульс; приливы и отливы, водопады, реки, холмы и горные массивы, подверженные воздействию ветра, были оборудованы накопительными устройствами, из которых жидкость поступала на сотни заводов; машины, таким образом, приводились в действие по смехотворной цене, постоянно совершенствуемые инженерами, и могли производить предметы производства, которые ранее были самыми дорогостоящими на миллиарды.


В то же время единственная крупная революция в химии со времен работ Лавуазье позволила бесконечно преобразовывать обычные растительные вещества, которые природа производит в неисчерпаемых количествах; обработка земли стала почти ненужной; сбор сырья, морского или наземного, осуществлялся без особых усилий с помощью механических методов; человеческий гений постепенно превратил внешний мир в огромную и хорошо оборудованную лабораторию, требующую лишь поверхностного наблюдения.


Перед лицом изобилия и переизбытка богатств восьмичасовой рабочий день вскоре был сокращен силой обстоятельств до шести, четырех, а затем и до двух часов. Вскоре даже малейшее ежедневное усердие стало излишним; технология производства взяла на себя ответственность за полное удовлетворение потребностей потребления при условии, что каждый гражданин посвящал этому несколько минут в неделю. В конце концов, было сочтено, что для выполнения этих обязанностей проще всего коллективно нанять определенное количество китайских рабочих; и поскольку следовало опасаться, что присутствие этих иностранцев может представлять опасность, каждая коммуна предусмотрительно собрала ополчение из мусульманских наемников, расположившихся лагерем за пределами города, подчиненных очень строгой дисциплине и всегда готовых на случай каких-либо внутренних или внешних беспорядков. Отныне в цивилизованных обществах не было никого, кто не мог бы полностью посвятить себя благородным занятиям: интеллектуальным исследованиям, которые являются истинной целью жизни.


Однако, прежде чем человечество сделает последний шаг своего абсолютного развития, ему еще предстояло совершить один высший прогресс. Несмотря на последовательные улучшения, вызванные временем и нравами, государственная тирания все еще сильно давила на свободу личности в конце второго века. Безусловно, древние национальные наименования были не более чем географическими выражениями; чувство патриотизма исчезло из самых доверчивых душ вместе со сверхъестественными и религиозными верованиями. Сначала провинции, а затем коммуны постепенно приобрели почти полную автономию. Тем не менее, просто благодаря факту создания, обслуживания и эксплуатации основных средств транспорта и коммуникации — автомобильных дорог, каналов и железных дорог — центральная администрация сохранилась, распространив свои разветвления от одного конца территории до другого, владычица полиции и армии чиновников, наделенная непомерными привилегиями взимания налогов. Люди смирились с неизбежной необходимостью, но не без тайной обиды.


Как всегда, именно наука отменила этот пережиток древнего рабства. Примерно в 185 году аэронавигация, которой до этого препятствовала серия проверок и неопределенные результаты, внезапно и с полным успехом вошла в сферу повседневной практики. Менее чем за двадцать лет он вытеснил все другие средства передвижения на большие расстояния таким образом, что уничтожил обширную более или менее правительственную организацию, которая доминировала в европейских обществах и сохраняла смутные воспоминания о былой централизации. Менее чем через двадцать лет различные общинные агломерации оказались окончательно освобожденными; у каждой был свой собственный бюджет, свои собственные законы, своя политическая конституция и административный персонал, набранный внутри страны, без какого-либо иного контроля, кроме как по собственной воле, и никакая опека не парализовала расширение ее цивилизаторской деятельности.


Провозглашение независимости коммуны Орлеан было опубликовано 16 мессидора 213 года под одобрительные возгласы толпы. Человечество достигло Земли Обетованной и вступило в нее.


Несколько теней на картинке


Все еще существуют недовольные умы, которые отрицают возможность дальнейшего прогресса и оспаривают ценность достигнутого к настоящему времени прогресса. Таким образом, в нынешнюю эпоху — самую процветающую из когда—либо существовавших - несколько ипохондриков ухитряются извлекать поводы для жалоб из самого благополучия, которым они наслаждаются, и посвящают себя самым мрачным прогнозам относительно будущего европейских рас. Они утверждают, что страдают от скуки, как будто скука правдоподобна, когда у человека в избытке как лишнего, так и необходимого, и он может посвятить свою жизнь исследованию научных законов.


Психологи и врачи, проконсультировавшиеся по поводу этих аномалий, пришли к выводу, что они обусловлены психопатологическими поражениями, которые локализуются в одних местах костного мозга, а в других - в передних долях головного мозга. Ни одна из сторон, в любом случае, не в состоянии указать эффективные методы лечения — но их исследования не были пустой тратой времени и поставили их на путь важных открытий; однажды они обретут уверенность и экспериментально докажут любому, кто захочет слушать, что дегенерации нервной системы являются врожденными, наследственными и неизлечимыми.


Постоянно растущий уровень самоубийств, кажется, оправдывает их тезис; самоубийство начинает становиться нормальным видом смерти, если судить по официальной статистике; оно щадит детей не больше, чем взрослых; с середины третьего века это признано нравами и никого не удивляет.


Пессимисты примиряются с таким положением дел, утверждая, что зло неизлечимо; оптимисты оспаривают предположение о том, что это явление является злом, рассматривая его как простое проявление индивидуальной свободы. Экономисты, настроенные более примирительно, готовы признать, что это явление само по себе не является злом, но утверждают, что его обобщение приведет к пагубным последствиям и поставит будущие общества под угрозу небытия.


Проблема продолжения рода была, по сути, одной из тех, которые современная цивилизация полностью не решила. По мере того, как мир продвигался по пути к человеческому совершенству, превышение числа смертей над числом рождений увеличивалось с удручающей регулярностью; люди, казалось, меньше размножались по мере роста материального благосостояния. Было ли противоречие между этими двумя терминами? Некоторые говорили об этом смело, но более разумные отказывались в это верить, ибо было бы слишком больно видеть, как усилия стольких веков служили счастью только двух или трех поколений, а затем завершились всеобщим уничтожением.


Правда, печальная, но все же неоспоримая, заключается в том, что поразительный расцвет медицины и хирургии в какой-то степени способствовал этому тревожному бесплодию. Было очень хорошо подавлять родовые боли с помощью анестетиков; женщины едва ли хотели подвергать себя мучительным месяцам беременности, что было тем более трудно, что их тела были более нежными. Овариотомия успешно заменила опасные и отталкивающие абортивные операции прошлого; долгое время операция не представляла никакой опасности; она требовала всего нескольких дней ухода и отдыха; практика постепенно распространилась среди молодых женщин, и большинство заявили, что удовлетворены ею.


Общественное мнение, правда, не сразу приняло этот обычай; фактически, в нескольких коммунах он никогда не был принят свободно. В 237 году очень любопытная дискуссия на эту тему почти пять недель занимала заседания муниципального совета Орлеана; и хотя либералы в конечном итоге одержали победу, не обошлось и без самых яростных нападок со стороны их противников.


Последние, во имя высших интересов расы, хотели обязать женщин сохранять свои яичники и без колебаний наложили бы на это непомерное обязательство самые суровые наказания. Либеральная фракция приняла добродетельное решение выступить против этой ретроградной системы; она ответила, что в обществе, где уголовная ответственность больше не допускается, а нарушения закона приравниваются к простым случаям заболеваемости, кажется нелогичным желать наказывать за бесплодие, даже добровольное. Что означало бы это возрождение прав государства в противовес неотъемлемым правам личности? Что стало бы с изначальным принципом свободы каждого, ограниченной исключительно свободой других? Как ампутация органа может нанести ущерб чьей-либо независимости?


Столкнувшись с этими аргументами, консервативная фракция промолчала или упрямо продолжала ссылаться на жестокие доказательства сокращения числа рождений.


Несмотря на непрерывную эмиграцию сельских жителей в города, население, по сути, сокращалось повсеместно. Никто и не думал отрицать это явление. Означало ли это, однако, катастрофы, столь же неизбежные в реальности, как и на первый взгляд? Означало ли это, в целом, начало опасности? Процветание и интеллектуальное развитие страны, возможно, находятся в обратной зависимости от количества ее жителей. В любом случае, было найдено несколько молодых женщин, которые цеплялись за инстинкт материнства и помогали заполнить эти пустоты. Хотя в результате их отвернули от более благородных начинаний, они выполняли полезную работу и заслуживали поощрения.


С другой стороны, медицина, бессильная против самоубийств и в некоторой степени ответственная за бесплодие женщин, также предлагала очевидные компенсации. Эпидемии, которые ранее уносили жизни детей, стариков, немощных и истощенных — всех несчастных, которым природа отказала в стойком здоровье, - массово исчезли. Рахитичные, слепые от рождения, глухонемые, эпилептики, идиоты и монстры выживали так же хорошо и так же долго, как и все остальные. Туберкулезные и раковые инфекции, не будучи полностью излеченными, были ослаблены в достаточной степени, чтобы позволить страдающим ими людям часто переносить свои болезни до глубокой старости. Цивилизация справедливо рассматривала это как одно из своих лучших завоеваний в победоносной борьбе со смертью, и тератологические науки нашли в этом преимущества; искоренение цивилизованного безумия и уродства предоставило им такое экспериментальное поле, какого они никогда раньше не знали.


В коммуне Марселя можно было долгое время любоваться маленькой девочкой с безголовой головой, которую городской академии ученых удалось сохранить в живых, изготовив искусственную трахею и пищевод. Из этого аномального случая был сделан вывод, что отсутствие головы сводит чувствительность к простым рефлексам и оставляет человеку лишь очень рудиментарный растительный образ существования, сродни образу существования моллюска. В течение одиннадцати лет за интересной пациенткой велись ежедневные наблюдения; к сожалению, однажды она решила умереть, и вскрытие не смогло четко определить причину. Марсельцы были слегка опечалены потерей одного из самых привлекательных раритетов в стране, но они высмеивали ультранаучные дебаты, развернувшиеся вокруг несчастного трупа. Один сомнительный шутник даже намекнул, что юный монстр, возможно, умер от закупорки мозга.


Этот анекдот, по крайней мере, лучше, чем самые убедительные аргументы, демонстрирует поразительную виртуозность, к которой медицинское искусство становилось все более восприимчивым. Справедливо будет сказать, что эта виртуозность также становилась все более необходимой в противостоянии новым потребностям, создаваемым терапией.


В течение нескольких столетий, в разгар всеобщего бездействия, применение искусственных стимуляторов, обычно на основе алкоголя или опиума, пользовалось небывалым спросом. Сначала в различных регионах неоднократно предпринимались попытки запретить их торговлю и налагать довольно суровые наказания на правонарушителей. Помимо того факта, что репрессии, о которых идет речь, были оскорбительными в принципе, людям вскоре пришлось еще раз убедиться, что любая правовая мера, противоречащая правам, остается фатально неприменимой. Токсичные соединения продолжали поступать; когда их нельзя было достать снаружи, химия позволяла легко производить их в домашних условиях. Законы, которые привели лишь к увеличению количества менее чистых и более опасных продуктов, в конечном итоге были отменены.


В любом случае, не было никаких доказательств гипотезы о социальном упадке, вызванном использованием интеллектуальных ядов. Великие дела были совершены алкоголиками и морфиноманьяками во все эпохи; если с течением времени каждый из них почти наверняка обречен на физическое и умственное вырождение, чрезмерная стимуляция их гения всегда вносила свой вклад в прогресс человечества в будущем. Зачем требовать большего от эпох, в которых сила и мышечная активность больше не имеют никаких оснований для существования? Разве благородство человека не состоит в том, чтобы вдохнуть жизнь в мозг, даже подвергая риску тело?


Медицина с пользой вмешалась, чтобы смягчить наиболее опасные случаи. Были открыты противоядия, которые замедляли основные эффекты интоксикации и часто предотвращали несчастные случаи со смертельным исходом. Приводился случай женщины, которая, объявленная обреченной в возрасте тридцати восьми лет, выздоровела без каких-либо серьезных заболеваний, за исключением полного паралича рук и ног, и умерла только на восемьдесят третьем году жизни. До последнего момента ее разум оставался ясным; каждый день она выпивала литр настойки опия, макала в нее печенье и диктовала на свой фонограф произведения, которые некоторые люди считали замечательными.


Наука, однако, добивалась гораздо менее очевидных результатов, когда ей приходилось лечить пациентов с врожденными поражениями, и количество таких пациентов увеличивалось с каждым годом, тем более что другие бичи больше не проводили свой убийственный, но благотворный отбор внутри вида. Что касается этих несчастных, то не было никаких иллюзий относительно шансов на успех; врачи довольствовались несколькими профилактическими мерами, необходимыми для общей безопасности.


Например, несмотря на все средства правовой защиты, преступники сохранили упорную склонность к преступлениям, и четвертое столетие все еще ждет психиатра, который сможет вылечить воровство или убийство. Все попытки до сих пор не увенчались успехом.


Поскольку ранее считалось, что совокупность осужденных едва ли превосходит уровень интеллектуальной культуры, прививаемый начальным образованием, был сделан вывод, что распространение дополнительного образования уменьшит, если не сведет к нулю, количество преступлений против собственности и личности. Со временем пришлось отказаться от этого вопроса; убийцы, получившие все свои дипломы, совершили не меньше убийств.


Закон, измененный физиологией, не позволял объявлять их ответственными, но все равно был вынужден изолировать их для защиты своих сограждан; никакая задача не требовала большего такта и знания того, как различать внешне похожих людей. Не проходило и недели, чтобы не выявлялись ошибки или злоупотребления. Общественное мнение, когда ему нечем было лучше отвлечься, с удовольствием прокомментировало глупость комитета, делегированного службе криминологии, и потребовало его упразднения — но на следующей неделе оно потребовало увеличить его полномочия, если серия кровавых инцидентов внезапно пробудила в каждом инстинкт личной безопасности.


В целом, за исключением нескольких ошибок и нескольких досадных непоследовательностей, ничто так не соответствовало религии человеческого сострадания, как администрация, занимающаяся наблюдением и содержанием маньяков-преступников. Исходя из догмы о том, что каждая так называемая виновная сторона несчастлива и больна, оно обращалось с ним более осторожно и мягко, поскольку он проявлял все больше недоброжелательных наклонностей. Это, очевидно, не изменило его естественных антиобщественных наклонностей - несмотря на всю пользу, которую когда-то надеялись получить от такого лечения, — но спасло нравственность и предоставило неисчерпаемое поле для чувствительности филантропов.


Обширные учреждения, оборудованные по последнему слову техники, чтобы не напоминать тюрьму, принимали лиц, считающихся опасными. Там их обслуживали и заботились о них многочисленные медсестры, ответственные за то, чтобы обеспечить их жилище всеми возможными развлечениями и, если у них возникала прихоть выйти, сопровождать их на улицу. Фактически, никогда не отдавался приказ о полной изоляции, за исключением случаев яростного бреда — и тогда использовались перерывы между кризисами, чтобы предоставить несчастным некоторую видимость свободы. Иногда они пользовались этим, чтобы поддаться своим нездоровым наклонностям и совершить какое-нибудь убийство; тогда их опекунам делали строгий выговор, даже угрожали лишением средств к существованию. К счастью, эти события, хотя и были слишком частыми, тем не менее происходили реже, чем можно было бы подумать.


В заключение, нет и никогда не будет обществ, столь же абсолютно совершенных, как те, которые воображают поэты и создатели утопий. Несмотря на некоторые серьезные недостатки, европейская цивилизация четвертого века приблизилась к идеалу ближе, чем любая другая за всю историю мировой истории. Освобожденные от рабства, которое когда-то налагали законы природы или аристократическая тирания, эмансипированные от невежества и суеверий относительно загробной жизни, избавленные от великих бедствий, таких как эпидемии и войны, с рождения обеспеченные материальным благополучием, которое затмило бы самое роскошное в древности, люди, счастливые и свободные, впервые познали царство справедливости, братства и прогресса. Если им еще предстоит провести несколько реформ, наука с каждым днем расширяет свои завоевания и дает надежду на неограниченное развитие на победоносном пути, по которому они сейчас уверенно шагают.


События в Андалусии


Если доверчивой и чувствительной душе всегда больно видеть, как ее надежды и законные убеждения опровергаются жестоким вмешательством событий, то насколько острее кажется разочарование в сердце писателя, вся жизнь которого была посвящена призванию, которое оказалось химерическим! У него нет возможности обмануть себя, забыв свои прежние мнения, отрицая их или, по крайней мере, приспосабливая их к новой ситуации, навязанной фактами. Его проза, отлитая печатными буквами, остается неопровержимым свидетелем его ошибки и горько доказывает ему больше, чем кому-либо другому, глубину пропасти между вчерашней мечтой и реальностью сегодняшнего дня — не говоря уже о том, что человеческая недоброжелательность никогда не избавит его от унижения слышать, как его читатели и коллеги единодушно принимают его за слабоумного.


Однако в данном случае, когда в 313 году отмечался праздник в Орлеане, кто мог предвидеть, что менее чем через шестнадцать лет после этой даты такие ужасные катастрофы изменят облик мира? Поэтому необходимо ли сомневаться в этой удобной и мирной цивилизации, которая была такой милой и которой так наслаждались? Такое сомнение было бы очень серьезным. Кроме того, это означало бы следствие экстравагантного мистицизма, что люди здесь не для того, чтобы решать вопрос общего благополучия, и что у них, напротив, есть цель, выходящая за рамки их собственного счастья и счастья их собратьев. Лучше, несмотря на то, что создает история, сохранять гуманитарную и социальную веру. Непримиримое отношение соответствует духу прогресса. Кроме того, оно более достойно.


Ошибки, безусловно, были допущены. Если те, кто был тривиален, вряд ли могли что-либо сделать против грозящих опасностей, то несомненно, что муниципальные администраторы, которым была делегирована забота об общественных интересах и безопасности, продемонстрировали прискорбную халатность. Некоторые из них, с тех пор подвергшиеся справедливому осуждению потомков, пытались защитить себя, утверждая, что они не управляли страной, потому что их сограждане были неуправляемы: жалкое оправдание, поскольку, хотя право свободного народа состоит в том, чтобы не подчиняться какой-либо власти, из этого не следует, что он обязан брать на себя ответственность за свои собственные несчастья.


Более того, кем бы ни были настоящие виновные, беспристрастное исследование с доказательствами демонстрирует, что во всеобщей катастрофе радикальная партия, пожалуй, единственная, кому не в чем себя упрекнуть. Доказательством является то, что она никогда не переставала проповедовать движение вперед, громко призывать к реформам и поддерживать безжалостную оппозицию каждому, кто занимает ответственное положение.


Вопреки устоявшемуся мнению, в то время как Европа с начала Республиканской эры совершала свою замечательную политическую, интеллектуальную и моральную эволюцию, ислам расширялся параллельно с ней, вторгаясь во всю Африку, с одной стороны, и поглощая Азию вплоть до Индии и Дальнего Востока - с другой. Невежественная, бедная, фанатичная и варварская, она, тем не менее, представляла собой силу, и было бы ошибкой не предвидеть, что однажды она может стать угрозой миру во всем мире.


Еще до того, как отказаться от своей могущественной централизации прежних дней в пользу автономных коммун, европейские нации постепенно освободились от своих отдаленных владений, завоевание и сохранение которых стоило слишком много денег и крови. Позорные протестующие, которые вначале критиковали экспедиции и колониальные аннексии, не осмеливаясь открыто требовать вывода экспедиционных войск и эвакуации аннексированных территорий, в конце концов осмелели. Поддерживаемые общественным настроением, которое больше не было ослеплено тщеславием милитаризма и с каждым днем испытывало все большее отвращение к этим трудоемким и дорогостоящим предприятиям, они энергично выступали против бесчеловечности и несправедливости любой вооруженной оккупации.


Гуманность и справедливость - это слова, которые никогда не произносятся напрасно перед честными людьми, когда кто-то использует их для удовлетворения обид или желаний личного эгоизма. Настал день, когда варварские государства с помощью нескольких статей неопределенной вассальной зависимости вновь обрели власть над своими бывшими арабскими владениями. Все поздравляли себя с событием, которое избавило Францию от постоянных поводов для расходов, неприятностей и раздражения и не помешало ей спокойно жить в пределах своих границ.


Это была эпоха великих механических и химических открытий, которые столь чудесным образом изменили условия существования. Сокращение населения и увеличение богатства служили для мусульман гарантией того, что никто не попытается помешать им в их империи. Им даже были предложены средства самосовершенствования путем контакта с цивилизацией. Вторгнувшись впоследствии в Европу, презрев самые элементарные права человека, они, таким образом, доказали неописуемую жестокость и еще раз продемонстрировали пагубное влияние религиозного фанатизма.


Поначалу казалось, что все складывается довольно хорошо. Хотя арабы постоянно возбуждались марабутами, проповедующими священную войну, непрестанно возбуждались последними представителями нескольких великих семейств, загипнотизированными памятью об испанских халифатах, которые веками благочестиво передавали от отца к сыну ключи от своих домов в Гренаде или Кордове, и воинственными по натуре и воспитанию, они не пытались вторгнуться на дальний берег Средиземного моря. Довольные ощущением себя хозяевами Африки, они не предпринимали попыток вырваться оттуда и просто позволили себе время от времени похищать нескольких женщин или рисковать совершить несколько набегов на европейское побережье. Эти акты пиратства нанесли серьезный ущерб общинам, которые подверглись их воздействию, но они были слишком осмотрительны, чтобы беспокоить города, расположенные в глубине страны.


Некоторые паникеры утверждали, это правда, что вопросы вооружения, которыми высшие расы пренебрегали с момента установления окончательного мира, представляли большой интерес для мусульманских властителей; они максимально использовали тот факт, что разобщенность народов привела к почти полному подавлению всех военно-морских сил и серьезной артиллерии, и что если в таких условиях когда-либо разразится какой-либо конфликт, можно столкнуться с неожиданным сопротивлением и испытать горькие разочарования.


Несмотря на эти тревожные прогнозы, общественное мнение оставалось непоколебимым. Все знали, что если варварские государства и создавали мощные армии, то только для защиты от своих соперников из Судана или Сахары или для борьбы друг с другом, а не с целью подготовки агрессии против Европы, для которой никто не мог видеть никаких разумных мотивов. В любом случае, в качестве последнего средства можно было рассчитывать на ужасные взрывчатые вещества или другие разрушительные механизмы, которыми располагала наука, и на моральную силу, которую всегда обеспечивает престиж интеллекта в борьбе с ордами полудиких. В этом они ошибались, ибо интеллектуальный престиж проявляется в заведомо неравных последствиях престижа нескольких миллионов штыков; что касается взрывчатки, то в тот день, когда стало желательным ее использовать, стало ясно, что лицензированные наемники сообщили формулу своим согражданам задолго до этого.


К сожалению, никто не знал об этих деталях. Итак, с большим удивлением во Флореале 300 пришло известие о высадке мавров в Андалусии.


В течение нескольких лет существовали острые разногласия между коммунами Альмерия, Мотриль и Малага, с одной стороны, и султаном Марокко - с другой. Постоянный разбой, совершаемый подданными последнего, в конечном итоге истощил терпение прибрежных городов. Устав от ощущения тщетности своих протестов, от того, что марокканские функционеры обманули или даже грубо ввели в заблуждение своих послов, они решили пригрозить репрессиями. Менее чем через две недели пираты похитили четырех молодых малаганских женщин, а их семьи были вырезаны. Было принято решение действовать; лодка, принадлежащая рыбакам из Сеуты, была захвачена, а ее экипаж скрыт с глаз долой.


Это проявление энергии, безусловно, вызвало больше эмоций на испанском побережье, чем на африканском. Андалузцы, напуганные собственной дерзостью и в ужасе от мысли о ее возможных последствиях, жили в самых худших предчувствиях, ожидая мести султана в любой момент. Чтобы хотя бы умерить его ярость, они обращались со своими пленниками с уважением, окружали их заботой и щедро одаривали их всеми радостями самой изысканной роскоши — настолько эффективно, что после недели заключения шестеро из одиннадцати дикарей заболели из-за того, что переедали за столом. Один из них, вопреки советам врачей, даже зашел так далеко, что умер в течение сорока восьми часов после того, как поспешно съел двадцать семь порций малинового мороженого.


Сообщение об этом несчастном случае никак не успокоило общую тревогу населения. Жители Малаги задрожали, почувствовав, что над ними нависло подозрение в отравлении заложников. Они уже могли слышать, как их соседи обвиняют их в том, что они по неосторожности и некомпетентности поставили под угрозу добрую репутацию всего Пиренейского полуострова. На данном этапе их позиция была твердой и спокойной; они мужественно отправили в отставку действующий муниципальный совет и назначили нового.


Последний немедленно приступил к заседанию и после пяти часов бурных дебатов проголосовал за предложение, суть которого заключалась в том, что ситуация была серьезной, хотя и не отчаянной, но, тем не менее, способной стать таковой. На следующий день было решено избрать комитет, которому будет поручено изучить наилучший курс, которому следует следовать, чтобы вступить в переговоры с Его Величеством Шарифом. Отчет этого комитета был единогласно одобрен, когда было сочтено, что он завершается освобождением десяти заключенных из Сеуты. С одной стороны, они начинали казаться затруднением; с другой стороны, считалось, что этот шаг будет оценен их правительством как знак вежливости и доказательство мирных намерений.


Однако этим мудрым усилиям суждено было остаться напрасными. В то время как андалузские коммуны готовились пойти на все уступки, не противоречащие их достоинству, султан, поддержанный деями Алжира и Орана, мобилизовал свои войска, собрал их в различных благоприятных пунктах высадки и реквизировал все доступные торговые суда для их перевозки. Эту подозрительную деятельность было практически невозможно скрыть от другой стороны Гибралтарского пролива; те, против кого она была направлена, не могли не знать о ней. Они были вынуждены ничего не видеть и ничего не говорить, чтобы не испугать самих себя; затем, внезапно перейдя от притворной безопасности к совершенно искренней тревоге, они решили больше не продлевать невыносимое положение дел.


Были созваны общественные собрания; были созданы новые комитеты; была разработана первоначальная политическая программа, которая была плохо принята и немедленно заменена второй, которая была принята гораздо лучше; муниципалитеты объявили себя постоянными и пришли к согласию, чтобы сосредоточиться на соответствующих мерах, которые необходимо было принять — за исключением того, что они чуть не поссорились при изучении наилучшей системы голосования и обменялись горькими словами при распределении своих различных задач. Тем не менее, быстро взяв себя в руки, они единодушно признали, что это был худший момент, чем когда-либо, для разрыва их некогда дружеских отношений и возникновения внутренних разногласий. Был учрежден арбитражный суд с целью рассмотрения спорных вопросов. Наконец, Большой совет Федерации коммун смог открыть сессию и приступить к своей работе.


События развивались там с быстротой, которой нельзя отдать слишком много уважения. Установив, не без подтверждающих доказательств и свидетельских показаний, правоту андалузских городов и недобросовестность марокканского правительства, оно подробно перечислило примирительные меры, предпринятые в интересах мира; оно не пыталось скрыть, что эти меры остались бесплодными; это показало, что султан отвергает все достижения дипломатии, отказывается от каких—либо объяснений своих военных приготовлений, заключает союзы, угрожающие общему спокойствию, - одним словом, организует все элементы наступательной войны. В этих условиях Большой Совет пришел к выводу, что конфликт с каждым днем становится все более вероятным, и пришел к выводу, что вскоре, вероятно, придется применить силу.


Чтобы не быть уличенным в недостатках, он проголосовал за три резолюции: во-первых, направить Его Величеству Шарифу официальное письмо, призванное произвести впечатление на его разум, сообщив о серьезности событий, которые вот-вот произойдут и за которые он будет нести ответственность перед историей; во-вторых, воззвать к чувствам солидарности всей Европы и попросить помощи в виде людей, оружия и снаряжения.; и, в-третьих, проверить количество и состояние контингентов наемников и усилить их, пополнив их всеми свободными гражданами, которых врачи объявили примерно здоровыми и годными к службе.


Вторая часть прошлой статьи была принята не без трудностей, но она была принята. Однако замешательство возобновилось, когда началось серьезное обсуждение того, как это должно быть выполнено. Молодые люди, предложенные в качестве новобранцев, были лишены какого-либо энтузиазма. Красота стоящей перед ними задачи была представлена им в праздничной манере; утверждалась необходимость общественного спасения; их даже заранее провозгласили “героическими защитниками великого гуманитарного отечества” - но эти различные средства убеждения оставили их равнодушными. Они ответили знаменитой фразой, написанной одним из первых апостолов социальной эмансипации — депутатом парламента Третьей Французской Республики: “Отечество там, где человек чувствует себя непринужденно”.49 И они подтвердили, что чувствовали себя очень неуютно в стране, где люди подвергались риску быть убитыми. Частые случаи дезертирства вскоре подчеркнули неприятие идеи набора свободных граждан, и от проекта отказались.


Призыв к европейскому братству также имел лишь ограниченный успех. Обычно андалузцев недолюбливали; мягкость их климата, плодородие их почвы и вечная ясность их голубого неба, под которыми жизнь была спонтанно радостной и беззаботной, избавили их от многих усилий в завоевании счастья; на них смотрели как на обладателей привилегий, которые были обусловлены исключительно случайностью; хотя никто не осмеливался признать это, к очевидной сердечности привычных отношений примешивалось смутное чувство зависти; никому не было неприятно на этот раз стать свидетелем их горя. Безусловно, эти прискорбные обвинения в зависти не были единодушными, и некоторые исключения заслуживали похвалы. Город Орлеан, среди прочих, прислушался только к своему щедрому вдохновению; в каждую из десяти коммун, которым угрожала наибольшая опасность, он направил по два специальных делегата, которые расточали приятные слова в адрес жителей и тепло поздравляли их с тем, что они таким образом посвятили себя делу цивилизации.


Даже сегодня грустно думать, что вся эта лихорадочная деятельность была пустой тратой сил. Никакие призывы к человечности или справедливости не могли возобладать над жестоким фанатизмом султана. Он хотел войны, несмотря ни на что; он предвидел и готовился к ней долгое время; как только момент казался подходящим, он развязывал ее без колебаний.


По правде говоря, это была не столько война, сколько простое поглощение. Как только семафоры европейских побережий сообщили о первых передвижениях вражеского флота, муниципалитеты обратились к захватчикам с просьбой сдаться на их усмотрение и молить о пощаде. Только один город, Кадис, думал, что способен оказать сопротивление. Уверенный в энергии своего ополчения и корпуса добровольцев, набранных до последней минуты, он отказал в доступе в свою гавань прибывающим туда кораблям, потопил три из них, пытавшихся проникнуть силой, и вынудил остальных отступить в открытое море. Этот безрассудный поступок принес ему несколько дней отсрочки. Ничтожное преимущество! Особенно если подумать, чего стоила эта эфемерная независимость.


Два дня спустя двойное наступление, с суши и с моря, завершилось остановкой мусульманских войск. Мавры снова отступили, но осажденные пострадали не меньше нападавших; шестьдесят процентов их наемников, единственного ресурса, на который они могли серьезно рассчитывать, были убиты или ранены; остальные, измученные усталостью, были убиты на своих постах на следующее утро, когда была предпринята вторая атака, — и путь для ужасных репрессий, которые устроили победители, был открыт.


Как из мести, так и для того, чтобы предупредить других противников о тщетности любых попыток самообороны, эмир Али-эль-Хаджи, командующий мусульманскими силами в Кадисе, решил разрушить несчастный город. Перед битвой он пообещал своим солдатам десять часов грабежа; до захода солнца он выпускал их в дома и на улицы, не сдерживая и не контролируя; только в сумерках он приказал своим офицерам объявить сбор и реорганизовать свои войска. Оставшиеся мужчины, женщины и дети были отправлены в Африку и проданы на невольничьем рынке — и эмир удалился, оставив после себя, как памятник своему гневу, груду заброшенных руин, над которыми поднимался дым недавних пожаров.


Этот чудовищный пример не мог быть оправдан даже политической необходимостью; это была беспричинная жестокость. Ибо, если такое преступление повергло население в ужас, оно не могло огорчить его больше, чем это уже было с момента высадки первого вражеского катера. Арабские лидеры знали и не сомневались, что их кампания сведется к простой военной прогулке. Проявив немного терпения и мягкости, они закончились бы, не пролив ни капли крови, победой над жалкой бандой фанатиков.


К счастью, это чудовищное насилие не возобновилось. Впечатленный благородным моральным смирением своих жертв, Его величество Шариф согласился заранее сформулировать закон, который будет применен к ним; после этого все знали, чего ожидать. Условия жизни завоевателя были настолько суровыми, что они были даже хуже, чем капризные требования солдат.


В обмен на немедленное подчинение коммуны пользовались бы уважением; получив торжественное обещание перейти в область Пророка, граждане сохраняли бы свои жизни и свободу, а также все свое имущество; в случае отказа они были бы обязаны через три часа после объявления глашатаев покинуть города, чтобы уйти на север, за горы Сьерра-Морена; любая попытка восстания, любое нарушение правил или даже любая задержка в их выполнении карались бы смертью или рабством.


Благодаря самообладанию побежденных, эти чрезмерные наказания применялись редко; из чувства собственного достоинства и благоразумия андалузцы не подвергали себя им. Не слишком склонные испытывать политические и социальные преимущества марокканского режима, они массово эмигрировали, не дожидаясь, пока их к этому принудят, поспешно увозя с собой немногочисленные остатки своего былого великолепия.


Однако в суматохе этого огромного массового исхода, который отступал перед нетерпеливым маршем берберской кавалерии, кто когда-либо сможет сосчитать количество несчастных, умерших от усталости, страха или отчаяния? Выжившие в этой ужасной трагедии были рассеяны по всему континенту в соответствии с опасностями изгнания. Те, кто ценой печального отречения от престола смогли остаться в своих домах, быстро стали жертвами образа существования, к которому они были плохо приспособлены. Менее чем за два месяца последние остатки великой человеческой семьи были сметены с лица земли. И если вторжение прекратилось, то только потому, что так хотели захватчики.


Европе, поначалу скорее удивленной, чем напуганной этой смелой демонстрацией силы, не потребовалось много времени, чтобы почувствовать серьезную тревогу. Сознавая великолепие своей цивилизации, она лишь с презрением рассматривала гипотезу об иностранной агрессии. Это событие повергло его в изумление, затем в страх. Внезапно он подумал, что обречен. Спокойствие вернулось в тот день, когда появилась уверенность в том, что мавры не распространят свои завоевания за пределы Андалусии, — но память о тревоге не изгладилась полностью, как только кризис миновал, и долгое время это давало материал для интересных дискуссий между различными школами политических теоретиков.


Теоретиков, несколько человек из которых все еще существовали в каждой коммуне, можно было в общих чертах разделить на две основные группы: тех, кто был напуган и получил уверенность, и тех, кто тоже был напуган, но не получил уверенности. Первые пользовались репутацией мудрецов и дальновидных, в чем последним было отказано, и добились гораздо большего успеха у своих современников. Люди были благодарны им за уверенность в будущем, ценили тонкие научные, философские и стратегические соображения, с помощью которых они доказали, что дальнейшие наступательные действия мусульманских армий были неправдоподобны и невозможны. Людям нравится слушать, как они говорят, хотя бы для того, чтобы успокоить самих себя.


Что касается остальных, то не было бы необходимости упоминать о зловещих пророчествах, которые они постоянно повторяли, если бы события самым неблагоприятным образом не оправдали их опасения. С другой стороны, мало кому известно, что именно благодаря их усилиям и при их поддержке была организована знаменитая Лига против мира, мода на которую некоторое время занимала праздное общественное мнение.


Основателем этого общества с воинственным названием был знаменитый Фредерик Леду, уже хорошо известный своими работами о методах интенсивного воспроизводства человеческого вида. Он отправился в сердце цивилизации возродить воинский дух и организовать движение за создание постоянных армий. Он лишь затевал бесконечную чисто ораторскую полемику, из которой ничего не вышло и не могло выйти. Когда людям надоело бесконечно повторять одни и те же аргументы по одному-единственному вопросу, они перешли к чему-то другому; Лига против мира перестала привлекать любителей казуистики и красноречия; она умерла из-за нехватки приверженцев.


Тем не менее, ему удалось зародить несколько смутных страхов в самых сильных умах. С другой стороны, несколько коммун в Испании, склонных к осмотрительности из-за близости мавров, направили жалобы во все стороны, требуя защиты от опасности возможного арабского вторжения. Триста тридцать два города объединились в синдикат не только для удовлетворения своих потребностей, но и для обеспечения общей безопасности с целью основания нового общества под названием Современные миссии, которые взяли на себя ответственность за цивилизованность исламского населения и доказали им, что все люди - братья и сестры, свободные и равные.


Этот масштабный проект, история которого не будет забыта филантропией, несомненно, оказал бы самое благотворное влияние, если бы его импульс не был прерван в самом начале недоброжелательностью мусульманских функционеров. Они не только без сочувствия встретили делегатов Современных миссий, но и, узнав о цели их путешествия, жестоко изгнали их. Большинство восприняло это как прочитанное и не настаивало; самые преданные отреагировали дерзко, начав лекционные туры.


Они попали в беду; на первом собрании аудитория чуть не забила их камнями до смерти как кощунственных богохульников; полиция появилась вовремя, чтобы разогнать толпу ударами дубинок и спасти раненых ораторов. Однако правосудие кади, которому они были немедленно переданы, сочло наказание недостаточным. Обвиненные в распространении порочных доктрин и провоцировании беспорядков, они были приговорены к различным наказаниям. Некоторых били по ступням; другим отрезали уши или носы; наиболее сильно скомпрометированным была сделана ампутация, которая, повысив их голос на октаву, лишила их возможности в будущем вести преступные беседы с женщинами. Затем им снова предложили вернуться на родину, не без предупреждения, что в случае рецидива им просто отрубят головы.


Эти признаки недоброжелательства немедленно обескуражили апостольство; после нескольких месяцев популярности Современные Миссии постигла та же участь, что и Лигу противников мира и другие подобные общества; они больше не служили ничем, кроме поводов для периодических банкетов, сопровождаемых речами и тостами. В любом случае, их дискредитация была объяснима отдаленностью катастроф, которые определили их рождение; после зловещих событий 300 года прошло четыре года. Эмоции, вызванные разграблением Кадиса, успели улечься; завоеватели не думали о расширении границ своих завоеваний, и ничто не предвещало, что они когда-нибудь задумаются об этом. Европа устала от искусственной ажиотажа, поддерживаемого вокруг этой уже древней истории; она требовала, чтобы ее оставили в покое и чтобы никто больше не говорил об Андалусии, андалузцах, Аллахе или его пророке.


Вторжение


Обстоятельства тогда, казалось, соответствовали этому стремлению к умиротворению. В 302 году автор, ответственный за войну, султан Марокко, умер, оставив обременительное наследование своему двадцатипятилетнему наследнику, своему сыну Ибрагиму III, который позже стал Ибрагимом эль-Кебиром.


Этот ужасный манипулятор людьми лишь смутно проявлял в своем детстве и юности характерные предрасположенности, предвещающие высшую судьбу. Неразговорчивый и меланхоличный, он имел репутацию человека среднего интеллекта. Однако несколько близких знакомых были поражены суровостью взгляда, который иногда пронзал его обычно прикрытые зрачки, и те, кто также знал о его тщательно скрываемой холодной решимости, о его физической и моральной силе сопротивления и его тайном религиозном мистицизме, догадались, что под его поверхностной и незначительной личностью скрывался другой человек, несомненно, неизвестный всем остальным, погруженный в таинственные и грозные мечты.


Долгое время никто в Европе не знал о той роли, которую он сыграл в андалузских делах, об организационном гении, который он проявил при подготовке экспедиции, и о политической активности, с помощью которой он импровизировал правительство аннексированных территорий. Его будущие подданные сами не подозревали об этом и в простоте душевной приписывали всю славу его отцу, султану. Властитель исключительно из любви к господству, безусловно убежденный в своем божественном праве, Ибрагим мало заботился о благосклонности толпы. Он был образцом настоящего восточного автократа, заключенного в своем сверхчеловеческом величии, почти невидимого, осуществляющего свою неограниченную власть из глубин своего дворца и появляющегося только в торжественные моменты, чтобы взять на себя командование верующими и повести их в священную войну.


Только сейчас, оглядываясь назад на совокупность его действий, становится очевидным непреклонное единство его мысли и терпеливая энергия, которую он использовал для ее осуществления. Масштабные проекты, реализованные на пороге старости, вынашивались в его уединенном разуме со времен его самой отдаленной юности. Прежде чем взойти на трон, он набросал их первые штрихи, связанные с вторжением в Испанию. Как только началось его правление, он принялся за работу с упрямым упорством маньяка и не хотел отвлекаться от нее, пока не увидит, что она завершена.


Безразличный к средствам, насилием или хитростью, жестокостью или убеждением, в течение двадцати семи лет он будоражил ислам, пока не сосредоточил его разрозненную силу в своих руках. Он начал со своей собственной империи, перестроив старые государственные службы, слабость которых он ощущал сверху донизу. Он обновил свое вооружение в соответствии с данными современной науки; он обеспечил ресурсы своей казны благодаря регулярному увеличению налогов. Несколько попыток более или менее открытого сопротивления были потоплены в крови, что лишь способствовало утверждению его власти и повышению его престижа посредством террора. Когда он решил, что владеет надежным инструментом, он обратил его против соседних государств; затем началась серия кровавых кампаний и внушительное собрание политических союзов, которые в конечном итоге завершились своего рода конфедерацией африканских народов под верховенством Марокко.


Не довольствуясь этой бесконтрольной светской властью, Шариф смог совместить ее с миражом мнимой религиозной миссии. Потомок Мухаммеда, он утверждал, что получал вдохновение непосредственно от пророка, и заставил себя поверить. В то самое время, когда он разрушал и воссоздавал огромный континент в соответствии со своим желанием, он осмелился подретушировать тексты Корана, и его реформа, вместо того, чтобы обречь его на гибель, подняла его известность до уровня святости и распространила его моральное влияние на конечные границы азиатского мира. Настал день, когда он воплотил в себе самую грандиозную мечту об абсолютном деспотизме, которая когда-либо могла преследовать человеческий мозг. Он был одновременно непогрешимым папой и победоносным цезарем пятисот миллионов фанатичных и воинственных людей.


Для того, кто проник в ход истории и знает, что каждое семя фатальным образом стремится развиться до полного расцвета своей скрытой силы, появление Ибрагима-эль-Кебира не является необъяснимым явлением. Завоевателя следовало предвидеть задолго до завоевания; в целом, он был высшим завершением, законченным воплощением гения ислама в его различных аспектах. Борьба между Востоком и Западом была лишь с перерывами со времен Крестовых походов. Европа полагала, что все закончилось победоносными стычками, продолжавшимися на протяжении столетий перемирия. Она ошиблась и заплатила за свою ошибку своим разрушением.


Писатель, который однажды будет изучать великое мусульманское нашествие — если такой писатель существует и что—либо изучается впредь, - не сможет принять во внимание отдаленные истоки, с которыми связаны события 329 года. Сейчас, в суматохе ужасного кризиса, едва дремлющего, перед будущим, окутанным черной пеленой, кто может подумать о работе науки и мысли? Документов и свидетелей больше не существует. О трагедии, в которой погибло цивилизованное общество, все знают лишь отдельные фрагменты и отдельные детали. Совокупность остается неясной, почти непостижимой, на данный момент не поддающейся какому-либо серьезному комментарию.


Все, что известно, это то, что на обширнейшей территории боевые действия велись в условиях, почти идентичных тем, которые привели в 300 году к андалузско-марокканскому конфликту. Недоразумения, порожденные недобросовестностью султана, постепенно привели к острому перевозбуждению с обеих сторон. Европа, не допуская возможности своего окончательного уничтожения, тем не менее, не была в неведении о военных ресурсах Ибрагима; она опасалась нового удара по другой части своей территории. Его вина — самая почетная — заключалась в том, что он снова поверил в справедливость, правоту и разум и тратил время на дипломатические переговоры с противником, решившимся на худшее насилие. Некоторые предположили, это правда, что такую явную снисходительность можно объяснить просто естественным нежеланием сражаться, но подобные гипотезы равносильны ни много ни мало обвинению в трусости.


Весной 329 года Шариф жестоко раскрыл свои намерения вторжением в Испанию, высадкой в южной Италии и разграблением нескольких безобидных населенных пунктов на побережье бывшего французского Прованса. В то же время начались две азиатские эмиграции: одна - на Балканский полуостров, другая - в Россию через северное побережье Каспийского моря, собирая на своем пути бесчисленные орды, готовые к любым приключениям, и увлекая за собой множество женщин и детей. Это была не война; варварские Азия и Африка одновременно хлынули в Европу.


Как только произошло первое столкновение, второе прекратилось. У него не было ни флота, ни армий, ни оборонительных сооружений, ни какой-либо администрации, за исключением нескольких сотен тысяч разрозненных мелких муниципальных организаций, которые были не в состоянии договориться о каких-либо совместных действиях за две-три недели. Уверенная в своем научном превосходстве, она на протяжении поколений жила в слепой вере, что открытия ее химиков и инженеров гарантируют вечную безопасность. Он просто забыл, что в разгар всеобщего умиротворения он полностью пренебрег обслуживанием своей разрушительной машины; он забыл, прежде всего, что в первом и втором столетиях Республиканской эры, распространяя свою цивилизацию среди соседних рас, он научил их существованию, производству и использованию механизмов, которые теперь были обращены против него.


Столкнувшись с одновременным нападением на пять пунктов границы, там воцарился хаос гигантского масштаба: огромный и стремительный отток населения в центр и на север. Волна захватчиков прокатилась по мертвым городам; она замедлилась, чтобы рассеяться по безлюдным территориям — но только зима, одна из самых скороспелых и суровых в истории, остановила ее всплеск. Ислам уже достиг берегов Днепра на востоке; на юге он оккупировал долину Дуная, Ломбардию, средиземноморское побережье от Альп до Пиренеев, южный склон бассейна Гаронны и всю Испанию. Оставалось только дождаться благоприятного сезона, чтобы возобновить свое шествие.


Эта передышка, которая, казалось, оставляла место для остатков надежды, напротив, была, пожалуй, самым ужасным эпизодом драмы. Немедленная развязка была бы предпочтительнее длительной агонии пяти месяцев лихорадочного ужаса. Последние иллюзии быстро рушились; навязывалось видение неизбежного; оставалось только со дня на день ожидать наступления окончательной катастрофы.


Следует, однако, признать, что ни одно из величайших усилий не было оставлено без внимания для спасения Европы. Все было напрасно. Мусульманские ополченцы, вероятно, подкупленные своими единоверцами, едва ли брали на себя труд скрывать свои чувства в условиях общественных невзгод. С самого начала происходили частичные мятежи; дисциплина ослабла; стало невозможно доверять войскам, чья лояльность вызывала подозрения. При малейшей попытке репрессий вспыхивали восстания; в нескольких коммунах солдаты нападали на гражданские власти, убивали людей и разграбляли дома. Внутренняя война, очевидно, была неизбежна. Люди поздравляли себя с тем, что почти везде смогли расплатиться с наемниками, которые еще не дезертировали, прихватив с собой оружие.


Несмотря на серьезность ситуации, энергия побежденных еще не иссякла. Необходимо было в спешном порядке воссоздать эффективные ополчения. Из библиотек были извлечены древние административные правила, которые были предприняты попытки применять как можно лучше. Была введена виртуальная воинская повинность. Диктатуры возникли в нескольких местах, и никто не хотел спрашивать, почему или как; они, по крайней мере, были способны преследовать и сдерживать непокорных, импровизировать с различными службами, обеспечивать самые срочные меры и вносить смутную сплоченность в хаос индивидуальных инициатив. Их работа была бы полностью достойна похвалы, если бы не заслуга авторитета, законное происхождение которого тщетно искали.


Весной 330 года, не считая еще трех армий в Польше, Богемии и западной Франции, сто двадцать пять тысяч человек оказались сосредоточенными к югу от Луары, окопавшись за Севенном, готовые к действиям в долине Роны. В отсутствие вышестоящих офицеров они были отданы в распоряжение Совета Главного командования, состоящего из двадцати членов, которым было поручено руководить передвижениями ансамбля. Среди них биограф Карла Великого и Наполеона, знаменитый Адольф Тибодье пользовался репутацией компетентного человека, заслуженного предыдущими начинаниями. На собрании, где обсуждалось начало операций, он напомнил своим коллегам, что все выдающиеся стратеги всегда одобряли наступательную тактику; он привел примеры, и его мнение, поначалу холодно воспринятое, в конечном итоге набрало большинство голосов.


Армия центра начала маршировать, уже деморализованная тяготами новой жизни, которой она была подвержена в течение четырех месяцев. Разделенный на пять корпусов, он должен был направиться к Лиону пятью разными дорогами, чтобы занять наиболее выгодную позицию для последующего сражения.


Когда-нибудь выяснение того, как произошло перемещение — можно сказать, исчезновение — этой массы людей, станет очень интересным предметом изучения. Многие, несомненно, умерли от болезней и лишений; многие, вероятно, также позволили себе впасть в уныние и оставили доверенные им должности. Разгром, должно быть, постоянно сопровождался множеством индивидуальных дезертирств, поскольку никто никогда не заявлял о каком-либо неподчинении со стороны какой-либо значительной группы, отказывающейся коллективно подчиняться приказам своих лидеров. Что касается солдат, погибших в решающем сражении, то они не могут быть подсчитаны; число тех, кто пал от сабель мавританских кавалеристов в окрестностях Роанна, установлено неопровержимо; оно составляет ровно восемьдесят два человека.


Однако этой уникальной встречи с горсткой мусульманских разведчиков было достаточно, чтобы определить окончательную катастрофу. Ибрагим хорошо рассчитал, разместив далеко впереди себя, иногда в шестидесяти, восьмидесяти или ста лигах от своей первой линии, несколько изолированных эскадронов, простой проход которых пугал население и парализовывал всякое сопротивление. 18 Прериаля 330 года, в трех лье от Роана, когда силы противника все еще продвигались через Дофине и еще не миновали Валанс, одна из частей этого крайнего авангарда столкнулась с колонной европейцев. Немедленно началась самая страшная давка, распространившаяся с поразительной быстротой даже на тех, кого расстояние укрывало от немедленной атаки. К счастью, арабы, почувствовав, что их лошади устали, потребовали от них только одного усилия и не стали повторять атаку. Они потеряли пятерых человек, один из которых сломал спину, упав с лошади, а еще четверо погибли в результате взрыва фургона с боеприпасами.


Моральный эффект этой неудачной помолвки от этого был не менее огромен. Через два-три дня он разнесся по всему тому, что осталось от цивилизованного мира. Гибель целой армии была ничем по сравнению с опустошением последних уцелевших источников энергии. Ужас и отчаяние порождали галлюцинации в воображении; мусульманам приписывались утонченные жестокости; людям снились кошмарные сны о пытках наяву.


В довершение всего, эпидемии, которые исчезли столетия назад — тиф, оспа и чума — пришли вместе с азиатскими ордами. Внезапно извлеченные из отдаленных хранилищ, в которых они вечно дремали, подстегнутые приходом и уходом огромных человеческих скоплений, ужасные бичи менее чем за месяц преодолели все пространство огромного поля битвы. Победители и побежденные, одинаково пораженные, умирали сотнями тысяч. Трупы гнили под открытым небом, на дорогах или в заброшенных домах, таким образом постоянно создавая очаги заразной инфекции. В то время как пустоты в рядах захватчиков постоянно заполнялись потоком новых иммигрантов, однако некоторые захваченные регионы и те, что были на грани вторжения, обезлюдели в считанные дни, и никто, во всеобщем беспорядке, не подумал о помощи жертвам.


Затем, столкнувшись с этим внезапным накоплением несчастий и страданий, казалось, что по Европе пронесся ветер яростного безумия. Мужчины, женщины и даже дети отказались ждать своей неминуемой судьбы и покончили с собой. Это коллективное самоубийство было последним жутким проявлением предсмертной агонии этого великого общества. Рандеву назначалось на определенное время; после неописуемых оргий, во время которых чаще всего проливалась кровь, в угаре опьянения гости перерезали друг другу глотки или сожгли друг друга заживо в своих домах. Толпа ошеломленно наблюдала за этим мрачным зрелищем или аплодировала ему с криками бессвязной радости, их глаза уже сияли подобным слабоумием.


Вскоре нервное исступление негодяев достигло своего пароксизма. Нечто вроде бреда убийства потрясло их невменяемые мозги. В нескольких городах были отмечены случаи каннибализма, некоторые из которых сопровождались ужасными обстоятельствами. Казалось, что все обитатели всех сумасшедших домов одновременно влились в общество. Банды сумасшедших вышли на улицы, беспорядочно издавая истерические вопли, убивая прохожих, чьи трупы они разрывали на части ногтями, и обрушивая на здания заряды взрывчатки. Иногда между двумя отрядами этих безумцев происходили сражения. Было видно, как целые коммуны уничтожали себя таким образом, своими собственными руками, во время внезапного и всеобщего кризиса разрушительной ярости.


Когда мусульманские армии вошли в Орлеан, город в течение девяти дней представлял собой не более чем груду дымящегося пепла.


28 февраля 331 Ибрагим эль-Кебир прибыл во Фландрию. Военные операции были прекращены почти повсеместно. Кантоны горной Швейцарии и Шотландии, где до сих пор сохранились останки нескольких европейских семей, были единственными, кого захватчики пощадили. Султан прибыл лично, чтобы вступить во владение своей новой империей.


Достигнув берега Северного моря в окрестностях Бланкенберга, завоеватель, остановив свой эскорт, галопом помчался к краю пляжа. Ступая копытами своего коня по пене волн, он долгое время оставался молчаливым и неподвижным, созерцая волны, сизого отблеска которых он никогда не видел, и холодное, серое и туманное небо, с которого падал бледный солнечный свет семидесятых областей.


Перед неизведанным горизонтом пустыни ему казалось, что он продвинул свое победоносное шествие до пределов мира;50 гордость за удовлетворенное господство переполняла его сердце. Именно тогда он продиктовал марабуту Хасану бен-Нафику знаменитое воззвание, текст которого сохранился и которым был закрыт исторический цикл;


“Во имя Бога всемогущего и милосердного!


“Хвала ему! Слава его пророкам! Слава и благословение верующим, которые победили под священным знаменем! Железо, огонь и кровь стерли гниение с лица земли.


“Бог над нами; и он направил меня, Ибрагима, своей рукой к самым дальним пределам космоса, чтобы истребить неверных, которые презирают святое слово и предаются тщетным наукам, почерпнутым из книг, мягкотелости и праздности.


“Во имя уникальной и почтенной веры Я уничтожу последние следы их разврата; я сотру в пыль эту ничтожную и ослабленную расу и разделю богатые королевства, которыми они владели, между сильными и храбрыми; я предам забвению извращенные знания, которыми они гордились; я разрушу памятники их роскоши; и я построю вместо них тысячи вечных святилищ, из которых молитвы будут возноситься к небесам.


“Идите! И повинуйтесь тому, что Я сказал! Возделывайте землю, которая отныне принадлежит вам. Смиритесь с бедностью или горем. Слушайте лидеров, которые приказывают вам. Наслаждайтесь радостями жизни и не бойтесь смерти. Судьба человека не в его руках. И если предначертано, что однажды вы погибнете в битве, рай находится в тени сабель!”


И теперь, увы, ничего не осталось от того, что было построено трудом веков. Захватчики растоптали ногами самое замечательное творение человеческой мудрости. Грубая мораль, санкционированная верой в Бога, пришла на смену утонченной научной терпимости прошлого; преступники наказаны; безразличные к улучшению положения или общему благополучию, люди занимаются соблюдением мнимого божественного закона, рациональные основы которого они пренебрегают анализировать; они подчиняются правительственным властям, с которыми даже не спорят; они ценят только звериные добродетели — веру, терпение, трезвость и мужество - и выполняют только вульгарные обязанности. Довольные и гордые своей силой, не сознающие своего рабства, своего невежества и своей бедности, незнакомые с изумительными тонкостями современного ума, которым они пренебрегают из-за недостатка понимания, они хвастаются тем, что уничтожили Европу; они обосновались там, организовались там и размножаются там с плодовитостью низших рас. И даже самые умные из них были бы неспособны назвать минералы, из которых состоит Сириус...


Варвары отвоевали мир. Цивилизация мертва.


Жан Жюльен: Исследование мира будущего


(1909)


I. Пророк


Несколько лет назад редактор Universal Informer поручил мне провести расследование в Соединенных Штатах. Речь шла об интервью с мыслителями, учеными и эрудитами, такими как Джеймс Милнер, профессор Фусс, инженер Джон Эдди — всеми гениями, в мозгах которых разворачивается судьба будущего мира. В результате я не сделал того, что делают мои коллеги по репортажу, давая представление о нынешнем состоянии умов в Великой Республике, но исследовал, какой она будет завтра и после.


Из этой экскурсии в другой мир я представлю материалы, необходимые для создания точной картины его общества, как оно будет функционировать после нашего исчезновения. Вы согласитесь, что для газеты это определенно последнее слово в области информации.


Мои первые впечатления были довольно обескураживающими. Назойливый формализм администрации, получившей полную свободу действий, демонстративное, к сожалению, поверхностное исправление, погоня толп за обманщиками и тысяча других черт ее нравов навели меня на мысль о цивилизации в упадке, в которой жестокое высвобождение индивидуализма, усиленного империализмом, ознаменовало возврат к определенной дикости. Я, однако, придавал водоворотам этой толпы, бросающейся в жизнь и сражающейся за нее посреди вечного конфликта интересов, не больше значения, чем водоворотам моря, неустанно разбивающегося о скалы. Массы живут в свое время; они не готовят будущее. Ради этого работают только меньшинства, группирующиеся вокруг деятелей науки или искусства, строителей гипотез или утопистов, чьи мечты становятся следующей реальностью.


Необходимо признать, что в Союзе больше, чем где-либо еще, самые головокружительные концепции легко находят способы выйти из области абстрактного и умозрительного, в то время как в нашем старом мире они вынашиваются веками. Там чувство практичности овладело самыми незаинтересованными умами; люди не довольствуются тем, что ласкают химер; они приручают их и спускают на землю.


Сколько бесполезных слов было произнесено здесь и среди наших соседей относительно продвижения прогресса? Сколько проектов, каждый из которых более замечательный, чем предыдущий, по реформированию общества? Сколько популярных ораторов обещают счастье и сколько поэтов воспевают его, не видя в нем ничего, кроме слов? Сколько пророков возвещают о новой жизни, которые ничего не получают от своей апостольской миссии, кроме презрительного пожатия плечами наших сограждан? В любом случае, есть ли надежда на цивилизацию, подобную нашей, где изобретатель является синонимом сумасшедшего?


В Соединенных Штатах все по-другому. Пророки - это не кабинетные апостолы; они действуют; они привлекают толпы, становятся силой - и торговля, на самом деле, довольно прибыльная. Могу ли я сделать что-нибудь лучше для получения информации о будущем, чем обратиться к одному из этих провидцев?


Должен признаться, я мало доверяю тем по-разному вдохновленным людям, которые с невозмутимым апломбом рассказывают вам вещи, которые невозможно проверить, и которые процветали на доверчивости все время, пока существует человечество. Но мне рассказали об одном пророке, человеке науки, и этот человек показался мне настолько необычным, что я без колебаний посоветовался с ним.


Он жил в окрестностях Канзас-Сити и отзывался на внушительное имя Иерофас. Я ожидал, как вы можете себе представить, увидеть худощавого старика с длинной белой бородой, ведущего уединенное и аскетичное существование в лишениях и умерщвлении плоти в своем Тебаиде, чтобы его разум мог сосредоточиться на будущем со всей присущей ему остротой восприятия. Каково же было мое удивление, когда я подошел к двери самого роскошного из коттеджей.


Высокий чернокожий мужчина в кричащей униформе подошел, приоткрыл дверь и спросил, назначена ли мне встреча. Я ответил, что у меня есть кое-что получше этого, и вручил ему карточку, которая аккредитовывала меня как представителя Универсального информатора. Чернокожий мужчина внимательно изучил его — должно быть, он не умел читать — передал его конюху, который исчез и широким жестом распахнул двери зала ожидания.


Едва у меня было время полюбоваться несколькими прекрасными картинами и другими произведениями искусства, привезенными из Европы, как швейцар ввел меня в приемный зал. Представьте себе тронный зал для мелкого монарха, с атмосферой и таинственной торжественностью святилища. Иерофас очень тщательно продумал декорации. Я ожидал увидеть его в старинном наряде, выходящим из люка, но это был джентльмен средних лет с властной осанкой, который в сером пиджаке с гвоздикой в петлице просто вошел в дверь.


“Рад, мой дорогой сэр”, - сказал он мне, как старому знакомому. “Я ожидал вашего визита”.


Слегка удивленный, я посмотрел на него. Голубые глаза смягчали слегка румяное лицо, у основания которого веером расходилась тщательно ухоженная светлая бородка; губы улыбались с неподдельной приветливостью. В конце концов, не было ничего удивительного в том, что пророк предвосхитил мой визит; и, больше ни о чем не спрашивая, я пожал руку, которую он мне протянул. Он заверил меня, что для него большая честь принимать представителя Универсального информатора, единственной французской газеты, с которой стоило потрудиться проконсультироваться, и что он полностью к моим услугам.


Я не решался ответить. Должен ли я обращаться к нему как к Мастеру, профессору, доктору, преподобному или просто сэр? Иерофас, по-видимому, не относился враждебно к рекламе, и я пришел к выводу, что он не должен быть нечувствительным к лести, и наградил его библейским титулом Пророка. Мне показалось, что он нашел это вполне естественным.


“Пророк, ” сказал я, “ было бы ребячеством пытаться скрыть от тебя цель моего визита. Вы предвидели это, так что вы не хуже меня знаете, чего я от вас ожидаю.” Он кивнул головой в знак согласия. “Поэтому я готов занести в свою записную книжку предсказания, которые снизойдут до того, чтобы сорваться с ваших августейших уст”.


Он немедленно расхохотался с откровенным весельем, фамильярно положил руку мне на плечо и сказал: “Мой дорогой друг, не будь таким напыщенным”. Он определенно был прямолинейным пророком. Вместо того, чтобы подойти к своему трону, он присел на угол стола, за которым я устроился, чтобы делать заметки, и весело сказал: “Пишите. Я буду диктовать”.


Он начал так:


“Мой визит к пророку Иерофасу был для меня горьким разочарованием. Я думал, что окажусь в присутствии понтифика, а столкнулся с шарлатаном или, по крайней мере, мистификатором.”


Я перестал писать и решительно протестовал.


“Не отрицай этого”, - дружелюбно сказал он. “Я могу читать тебя, как книгу с крупным шрифтом. Да, я живу во дворце, который поражает вас; У меня есть чернокожий швейцар в безвкусной ливрее, который заставляет вас улыбаться, и эта комната кажется вам декорацией к спектаклю; да, я одеваюсь демонстративно и произношу пророческие речи с отстраненным выражением лица — потому что, если бы я вел себя иначе, никто не захотел бы верить моим предсказаниям, и у меня не было бы ни одного клиента. Видите ли, мой дорогой друг, огромная ущербность науки заключается в том, что она отказывается от декораций и представляет свои истины обнаженными.”


Я больше не улыбался и в изумлении посмотрел на человека, который, очевидно, прочитал мои мысли.


“Для вас, - продолжил он, - кого прислал ко мне Универсальный информатор, и я полагаю, что вы достаточно хорошо разбираетесь в научных вопросах, мне не нужно окружать себя всей этой фантасмагорией. Я принял вас немедленно, потому что мне нечего было готовить, проще говоря, потому что мне нечего скрывать, и я представляюсь вам не как пророк Иерофас, а как тот, кто я есть: Уильям Смитсон, математик.”


Я все еще был ошеломлен этим неожиданным заявлением, когда дверь открыла девушка. “Папа, - сказала она, - ты придешь на ланч?”


“Я иду”, - ответил мистер Смитсон. Он повернулся ко мне. “Ты останешься на неформальный ланч?”


Я извинился, сославшись на какие-то неотложные дела.


“Не прикрывай свой отказ вежливым предлогом”, - ответил он, улыбаясь. “Соглашайся, или я подумаю, что разозлил тебя, если скажу правду. Опять же, у нас не было времени поболтать. Я хочу подробно объяснить свой метод, чтобы Универсальный информатор мог защищать его перед всем миром, как я буду защищать перед вами научную искренность своих предсказаний.”


Покоренный странной проницательностью и подкупающей откровенностью моего собеседника, я позволил увлечь себя в оранжерею, посреди которой был накрыт обеденный стол. Пророк познакомил меня с миссис Смитсон, которая присматривала за тремя маленькими детьми, пока они ели. Она улыбнулась на мой комплимент, пригласила меня сесть рядом с ней и сразу же завела разговор о Франции, ее нравах, искусстве и литературе.


Миссис Смитсон была высокой женщиной со стройной, но полной фигурой, грациозно-резкой в движениях, как у чистокровной кобылы. Шатенка, с розоватым оттенком бледного лица и яркими губами, у нее были загадочные глаза: очень красивые, ясные и невинные, но непроницаемые, которые были не окнами души, а зеркалами, отражающими солнце. Ее саркастическая улыбка, характеризующаяся выступанием нижней челюсти, обнажала крепкие зубы, которые были немного длинноваты, но ослепительны. Она представляла определенный тип американской красавицы, а также обладала тонким умом, очень образованной, не лишенной иронии или озорства.


Она сказала мне, что французские романы кажутся ей отвратительными. Интересовали ли их читателей только гнусные измены? Было ли обычным делом во Франции, когда женщины обманывали своих мужей? Всегда ли они находили кого-то, с кем их можно было обмануть? Шокирующе! В Америке уважение к женщинам понималось по—другому, но она дала понять, что, возможно, французские манеры не слишком ей не понравились.


Пока мы обсуждали эту тему в стиле Мариво, дети исчезли, их забрала гувернантка, и пророк покинул нас, чтобы дать аудиенцию. Я остался наедине с очаровательной женщиной, и разговор сразу принял более галантный тон. Она с вызовом посмотрела мне в глаза, наклонилась ближе к моему уху, чтобы сказать то, что показалось ей смелым, а затем откинулась назад со сдавленным хихиканьем провокационной кокетки. Самый наивный и щеголеватый человек не пренебрег бы такой возможностью, и хотя я не из тех ловеласов, которые воображают, что могут покорить женщину с первого взгляда, я был вынужден признать, что очаровательная миссис Смитсон заигрывала со мной.


Не нужно было иметь ни глаз, ни ушей, чтобы быть нечувствительным к притягательности ее живой красоты, не иметь ни тепла в сердце, ни крови в жилах, чтобы не поддаться соблазну этой сирены, облаченной в неумелую бестактность честной женщины. Одна идея, однако, удерживала меня. Если бы я увлекся его женой, Иерофас, который читал меня как книгу, несомненно, понял бы это — и что бы тогда произошло?


Чем больше я ограничивался уважительными банальностями, тем смелее она становилась и тем больше развивала свою гибкую и волнообразную грацию, дразня. Я думал, однако, что Смитсон, в своем качестве прорицателя, несомненно, предвидел прием, который окажет мне его жена, и заранее знал о маленькой сцене, которая разыгрывалась в нескольких ярдах от него. Что же он был за человек? Какую роль он заставлял меня играть? Мне было всего двадцать лет, и подобные приключения не могут не вызывать беспокойства, когда находишься за границей, особенно в Америке, где так легко наткнуться на дуло револьвера.


Тем временем я дошел до крайних пределов допустимой галантности, но быстро понял, что не могу оставаться там, не выставив себя абсолютно смешным. Очень жаль — я разразился безумным заявлением, которое она восприняла без обиняков, с полузакрытыми глазами, с крайней радостью. Я собирался перейти к более настойчивым действиям, когда вернулся пророк.


Поглощенный только что прочитанным предсказанием, он, казалось, ничего не замечал и рассказывал нам о том удовольствии, которое испытывал, когда мог предложить своим клиентам удачные предсказания.


“Ты пророк добрых предзнаменований”, - сказал я ему, улыбаясь.


“Нет, мой дорогой сэр, я не пророк”, - ответил он с легким нетерпением. “Еще раз, строго говоря, я им не являюсь. Я не утверждаю, подобно многим моим коллегам, в которых снова оживают ветхозаветные волхвы, что меня вдохновлял Бог - или дьявол. Я не имею ничего общего с астрологами, прорицателями, колдунами, некромантами и прочими шарлатанами. Я не обладаю ни нездоровым даром предвидения древних пифий и конвульсивных, ни вторым зрением сомнамбул и истеричек. Я практикую предвидение.”


Теперь, подумал я, это становится интересным. И у меня возникло сильное желание достать свой блокнот, чтобы делать заметки. Меня сдерживали угрызения совести. Я посмотрел на миссис Смитсон. Она откинулась на подушки, глаза закрыты, губы улыбаются, словно все еще находясь под впечатлением услышанных признаний. Мне было стыдно за то, что я выполнял свой профессиональный долг в ее присутствии, и я не хотел, чтобы она могла хоть на мгновение предположить, что я придаю большее значение словам ее мужа, чем ее словам. Конечно, было очень приятно видеть ее такой, но я не мог полностью забыть о цели своего визита; и хотя это было не очень хорошо, я бы отдал значительную сумму за какие-нибудь домашние обязательства, чтобы позвать ее в соседнюю комнату и позволить мне стать репортером, который с удовольствием делает заметки о предвидении. К сожалению, только в театре персонажи уходят по желанию.


Однако я не мог промолчать. В качестве компромисса я заявил, что предвидение кажется чрезвычайно интересным, но я не могу отрицать восхитительную привлекательность неожиданного. Наша жизнь была бы довольно скучной, если бы мы заранее точно знали, что будем делать на следующий день, и не могли беззаботно отдаться сладкой радости жизни.


“Ха-ха!” - сказал Смитсон, улыбаясь. “Я вижу, вы хорошо ладите с Лорой!”


“Почему ты так говоришь?” Спросил я, немного встревоженный, в то время как большие глаза леди мягко остановились на мне.


“Потому что моя жена не верит в науку и остается привязанной к суевериям”.


“Это означает, ” вставила она, “ что я не верю в ваши предсказания”.


“Французская пословица гласит, что никто не является пророком в своей собственной стране — тем больше причин, почему он не должен быть им в своем собственном доме”, - поспешил заметить я.


“Обратите внимание, что я ничего не утверждаю; утверждения предназначены только для невежд; наука всегда сомневается. Хотя я говорю о будущем, я не претендую на определенность; я просто рассчитываю вероятности с точностью до десятитысячной — а человеческая жизнь - это не более чем вероятности!”


Очевидно, я недостаточно хорошо скрывал интерес, который проявлял к заявлениям ее мужа. Миссис Смитсон резко встала. “Так вы думаете, месье позабавят все ваши истории!”


“Я не сомневаюсь, любовь моя, что ваша беседа была бы для него бесконечно более приятной, чем моя, за исключением того, что месье пришел сюда с определенными предвзятыми идеями, в которых я хочу полностью его разубедить. Давайте пройдем в мой кабинет.”


“Я надеюсь, что вы не будете красть месье слишком долго, чтобы мы могли возобновить разговор, который вы некстати прервали?”


“Да, да, это понятно”.


Я последовал за Смитсоном в его кабинет как человек, который, чувствуя себя жертвой обстоятельств, больше не пытается им сопротивляться. Это была большая, хорошо освещенная комната, просто обставленная столами, похожими на те, что используют архитекторы, и высокими табуретками. Всю заднюю стену занимала классная доска, на которой были изображены строительные леса из формул и символов, чередующиеся с каскадами цифр. Там были статистические таблицы, бесчисленные картотечные шкафы, огромные бухгалтерские книги и вычислительные приборы, какие можно увидеть в физических лабораториях или обсерваториях, и пучки электрических проводов расходились во всех направлениях. Он, безусловно, был современным пророком.


“Мой метод, ” начал он, - чрезвычайно прост. Он очень напоминает тот, который используют метеорологи для прогнозирования погоды. Эти ученые изучают положение небесных тел, состояние атмосферы, вычисляют направление и скорость течений, действие множества факторов и, наконец, направляют их на статистический анализ.”


“Что не мешает им, как мы говорим дома, часто тыкать пальцем себе в глаз”.


“Еще раз, месье, абсолютной уверенности не существует. Что касается моего исследования, я завершил исследования, проведенные с физическим словом, аналогичными исследованиями интеллектуального и морального миров, вот и все ”.


Он подвел меня к витрине, показал здание, напоминающее фабрику, и сказал, что там каждый день пятьсот сотрудников записывают идеи и факты, которые привлекли их внимание, и классифицируют их по категориям и таблицам, воспроизводящим приблизительное движение жизни во вселенной. Другие рисовали диаграммы течений мнений и различных влияний настолько точно, что, когда ему представляли дело, Иерофас мог очень быстро идентифицировать похожие случаи и, учитывая текущее направление, вычислять вероятности. Он добавил, что обширная подготовка сделала его очень чувствительным к излучению, исходящему от фактов, которое известно как “идеи, витающие в воздухе”, и что благодаря его глубокому знанию людей и вещей он иногда мгновенно находил решение проблемы. Но это был всего лишь фокус; его метод был полностью основан на наблюдении.


“Тогда вы сможете сказать мне, какой будет ситуация человечества через одно или несколько столетий?”


“Действительно, я могу. Но вы же не ожидаете, что я отвечу вам немедленно? Тогда у вас было бы право считать меня обманщиком! Этот вопрос - один из самых грандиозных, которые только можно задать. Для решения этой проблемы потребуются значительные исследования и бесчисленные вычисления; я не знаю, сколько лет мне потребуется на их выполнение, но проблема меня не пугает, и очень возможно, что я изучу ее.”


Затем он начал весело рассказывать мне о нелепых вопросах, которые ему задавали каждый день. Когда он рассказывал мне о злоключениях жены фермера, которая хотела любой ценой узнать, сколько яиц снесут ее цыплята, резко, несколько раз, завибрировал электрический звонок.


“Это моя жена теряет терпение, - сказал он, - и думает, что наша дискуссия длится слишком долго; давай найдем ее”.


Эти слова, вернувшие меня к реальности ситуации, о которой я постепенно забыл, заставили меня вздрогнуть. Однако теперь, когда я узнал то, что хотел знать, я был полон решимости не продолжать свой флирт с мадам дальше. Я передам ей свои комплименты — вряд ли я мог поступить иначе — и откланяюсь.


“Есть одна любопытная деталь”, - сказал Смитсон, фамильярно беря меня под руку, чтобы отвести в гостиную. “Только что моя жена заявила, что не верит в мои предсказания. Что ж, она не совсем неправа. Можете ли вы представить, что по отношению ко всем самым близким мне людям — например, к моей жене и детям — мое видение, такое ясное по отношению к другим, становится почти полностью затуманенным. Сантименты мешают ему, как магнит сбивает с толку стрелку компаса”.


“Значит, древние были правы, когда закрывали глаза любви повязкой”.


“Да, это всегда вслепую!”


Тон, которым он произнес последнюю фразу, с равным успехом мог указывать на глубокую скорбь, жалость к своей жене, угрозу в мой адрес, а возможно, и на все три. С этим дьявольским человеком, который видел все игры насквозь, как можно было определить, в какую из них он играет?


В гостиной, залитой ярким светом, я не мог видеть никого, кроме миссис Смитсон. Она была в вечернем платье с обнаженными плечами, ее идеально очерченная шея выглядывала из лифа из цветастого атласа, облегающего округлые формы. Я снова встретился с ее большими, бездонными глазами, ироничной улыбкой и темными волосами, искусно украшенными орхидеями.


Смитсон быстро удалился, чтобы получать ежедневные отчеты своих секретарей.


Снова наедине с этой полуобнаженной женщиной, на лбу которой наши художники нарисовали бы полумесяц, настолько символичной была ее нервная гордость - не банальная Диана, а Диана севера с белоснежной плотью, — я забыл о своих решениях и не защитился от восторга. Поток восторженных возгласов сорвался с моих губ, и поскольку, к счастью, английский мне знаком так же хорошо, как мой родной язык, я усилил шепот восхищенных слов, смешанных с восклицаниями томной завершенности, которые обволакивали ее, как ласка: "Совершенно прелестно!" Она приняла мои комплименты с удовлетворением властительницы, которая знает, что ей причитается, но, тем не менее, была слегка удивлена экзальтацией моих чувств.


Затем она повернула голову и сказала, изящно взмахнув веером: “Ах вы, французы!”


Ее улыбка была более саркастичной, ее глаза блуждали в поисках какого-то непостижимого потолка, и я не мог понять, означало ли напоминание о моей национальности, что она была измучена моими словами или моей галантностью.


Смитсон вернулся, очень корректный, в цветастом смокинге. Мое решение было принято; я поблагодарил его за сердечный прием и доброту, с которой он сообщил мне об этом; я поклонился мадам и сделал вид, что собираюсь уходить.


“О, нет, нет!” - воскликнул джентльмен-пророк. “Ты наш гость, ты остаешься с нами! У нас редко бывает возможность приветствовать здесь француза, и вы не хотели бы лишать нас этого огромного удовольствия. В любом случае, у меня есть для вас больше информации о предвидении, и моя жена не будет против узнать немного больше о французских нравах.”


Миссис Смитсон кивнула, и я, очень смущенный, ответил, что не хотел бы ничего лучшего, но для меня это было бы очень трудно.


“Ну же, мой дорогой друг, насколько я знаю, тебя никто не ждет? Становится совсем темно, мы живем довольно далеко от города, и я был так уверен, что вы останетесь с нами, что позволил себе отослать вашу карету подальше.”


Я вежливо заметил, что было не очень честно, чтобы оправдать его предсказания, лишать людей возможности осуществлять свои планы, но, сказав это, я высоко ценю честь, которую Иерофас оказал мне, приняв меня под своей крышей. Он должен был знать, что в глубине души я не был чрезмерно раздражен. Меня соблазнила перспектива возобновить флирт, увидеть, как эта честная жена вспыхнет, подобно серому угольку, колеблемому порывом ветра, от дыхания страсти, и наконец разгадать загадку ее глаз.


Ужин среди цветов прошел очень весело. Смитсон, как философ, познавший суетность жизни и не измученный погоней за идеалом, казалось, с радостью применял принцип carpe diem. Его жена смеялась над малейшими моими замечаниями, и я должен сказать, что я устроил фейерверк любезностей, которым был ослеплен сам. Эта пространность, которая очень забавляла моих хозяев, происходила, как я теперь понимаю, от потребности, которую я испытывал, отвлечься и больше не анализировать свои впечатления.


Я слегка помрачнел, когда мне подали под этикеткой "Шампанское" алкогольный отвар из Калифорнии, который я объявил некачественным нашему национальному продукту. Миссис Смитсон спасла ситуацию, сказав с легким ехидством, уткнувшись носом в бокал: “Разве не один из ваших поэтов сказал: ‘Какое значение имеет бутылка, если человек напивается?”51


“Я поздравляю вас, мадам, с таким хорошим знанием нашей национальной литературы, но опьянение, которое не изливается красотой, для меня просто жестокий бред, и эта красота - залог возвышенности моей радости, ибо золотой кувшин с редкой скульптурой может содержать только нектар, достойный богов!”


Я провозгласил это с такой убежденностью, что напиток мадам попал не туда, куда надо, и ее мужа-пророка охватил взрыв смеха, который был продолжительным, как крики "ура" в толпе.


После ужина Лаура села за пианино, извинившись за то, что знакома только с немецким репертуаром. Пока ее пальцы проворно порхали по клавиатуре, а меланхоличные баллады сменяли накладывающиеся друг на друга аккорды страстных сонат, мы с Иерофасом, сидя на одном диване, молча выпускали дым наших сигар. Он, несомненно, был поглощен своими расчетами, в то время как я продолжала флиртовать. Каждая нота, казалось, вибрировала для меня одной. Я чувствовал, что она была сражена наповал, как был сражен и я, и что ее сердце летело ко мне на крыльях музыки, точно так же, как голубые спирали дыма несли мое к ней.


“Мой дорогой друг, ” внезапно сказал Смитсон, “ я думал о вопросе, который вы задали мне некоторое время назад”.


“Какой вопрос?”


“О будущем человечества”.


“О, да... да”.


“Возможно, завтра утром я смогу дать вам более категоричный ответ, но на первый взгляд я наблюдаю вот что: боги сделали землю пригодной для жизни, люди постепенно воссоздали ее. Силы природы были укрощены разумом, если не полностью, то хотя бы частично, и ... ты меня слушаешь?”


Это было не только фортепиано, но и ее голос, теплое меццо-сопрано, наполнившее комнату трепетными и нежными нотами.


“Да, да!” Я поспешил ответить Смитсону, который продолжил.


“Внимательно следите за моими рассуждениями. Вслед за великими физическими открытиями последуют великие метафизические открытия, которые еще больше, чем предыдущие, преобразят мир. Таким образом, мы продвинемся к границам непознаваемого, и ... ты со мной?”


Она сделала подборку самых пламенных признаний в любви, и я испытал не знаю какое безумное желание откликнуться на этот голос, который напрасно провозглашал пыл своего пламени. Сам того не осознавая, я повторил вместе с ней слова: “Да, я твой”.


“Я думаю, ” сказал Смитсон, смеясь, “ что вы немного рассеяны”.


“Музыка такая проникновенная”, - пробормотал я, запинаясь, понимая свою оплошность.


“Держу пари, что ты влюблен?”


“Я!” Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Расплачиваясь за дерзость, я добавил, смеясь: “Я не приму пари, потому что ты ставишь только на верные вещи, поскольку от тебя ничего нельзя скрыть”.


“Я поздравляю вас с тем, что вы влюблены — это самая благородная страсть из всех; Я надеюсь, вы будете счастливы”.


У меня вертелся на кончике языка вопрос, буду ли я — он должен знать! Однако обращаться с таким вопросом к мужу, казалось, было проявлением сомнительного вкуса, и я ограничилась неопределенным восклицанием.


“Уверен ли человек когда-нибудь в том, что он счастлив?”


“Да, иногда”, — ответил Смитсон и медленно выпустил струю дыма в потолок, улыбаясь приятным воспоминаниям.


Этот пророк, этот провидец был самым слепым и наименее ревнивым из мужей! Он действительно парил над случайностями. Он читал будущее, но не видел настоящего: кокетство его жены и наши взгляды. Он вообще не понимал моего беспокойства. Мне стало жаль его.


Когда она закончила, я поздравил ее с исполнением кантатрицы и сказал ей, что ее песня породила во мне эмоции, о которых может свидетельствовать ее муж. Лора отрицала, что она великая артистка, и утверждала, что для того, чтобы ее перевели, я, должно быть, был очень любезен. Я собирался сказать какую-нибудь глупость, когда пришли соседи, чтобы поговорить со Смитсоном о местных делах. Поскольку подобные вопросы интересовали Лауру не больше, чем меня, мы укрылись в углу гостиной и возобновили нашу задушевную беседу.


Она объяснила, что, живя в среде, где все было предвидено, неизвестное, эта всеобщая тревога обладали для нее очарованием, перед которым она не могла устоять. Для нее я был неизвестным; неодолимая сила влекла ее ко мне, а моя галантность довершила остальное. Между прочим, она сказала мне, что у них с Уильямом были отдельные апартаменты, и что комната, отведенная для меня, отделялась от ее комнаты только застекленным коридором.


Я ограничился повторением, что она была самой красивой, самой очаровательной и самой удивительно любезной из всех женщин, которых я встречал до сих пор. Я хотел бы заглушить ту безмерную любовь, которая при виде нее поразила меня подобно удару грома, но я не мог этого сделать. Удерживая меня рядом с ней, она продлила мое счастье, но усугубила мои мучения, и я покидал дом только в постоянном отчаянии. Возможно, я придал этому чуть больше значения, чем искренности, но она, похоже, этого не почувствовала.


Пророк попрощался со своими соседями.


Лора встала, прошла рядом со мной и, наклонившись, прошептала мне на ухо: “Час ночи”. Затем она медленно отошла, чтобы попрощаться с уходящими людьми.


Я был пригвожден к своему креслу шоком. Лора назначила мне свидание, причем ночное, которое могло состояться только в ее спальне! Моей первой мыслью было подумать, что эти американские ханжи, такие строгие в своей “респектабельности”, которые так быстро впадают в шок при упоминании парижанок, безусловно, могли бы дать им советы! Я и представить себе не мог, что одна из наших честных буржуазных жен упадет в объятия такого человека после нескольких минут разговора. У сфинкса были глиняные ноги! Что не помешало мне радоваться своей победе — не каждый день встречаешь жену пророка - и упиваться мыслью об обещанном счастье.


Пожелав моим хозяевам спокойной ночи и обменявшись теплыми рукопожатиями, я оказался один в очень элегантных апартаментах, естественно, оснащенных всеми желаемыми удобствами. Затем я проанализировал многочисленные происшествия того дня; они показались мне бесконечно менее странными.


Теперь я был уверен, что по глупости позволил поймать себя на удочку кокетки, опытной и чрезвычайно хитрой женщины, которая втягивала меня в порочную авантюру. Ее любезный прием, ее улыбки, ее взгляды, ее красота — все казалось мне подозрительным. Эта настойчивость в моем присутствии, умение вести приватные беседы, это возмутительно глубокое платье и эти похотливые песни — разве все это не было спланировано заранее для соблазнения? Кроме этого, может ли быть что-то неожиданное в этом доме?


Ужасная мысль пришла мне в голову: возможно, она следовала плану, придуманному ее мужем. Да, да, веселость этого парня звучала фальшиво, а его сердечность была лишь наигранной. Правда, я не был знаком с пророками, но мне показалось, что такой человек не стал бы выдавать себя за простого репортера, объяснять ему методы своей работы, знакомить его со своей женой, позволять ей флиртовать с ним — ибо он не мог этого не заметить — а затем принимать его под своей крышей. Что означало то, что он отослал мою карету и заставил меня вопреки моей воле выпить странный алкоголь, украшенный названием "Шампанское"? И то, с какой осторожностью он сказал мне, что не мог предвидеть ничего, что касалось его жены, — разве это не было сделано для того, чтобы дать мне понять, что я могу ухаживать за ней без страха?


Я бросился в шезлонг, конечно, не для того, чтобы уснуть, а чтобы собраться с мыслями.


Не было необходимости искать дальше; я попал в ловушку. Каковы были их цели? Чего они ожидали от меня? Хотели ли они заставить меня петь? Они не могли предположить, что я изменю ради денег. Хотел ли Смитсон отомстить своей жене? Он не мог ожидать моего приезда.


Темнота и тишина помогли мне прийти в голову самым экстравагантным мыслям. Зловещие анекдоты заполнили мою память. Кто мог сказать, чего можно ожидать от этих эксцентриков? Я уже представлял себя изрешеченным пулями или истерзанным ножевыми ранениями.


Я думал о побеге. Через дом? Это было немыслимо; я мог заблудиться в лабиринте коридоров и лестниц и наткнуться на привратника, который принял бы меня за вора и застрелил. Выпрыгнуть из окна? Я выглянул наружу; она выходила во внутренний двор.


Лучшее, что можно было сделать, это остаться в своей комнате, запереть дверь и дождаться утра. Чтобы привести в исполнение этот очень разумный план, я пошел запереть дверь. Ключа не было!


Твердо решив не ложиться спать и оставаться готовым ко всему, я расхаживал взад-вперед, размышляя, не будет ли благоразумнее забаррикадировать дверь мебелью. Нет, несмотря на внешность, я мог ошибаться, и тогда, как нелепо было бы возводить такую защиту.


Мои часы показывали без четверти час. Уже! Лаура будет ждать меня через четверть часа. Будет ли она единственной, кто будет ждать меня? Была ли она искренна или расставляла мне ловушку, она бы ждала меня, я был уверен в этом. В этот момент я представил ее там, во всей готовности, в другом конце коридора, ее прекрасное тело, задрапированное легкой и прозрачной тканью, грациозным жестом приподнимающую распущенные локоны и бросающую последний взгляд в зеркало. Затем я увидел, как она трепетно свернулась калачиком в глубоком кресле и улыбнулась той ослепительной улыбкой, которая преобразила ее красоту. Ее лихорадочный взгляд, устремленный на циферблат старинных часов, следил за движением стрелок... По колыханию кружев я почувствовал, что ее дыхание постепенно ослабевает. Я увидел, как ее прекрасные руки, такие чистые в своих линиях, раскрываются, как крылья, и тянутся навстречу неизвестному - ко мне, — в то время как ее губы сомкнулись, чтобы послать мне воздушный поцелуй.


Неужели я потеряю эту восхитительную Лауру навсегда из-за глупого и неоправданного малодушия? Должен ли я выводить себя из себя и проклинать в тщетной попытке? Я определенно видел то, что видел, слышал, что она мне сказала; нельзя отрицать, что она любит меня! Она любит меня, и было бы глупо не ответить на ее любовь, отпустить ее, потому что галлюцинаторное пробуждение породило во мне химерические страхи. Нет, тысячу раз нет! Должен ли я сказать ей завтра, что испугался? Поистине прекрасное поражение для галантного мужчины! Тем больше причин сделать это, если есть риск подвергнуться риску. Эта женщина, искренняя или лживая, доверилась мне, и я не могу показаться ей трусом или слабоумным.


Стрелки моих часов приближались к часу дня. Но что, если я иду навстречу своей смерти? Черт возьми! Муж был одним из тех идиотов, которых можно безнаказанно дурачить. Разве это не было верхом цинизма - брать жену хозяина дома? Убирайся! Есть ли мораль у любви?


Д'Артаньяновская сторона моего характера решительно взяла верх, и я открыл дверь своей спальни.


Лунный свет, проникавший через окна, освещавшие коридор, рисовал на полу большие черные арабески. Я скользнул вдоль стены, максимально приглушая звук своих шагов, навостряя уши при малейшем подозрительном шорохе. Я добрался до блаженной двери.


Не будет преувеличением сказать, что в тот момент мое сердце билось так, словно готово было разорваться. Я тихонько почесался; мне не ответило ни звука; сквозь щели не просочился свет.


Я тихонько позвал: “Лора, дорогая моя?”


Ничего.


Я предположил, что Лаура, в силу некоторого остатка респектабельности, предпочитала тишину, темноту и таинственность. Я смело толкнул дверь. Она открылась. Я нерешительно двинулся в темноту, на каждом шагу опасаясь наткнуться на какой-нибудь предмет мебели.


“Лора?” Я повторил нежно. “Лора, моя дорогая?”


Эмоции, должно быть, парализовали ее горло, потому что через несколько секунд я уловил хриплый звук ее дыхания. Осторожно я приблизился к кровати. Я протянул руку; я почувствовал свисающую руку: ее руку, довольно сильную, с чистыми твердыми линиями. Я схватил ее и покрыл поцелуями.


Внезапно она оторвалась от моих ласк. Кровать содрогнулась, как будто она выпрыгнула из нее. Зажглись электрические лампы, и я увидел стоящего у кровати в скульптурной наготе чернокожего мужчину, который открыл мне дверь!


Встревоженный, он щелкнул выключателями и схватился за револьвер. Я остановил его успокаивающим жестом; он узнал меня.


Как я могла объяснить свое присутствие? Я не могла признаться ему, что направлялась в комнату его любовницы и что, перепутав дверь, я хотела, чтобы он сказал мне, где я нахожусь. Я сослалась на то, что ищу ванную, на что он с дрожью в голосе указал мне дорогу, и я снова очутилась в коридоре.


Что мне делать? Постучать в другую дверь? Теперь мне показалось, что она указала мне на соседнюю дверь. Хотя нет. Что, если на этот раз я войду в комнату пророка? Я вернулся по своим следам. И, хотя было чрезвычайно жестоко говорить себе, что Лора, возможно, там, ей не терпится увидеть меня, я вернулся в свою комнату, злясь на себя, стыдясь насмешек, которые обрушатся на меня, если разнесется слух об этом приключении.


Утром я решил сократить время, уехать, даже не повидавшись с хозяевами, и отправить им письмо с объяснением вероятных причин, побудивших меня к поспешному отъезду. Я забыл, что в этом доме нельзя было делать ничего такого, чего не предвидели.


Едва я оказался в коридоре, как увидел Смитсона и его жену, которые направлялись ко мне с протянутыми руками и бурно благодарили меня.


“Ради чего?”


Наконец, пророк заговорил. “Вчера, когда я получил вашу открытку, я был с Лаурой. ‘Француз!” - сказала она. ‘Вы не представите меня ему?’


“Ты собираешься обмануть меня с ним?’ - Спросила я.


“‘Почему бы и нет?" - ответила она.


“Столкнувшись с этой угрозой, я заявил ей, что, несмотря на все, что она могла сделать, я был уверен, что она не обманет меня. Она ответила, что не верит в мои пророчества и что, если бы захотела, то обманула бы меня. Таким образом, мое предсказание, и я благодарю вас за него, на этот раз сбылось, поскольку Лаура не отходила от меня прошлой ночью.”


“И я тоже выиграла свое пари, ” продолжала мадам, “ поскольку, если бы прошлой ночью я указала на дверь в свою комнату, а не в комнату моего слуги, ты бы в настоящий момент, Уильям, был полностью обманут, в то время как мой слуга был бы избавлен от шока”.


Должно быть, у меня было такое жалкое выражение лица и такие растерянные манеры, что очаровательная Лаура сочла необходимым извиниться передо мной.


“Увы, месье, я действительно не та Мессалина, которую, как вы думали, вы встретили; я всего лишь честная мать, которая позволила себе сыграть шутку над вашим самодовольством — жестокую шутку, я признаю, - и которая искренне просит у вас прощения. Я был бы ужасно раздосадован, если бы мне не удалось соблазнить тебя, и я бы предпочел, чтобы ты умерла, чем не пришла постучать в дверь черного человека. Будьте уверены, что я сохраню драгоценную память обо всех галантных словах, которые вы сказали. Я надеюсь, что, со своей стороны, вы также будете вспоминать наш флирт с удовольствием ”.


И Лаура протянула мне свои прелестные ручки, которые я почтительно поцеловал.


“Я не хочу быть у тебя в долгу, - сказал мне Иерофас, - И я не хочу, чтобы ты таил какое-либо негодование по поводу приключения, из которого никто из нас не вышел полностью честным. Это мой ответ на ваш вопрос о прогрессе человечества. Человечество находится в упадке в Европе, Азии и Африке; оно добивается прогресса в Америке.”


“Что это значит?”


“Что человечество станет американским или исчезнет!”


II. Преподобный


Если отбросить нелепость этого приключения, у меня были все основания поздравить себя, поскольку пророк математически указал мне направление, в котором развивалось человечество. Оставалось выяснить, как она будет продвигаться по новому пути. Мне показалось, что посещение клуба "Новая жизнь" прояснит мне этот момент; друг в Цинциннати предложил представить меня и быть моим гидом.


На первый взгляд, клуб, о котором идет речь, похож на все остальные — и Бог знает, сколько их на территории Союза, — в том, что они делают тот же блеф: претендуют на колоссальные размеры, наглую и кричащую роскошь. Само собой разумеется, что множество чернокожих мужчин и бесчисленные сервомоторы позволяют каждому члену группы быстро и без усилий удовлетворять свои самые капризные прихоти, каждому по-своему: работать, играть, читать, болтать, спорить, есть, пить, спать, танцевать, заниматься спортом, смотреть различные зрелища или флиртовать, если у него есть к этому склонность. Мой представитель подробно рассказал мне об организации и сообщил, что клуб был основан в соответствии с принципами преподобного Лоустера из Цинциннати.


Хотя я никогда не слышал упоминания о преподобном, я не хотел показаться игнорирующим его работу и заявил, что, не позволяя себе критиковать такие респектабельные принципы, его “новая жизнь” показалась мне странно похожей на старую.


“Как вы все похожи!” - ответил мой янки с болтливостью благодетеля. “Вы стоите в экстазе перед работающей машиной, потоком света, который исходит, цилиндром, записывающим речь, невидимой волной, которая ее переносит, автомобилем, преодолевающим расстояние, самолетом, который взлетает, — все это детские игрушки. Наука развлекает вас, и для вас моральные открытия проходят незамеченными. Итак, знайте раз и навсегда, что наука сделала все, что могла; она превратилась из самой тяжелой субстанции в невесомое, и мы говорим ей: ‘Остановись! Ваша роль окончена! Чтобы укротить силу — слепую, как и все силы, — которую мы называем природой, в мире больше нет никакой силы, кроме одной: это моральная сила.


“Вот почему мы считаем, что преподобный Лоустер испытал одно из тех гениальных озарений, которые очень редко встречаются в истории, когда он потребовал от всех членов кружка взять на себя обязательство ничего не оставлять на волю случая”.


“Вы извините меня, - ответил я, - но я действительно не вижу, как это может сильно изменить поведение ваших соотечественников, которые не склонны относиться к вещам легкомысленно, будучи практичными людьми, которые просчитывают и тщательно взвешивают все "за” и "против", прежде чем браться за какой-либо проект".


“Да, это кажется незначительным, и все же это важный вопрос для будущего нашей расы”, - сказал восторженный ученик преподобного Лоустера со сдержанной улыбкой вежливого джентльмена, который не осмеливается открыто насмехаться.


Мы проходили через читальный зал; он замолчал, и я воспользовался этим, чтобы полюбоваться коллекцией Библий, начиная от самых древних пергаментов и заканчивая самыми свежими изданиями. Там были рукописные страницы и другие, напечатанные с удивительным совершенством и красотой, чудеса миниатюризации, дизайна и гравировки, а также шедевры переплета, каких я никогда больше нигде не видел. Можно было бы подумать, что эти простые книги раскрывают в себе столько же энтузиазма и мистического величия, сколько наши готические соборы. Я был слегка удивлен, увидев уважительное безразличие читателей по отношению к ним. Вероятно, все они знали Библию наизусть, поскольку никто из них ее не читал. С другой стороны, они конкурировали за журналы, газеты и иллюстрированные периодические издания всего мира, включая те листы особого художественного исполнения, которые производятся в Париже на экспорт.


Мы вышли на дорожку, украшенную устрашающей старинной лепниной и посредственными, но огромными картинами; мой провожатый остановился и повернул ко мне свое длинное желтушное и почти безволосое лицо.


“Да! Вы думаете, что данное нами обещание, которое вы примете, если захотите, чтобы вас приняли, является смехотворной формальностью? Я прошу вас — как француза, который, как следствие, не очень часто рассуждает, — подумать о том, какой могла бы стать жизнь, в которой все действия…все они, как вы понимаете ... могут быть выполнены только при наличии внимания, размышлений и суждений ”.


“Это, должно быть, чрезвычайно утомительно!” Воскликнул я. “Жизнь, которую мы ведем, не совсем полна веселья; если бы она усиливала наше раздражение, наши заботы, наши озабоченности и тревоги, то это действительно не стоило бы труда менять. Единственная прелесть жизни, мой дорогой коллега, в том, чтобы позволить себе жить!”


“Вовсе нет! Наихудшая опасность, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что мы таким образом поддаемся внушениям инстинкта и иллюзиям чувств!”


“Мне кажется, я понимаю, ” ответил я, “ что ваш клуб - это пуританское общество трезвости и воздержания, несомненно вегетарианское, выступающее против алкоголя, табака, против всего, что вам нравится: союз неоквакеров, образующий одну из тысячи разновидностей сторонников спасения”.


Мой мужчина пожал плечами и ускорил шаг. Он открыл дверь, чтобы провести меня в пустой, гулкий и холодный конференц-зал, в котором нечасто мог раздаваться голос оратора.


Он указал на трибуну оратора и сказал: “Именно там преподобный Лоустер впервые развил свою идею, определил действие нашей моральной силы и показал цель, к которой мы должны стремиться, — цель гораздо более возвышенную, чем вы предполагаете”.


“Я был бы вам очень благодарен, если бы, даже если вы считаете меня недостойным, вы потрудились ознакомить меня с этим”.


Моего словоохотливого журналиста не нужно было просить дважды, и, заняв место Лоустера, он сказал:


“Это собственные слова преподобного: ‘Бог сказал: размножайтесь и преумножайтесь. Итак, что мы видим сегодня? Мы преумножаемся, но нас становится меньше. Почему? Потому что, хотя мы прилагаем все наши усилия для процветания нашего бизнеса, мы оставляем природе — то есть случаю — заботу о процветании нашего вида и увеличении численности нашей расы. Слепая природа идет прямо вперед и сеет жизнь, не беспокоясь о местности, на которую она упадет, не беспокоясь о последствиях; неважно, произведет ли семя слепых или хромых, кретинов или калек; важно лишь то, что оно вырастет. Итак, есть ли опасность в том, что работник бросает семена в поле? Нет. Если бы Священное Писание изменило низменный расчет процентов, оно бы говорило не о том, что наши потомки должны быть плодом риска, о котором слишком часто сожалеют, а о прекрасном урожае запланированного оплодотворения, произведенного в благоприятных условиях. Итак, следовать путем Божьим и работать как честные янки ради будущего нашей расы: ничего не оставляйте на волю случая!”


Эта маленькая проповедь, произнесенная пастырским тоном, вместо того чтобы просветить, лишь посеяла смятение в моем сознании, но, поскольку я заметил несколько пожилых дам в читальном зале, мне показалось, что я понял.”


“Я понимаю”, - сказал я. “Ваш клуб - это модельное брачное агентство”.


“Вовсе нет! Слушайте меня внимательно: мы хотим основать расу элитных мужчин и женщин, способных играть ту огромную роль, которую будущее уготовило им; для этого у нас такое смешение кровей среди жителей Союза, что поддерживать чистую расу янки просто необходимо ”.


“Я должен сказать сразу…Я смиренно признаюсь вам, что никогда бы не смог предположить, что преподобный Лоутер, чтобы улучшить американскую расу, будет использовать метод, более специально предназначенный для породы лошадей.”


Мой любезный гид, казалось, был возмущен моим предположением. Его желтушное лицо покраснело ханжески-оранжевым. Он скорчил одну из тех американских гримас, которые для наших - то же самое, что свинцовая туча для легкого тумана. Затем с его поджатых губ сорвались презрительные слова: “Преподобный Лоустер понимает отбор не так, как парижские дьяволы!”


“Тогда как, черт возьми, он это понимает? Если он объявляет любовную игру азартной и исключает всякий расчет, я действительно не вижу, что остается ”.


“Моральная сила!”


Я уставился на своего собеседника. “Мой дорогой друг, ” сказал я, - я знаю, что вам нравится мистифицировать тех наших коллег, которые приезжают с другого берега, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Во Франции появился ряд расследований Соединенных Штатов, в ходе которых очевидно, что ваши соотечественники выставили моих соотечественников дураками. Я отвечаю вам, что мое расследование не будет одним из таких, и что вы не будете безнаказанно требовать голову корреспондента Универсального информатора”.


Сказав это слегка суховатым тоном, я последовал за ним в столовую.


Я был немало удивлен, увидев там молодых и элегантных незамужних женщин, у одних были волосы цвета пламени и томные глаза, у других - брюнетки с белым цветом лица и пламенным взглядом, которые, согласно всем свидетельствам, бурно флиртовали с неистово предприимчивыми джентльменами.


“Что ж, мой дорогой друг, - сказал я, толкая под локоть ученика преподобного Лоустера, - вот несколько человек, которые позаботились о том, чтобы я оставил их моральную силу в раздевалке”.


“Ты не поверишь. Все они хорошие янки, по большей части особенные люди. Некоторые из них стоят я не знаю, сколько миллионов долларов! Никто из них не позволит случайности застать себя врасплох; все они слишком хорошо знают, чем они обязаны Республике, и ожидают благоприятных условий, чтобы обеспечить ее элитными гражданами ”.


Мое любопытство было безграничным; я хотел знать, каковы были эти условия, надеясь однажды поделиться драгоценными знаниями с моей родиной, которые, возможно, позволят ей тоже возродиться. Но преподобный Лоустер вдавался в такие мельчайшие детали, а требуемые условия, перечисленные его учеником, были настолько многочисленными и настолько противоречивыми, что на первый взгляд мне казалось невозможным, чтобы два предмета, необходимые для ... возрождения, могли когда-либо встретиться друг с другом одновременно в благоприятных условиях.


Затем мы оказались сидящими бок о бок на тех высоких барных стульях, без которых невозможно выпить хороший коктейль. И, как вы можете себе представить, мы начали пить не случайно. Мой заокеанский коллега заметил мой приступ дурного настроения и, возможно, опасаясь, что я могу разгадать весь обман нравственно возрождающего героизма, что я могу увидеть слишком человеческие реалии за этим декором евангелической респектабельности, захотел вернуть мое расположение. Возможно, он счел разумным таким образом облегчить принятие объяснений, которые на самом деле было немного трудно переварить.


Я слушал его, не произнося ни слова, и когда он закончил, я ненадолго замолчал, уткнувшись носом в свой стакан, раздумывая, возмущаться мне или смеяться.


Этот преподобный был храбрым и достойным пастырем, чья искренность, насколько я мог судить, не подлежала и тени сомнения, но который, желая примирить божественные заповеди и мирские ограничения, не видел ничего дальше своего апостольского и возрожденческого рвения. Очевидно, он был не первым, кто пытался укротить природу с помощью силы воли; другие, правда, не проповедовали крестовый поход против случайности и не основывали клуб - но они не были американцами! Более современный, чем все эти святые личности, Лоустер не вступал в открытый конфликт с природой; он просто стремился приручить ее. Подобно инженерам, которые завладели молнией, чтобы служить двигателем промышленного прогресса, он завладел другой молнией, которая есть любовь, чтобы заставить ее служить улучшению его расы. Проект был грандиозным; исполнение, как мне показалось, оставляло желать лучшего.


“Это заставило вас задуматься”, - продолжил мой собеседник, думая, что он одержал победу над моим скептицизмом.


“Да”, - ответил я. “Все, что вы мне рассказали, очень мудро продумано - но не боитесь ли вы, что преподобный Лоустер из Цинциннати, повинуясь второму принципу Бога, неправильно понял первый и что, пытаясь обеспечить физическое и интеллектуальное развитие расы, он может нанести ущерб ее размножению?”


“Умножение - это дело масс, бедных, обездоленных, работников физического труда - пролетариев, одним словом, — которые, как следует из названия, что бы мы ни говорили и что бы мы ни делали, всегда будут плодиться. Мы оставляем за собой право породить лишь нескольких гениев — лидеров человечества”.


“Я не сомневаюсь, что в будущем потомки будут очень благодарны вам за усилия, которые вы прилагаете, чтобы поднять это на недоступные в настоящее время высоты человеческой мысли; к сожалению, результаты кажутся мне довольно проблематичными”.


“Почему это так?”


“Потому что вы требуете от своих посвященных жертв, превышающих их моральные силы”.


“Всегда можно быть хозяином своих чувств”.


“Это возможно; но само Писание признает, что определенные темпераменты подвержены ненасытной алчности, и...”


“Для таких ”есть согласие с небесами", - мягко сказал мой янки на превосходном французском.52


“Конечно!” Я воскликнул. “Теперь я понимаю, как работает клуб ”Новая жизнь"!"


“Хотите, я предложу вам стать членом клуба?”


“Нет, в этом нет необходимости”, - сказал я, пожимая ему руку. “Только, когда вы создадите гениев, будьте так добры, пришлите мне телеграмму”.


III. Профессор


Оказавшись на американской выставке, Хазард связал меня разговором с молодым янки, очень блондином, очень высоким, очень мускулистым и чрезвычайно чисто выбритым, который равнодушно и чопорно проходил мимо, глядя прямо перед собой, среди самых подлинных чудес. Когда я выразил свое удивление по поводу того, какой скудный интерес он, казалось, проявлял к огромной выставке, он сказал:


“Все, что вы здесь видите: эти несравненные произведения искусства, эти титанические достижения, эти ошеломляющие изобретения, эти колоссальные усилия человечества; ничто — ничто! - по сравнению с открытием профессора Фусса. Запомните имя этого великого гения, который через несколько лет сравняется с именами Галилея и Ньютона, если не превзойдет их ”.


“Расскажите мне быстро, ” потребовал я, “ в чем состоит открытие этого выдающегося ученого”.


“Человек науки в первую очередь, профессор Фусс - терпеливый наблюдатель и скрупулезный экспериментатор. Он не хочет раскрывать что-либо из своих начинаний до того, как проверит и перепроверит результаты своих исследований и обретет абсолютную уверенность.”


“Не могли бы вы хотя бы указать, в каком направлении направлены его исследования?”


“Это невозможно. Я обещал сохранять тайну. Пойдите к нему; он очень приветливый человек, и, возможно, для вас — французов, а значит, скептиков — он сделает исключение из той сдержанности, которую он поддерживает со своими соотечественниками, которые, как он знает, слишком склонны к энтузиазму и приводить открытие в действие до того, как оно будет завершено ”.


“Где живет этот необыкновенный человек? Я отправлюсь туда как можно скорее”.


“Он просто-напросто профессор экспериментальной физиологии в Свободном университете Денвера, штат Колорадо. Упомяните мое имя, когда будете представляться, и я могу вас заверить, что вы будете хорошо приняты ”.


Молодой янки нацарапал несколько слов на карточке, которую он вручил мне, и за которую я поблагодарил его с искренностью репортера, получившего уведомление о неизвестном вундеркинде, надвигающемся сенсационном событии или странном, загадочном и грозном человеке, у которого нужно взять интервью.


Два дня спустя я сел на поезд до Денвера и, едва сойдя с поезда, взял такси до Свободного университета, который занимал ряд настоящих дворцов посреди огромного парка. К счастью, профессор Фусс был у себя. Я отправил ему свою визитку вместе с той, которую дал мне молодой янки. Несколько минут спустя джентльмен, которого трудно было принять за лакея, отвел меня в нечто вроде бара. В середине, стоя на кривых ногах, стоял невысокий мужчина, несомненно, смешанной расы, с большим лбом и энергичными чертами лица, чьи необычайно проницательные глаза и тревожная осанка делали его странным. Во фланелевой рубашке с закатанными рукавами и подтяжками, он, казалось, ожидал спарринг-партнера для боксерского поединка. Это был профессор Фас.


Ага!” - сказал он мне. “Вы француз и журналист. Я вдвойне рад познакомиться с вами. Время обеда; если вы хотите пойти со мной, это не составит труда. Выбирайте, что вам нравится; продукты, которые вы видите здесь, в вашем распоряжении. ”


Мой янки не обманул меня; профессор отличался ироничной приветливостью. Однако, однажды поздоровавшись со мной, не обращая больше на меня внимания, он набросился на ветчину, отрезав от нее большой кусок, который принялся поглощать, что-то горько бормоча.


“О, Франция!…Я знаю это. Я был там, во Франции. Какая печальная страна! Французы действительно худший народ. Измотанная гонка закончена. Там больше нет ни людей, ни идей - ничего!”


Я пытался протестовать и приводить имена наших самых выдающихся и уважаемых мастеров.


“Прочь! Все научные контрабандисты! Поскольку они украшают себя титулами и осыпают почестями, они думают, что они чего-то стоят! Нет, они ослы, вьючные ослы — и, что еще хуже, импотенты. И поскольку, несмотря на свою глупую гордыню, они чувствуют свою неполноценность, они заставляют себя любыми средствами препятствовать появлению гениев. Любая слегка возвышенная концепция превосходит их, любая смелость сбивает их с толку. Они не только не осмеливаются противостоять вопросам, возникающим из банального цикла наших привычных знаний, но и отказывают другим в праве исследовать неизвестное, идти дальше в науке о жизни. И они смеются — да, месье, они смеются и пожимают плечами, — когда такой человек, как я, приходит поговорить с ними о таких простых, логичных и далеко идущих исследованиях, как то, которому я посвящаю себя. Как глупо!”


В его словах сквозила явная злоба. Я предположил, что наши официальные ученые более или менее вежливо отказали прославленному профессору большинству из них. Я горячо встал на их защиту, утверждая, что, должно быть, имело место недоразумение, и что, напротив, наши великие мастера часто очень быстро перенимали идеи иностранца, и что, в любом случае, их хорошо известная вежливость не соответствовала тому, что он говорил о них. Я попытался вернуться к сути дела и попросил его, если это не будет слишком большой неосмотрительностью с моей стороны, указать мне, как неспециалисту, если не на действительный характер его исследования, то, по крайней мере, на цель, к которой оно было направлено.


“Я работаю, ” ответил он, “ ради улучшения человеческой расы”.


“Замечательная проблема, ” воскликнул я, “ но какая трудная! Вот уже несколько столетий элитные мыслители стремятся найти для нее решение, а мы пока не нашли ни одного”.


“Потому что они идут по неправильному пути”, - коротко ответил профессор.


“Неужели?” Сказал я, придав своему голосу льстивую, уважительную и настойчивую интонацию собеседника, горящего желанием узнать больше.


Маленький человечек перелил содержимое разных бутылок в высокий стакан, добавил кубики льда и медленно размешал. Саркастическая улыбка сменила гримасу с его лица.


“Что ж, - сказал он, - вы, французы, после вашей революции воображаете, что можете достичь этого улучшения с помощью слов и фраз. Ошибаетесь, месье, — серьезная ошибка. Если бы предрассудки, присущие вашей расе, не ослепляли вас, вы бы признали, как признаю и я, что в вашей стране, несмотря на усилия законодателей, моральный уровень не меняется, интеллектуализм стагнирует, а чувство неполноценности сохраняется. Немцы попробовали научную культуру, а англичане - физическую культуру, но не добились лучших результатов. История всех времен и всех народов доказывает нам, что мы неуклонно вращаемся по одному и тому же кругу, возвращаемся к тем же ошибкам, что и наши предшественники; и все заставляет нас верить, что наши наследники поступят так же. В любом случае, это наблюдение может удивить только поверхностного наблюдателя; для любого, кто знает, может видеть и может рассуждать, очевидно, что иначе и быть не может.”


Подчеркивая каждое слово, профессор Фусс повторил: “Иначе и быть не может”, - и принялся маленькими глотками поглощать ледяную смесь.


“Осмелюсь ли я спросить, учитель, почему это так?”


“Это просто потому, что наш мозг не способен ни на что большее. Он настолько забит всевозможными знаниями, что уже невозможно вложить в него ни малейшей новой идеи. Вместимость черепа имеет свои пределы; они просто лопаются!”


“Но вы, профессор, являетесь живым доказательством обратного?”


“Гениальный человек - исключение. Было совершенно справедливо сказано, что он монстр. Его случай является предметом тератологии; я говорю не об этом. Меня интересуют нормальные мозги. Ну, во Франции, например, вы много говорите о внедрении общих идей в умы ваших соотечественников: о всеобщей доброй воле, гуманности, справедливости, солидарности и я не знаю, о чем еще. Это абсурд! Это равносильно желанию, чтобы содержимое было больше контейнера. Эти концепции рассматриваются как утопические, и это совершенно разумно. Прежде чем требовать от машины больше производить, необходимо увеличить ее мощность. Прежде чем пытаться внушить людям более возвышенные представления, необходимо увеличить их черепа ”.


С этими заключительными словами профессор Фусс встал. В ужасе от операции увеличения, которой маленький человечек хотел подвергнуть наши бедные нормальные головы, я с тревогой подумал, не потерял ли он свою собственную. Я внимательно посмотрел на него. Ничто в его измученном выражении лица — выражении ученого - его строгое отношение, холодная и корректная речь не указывали на душевное расстройство. Я рискнул задать вопрос.


“Несомненно, было бы желательно увеличить объем черепа, но я не совсем понимаю, какой ортопедический аппарат можно было бы использовать для достижения такого результата?”


На этот раз профессор соизволил широко улыбнуться.


“Что вы ожидаете найти? Дело не в аппарате и не в операциях, и вам нечего, мой дорогой месье, меня бояться. Я воздействую только на черепа, которые еще не сформировались. С остальными, увы, я ничего не могу поделать, и тебе до самой смерти придется смиряться с тем маленьким разумом, который у тебя есть.”


“Я в отчаянии, мой дорогой доктор, ” сказал я, улыбаясь в свою очередь, “ но только до определенного момента. Теперь я знаю, что ваше открытие не затрагивает меня напрямую, что вы улучшаете будущих существ; мое любопытство еще больше возбуждено, и интерес, вызванный вашими исследованиями, настолько силен, что вы не можете отказаться удовлетворить его. Умоляю вас, объясните мне — в нескольких словах — принципы вашей процедуры.”


“Просто моя процедура, как вы ее называете, ” сказал профессор, явно смущенный и желающий оборвать разговор, “ все еще находится в зачаточном состоянии. С другой стороны, чтобы углубиться в подробности, мне пришлось бы прочитать вам настоящую лекцию, используя технические термины, с которыми вы, по большей части, вероятно, не знакомы.”


“Учитель, я откровенно признаюсь в своем невежестве, но позвольте мне сказать, что высокая наука поражает своей ясностью, и я не сомневаюсь, что такой ученый, как вы, сможет объясниться с таким невеждой, как я”.


“Ладно— тем хуже для тебя; ты сам напросился на это. Пойдем в мой кабинет”.


Кабинет профессора Фусса занимал большую, ярко освещенную комнату. Все там было методично расставлено. Даже на рабочих столах не было разбросанных бумаг, рукописей в беспорядке или стопок книг. Низкие книжные полки на расстоянии вытянутой руки и витрины, украшенные черепами и слепками мозга. На стенах - серия неплохих фресок, сюжеты которых были заимствованы из естественной истории. Практически везде удобные сиденья, соответствующие форме тела, позволяющие сидящему принимать небрежные позы, характерные для американцев.


Профессор указал мне на одно из этих кресел, и я растянулся в нем. Он предложил мне сигару, и я закурил. Затем он уселся на высокий табурет лицом ко мне и подтянул колени к подбородку.


“Из того, что я уже сказал, вы можете легко заключить, ” начал он, “ что для улучшения человеческой расы нельзя думать об использовании людей в том виде, в каком мы их знаем. Поэтому мы должны модифицировать их и таким образом создать индивидов высшего порядка — сверхлюдей, как сказал тот сумасшедший Ницше, который перевел проблему вспять. Теперь мы знаем, что отбор, воспитание и различные культуры вносят лишь незначительные изменения. Грушевое дерево, как бы вы с ним ни обращались, не даст дынь. Что же тогда можно сделать? Ответ приходит на ум совершенно естественно: поскольку невозможно модифицировать людей после рождения, давайте модифицируем их до. Таким образом, мы подготовим в яйце расу гигантов, которой удастся вырваться из узкого круга, в котором мы вращались, как жалкие белки, в течение сорока веков: расу, чьи обширные умы будут способны охватить знания о пространстве, времени, вселенной, природе, материи, разуме, жизни, смерти и предназначении — вещах, которые в настоящее время, насколько нам известно, являются мертвой буквой ”.


“Значит, они будут знать все?” - Что? - спросил я с энтузиазмом, выпрямляясь в кресле.


“Я не могу этого гарантировать; я могу только утверждать, что они будут знать бесконечно больше, чем мы”.


“Уважаемый профессор, ” сказал я, “ если у вас есть возможность реализовать такое чудо, опубликуйте его как можно скорее, везде, по всему миру! Все будут гордиться сотрудничеством в том, что можно назвать настоящим возрождением. Со своей стороны, я заявляю, что полностью готов помочь вам, по мере моих возможностей, в создании сверхлюдей. Скажите мне, как?”


Профессор Фусс посмотрел на меня с высоты своего насеста совиными глазами, и его гримаса усугубилась издевательским смехом.


“Ах ты, француз!” - сказал он, как будто говорил: “ты идиот!" - "Ты столь же легкомыслен и гротескен в своем скептицизме, как и в своем чрезмерном энтузиазме. Считаете ли вы, что достаточно принять такие-то меры, чтобы по желанию производить на свет существ высшего порядка? Это, конечно, было бы легко, а моя заслуга была бы невелика, учитывая, что с тех пор, как существует мир, все способы продолжения рода известны и практикуются ежедневно... Нет, месье, нет, дело не так просто, как вам кажется. Это требует длительной подготовки и всего чрезвычайно тонкого руководства по эксплуатации, и может быть применено только к редким предметам.”


Слова “Руководство по эксплуатации” полностью успокоили мое возбуждение. Я откинулся на спинку стула, решив на этот раз больше не перебивать, позволить профессору продолжить рассказ о своем ошеломляющем открытии до конца.


“Вы слышали упоминание, - внезапно спросил он меня, - о морском происхождении?”


Я сделал неопределенный жест, что-то вроде трепета, который свидетельствовал о совершенном замешательстве, в которое поверг меня этот вопрос.


“Это меня не удивляет”, - продолжил ужасный маленький человечек. “Теорию изобрел один из ваших соотечественников,53 а французы, хотя и высмеивают наши усилия, в целом ничего не знают о тех, которые были сделаны на их собственной земле. Что ж, взгляните на эту череду картин. Он указал на фреску, которая, подобно танцу смерти, тянулась фризом по всей комнате. “Сначала вы видите оболочку нашей планеты, когда она остывает. Здесь достаточно прохладно, чтобы позволить проявиться жизни. Вот простая клетка, которая дает начало более сложным. Появляются первые водоросли; наши великие предки - моллюски, рептилии, рыбы, ящеры и, наконец, млекопитающие. Цепочка продолжается, как вы можете видеть, вплоть до людей, переходя от рудиментарного состояния ко все большей степени совершенства. Возможно, вы сочтете переход от рыбы к млекопитающему неоправданным, но ваш соотечественник проницательно заметил, что переход совершается каждый день на наших глазах, когда головастики превращаются в жаб или лягушек. Это то, что известно как ”Морской генезис".


“Со своей стороны, учитель, я заявляю, что не вижу ничего неудобного в том, что мы произошли от рыб. Эта деталь может даже объяснить тенденцию к тому, что определенные особи вынуждены плавать под водой, и узаконить такие ихтиологические термины, которые служат для обозначения особей любого пола, чья нравственность дрейфует вниз по течению.54 Однако я не совсем понимаю, какое отношение эти соображения имеют к улучшению нашего вида. ”


“Не шути так и подожди - мы пойдем в мою лабораторию. Хорошо?”


Лаборатория, в которую я отправился вслед за Мастером, располагалась в огромной галерее, почти полностью застекленной. Там работала дюжина лаборантов, одни проводили гистологические исследования, другие - химические анализы, третьи - анатомические препараты и т.д. Он прошел по всей длине комнаты, бросая взгляды направо и налево на работу своих помощников, давая указания на ходу, и подвел меня к чему-то вроде стеллажа, на котором были расставлены бутылки.


“Вы видите эти хрустальные сосуды”, - сказал он. “Они содержат коллекцию плодов, проходящих путь от зачатия до родов. Если вы потрудитесь осмотреть их, что вы увидите? Вы увидите, что человеческая яйцеклетка, оплодотворенная бесконечно малым червем, последовательно принимает форму моллюска, рыбы, головастика, четвероногого и т.д. Вы улавливаете взаимосвязь? За девять месяцев человеческое семя проходит через все трансформации, которым подвергался вид на протяжении долгой последовательности столетий.”


“Это сокращение эволюции”, - сказал я. “Трансформизм за двести восемьдесят с лишним дней”.


“Очень хорошо”, - сказал профессор Фас, отвешивая поклон в мою сторону, довольный тем, что, несмотря на узость моего черепа, я понял его демонстрацию. “А теперь внимательно следите за моими рассуждениями”.


“Я буду следовать этому шаг за шагом”.


“Таким образом, чтобы приблизиться к состоянию человека, клетка необычайно модифицируется и, так сказать, совершенствуется. Кто может утверждать, что оно достигло конца своей эволюции и что мы являемся окончательной формой? Формулировать это утверждение - значит проявлять нелогичность. Каких высших этапов мы достигнем через несколько тысяч столетий? Никто не может льстить себе надеждой, что он знает. Возможно, мы приобретем органы, о которых я ничего не знаю, соответствующие потребностям, о которых мы не подозреваем. В любом случае, вполне вероятно, что тогда сегодняшнее ‘непознаваемое’ больше не будет для нас загадкой. Предположим — что вполне допустимо, — что разница между людьми через сто тысяч лет и сегодняшними будет аналогична той, которая наблюдается между нынешним человеком и клеткой. А теперь представьте, если сможете, каким могло бы быть это потрясающее существо!”


И профессор Фусс скрестил руки на груди, одновременно направляя огонь своих зрачков на меня.


“Я не могу”, - ответил я, опуская голову. “Мой мозг отказывает”.


“Конечно”, - сказал он. “Я не льщу себя надеждой, что смогу заставить человечество преодолеть разделяющее его расстояние в стольких веков, но я думаю, что смогу значительно ускорить отчаянно медленную работу природы”.


“Ага!” Воскликнул я. “Наконец-то ты добрался туда!”


“Метод довольно прост, как вы сейчас увидите”.


“За исключением того, ” вежливо добавил я, “ что было необходимо подумать об этом — снова яйцо Колумба!”


“Я буду придерживаться рассуждений, которые мог бы понять ребенок. Если за двести восемьдесят с лишним дней, как вы предполагаете, зародыш проходит все циклы трансформации вида, то за дважды двести восемьдесят с лишним дней — примерно за пятьсот семьдесят - он пройдет в два раза больше. Что равносильно утверждению, что оно превзойдет их на столько же. Таким образом, продлевая жизнь плода, мы, по логике вещей, должны получать продукты, которыми мы обычно становимся через пятьдесят или сто тысяч столетий. Ты понимаешь?”


“Я был на мгновение сбит с толку арифметикой выдающегося профессора. Он наслаждался моим замешательством, вздергивая подбородок, как у щелкунчика, и его торжествующая гримаса, казалось, говорила: “Ну, мой маленький француз, ты этого не ожидал, не так ли? Ты думал, что я блефую, и отпускал шуточки, остроумный репортер! Теперь ты застрял, мой мальчик, и тебе остается только преклониться перед моей наукой.”


“Наисвятейший Мастер, ” сказал я, решив больше не скупиться на эпитеты, “ я не могу выразить в подходящих терминах то глубокое восхищение, которым я проникнут вашими концепциями гениальности; к сожалению, между вашей возвышенной теорией и практикой не существует ли определенной пропасти, которая может показаться непреодолимой?”


“Я наведу мост!” - заявил профессор Фас с впечатляющей уверенностью.


“Позвольте мне, однако, поразмыслить над одним вопросом; мне кажется, трудно заставить арендатора оставаться в его квартире по истечении срока аренды, когда он подал уведомление и всем сердцем хочет переехать ”.


“Неверно, месье, — серьезная ошибка. У меня уже есть ряд наблюдений, доказывающих обратное. И если бы я мог пригласить вас посетить мою клинику, я бы познакомил вас с пациентками, у которых роды были отложены на десять, двадцать, тридцать, пятьдесят и шестьдесят шесть дней, но я боюсь эмоций, которые могут возникнуть у моих пациентов при виде незнакомца, и я взял за правило пускать в мою клинику только моих ассистентов. ”Профессор потянул меня обратно в свой кабинет. “Кроме того, - добавил он, - ты знаешь об этом больше, чем я рассказывал кому-либо еще. И я повторяю вам, что я не хочу публиковать свое открытие до того, как проведу больше экспериментов и получу результаты, столь же многочисленные, сколь и неоспоримые.”


“И у вас уже есть неопровержимые доказательства?”


“Да, безусловно. Пролонгированные зародыши уже дали мне совершенно замечательных личностей. Пока необходимо дождаться продуктов большей пролонгации. Трудность, видите ли, заключается не в продлении срока, а в том, чтобы сделать беременность насыщенной, активной и творческой; я почти на месте ”.


“Я не сомневаюсь, учитель, что вы скоро доберетесь туда. И через короткое время ваше имя, как сказал мне ваш друг, превзойдет славой Галилея и Ньютона”.


“Я верю в это”, - искренне сказал профессор. “В конце концов, Галилей был всего лишь наблюдателем, Ньютон - вычислителем, в то время как я творец! Они принесли людям лишь несколько крупиц истины; я даю им возможность познать все. Они оставили их людьми; я делаю их богами!”


Этими словами, произнесенными совершенно естественно и без акцента, профессор Фусс дал мне понять, что разговор затянулся достаточно надолго, и повел меня к выходной двери.


Я поблагодарил его за доброжелательный прием, который он мне оказал, и за знаковую любезность, которой он меня одарил, снизойдя до того, чтобы в общих чертах объяснить свое открытие, и извинился за то, что отнял у него драгоценное время.


“Для меня это не было пустой тратой времени”, - ответил маленький человечек. “Вы собираетесь написать статью о моем открытии. Я уверен, вы отнесетесь к этому легкомысленно — иначе вы не были бы французом. Но ученые вашей страны, которые смогут читать между строк, узнают, кто тот человек, от которого они отвернулись, и я буду отомщен за их дерзость. Прежде всего, скажите своим соотечественникам, что профессор Фусс не сумасшедший!”


“Я обещаю тебе это, прославленный Мастер! Теперь ты позволишь мне высказать сомнение, которое только что пришло мне в голову относительно совершенства твоего метода?”


“Продолжайте”.


“Не боитесь ли вы, что, продлив беременность до двух лет, время, необходимое для того, чтобы плод слона достиг срока, вы сможете воспроизвести эту хоботковидную толстокожесть?" Возможно, мы являемся посредниками между клеткой и слоном?”


Профессор Фусс искоса бросил на меня ужасный взгляд, сухо сказал: “До свидания!” - и захлопнул дверь у меня перед носом.


В то время я был обижен на молодого янки за то, что он заставил меня проделать весь путь до Денвера, штат Колорадо, чтобы поговорить с этим маньяком. С тех пор я решил, что это приключение должно занять свое место в моем расследовании. Что, если в том, что сказал мне профессор Фас, есть доля правды?


IV. Педагог


Будучи должным образом информированным о новых методах производства, я задался целью задокументировать моду, в которой будут воспитываться будущие поколения американцев. Я посетил ряд школ с совместным обучением или специализированных школ, более или менее посвященных спорту, на Востоке и Западе Соединенных Штатов, в которых мальчикам и девочкам насильно внушали различные понятия, пока я не выбился из сил, но так и не преуспел в открытии какой-либо по-настоящему новой педагогической системы.


Не знаю, почему, однажды, просматривая восемнадцатую страницу мелкой ежедневной газеты, я был поражен фразой “интенсивная культура”. Я прочитал статью, думая, что речь идет о каком-то садоводе или огороднике, практикующем то, что мы во Франции называем “принудительной культурой”, то есть заставляющем растение давать больше урожая за меньшее время. После нескольких строк я понял, что речь идет о молодых человеческих растениях. Я сразу же нашел свою историю, и первый поезд доставил меня в Бостон, в пригороде которого находилось уникальное заведение.


Мне было довольно трудно найти адрес, и мне показалось, что я заметил, что чрезвычайно университетский город проявляет определенное отвращение к распространению такого рода информации. После долгих блужданий я, наконец, добрался до массивного и тяжеловесного готического здания, которое хотело быть внушительным, но было просто подавляющим. Я вошел, попросил разрешения поговорить с директором, и при виде моей карточки меня провели в довольно симпатичную комнату ожидания.


Несколько мгновений спустя дверь открылась, и я увидел идущую ко мне, высокую и скульптурно сложенную, с высоко поднятой головой и выпяченной грудью, элегантную молодую женщину, чьи волосы цвета красного дерева отливали золотом, как диадема: incessu patuit dea.55 После “Ого!” от удивления я про себя произнес, увидев ее с более близкого расстояния, “Ага!” довольного любителя. Поверьте мне на слово, она могла бы соперничать с самой высокооплачиваемой профессиональной красавицей в Союзе. Я поклонился ей, как сделал бы это перед императрицей, и в качестве мольбы передал просьбу о встрече с директором заведения.


“Это я”, - ответила она по-французски.


Если мое удивление, услышав, как она изъясняется на моем языке, было значительным, то оно было не меньшим, когда я узнал, что эта превосходная личность, имеющая такое же сходство с нашими школьными учительницами, квалифицированными гувернантками и другими воспитательницами, как эрцгерцогиня с кухаркой, руководит интенсивной культурой американской молодежи.


“Мне очень нравятся французы”, - продолжила она с улыбкой, полной благожелательности. “В целом, это самые интересные продукты разложения Старого Света. Бывший студент Рэдклиффа, я был усердным слушателем лекционных курсов, которые ежегодно читают в Гарварде ваши соотечественники, и я обязан им многими радостными моментами ”.


Думая о людях, столь же выдающихся, сколь и серьезных, которые читали лекции в Гарварде от имени Франции, я понял, что веселость мадам директрисы, должно быть, была совершенно особого рода, но, поскольку она, казалось, была этим довольна, я не стал возражать.


“Да, они послужили мне живыми примерами для того, чтобы помочь моим студентам понять претенциозный и гротескный бред, до которого свелись знания в вашей стране”.


“Точно!” Воскликнул я, поймав мяч в воздухе. “Признавая нашу неполноценность, я пришел к вам, чтобы спросить, если это не будет нескромным, каковы ваши методы воспитания”.


“В этом нет ничего нескромного; мой метод чрезвычайно прост, доступен для всех; достаточно захотеть применить его. Садись”.


Я пассивно подчинился этому предписанию, в то время как она быстро ходила туда-сюда, отдавая приказы, а вернувшись, встала передо мной, притопывая ногами, как резвая чистокровная лошадь.


“Прежде всего, - сказала она, - несколько предварительных вопросов. Вы удивлены, увидев меня, Хиру Грин, женщину, во главе этого колледжа?”


“Я признаю это”.


“Вы не феминистка?”


Я заявил о своем предпочтении равенства полов; она презрительно повернулась ко мне спиной.


“Нет, месье, ” решительно заявила она, “ полы не равны; вы повторяете глупость, и только отсталые люди могут придерживаться такой идеи”.


“О!”


“Рассмотрим, на самом деле, прогресс общества. Когда-то женщины были порабощены и до сих пор находятся в отсталых странах; они были обязаны повиноваться своим мужьям. Постепенно они поднимались и стали равны мужчинам — но движение к восхождению на этом не остановилось; женщины обогнали мужчин, и их огромное превосходство теперь неоспоримо. Чтобы принять это во внимание, нужно всего лишь рассмотреть порядок событий; мужчины заставили силу сделать все, что она могла, и теперь очередь за умом; теперь ни у кого нет более тонкого, живого, изощренного и проницательного ума, чем у женщины; именно женщины должны направлять человечество.


Хира Грин произнесла эти слова с такой властностью, что я не нашелся, что ответить. Она действительно доминировала надо мной, и я чувствовал, что перед ней я был всего лишь школьником, маленьким негодяем. Я кивнул головой.


“По этой причине я восстановил разделение полов; те, кто должен повиноваться, больше не будут общаться с теми, кто должен командовать; фамильярность порождает неуважение, а авторитет становится тем сильнее, чем меньше человек его видит — как в случае с Богом”.


Я снова кивнул, не высказав ни малейших оговорок.


“Ваше возражение имеет свои достоинства”, - продолжила она, великолепно демонстрируя передо мной свою иронию. “У женщин мозг меньше, чем у мужчин, это общеизвестно, так как же они могут развить больший интеллект? Вы не знаете о физических, если не сказать физиологических, средствах, которыми мы обладаем.”


“Ах да: гимнастика и спорт”.


Директриса посмотрела на меня с жалостью и презрением - но все равно это было красивое выражение, — а затем продолжила.


“Прошло много времени с тех пор, как мы отказались от спорта, который развивает мышцы за счет мозга и был причиной бесчисленных сердечных заболеваний. Физические средства, которые мы используем, носят хирургический характер; трепанация и трепанатомия позволяют нам, разорвав швы на черепе, придать черепу желаемую вместимость. Подумайте об огромном количестве знаний, которые необходимо хранить сегодня, — знаний, количество которых растет с каждым днем; старого мозга больше недостаточно, нам нужен мозг большего размера. Итак, эта небольшая операция, очень простая и не представляющая опасности, обязательна, как вакцина, для всех девочек, которые приходят сюда, и добровольна для мальчиков.


Это был потопленный профессор Фусс!


Я ничего не ответила, но в моем молчании, несомненно, было красноречие, о котором я и не подозревала, потому что моя Амазонка, словно уязвленная за живое, воскликнула: “О да, ты говоришь себе, что, деформируя таким образом голову, мы нарушаем соответствующие пропорции тела, гармонию лица и, таким образом, делаем уродливыми тех, кто должен стремиться к совершенству во всем своем существе. Ну, посмотри на меня!”


Она сделала несколько шагов, высоко подняв голову и выгнув спину, с волнообразными движениями крупа и напряжением скакательных суставов, которые напомнили мне крупную гнедую кобылку, превосходную внешне и совершенную по форме, которую я когда-то очень хорошо знал. Я объявил ансамбль безупречным.


“Теперь потрогай мой череп”, - сказала она, наклоняя голову в мою сторону. “Я была одной из первых, кому сделали операцию”.


Не без некоторого трепета я погрузил пальцы в золотистые пряди красного дерева и нащупал череп, который, очевидно, был немного больше среднего размера, но на котором, я могу засвидетельствовать, не было никаких бугров или впадин и который имел довольно удачную брахицефалию. Но что заставило меня задуматься, так это затылок. О, эти американские затылки! Очень бледные и изысканной формы, они прячутся под коричневой шерстью, взывая к поцелую, который я, конечно, без колебаний отдал бы, если бы речь не шла о доминатрикс, которая могла бы принять эту скромную дань за самое кровавое из оскорблений.


Хира Грин презрительно встала, продолжая отвечать на замечания, которых я не делал.


“Вы правы; способности - это еще не все: какая красивая голова, но мозгов - ни одного! Что такое, в общем, мозговая материя? Триглицерилгликофосфат триметилэтиламмония, которого достаточно для того, чтобы организм человека вырабатывал большее количество.”


“Да”, - рискнул я. “Долгое время утверждалось, что человеческое тело - это лаборатория”.


“Это бессмысленное утверждение. Человеческий организм представляет собой непрерывную реакцию, и мы должны комбинировать питательные элементы с учетом этой реакции. Вот почему питание наших учеников регулируется таким образом, что поглощаемые ими элементы, вступая в реакцию друг с другом, в изобилии производят мозговое вещество.”


На ум пришло далекое воспоминание; каким жалким, подумал я, по сравнению с этими химическими продуктами должно быть воздействие скромной фасоли, отвечающей в наших школах для мальчиков и девочек за питание мозга учеников.


“Как только мы подготовим наших студентов таким образом, обучение может начаться; местность подходит для интенсивной культуры. Вы придерживаетесь мнения, не так ли, что мозг должен в первую очередь выполнять роль аккумулятора?”


Я возразил, что такая идея всегда была в глубине моего сознания.


“Информировать - значит заряжать аккумулятор. Вот как мы выполняем эту задачу. Мы начинаем с наблюдения, что всем младенцам нравятся предметы, которые шевелятся, переходя из одной точки в другую: танцующие куклы, животные, лодки, железнодорожные составы и т.д. — Что, в общем, они страстно любят движение.”


“В наши дни многие так называемые разумные люди испытывают ту же страсть”, - вставил я.


“Они большие дети, вот и все. Добавим, что младенец воспринимает гораздо больше глазами, чем ушами. Поэтому мы максимально используем кинематограф, преимущество которого в том, что он работает быстро, для обучения истории, географии, естествознанию и т.д. С ним можно сочетать фонограф; он оказывает большие услуги в изучении языков. Для чтения, письма, рисования, вычислений и всех точных наук мы успешно используем машины. У них есть большое преимущество перед учителями в том, что они развлекают детей, а не наскучивают им и требуют меньшего умственного напряжения, материализуя, так сказать, самые абстрактные понятия. Машины более точны, постоянны в своей регулярности; они могут повторять одно и то же сто или тысячу раз, не теряя терпения, — и я не могу представить, как математике можно преподавать каким-либо другим способом ”.


Я воспользовался паузой, чтобы заметить, что эта интенсивная культура применима только к тому, что можно было бы назвать пассивным компонентом образования; что хранение идей - это еще не все; что это также необходимо для того, чтобы разум, усваивающий их, производил новые.


“Терпение, месье, я подхожу к этому”, - был ответ, который я получил довольно сухим тоном. “До сегодняшнего дня ассимиляция, как вы это называете, была ужасно трудной; ученики забывали так же быстро, как и учились; работала только память, а знания, так сказать, испарялись, не проникнув в мозг, даже не пропитав его. это потому, что достижение ассимиляции требует усилия ума и воли, усилия, часто повторяющиеся из-за усталости, анемии и упадка сил, чудовищного переутомления, которое приводит к ухудшению самых тонких способностей. Мы избежали этих опасностей, и, хотя ученики больше учатся, они меньше устают. Для этого мы просто применяем гипнотическое внушение; вы видите, насколько оно легко. Больше никакого упрямого интеллекта, никакой недоброжелательности или праздности; наши студенты усваивают без усилий — как бы бессознательно - самые трудные знания. У метода есть огромное преимущество, заключающееся только в том, что он позволяет усвоить полезные знания и подавляет массу второстепенной чепухи, которая служит лишь для того, чтобы окутать идею, как сахарная глазурь окутывает миндаль в коробке конфет. Мы переходим прямо к фактам и внушаем только возвышенные и практичные мысли — одним словом, американские ”.


“И тоже хорошие”, - добавил я.


“Конечно. Но здесь мы затрагиваем ту часть образования, которая заключается в том, чтобы сделать мозг наших учеников продуктивным: цель интенсивной культуры. Это совершенно просто. Когда мозг предоставлен самому себе, выделение мыслей требует значительных усилий, что сопровождается повышением температуры и нарушениями кровообращения — застойными явлениями, которые часто вызывают очень серьезные расстройства. Поэтому мы прибегаем к индикаторам, воздействующим на органы чувств, таким как картины, музыка, парфюмерия и т.д., К стимулам, воздействующим на нервную систему: перепадам температуры, давления, освещенности, электрическим излучениям, рентгеновским, Y-, Z-, A-, B- и C-лучам и т.д., А также к определенным физическим упражнениям — например, маршировке — и определенной пище, определенным напиткам, таким как кофе и продукты брожения, иногда даже к гашишу и опиуму. Таким образом, мы создаем своего рода эретизм воображения; и когда воображение готово, чувства приводятся в движение, а рефлексы сознания упорядочиваются.”


“Рефлекс?” - Переспросил я, думая, что ослышался.


“Да, сознание — это всего лишь рефлекс, это всем известно. Таким образом, наша испытуемая продвигается в заданном направлении своими собственными средствами, в соответствии с усвоением и сознанием, которые она накопила. Мы добились удивительных результатов на его пути и произвели на свет совершенно замечательных женщин: изобретательниц, математиков, финансистов, экономистов, торговцев, агрономов - даже актрис ”.


“И режиссерши”, - добавил я с галантной улыбкой, которая была встречена довольно прохладно.


“Теперь вы не хуже меня знаете основы интенсивной культуры на практике; единственный деликатный вопрос заключается в приведении различных инструментов в соответствие с характером личности, поскольку мы испытываем ужас от единообразного образования, которое не может учитывать качества и недостатки, присущие каждому человеку. И мы были бы очень недовольны, если бы, делая абстрагирование от природных дарований, все наши ученики получали образование по одной и той же модели”.


“Я полагаю, на самом деле, - сказал я, - что вы должны включить в число хороших домработниц, которые умеют готовить, стирать, накрывать на стол, ухаживать за детьми...”


Хира Грин оглядела меня с головы до ног с презрительной улыбкой. “Все это мужская работа!”


Затем, повернувшись ко мне спиной, она вышла, попросив меня подождать минутку. Через несколько минут она появилась снова, на этот раз в сопровождении дюжины молодых девушек, которым любезная директриса представила меня следующим образом:


“Это представитель французской расы, то есть редкий образец дряхлости нашего вида. Допросите его, сделайте записи. Я оставляю его вам”.


Ученики окружили меня, широко раскрыв глаза, как будто они оказались в присутствии антропоморфа. Ситуация была бы забавной, если бы не казалась слишком гротескной. Более того, я был не слишком уверен в том, что оказался пленником этих амазонок, во всем похожих на свою директрису и, казалось, не желавших понимать шутку.


К счастью, как только Хира Грин отвернулась, их физиономии изменились, словно по волшебству; лица стали улыбчивыми и дерзкими, а сдержанность сменилась дружелюбным озорством. Они вежливо толкали друг друга, как молодые олени в узком проходе, каждый хотел первым задать мне вопрос. Они соперничали друг с другом в просительной грации; их голоса были мягкими и живыми, как пение птиц; и их широко раскрытые глаза упрямо искали мои, чтобы попросить меня ответить на вопросы, которые все они задавали мне одновременно.


Меня, опросившую стольких людей в Соединенных Штатах, в свою очередь допрашивали дюжина девушек-янки одновременно. И что было ужасным в моей ситуации, так это то, что все эти женщины будущего были абсолютно очаровательны, и я не знал, к кому обратиться с предпочтением.


Однако судебные предписания стали настойчивыми. Они приобрели несколько более властный тон, и я почувствовала всю дистанцию, которая вскоре отделит американских женщин от мужчин. По правде говоря, их высокомерие и презрение не превосходили в дерзости наших кокеток; вторые покоряли нас чарами своего пола; первые покоряли меня живостью своего ума, но от этого были не более неприятны — совсем наоборот.


Я смиренно попросил их быть настолько любезными, чтобы допрашивать меня одного за другим, обещая сделать все возможное, чтобы ответить. Вопросы, которые они мне задавали, были примерно следующего содержания. Правда ли, что во Франции своих жен по-прежнему выбирают молодые мужчины? Правда ли, что женщины там должны подчиняться своим мужьям? Что муж имеет право убить свою жену? Что подразумевалось под французской галантностью? Что означало развлекаться? Действительно ли любовь была единственным занятием французов? Как они это понимали? И т.д., и т.п.


На самом деле не стоило труда увеличивать их черепа, набивать их всякими фосфатами, приобщать их к точным наукам с помощью машин, кинотеатров и фонографов, предлагать им новые идеи и использовать индикаторы и стимулы, чтобы они тоже пришли к вопросу о любви!


Это чувство, которое казалось им устаревшим архаизмом, обо всех последствиях и пагубных последствиях которого они знали исторически и научно, и которое было для них любезным пособником материнства, возобновило все очарование запретного плода. У этих правнучек Евы были курьезы и искренние тревоги старых добрых времен.


Поскольку каждое теоретическое обучение завершается практическими упражнениями, они по-кошачьи приблизились ко мне, их взгляды были умоляющими, они подставляли мне свои щеки. Для колебаний не было места; я расцеловал их всех и убежал, как будто за мной по пятам гнались тридцать шесть тысяч дьяволов.


В конце коридора передо мной возникла Хира Грин, преграждая путь.


“А как же я?” - воскликнула она.


“Ты?” Переспросил я. “У меня очень скверный характер, и я никогда ничего не делаю, когда мне приказывают”.


“В таком случае, ” сказала она, смягчаясь, “ я умоляю вас”.


Я мог только услужить, и, по—моему, мои поцелуи, начавшиеся в щеку, продолжались до самого затылка - но на этот раз я убежал, а директриса учреждения интенсивной культуры крикнула мне вслед: “До свидания!”


V. Инженер


В Денвере я узнал, что Джон Эдди некоторое время назад обосновался на территории, которая была очень малонаселенной. Оказавшись на Дальнем Западе, я немедленно отправился на поиски знаменитого инженера, очень надеясь получить от своего визита несколько полезных заметок об устройстве мира будущего. В этом регионе, едва проторенном несколькими плохими тропами, отмечающими редкие зародышевые деревни, путешественнику трудно получить информацию. Более того, Джон Эдди, удалившись так далеко, чтобы избежать любопытства своих соотечественников, тщательно скрыл свой адрес. Итак, я случайно напал на его след. Я немедленно нанял проводника, который за непомерно высокую цену согласился провести меня через горную страну, граничащую с прериями, и мы отправились в путь.


После долгого дня чрезвычайно трудного путешествия мы прибыли к фермерскому дому, похожему на три или четыре, которые мы встречали ранее, но лучше построенному. Согласно указаниям, это должен был быть дом Джона Эдди. Мы представились путешественниками, просящими приюта на ночь.


Меня впустили в коридор, где я увидел условия гостеприимства, вывешенные на трех языках: английском, немецком и итальянском. Это предоставлялось по фиксированному, но высокому тарифу. Я купил билеты в наши комнаты и на ужин, а также на корм и стойла для наших лошадей у автоматических распространителей. Немного освежившись, мы сели за стол.


Никто не спрашивал, кто мы и чего хотим. Служанки занимались своими делами, не обращая на нас больше внимания, чем если бы знали нас долгое время. Мы сталкивались с этими бдительными и энергичными служанками повсюду, как в коридоре, так и в столовой и конюшнях. Необходимо сказать, что близлежащий водопад необычайно упростил обслуживание, поскольку электричество было распределено в изобилии и во всех его формах: свет, движущая сила, тепло, вентиляция, телефоны и т.д.


Когда мы достаточно оправились, мой проводник почувствовал необходимость лечь спать, и я позволил ему удалиться одному, рассчитывая воспользоваться возможностью побыть наедине со служанкой, чтобы расспросить ее и узнать у нее, как добраться до ее хозяина. На всякий случай я набил свои карманы каталогами известных французских производителей, и хотя было невероятно, чтобы французская компания когда-либо имела наглость послать коммивояжера на Дальний Запад, я представился служанке как таковой.


Не прекращая убирать со стола, она позволяла мне говорить с безразличием глухонемого, когда вошел высокий парень в одежде с короткими рукавами, похожий на какого-то государственного служащего. Я позвонил ему и спросил, не желает ли босс, чье имя я старался не произносить, посмотреть несколько совершенно необычных моделей динамо-машин.


“Нет”, - ответил он тоном, настолько лишенным вежливости, что я грубо возразил:


“Откуда ты знаешь? Ты собираешься спросить его?”


“Нет”, - сказал он во второй раз, с такой же приветливостью, и повернулся ко мне спиной.


“О!” Воскликнула я, поднимаясь на ноги. “Почему ты не хочешь идти?”


“Потому что я босс”.


“Что?” Я запнулся. “Вы Джон Эдди, инженер?”


“Я мистер Эдди, знаменитый”.


“В настоящее время, возможно, но вы автор работ по излучающей материи, о которых я слышал упоминания даже во Франции”.


“Вы француз!” - сказал он с улыбкой, демонстрируя, что ему все же лестно знать, что его оценил скромный коммерческий представитель из Старого Света. Но это была всего лишь вспышка; его лицо тут же снова потемнело. “Не говори со мной о моих работах. После смерти Джо я не хочу, чтобы она больше упоминала о них. Что касается ваших динамо-машин, то вы можете отправить их на металлолом — французские производители отстают от наших на пятьдесят лет.”


Я заметил, что пятьдесят лет назад было очень мало динамо-машин; он ответил, что это Америка была на пятьдесят лет впереди, и повернулся ко мне спиной во второй раз. Затем, полностью отказавшись от французской промышленности, я выразил сожаление по поводу смерти Джо, которая лишила человечество неожиданных открытий. Я выразил удивление, что смерть друга или родственника, даже сына — предвиденная и неизбежная судьба каждого живущего — могла подавить такой выдающийся научный ум, как у Джона Эдди.


“Джо был больше, чем моим сыном; он был порождением моего разума, лучшим из моих творений”.


“Исключительных существ не существует; вы найдете кого-нибудь другого”.


“Это возможно. Но смерть Джо была для меня больше, чем исчезновение отдельного человека; это была смерть моих идей, отрицание моих теорий, противоречие моим экспериментам; это была ошибка! Ошибка — понимаете ли вы весь ужас, заключающийся в этом слове для человека, который считал себя хозяином истины? Смерть Джо для меня была смертью истины ”.


“Катастрофа?”


“Очень большая катастрофа!”


“Катастрофы не всегда бывают непоправимыми. Посмотрите на Сан-Франциско, который сейчас процветает больше, чем когда-либо. Я убежден, что то же самое произойдет и с вашим открытием, когда вы увидите человека, которым вы являетесь ”.


На самом деле, я уже некоторое время восхищался его прекрасным телосложением — скорее светловолосым атлетом в расцвете сил - и его костлявым лицом с решительным подбородком и темно-синими глазами, глубокими, как ночное небо, на котором сияет звезда первой величины.


“Я начинаю надеяться”, - сказал он мне конфиденциально. “Я думаю, что я на правильном пути, и я благодарю вас за то, что вы вселили в меня уверенность в этой идее”.


Он пожал мне руку.


Лед был сломан. Перейдя от тревожной сдержанности к уверенности, выдающийся инженер стал очаровательно разговорчив. В глубине души, как и любой исследователь, он, казалось, был рад встретить незнакомца, которому мог доверить свои надежды, не опасаясь нескромности.


“Возможно, вы сможете понять меня, учитывая, что у вас, похоже, есть несколько расплывчатых научных представлений и вы принадлежите к стране, где о том или ином начинании не всегда судят по сиюминутным выгодам, которые оно приносит. Не хотели бы вы выкурить со мной хорошую сигару?”


Как вы можете себе представить, я согласился, и он провел меня по длинному застекленному коридору в гостиную, примыкающую к его лаборатории. Я устроился в кресле-качалке, пока он выбирал что-нибудь из своей Хаваны.


“Любители блефа скажут вам, что после длительного изучения и терпеливых исследований им удалось обосновать свой тезис. Лично я признаюсь, что идея пришла ко мне совершенно неожиданно ”.


“Гениальный ход”.


“Совершенно верно”. Он предложил мне сигару. “Вот— могу порекомендовать эту”.


Затем он подошел к столу, на котором стояла коллекция стеклянных сосудов, которые химики называют выпарными чашами. Он внимательно рассматривал их во время разговора.


“Однажды я сказал себе, что, поскольку человеческие усилия обусловлены умственными усилиями, точно так же, как усилия наших машин обусловлены электрической энергией, возможно, удастся накапливать одно так же, как мы накапливаем другое. Вы можете сразу увидеть применение: мне достаточно привести объект в контакт с одним из моих аккумуляторов, чтобы он немедленно стал человеком неукротимой энергии, героем - точно так же, как мне достаточно установить контакт, который превратит эту потухшую лампу в ослепительный маяк ”.


Пока он говорил, Джон Эдди вызвал поток света, который, несомненно, позволил ему заметить слегка ироничную улыбку на моих губах, потому что он продолжил: “Не смейся. Поверьте мне, сходство двух энергий реально. Их можно собрать, одну точно такую же, как другая, и сохранить - это не было моей ошибкой.”


“Но долгое время, - сказал я, - как в Старом, так и в Новом Мире, мы обладали накопленной энергией. Наш коньяк и крепленые вина, ваш джин и виски - это не что иное, как энергия в бутылках; разве врачи не применяют подкожные инъекции бодрящих жидкостей инвалидам?”


“Мой дорогой сэр, вы говорите об искусственной энергии, временном перевозбуждении, а не о непрерывном токе. Источник ментальной энергии находится внутри нас; искать его необходимо в нас самих или в других животных.”


Джон Эдди начал расхаживать взад-вперед из одного конца комнаты в другой, прерываясь резкими остановками и внезапными возобновлениями, произнося фразы по мере того, как они доходили до него, в перерывах между клубами дыма.


“Некоторые люди вырабатывают значительное количество энергии; с другой стороны, другие почти полностью лишены ее. Что происходит? Энергичные люди влияют на других и заставляют их действовать. Это влияние может проявляться даже без того, чтобы энергичные личности были облечены какой-либо властью вообще, а иногда и без того, чтобы они осознавали это. Оно исходит от них и является, так сказать, излучением. Некоторые используют эти выделения, чтобы заставить слабых или спящих субъектов действовать согласно их воле. Другие утверждают, что получают его изображение на чувствительной пластинке фотографического аппарата. Я говорю вам, что мне удалось сохранить эту силу, более текучую, чем электричество, самую тонкую излучающую материю, которая только существует ”.


Он остановился, чтобы оценить произведенный эффект; я и глазом не моргнул. Мне повезло, потому что он уже собирался перейти к подробному описанию своего аппарата, когда передумал.


“Нет, несмотря на ваши технические познания, вы не смогли бы следовать за мной в таком сложном объяснении, изобилующем цифрами. Просто знайте, что с помощью приборов чрезвычайной чувствительности, которые я сконструировал, я искал наиболее распространенные источники жизненной энергии, чтобы зарядить свой аппарат.


“Благодаря моим показателям я смог понять, что умственная энергия не всегда пропорциональна физической силе. Я установил, что небольшое непрерывное усилие затрачивает гораздо больше энергии, чем значительное временное усилие. Наконец, я осознал, что некоторые испытуемые при определенных обстоятельствах теряли всю свою энергию, в то время как другие, которым ее не хватало, внезапно вырабатывали ее в огромных количествах при тех же обстоятельствах. Величайшими производителями жизненной энергии являются инстинкты самосохранения и размножения, необходимость, страдание, своекорыстие, честолюбие, ревность, гордыня и т.д. и т.п. Либо используя эти источники с перебоями, либо обращаясь к очень энергичным людям, я смог зарядить желатиновые слои своих аккумуляторов и сохранить их без слишком большой утечки. Я достиг цели, которую поставил перед собой.


“Затем я обосновал свою теорию, придя таким образом к рациональному и научному объяснению всех явлений физиопсихологии: внушения, телепатии, передачи мыслей, второго зрения, спиритизма, магии и т.д. — всех фактов, которым невежество и суеверия пытались найти божественное или сатанинское объяснение. Я объяснил гениальность, которую, могу вас заверить, создал я! Я нашел связь между материей и разумом, источник жизни!


“Эти результаты, которые стали достоянием общественности без моего ведома, наделали определенный шум в мире — как, должно быть, и произошло, поскольку вы услышали упоминание о них во Франции, стране, где люди меньше знают о том, что происходит в других странах. Кроме того, если вы позволите мне так выразиться, французы воображают, что они открыли все!”


Слегка уязвленный этим жестоким выпадом, я ответил, что на самом деле Америку открыли не мы, но мы знаем о ней, в то время как его соотечественники, особенно те, кто обнаружил блеф, никогда не поймут старую добрую Францию.


Эти слова вызвали некоторый холодок, и на мгновение я испугался, что зашел слишком далеко. Джон Эдди искал ответ, который, очевидно, не находил. В конце концов, он плюхнулся в кресло-качалку.


“Вы отличные шутники, - сказал он, - и вы хорошо играли в эту игру с тех пор, как Джо умер! Но подождите — я отомщу”.


Успокоившись таким образом, он продолжил свои откровения — и я почувствовал, что ничто не могло помешать этому одинокому человеку заговорить, у которого, несомненно, долгое время не было возможности обменяться столькими словами.


“Мои первые попытки применения, с использованием чернокожих мужчин, были не очень обнадеживающими. Я решил изучить действие накопленной мной энергии на белых мужчин. Я сделал волю субъектов абсолютно пассивной, я придал силы слабым, один человек в отчаянии восстановил интерес к жизни и возобновил борьбу — но самых убедительных результатов я добился с Джо. Вы никогда не слышали упоминания о Джо, нашем великом чемпионе по велоспорту?”


“Что - вы имеете в виду Джо? Я не только слышал о нем, но и видел, как он совершал головокружительные круги по трассе после шестидневной гонки. Он был поистине выдающимся человеком”.


“Совершенно верно. И когда вы узнаете, каким был этот мальчик до того, как встретил меня, вы поймете, что это слово не является преувеличением. Джо начинал простым чистильщиком обуви; затем он стал посыльным и использовал велосипед для выполнения поручений, которые ему давали. Он был слабым и необразованным молодым человеком, лишенным целеустремленности, обреченным всю свою жизнь провести в нью-йоркской грязи. Однажды он пришел ко мне домой, чтобы передать то или иное сообщение, и я узнал в нем законченного дегенерата и сказал себе, что никогда не найду лучшего подопытного. Если бы он был хорошим приемником энергии и мне удалось передать ему достаточно, чтобы сделать из него человека, доказательство было бы убедительным — и тогда я мог бы безнаказанно заняться более грандиозными делами, вы понимаете.


“Эффект был, так сказать, как гром среди ясного неба. Теперь вам нужно знать, что энергия, полученная от моих аккумуляторов, дополняет усилия, которые субъект прилагает в данный момент. Поскольку усилия Джо состояли в том, чтобы как можно быстрее перемещаться из одной точки в другую, полученная им ментальная энергия увеличила скорость его путешествий в сто раз. За несколько дней он стал самым быстрым и неутомимым велосипедистом в Союзе.. С тех пор он посвятил себя исключительно этому виду спорта.


“За три месяца он победил всех своих соперников, обогатил своих менеджеров и совершил невероятные путешествия, и никто никогда не сомневался в его исключительном сопротивлении. Я говорю ”экстраординарные", поскольку приложенные усилия намного превзошли человеческие силы, а их подвиги были поистине сверхчеловеческими ".


“Чего бы не достиг такой человек, - воскликнул я, “ если бы вместо того, чтобы заставлять колеса вращаться, он использовал свои…Прошу прощения, ваша энергия... Направлена на какое-то великое начинание?”


“Я уже имел честь сообщить вам, что это был первый эксперимент, прежде чем позволить себе предпринять что-либо важное”.


“Но поскольку вы достигли этого результата, почему вы ждете, прежде чем подарить человечеству одного из тех гениев, которые были бы способны завершить покорение неизвестного?”


“Потому что, в очередной раз, Джо мертв”.


“Даже если он мертв, результат, тем не менее, был достигнут; ваша теория остается неизменной; я не вижу ошибки”.


“Подождите, я добираюсь до конца. Джо знал все триумфы и зарабатывал колоссальные суммы. Повсюду приветствуемые и чествуемые мужчины боролись за честь пожать ему руку, а дамы обращали на него самые тревожные взгляды. Джо, казалось, ничего не слышал и не видел. Однако однажды вечером одна молодая женщина, более восторженная, чем остальные, обвила руками его шею. Он не мог оторвать взгляда от двух темных глаз, смотревших на него. Он задрожал всем телом, когда почувствовал губы молодой женщины на своей щеке, и в замешательстве прижал ее к своей груди, бормоча слова любви.”


“Удар молнии”!


“Лучше и не скажешь. Это действительно был удар грома, который сокрушил его энергию. С этого самого момента я почувствовал, что он слабеет, и он, непобедимый чемпион, познал поражение!”


“Познал ли он, по крайней мере, сладость разделенной любви?”


“Конечно”.


“Тогда это все объясняет!”


“Вовсе нет; его состояние оставалось неизменным до и после женитьбы. Я удвоил и утроил заряд в своих аккумуляторах без малейших изменений ”.


“Послушайте, тогда я могу достаточно хорошо понять, что, насытившись тем, что мы называем славой, он был доволен тем, что проводил счастливые дни с любимой женой”.


“Если он и провел счастливые дни, то они были недолгими. Однажды утром дама исчезла с боксером, победившим в сенсационном поединке”.


“Она слишком сильно любила спорт”.


“Джо был ввергнут в отчаяние”.


“Это был самый подходящий момент, чтобы дать ему сильную дозу энергии”.


“Я не преминул это сделать, но мои аккумуляторы опустели, а умственная слабость все усиливалась. Вскоре бедственное положение стало невыносимым, и человек, несомненно, самый энергичный из когда-либо существовавших, оказался настолько глуп и труслив, что пустил себе пулю в лоб ”.


“Черт возьми! Недостаток энергии... твоей энергии”.


“Правильно!”


Джон Эдди возобновил расхаживание взад-вперед, заложив руки за спину и опустив голову.


“С чем вы еще не экспериментировали по другому предмету?” - Спросил я.


“Чтобы проходящая мимо женщина могла с улыбкой разрушить мою работу? Нет, можно было сделать кое-что получше, и я это сделал. Моя ошибка возникла из предположения, что женская энергия идентична мужской, но это не так. Ошибка была непростительной; в конце концов, изнуряющий эффект женственности был замечен не недавно. Разве мы все не знаем, что Далила уничтожила энергию Самсона и что древность символизировала это явление, заставив Геракла упасть к ногам Омфалы? Таким образом, во-первых, было необходимо изучить женское излучение, а затем попытаться бороться с его отвратительным влиянием.”


“Не слишком сожалейте о своей ошибке, достопочтенный мастер; это не будет тривиальным открытием, если вам удастся нейтрализовать влияние женщин, сделав нас нечувствительными к соблазнам красоты, молодости и грации, к кокетству, улыбкам, убийственным подмигиваниям, опьяняющим словам — одним словом, к любви! Вы, несомненно, сможете похвастаться тем, что избавили человечество от самого ужасного из его бедствий, и я не сомневаюсь, что вы добьетесь оглушительного успеха как по эту сторону Атлантики, так и по другую.”


Джон Эдди пожал плечами и продолжил.


“На этой ферме, как вы, возможно, заметили, я нанимаю только женщин. Физическими усилиями или усилиями интеллекта и воли я заставляю их развивать свою энергию, которую я собираю в определенные аккумуляторы. Теперь послушайте меня: в то время как отрицательное электричество соединяется с положительным, мужская лучистая материя, согласно моим многочисленным наблюдениям, соприкасаясь с женской лучистой материей, немедленно поглощается последней. Это объясняет смерть моего бедного Джо.”


“Но не боитесь ли вы, - сказал я, - будучи окружены молодыми и энергичными женщинами, увидеть, как ваша собственная энергия поглощается, и закончить так же плачевно, как и ваш объект?”


“Нет”, - сказал он, улыбаясь, “ "и вот почему. Мормоны здесь и паши на Востоке, хотя и живут среди многочисленных жен, тем не менее сохраняют полное самообладание. Знаете почему? Это потому, что — нет ничего проще продемонстрировать с помощью моего аппарата — поглощающие женские излучения нейтрализуют друг друга! Таким образом, я могу безнаказанно продолжать свою работу среди этих женщин ”.


“Только что вы научно объяснили антиномию, существующую между мужчинами и женщинами, теперь вы приводите научное обоснование ревности между женщинами, их систематического и взаимного очернения. Вы экспериментально демонстрируете философский афоризм: злейший враг женщины - это женщина. Вы глубокий психолог.”


“Нет, мой дорогой сэр, я инженер. Делайте умозрительные выводы, если хотите; лично я никогда не выхожу из своей лаборатории. Все, что я могу сказать вам с уверенностью на данном этапе моих исследований, это то, что все, что необходимо для предотвращения поглощения женского излучения, - это то самое излучение.”


“Но это реабилитация полигамии! И мужья, которые обманывают своих жен, просто становятся личностями, которые не хотят позволить себе быть поглощенными”.


“Меня не интересует социология. Располагая этими фактами, я предпринял новую серию экспериментов, чтобы выяснить, может ли какой-либо вид животной энергии противостоять поглощению. Сначала я использовал лошадь — несколько лошадей; сотни лошадей — без достижения какого-либо результата. После этого я попробовал различных плотоядных — свирепых зверей, больших кошек — но они больше ничего мне не дали. Вы следите за мной? Что может быть серьезнее?


“Наконец, мне пришла в голову идея собрать энергию рептилий; на этот раз я, несомненно, на правильном пути. Более того, я нахожусь в согласии с Библией. Когда это сообщает нам, что из всех животных в Раю только змею удалось соблазнить Еву, первую женщину, это совершенно ясно указывает нам на то, что только энергия змея может нейтрализовать энергию женщины.”


Сказав это, ученый подвел меня к столу, на котором, когда я вошел, я увидел выстроившиеся в ряд тарелки для выпаривания, наполовину заполненные студенистыми субстанциями разного цвета. Это были его аккумуляторы. С помощью скрипичных струн он соединил мужской аккумулятор с женским аккумулятором; затем, когда энергия первого поглотила энергию второго, он ввел ток рептилии — и поглощение прекратилось!


“Вот видите, это убедительно, и теперь я могу опробовать это на живых людях”.


Тогда Джон Эдди дружелюбно взял меня за руку и повел к коробке гаванских конфет. Затем он предложил мне различные напитки, поздравил с прибытием на Дальний Запад, благословил риск, который заставил меня остановиться под его крышей, и горячо поблагодарил меня за поддержку, которую я ему оказал. Затем он прямо спросил меня, не горжусь ли я тем, что я первый человек, иммунизированный рептильным течением против женского излучения? Эксперимент был бы тем более убедительным, что я принадлежал к погрязшей в пороках, дегенеративной и, так сказать, законченной расе.


Убедившись, что знаменитый инженер не был невозмутимым юмористом, который, как мы говорим в фамильярных выражениях, хотел вывести меня из себя, я попросил его извинить меня, если я откажусь. Мы стояли так низко на шкале существ, что едва ли стоило беспокоиться о попытке возрождения, а также были настолько отсталыми, что предпочли бы умереть от любви, как Джо, чем быть лишенными ее. Кроме того, измученный усталостью и обладающий лишь относительной энергией, я попросил у него разрешения удалиться в свою спальню.


“Хорошо”, - сухо ответил он.


Перед уходом я услышал, как он пробормотал сквозь зубы: “Какие глупые эти французы!”


VI. Гуманитарный


"Универсальный информатор" опубликовал следующую статью за моей подписью.


Вопросы взаимопомощи и солидарности в настоящее время широко обсуждаются. Только что было принято решение о реконструкции парижских больниц и создании новых приютов; поэтому не будет невежливым взглянуть на инновации, внедряемые за рубежом в области социальной помощи. Среди бесчисленных вспомогательных учреждений более или менее оригинального дизайна я позволю себе привлечь внимание заинтересованных сторон к Psuquet House в Денвере, штат Колорадо, функционированию которого специализированные журналы Соединенных Штатов не пощадили своих восхвалений.


Именно инициативе одного из наших соотечественников, Виктора Псуке, мы обязаны основанием этого убежища, поистине уникального в мире. Родившийся в маленькой сапожной лавке на улице Веррери, Виктор, казалось, не был предназначен для жизни, полной приключений, но, погрузившись душой и телом в великий конфликт 71-го года, не испытывая чрезмерных тревог, он, тем не менее, покинул страну.56 Он думал, что по другую сторону Атлантики сможет осуществить свою мечту и жить свободно среди свободного народа. Я никого не удивлю, заявив, что его разочарование было настолько полным, насколько это возможно. Единственной свободой, с которой он столкнулся в Америке, была смерть там от голода. Он нашел его большим и пустым, лишенным дружеской руки, протянутой ему, чтобы помочь, бескорыстного совета, утешающего его, или обращенного к нему сострадательного взгляда.


Эта изоляция в сочетании с невезением, усугубленным семейными неурядицами, привела Псуке к глубокому унынию. Он скитался из города в город, пытаясь добраться до новых земель Запада, где надеялся, что судьба будет к нему добрее. Напротив, чем дальше он заходил, тем ожесточеннее становилась борьба за неутешительное существование. Ни усталость, ни физические страдания не победили его; его здоровье было крепким, и у него были хорошие руки, которыми двигали крепкие мускулы; но его моральные силы слабели день ото дня и в конце концов полностью покинули его.


Как только он полностью убедился в тщетности своих усилий и постоянстве своего невезения, он решил резко положить конец своему жалкому существованию.


Каким путем он должен вернуться в забвение? Виктор Псуке колебался недолго. Однажды утром он расстегнул ремень и повесился на главной ветке дерева у обочины.


То ли из-за спешки, то ли из-за отсутствия практики ремень не прошел гладко через узел, и наш человек остался подвешенным за подбородок, тщетно пытаясь затянуть петлю руками.


Услужливый прохожий пришел ему на помощь, но не добился большего успеха и повесил его. “Это смешно”, - заявил последний, одним ударом ножа расстегивая пряжку, удерживавшую Виктора Псуке между небом и землей. “Ремнем себя не повесишь! Как, черт возьми, ты можешь ожидать, что это сдвинется с мертвой точки?”


Несостоявшийся повешенный упал у подножия дерева, лишь слегка задохнувшись.


“Подожди меня там”, - сказал другой. “Я принесу веревку покрепче, мы намылим ее, и ты увидишь, как гладко она будет работать!”


Он действительно вернулся, неся очень длинную веревку, и принялся добросовестно завязывать ее, в то время как отчаявшийся Виктор извинялся за беспокойство, которому он подвергал отличного янки.


“Что ж, я просто счастлив оказать вам эту небольшую услугу, мой дорогой месье”, - ответил мужчина. “Я полагаю, у вас есть совесть, отягощенная несколькими гнусными проступками, и вы хотите оправдать себя перед обществом. Я одобряю — всегда необходимо платить по долгам”.


“Нет!” - резко воскликнул Пшюке. “Я не совершал никакого преступления; я никогда никому не причинял зла. Я честный человек!”


“Вы, несомненно, заразились неизлечимой и чрезвычайно болезненной болезнью?”


“Вовсе нет!”


“Вы, по крайней мере, убеждены, что попадаете в лучший мир?”


“Я не верю ни в Бога, ни в дьявола, и я всегда рассматривал загробную жизнь как зловещую шутку”.


“Тогда ты идиот, мой друг, - продолжал палач, привязывая веревку к ветке, “ и в таком случае ты абсолютно прав, что покидаешь нас; твое исчезновение ни для кого не будет потерей”.


Виктор протестовал, говорил о своих несчастьях и невезении, описывал свои невзгоды, свою нужду, свое замешательство и отчаяние.


“И ты впадаешь в отчаяние из-за такой мелочи?” - спросил неизвестный. “Я сам проходил через худшее! Видишь ли, товарищ, пока человек здоров, ничего не потеряно. Те, кто впадает в уныние, - мистики или слабоумные. Просите от жизни только то, что она может нам дать, и боритесь до конца; что-то тривиальное иногда может перевернуть жизнь с ног на голову! Не будете ли вы так любезны сунуть голову в эту петлю — я спешу!”


Пске, однако, больше не было. Жизнь внезапно предстала перед ним в новом свете. Он с гораздо меньшей поспешностью бросил это занятие и признался в этом своему собеседнику, который покраснел от досады и возмущенно воскликнул:


“Что? Я приложил все усилия, чтобы повесить тебя, отправился на поиски веревки, намылил ее, завязал узлом, прикрепил, а ты больше не хочешь висеть? Нет, вы бы так не поступили. Вы уверяли меня, что были честны; вы бы не причинили мне такой серьезной травмы. Только подумайте — после операции моя веревка, разрезанная на мелкие кусочки для итальянцев, которые проходят здесь в большом количестве, принесла бы мне по меньшей мере двадцать пять тысяч долларов!”


“Я признаю, честно, - сказал Пшюке, - что я должен вам некоторую компенсацию. Нанимайте меня, как хотите, пока мой долг не будет полностью выплачен”.


Американец яростно протестовал, но Виктор не изменил своего решения.


Именно так он устроился чернорабочим на мельницу, владельцем которой со временем стал. Позже он купил соседние заводы, фабрики-конкуренты, отдаленные фабрики и, наконец, основал компанию Psuquet, чьи бесчисленные фабрики работают по всему Союзу и приносят ему миллионы.


Как можно догадаться, Виктор Псуке не забыл инцидент с повешением. Он с удовольствием рассказал эту историю и привел ее в пример тем, кто охвачен унынием. Чтобы усилить положительный эффект от своего совета, он задался вопросом, не было бы хорошей идеей создать настоящие больницы с консультациями и лечением моральных страданий, как это было с физическими страданиями. Пуританин, которому он поделился этой идеей, подсказал ему, что больницы для больных душ функционируют уже давно, а церкви и храмовницы - это ничто иное, и что их служителей можно рассматривать как духовных врачей par excellence.


“Нет, нет, ” ответил Пске, “ они всего лишь шарлатаны. Их средства эффективны для другого мира, в который никто из нас, вероятно, не попадает, но для того, в котором мы живем, они абсолютно бесполезны. Я бы хотел, чтобы сбитые с толку несчастные, страдающие от боли, горя, скуки и невзгод, смогли найти что-то другое, кроме банальных утешений, призывов к глупому смирению или ошибочной иллюзии химерических надежд. Я хотел бы, чтобы встреча бизнесменов и мыслителей, ученых и юристов, промышленников, коммерсантов и философов могла каждый день давать им практические и бескорыстные советы, которых требует их состояние, и, при необходимости, предпринять полное моральное исцеление.


После его смерти, которая некстати наступила в 1901 году, среди его бумаг было найдено объемистое досье, озаглавленное заглавными буквами: Дом Псуке. Это был план убежища для отчаявшихся, разработанный в мельчайших деталях; он не только определил конструкцию зданий и их внутреннее расположение, но и в длинных мемуарах скрупулезно описал его организацию и функционирование. Поскольку он завещал значительную сумму для реализации проекта и обеспечения его технического обслуживания, архитекторы и предприниматели немедленно приступили к работе, а известные личности, указанные им, готовятся выполнять свои новые функции.


Сегодня Psuquet House в Денвере является образцовым учреждением помощи. Любой может постучать в дверь, при условии, что он скажет, что ему не повезло. Какой бы ни была его национальность или религия, каким бы ни было его прошлое, новичок обязательно найдет практический совет, который поможет ему выйти из затруднительного положения или успокоит его страдания, а если его случай серьезный, госпитализацию на один или несколько дней.


Нужно ли добавлять, что успех и модность Psuquet House растут с каждым днем и что аналогичные фонды создаются в главных городах Союза? Следует отметить, что с момента открытия в Колорадо преступность снизилась на шестьдесят пять процентов и что самоубийства там полностью исчезли.


VII. Доктор


Недавно одна газета объявила о создании Института Милнера в окрестностях Парижа — если быть точным, в Виллеморене (Сена-и-Уаза), где богатый землевладелец предоставил свой замок и прилегающую территорию в распоряжение организаторов. Я должен сказать, что это объявление прошло практически незамеченным; подавляющее большинство французских читателей понятия не имеют, в чем заключается лечение доктора Джеймса Милнера. Поскольку в ходе моего расследования в Соединенных Штатах мне удалось посетить прототип заведения во всех его деталях, я счел своим долгом проинформировать моих соотечественников о функционировании Института Милнера — или Института любви, как они там говорят.


Позвольте мне позволить себе, прежде чем представить вам этого человека и его работу, высказать несколько общих соображений, необходимых для полного понимания великих и благородных идей, которые лежали в основе разработки и научной организации нового института. Без этих объяснений фонд доктора Джеймса Милнера мог бы сойти в глазах европейцев за одно из тех эксцентричных заведений, которым посвящают себя некоторые сумасшедшие янки, — и ничто не может быть дальше от истины.


Вы знаете, что в течение длительного времени американцы успешно применяли на практике великие открытия школ Нанси и Сальпетриера в области внушения и гипноза. Таким образом, был открыт новый путь для их “всепожирающей деятельности”, и родилась экстрасенсорная индустрия — если можно так ее назвать. Исходя из принципа, хотя и весьма спорного, что большинство чудесных исцелений являются феноменами гипноза, и что спасающая вера - это просто самовнушение, они попытались воспроизвести те же явления, научно создав религиозную экзальтацию.


У движения христианской науки, которое добилось такого быстрого и поразительного прогресса в Союзе, нет другой причины; и совершенно естественно, что общественная симпатия должна сплотиться вокруг этого движения, которое, подавляя врачей и фармацевтов, полностью реализует заповеди школы Салерно: cito, tuto et jucunde.57


Как всегда, улучшение, наблюдаемое у некоторых инвалидов, особенно предрасположенных к этому из—за их нервного состояния, было отмечено с помощью громкой рекламы - и вы знаете, насколько хороши в этом американцы, — в то время как многочисленные неудачи были обойдены молчанием. Точно так же имена нескольких верующих, спасшихся от бури, можно прочитать на стенах обетных часовен, и никто не помнит о множестве просителей, которые были поглощены. Увлечение новым методом было тем сильнее, что люди ощущали в нем вмешательство оккультной силы, и, хотя это было вполне естественно, казалось, что таковым оно не является. Чудесное всегда соблазняло толпу.


На самом деле легко объяснимо, что очень сильная воля производит впечатление на слабых или чувствительных персонажей и оказывает на них такую мощную власть, что может заставить их действовать даже вопреки определенным инстинктивным тенденциям. Таков ослабленный или подавленный человек, который немедленно реагирует и прилагает усилия; или человек в отчаянии, к которому возвращается мужество; психическое состояние, как всегда, оказывающее значительное влияние на физическое, здоровье улучшается. При наличии этих превосходных результатов между теми, у кого их недостаточно, и теми, у кого их в избытке, установилась, так сказать, торговля силой воли. Тогда даже не нужно было напрямую проявлять эту мощную волю для достижения хороших результатов; было достаточно абсолютной уверенности в тех практиках, на которые они указывают. Новая вера была нацелена на спасение, как и старая; была создана индустрия экстрасенсорики.


До недавнего времени все усилия, предпринимавшиеся на этом пути, сводились к одной-единственной цели: успокоить или исцелить. Одним словом, это практика психотерапии. Именно доктору Джеймсу Милнеру выпала честь быть первым, кто направил свои усилия в прямо противоположном направлении. Вместо того, чтобы бороться с болезнями, он их провоцирует. Сразу видно, какое огромное поле, изобилующее неожиданными открытиями, ученый откроет перед наукой с помощью этого понятия истинного гения.


Однако, каким бы хорошим американцем он ни был, Доктор не считает, что идея существует, какой бы замечательной она ни была, до тех пор, пока она остается в сфере теоретических спекуляций и не получила освящения практичностью.


Возник главный вопрос: какую болезнь предпочтительнее с гуманитарной точки зрения — врач филантроп - предлагать своим клиентам? После долгих расчетов, в которые вы извините меня за то, что я не вдаюсь, и зрелых размышлений, которые я не могу изложить в такой короткой статье, Джеймсу Милнеру удалось научно определить, что рассматриваемой болезнью была любовь.


Ученый, по сути, рассматривал любовь как форму психического отчуждения. “Понаблюдайте, ” писал он в своем введении, - за субъектом, страдающим рассматриваемой болезнью; вы заметите, что все его психические силы направлены на один объект, который в его глазах приобретает неизмеримые размеры и идеальные формы. По его словам, этот объект неправдоподобно совершенен, возвышенно красив, заключает в себе прошлое, настоящее и будущее, он больше, чем мир, чем жизнь или смерть! Все это - счастье. Разве это не слова сумасшедшего? Если это слабоумие иногда приводит к самым жестоким потерям, оно также приводит к сверхчеловеческим подвигам, порождает бессмертные произведения искусства, и, учитывая все обстоятельства, вред, который оно может нанести, ничтожен по сравнению с огромной пользой, которую человечество может извлечь из этого. ”


После этого чрезвычайно точного описания доктор замечает, что в нашу эпоху, особенно в Америке, любовь все больше приходит в упадок. Непрекращающийся конфликт интересов, материальные заботы о существовании, эгоизм, флирт, жажда грубых удовольствий и вульгаризация рациональных и научных идей отдалили людей от них. У людей больше нет времени на любовь; они больше не хотят любить; они боятся любви. Чаще всего люди вступают в брак без любви, и если случайно они поражены этим недугом, они стремятся быстрее излечиться от него с помощью разлук, путешествий и даже избавления путем одиночного или двойного самоубийства. Поэтому Джеймс Милнер не без оснований думал занять свое место среди благодетелей человечества, основав институт, призванный распространять среди его современников истинную, сильную и долговечную любовь.


Он не из тех, кто воображает, что для достижения этой цели достаточно вписать слово "любовь" в кодекс поведения — как будто можно любить во имя закона! Он также не из тех спальных моралистов, которые сетуют на отсутствие сентиментальности в наше время, или из тех социологов, которые произносят речи о неомальтузианстве или повторном заселении. Джеймс Милнер - человек действия, у которого, возникнув идея, спешит воплотить ее в жизнь. Сегодня Институт существует и функционирует; и он уже дал такие прекрасные результаты, что институты строятся в разных странах, и предлагается создать один под Парижем. Позволят ли устаревшие и рутинные нравы Старого Света этому нововведению процветать здесь? Я не знаю; все, что я могу утверждать, это то, что благодаря Институту любви в американской семье сейчас происходит полная трансформация.


Институт доктора Милнера расположен в нескольких милях от Денвера, штат Колорадо, посреди парка, в котором обширные лужайки, окружающие скопления чрезвычайно старых деревьев, создают веселый вид. Сборка зданий по плану влияет на форму геральдической лилии. Администрация и общие службы, большой зал вытянутой овальной формы и часовня оформляют среднюю секцию, к которой справа и слева, в нижней части выпуклости, пристроены два крыла, изогнутые наподобие пальмовых листьев.


На первый взгляд, зрелище ни веселое, ни суровое, но удивительное. На каменном фундаменте, образующем террасу по всей окружности, возведены различные конструкции, полностью сделанные из железа и стекла. Эффект от этих огромных зданий без окон — или, если хотите, полностью без окон — странный, поскольку стены состоят из двух зеркал, между которыми зимой циркулирует теплый воздух, а летом охлаждается холодильниками. За исключением того, что архитекторам удалось избавить железо от жесткости, а стекло - от плоскостности, и, несмотря на геометрию, они сделали и то, и другое настолько гибким, что соединяются в идеально гармоничные линии. Можно подумать, что доктор Милнер с помощью такого способа конструирования хотел символизировать любовь, которая с таким изяществом объединяет жестокость мужчины и хрупкость женщины.


Как только я поднялся по ступенькам "Перрона" и вошел в вестибюль, я испытал странное впечатление; мне показалось, что я тоже сделан из хрусталя и что все мои мысли, даже тайные, читаются на моем лице. Железо и стекло снаружи были дополнены дубом и полированной латунью внутри, что придавало всему завершенную красоту, сотканную из света, простоты и ... я бы даже сказал честности; что не исключало ни очарования, ни комфорта. Мои ожидания относительно работы Джеймса Милнера — а я должен признаться, что я представлял себе, что институт совсем несерьезен и что он будет больше напоминать чайную — исчезли. Мой скептицизм был побежден; я был покорен или, возможно, загипнотизирован.


Во время вручения письма о предоставлении аудиенции представителю Универсального информатора билетер отвел меня в кабинет директора. Точно в назначенную минуту доктор Джеймс Милнер пригласил меня войти.


Прежде чем я успел поприветствовать его, он многословно сказал: “Вы здесь как дома, месье. Вы можете идти куда угодно; нам нечего скрывать. Один из моих секретарей будет сопровождать вас на различных службах и даст вам все объяснения, которые вы пожелаете. До свидания.”


С этими словами высокий гладко выбритый старик с лицом бенедиктинца развернул свое кресло на девяносто градусов и возобновил работу. Отказавшись от постановки вопросов, которые я подготовил в связи с сенсационным интервью, я поклонился и начал невнятно выражать благодарность, когда высокий молодой человек, очень сдержанный, очень вежливый и к тому же очень чисто выбритый, приближения которого я не слышал, сказал: “К вашим услугам!” И он добавил, словно вручая мне визитную карточку: “Мистер Стиг”.


Мистер Стиг мог бы точнее сказать “к моим услугам”. Фактически, он вышел первым, а я последовал за ним. Мы прошли обратно через холл и спустились по ступенькам крыльца; он остановился на территории и показал мне ансамбль зданий.


“Правое крыло, которое вы видите здесь, - сказал он мне, - отведено для джентльменов, левое крыло - для дам, а центральная секция, в которой находятся общие службы, предназначена для обоих полов. Все операции, проводимые в одном крыле, точно таким же образом выполняются в противоположном крыле; места расположения идентичны, женский персонал в одном соответствует мужскому персоналу в другом, и формальности те же. Зная одно, вы знаете и другое. Поэтому мы пройдем в здание справа, и вы увидите по порядку судебные процессы, которым должны подвергнуться наши клиенты ”.


Мне было необходимо говорить по-английски так же хорошо, как я говорю, чтобы следовать объяснениям мистера Стига. Мне показалось, однако, что я не совсем ясно понял его, когда он говорил о различных проявлениях двух крыльев. Во второй раз, в Соединенных Штатах, я увидел нерушимую демаркационную линию, проведенную между двумя полами. Направляясь к зданию, предназначенному для клиентов мужского пола, я задавался вопросом, не родилась ли любовь в результате этой разлуки и не попали ли мы все еще в старую историю о запретном плоде.


В вестибюле мой гид подвел меня к огромной регистрационной книге, в которой клиенты должны были написать следующее короткое предложение: Я искренне желаю жениться, за которым следуют дата и подпись.


“Доктор Милнер, ” объяснил мне мистер Стиг, “ считает, что нельзя сделать людей счастливыми против их воли, и первое условие, которое он требует от своих клиентов, - это хотеть быть счастливыми искренне и надежно. Таким образом, он оказывает неоценимую услугу молодым мужчинам и молодым женщинам, у которых либо нет времени на поиски, либо они изнуряют себя напрасными исследованиями; вместо того, чтобы тратить свое время впустую или томиться, им остается только написать здесь свои имена ”.


“Что ж, ” сказал я, смеясь, “ меня так и подмывает написать свое собственное имя. Я давно собирался жениться, но никогда не получал такой возможности”.


“К вашим услугам —регистрация открыта для всех, без различия. Регистрация стоит всего пять долларов, которые возврату не подлежат”.


Я думал, что получить за двадцать пять франков гарантию законной жены, которая любит тебя и которую любишь ты, не так уж дорого. Я написал свое имя и вложил пять долларов в руки кассира, в обмен на что он дал мне красную папку с номером 128 637. Это был регистрационный номер, который заменит мое имя во всех последующих операциях.


“Давайте перейдем к регистрации”, - сказал мой гид. “Здесь от кандидата требуется предоставить определенные документы: во-первых, свидетельство о холостячестве, вдовстве или разводе, в зависимости от обстоятельств; во-вторых, свидетельство о нравственности; в-третьих, свидетельство о средствах к существованию, профессии и имуществе; в-четвертых, свидетельство о рождении и т.д.”


“Черт возьми!” Воскликнул я. “Мне мешают на первом этапе. Никогда не думал, что американцы такие бюрократы. В жилах вашего доктора Милнера наверняка течет французская кровь. Обычно, когда женишься, не приходится прыгать через столько обручей — ты находишь священника, и все тут ”.


“Мы не создаем подобных союзов, месье”, - сухо ответил секретарь хозяина. “Вам стоит только прогуляться по парку, и вы встретите женщин, которые, чтобы выйти за вас замуж, обойдут стороной даже священника. Для нас необходима любовь”.


“Значит, любовь - это результат формальностей и глупостей?” Спросил я, несколько раздосадованный.


“Нет, месье, эти формальности необходимы нам для получения необходимых гарантий”.


Не желая тратить свои двадцать пять франков впустую, я выложил все отделения своего бумажника на стол клерка, включая паспорт, журналистскую карточку, несколько других карточек, удостоверяющих, что я являюсь членом литературных обществ или профессиональных ассоциаций, старый пропуск на сцену, письма от официальных лиц, аккредитовывающих меня в отношении известных личностей, с которыми я должен был взять интервью, арендную книжку, избирательный бюллетень, различные бумаги, требуемые нашей почтовой администрацией, таможней или ломбардами, страховой полис от несчастных случаев, а также письма и открытку от нашего консула в Денвере, месье Филемон. Служащий флегматично сложил все это в папку с номером 128 637 и выдал мне квитанцию об оплате еще пяти долларов.


Затем мистер Стиг был достаточно любезен, чтобы объяснить, что все документы будут переданы в руки агентов, ответственных за проверку их подлинности. По прошествии времени, которое вряд ли будет меньше двадцати четырех часов, мой регистрационный номер будет прикреплен к одной из досок объявлений с надписью "Допущен" или "Отказано". Самый минимальный обман приведет к отказу.


“Черт возьми! Через сорок восемь часов я должен быть более чем в тысяче миль отсюда. Нет ли какого-нибудь способа ускорить проверки?”


“Я спрошу”, - сказал услужливый мистер Стиг.


После долгих переговоров главный контролер согласился, учитывая тот факт, что я был иностранцем, упростить операции. В качестве компенсации он потребовал от меня дать определенное количество показаний под присягой, и вскоре я увидел свой номер на доске приема. Я поспешила к продавщице, которая с той же невозмутимостью вернула их мне и вручила красную карточку — те, что выдаются дамам, синие. Карточка с номером 128 637 вверху была разделена на две колонки, одна из которых называлась "Описание", другая "Запрос". В каждой колонке была напечатана одна и та же анкета из 175 пунктов. Именно так я и сказал: сто семьдесят пять. Проверяющие уже заполнили пробелы в отношении моего возраста, даты рождения, национальности, ресурсов и так далее. Оставшаяся часть будет заполнена членами медицинской комиссии за десять долларов.


Мой гид предупредил меня, что медицинское освидетельствование было очень тщательным, малейшая ошибка приводила к выплате ущерба и компенсации, но я не представлял себе его масштабов.


Пройдя через очень удобную гардеробную, я предстал голым, как червяк, перед медицинской комиссией. Они прощупывали мою грудь, ощупывали меня и допрашивали с нескромностью, которая при любых других обстоятельствах показалась бы мне отвратительной. Когда джентльмены четко и достоверно установили, что я не являюсь носителем какой-либо болезни, что у меня нет никаких физических, интеллектуальных или моральных недостатков, или каких-либо наследственных или приобретенных дефектов, они, собственно говоря, передали меня в службу описания. Это было более полно, поскольку касалось характера, идей и моральных качеств, чем антропометрический метод доктора Бертильона. Мое лицо было сфотографировано в лоб, в профиль, под углом и со спины; были сделаны отпечатки моей руки и одного из моих поцелуев; меня заставили написать несколько нежных слов, адресованных неизвестной женщине, чтобы дать представление о моем характере и моем стиле. Я должен был говорить в звукозаписывающие цилиндры фонографа. Наконец, мне вернули мою визитку с ответами на 175 вопросов, касающихся меня. Это обошлось мне еще в десять долларов.


Я нашел мистера Стига в зале для джентльменов.


“Ну, ” сказал я ему, - каким дальнейшим преследованиям вы собираетесь меня подвергнуть? Должен вам сказать, что эта шутка начинает казаться мне немного многословной”.


“Мой дорогой сэр, теперь у вас есть сорок восемь часов, чтобы вписать во вторую колонку вашей карточки, озаглавленную "Запрос", описание женщины, которую вы желаете взять в жены, а также ваши планы на будущее. Сорок восемь часов обязательны.”


“Но через сорок восемь часов я буду в двух тысячах миль отсюда! Ну же, мистер Стиг, поскольку я иностранец, нельзя ли сократить задержку до пяти минут?" Давным-давно у меня сложилось совершенно точное представление о том, чего бы я хотел в женщине, и, если вы позволите, я могу немедленно заполнить 175 пробелов в запросе.”


“Месье, эти задержки были рассчитаны и зафиксированы лично доктором Джеймсом Милнером. Нас часто просили продлить сроки, но никогда не просили сократить сроки. Истечение времени необходимо для того, чтобы кандидатам было ясно, о чем они должны просить. Более того, у нас есть амфитеатры для их ознакомления, в которых ежедневно читаются лекции по психологии и физиологии, предназначенные для того, чтобы показать им причины близости и отталкивания, научить их, как создавать и продолжать счастливые союзы, из чего состоит совершенное согласие, и, короче говоря, донести до них множество других в высшей степени практических понятий, касающихся социальных и интимных отношений между полами, о которых ваши европейские молодожены понятия не имеют.”


Я ответил, что, подобно молодежи Европы, я обучал себя практике, которая, как я согласен, отвратительна и опасна, но, тем не менее, способна с успехом заменить лекции.


Только вмешательство надзирателя, отвечающего за мужской квартал, смогло избавить меня от сорока восьми-часовой задержки. Я немедленно начал писать 175 ответов на анкету, касающуюся человека, которого я желаю взять в жены. Мистер Стиг посоветовал мне не быть слишком требовательной, не ожидать совершенства, поскольку тогда я рискую остаться невостребованной. Необходимо было знать, как довольствоваться определенными качествами и не обращать внимания на несколько мелких недостатков, приходя таким образом к очень удовлетворительному компромиссу. Я последовал его совету и вручил заполненную карточку самому руководителю, который был достаточно любезен, чтобы написать на ней “срочно”.


“Теперь, ” продолжил мой гид, “ Ваша карточка будет передана в службу корреспонденции. Все карточки хранятся там централизованно, красная с одной стороны, синяя с другой. Они распределены по возрастным категориям, а внутри каждой возрастной группы - по росту, мышечной силе, весу, цвету волос и глаз, размеру ушей, форме носа, зубному ряду и всем другим интеллектуальным, моральным и социальным характеристикам. Между мужскими и женскими стеллажами в отделениях для хранения бумаг расположены длинные столы, за которыми работают клерки. В этом и заключается их работа.:


“Ваша карточка, например, выдается клерку с красной стороной. Он немедленно ищет, согласно вашему описанию, место, которое вы должны занять в ячейках для хранения. Тогда может возникнуть одно из двух обстоятельств; либо в почтовом ящике уже есть один или несколько запросов, соответствующих вашему описанию, либо ни одного, если он таковой содержит, клерк запросит информацию у одного из своих коллег на синей стороне относительно того, соответствует ли человек, подавший запрос, вашему запросу. Если в вашем личном кабинете нет запроса или описание отличается от того, которое вы указали, клерк просто передает ваш запрос в blue side. Здесь выполняется поиск описаний, которые наиболее точно соответствуют нашим пожеланиям, поскольку в точности выполнить 175 условий, которые вы указываете, материально невозможно. Начальник службы сам изучает описания, сравнивает их с вашими и выбирает, в качестве последнего средства, то, которое следует представить. Если он сочтет, что физические, интеллектуальные или моральные расхождения слишком велики, карточки убираются в соответствующие ячейки, а клиента просят подождать.”


“Подожди? Ты шутишь! Меня здесь не будет! Меня ждут в Сан-Франциско; я должен ехать, и я думаю, что это довольно дурной тон - заставлять меня отдавать семьдесят долларов” — я забыл упомянуть, что моя карточка, чтобы быть переданной в службу переписки, требовала гонорара в сорок долларов — “под предлогом того, что я должен жениться на законной жене, и даже не показывать мне ее!”


“Не расстраивайся, 128 637 — благодаря записке руководителя они ускорят отправку корреспонденции, хотя работа обычно занимает не менее двадцати четырех часов. Возможно, вам повезет и вы найдете в своем личном кабинете запрос с описанием, соответствующим тому, который вы желаете. Просто наберитесь терпения.”


“Будьте терпеливы! С вами всегда необходимо быть терпеливым!”


“Умение быть терпеливым, мой дорогой сэр, - вот секрет счастья”.


Я уже начал с горечью размышлять о той наивности, с которой позволил вымогать у себя 350 франков, когда в зале ожидания зазвонил электрический звонок и я увидел, как на доске высветился мой регистрационный номер!”


“Что это значит?” Я спросил мистера Стига.


“Ура!” - воскликнул он. “Это означает, что служба корреспонденции располагает карточкой, удовлетворяющей вашему запросу”.


“Неужели?” Спросил я в замешательстве. “Что теперь?”


“Теперь мы как можно быстрее направляемся в зал связи, где вам выдадут соответствующую карточку, а вашу вручат указанной даме в другом зале связи — если, конечно, вам повезет настолько, что этот человек находится в институте в качестве подарка”.


Мы зашли в зал, примыкающий к центральному зданию, и за двадцать долларов мне вручили синюю карточку с номером 203 005. Я бы солгал, если бы сказал, что в тот момент я не почувствовал небольшого толчка в сердце, за которым последовала легкая дрожь. Я изучал эту карточку с непреодолимым волнением, тем более что на другой стороне центрального здания, в комнате, похожей на ту, в которой я стоял, я знал, что молодая женщина держит в руках, возможно, с такой же дрожью, мою красную карточку.


Я прочитал описание. Необходимые социальные условия были почти выполнены. Физическая часть вполне соответствовала тому, что я просил, но с точки зрения характера было некоторое расхождение. Качества казались менее подчеркнутыми, а идеи - менее абсолютными. Я также заметил, что мадемуазель 203,005 в почти точном портрете, который она нарисовала, не зная меня, отметила преобладающие добродетели, которые существовали во мне только в зачаточном состоянии. Мистер Стиг заверил меня, что так было всегда, нужно было считать себя счастливчиком, чтобы получить почти точное совпадение. Любовь сделает остальное!


Я размышлял о том, что, в целом, честность и нравственность молодой женщины были гарантированы, что в социальном и материальном положении не было обмана, что комиссия женщин-врачей подтвердила, что у нее нет недостатков, наследственных или приобретенных, что антропометрическая служба точно и беспристрастно показала мне ее физическое и моральное состояние, и, более того, я мог видеть, что ее описание было очень близко к идеальной женщине, о которой я мечтал. Кто в древнем мире мог льстить себе мыслью, что они вступают в брак с такими заверениями? И когда я подумал, что молодая женщина, со своей стороны, вероятно, была такого же душевного склада по отношению ко мне, мною овладело безумное желание познакомиться с ней.


“Сначала попросите показать фотографию и документы”, - посоветовал мне мистер Стиг. “Обычно их вручают через двадцать четыре часа после получения карточки, но для вас...”


Увидев фотографию, я вздрогнул. Я узнал ее! Я определенно узнал ее; Я узнал ту мадемуазель 203 005, которую я никогда не видел! Я понял, что заново открываю в этой неизвестной женщине ту изначальную красоту, которую ласкала моя мечта. Я посмотрел на лицо анфас, снимок под углом, профиль и вид сзади; они были именно такими, как я просил, если бы я не был жертвой внушения, которое заставило меня увидеть мой собственный сон, где было что—то - но нет, фотография была вполне реальной.


Рука оставила твердый и откровенный отпечаток на бумаге; отпечаток поцелуя был мягким; почерк непритязательным, стиль простым и вполне естественным. Голос на фонографе казался немного гнусавым, но клерк заверил меня, что это из-за инструмента, и я не был встревожен, услышав, как она произносит с нежными и сильными интонациями, которые придают английскому языку такое сильное облегчение, фразу: “Сэр, я никогда вас не видела, но поскольку вы соответствуете моему идеалу, я знаю вас уже давно. Я надеюсь, что вы можете сказать то же самое обо мне.”


“Да, да!” Воскликнул я. “Это абсолютно то, что я думаю о тебе”.


Тем временем граммофон продолжал: “Если так, то мне будет очень приятно познакомиться с вами и соединить свою судьбу с вашей”.


“Где она?” - Где она? - спросила я, бросаясь к мистеру Стигу. “Где она? Я хочу ее видеть, немедленно — немедленно, вы слышите?” Мой голос стал угрожающим. “Я хочу; я требую этого! И не говорите мне, что я должен ждать двадцать четыре или сорок восемь часов, согласно расчетам доктора Милнера — мне абсолютно все равно”.


“Успокойтесь, 128 637, успокойтесь! Сначала мы посмотрим, согласны ли 203 005 на знакомство”. И он пошел звонить в службу ознакомления.


По правде говоря, я больше не узнавал себя — себя, обычно такого терпеливого, который пришел в Институт скептиком и записал свое имя в качестве шутки, — теперь, когда я воспринимал все ужасно серьезно. Я стал раздраженным, увлекся; странная лихорадка охватила меня, пока я ждал ответа от 203 005. Наконец зазвонил электрический звонок; мадемуазель согласилась на знакомство.


“Все, что вам сейчас нужно, - это разрешение профессора Милнера”, - добавил ужасный мистер Стиг. “Мы отправим ему две карточки; он изучит их и примет окончательное решение”.


“К черту вашего доктора Милнера. Столько шума из-за женитьбы! Это хуже, чем идиотские формальности Старого Света”.


“Я просто укажу вам, месье, ” сказал мой гид с напряженным выражением лица, “ что едва ли прошло четыре часа с тех пор, как вы пришли в Институт, и что за всю жизнь мужчина Старого Света узнает свою жену так же хорошо, как вы уже знаете свою”.


“Даже не увидев ее!”


“Вы собираетесь навестить ее; я слышу звонок врача, разрешающий знакомство. Проходите сюда”.


По глупости я вообразил, что мой спутник собирается ввести меня в большой зал, где я услышу громкую музыку, и что на концерте, представлении или балу я буду представлен мадемуазель, как это делается у нас. Какая ошибка! Сад, который находился под залом, с его спортивными площадками и многочисленными развлечениями, был зарезервирован для женихов и их семей; они оставались там до свадьбы. Повсюду были залы для бесед или чтения, залы для совещаний, рестораны и бары.


Мистер Стиг пригласил меня выпить чего-нибудь прохладительного, от чего я не отказался, так как меня начали беспокоить приливы жара, приливавшие к лицу.


“Давай, ” сказал он мне, улыбаясь, “ будь храбрым. Теперь ты прошел финальный тест с быстротой, которая является настоящим рекордом; обычно это занимает не менее недели. Десять долларов сервисному электрику, и вы можете пройти в ознакомительную комнату. Более того, это последние десять долларов, которые вам придется потратить; они дополняют сто долларов, которые мы требуем от вас, и с этого момента все вознаграждение остается на ваше усмотрение. ”


“Какая разница!” Воскликнул я. “Даже если это будет стоить мне еще сотню долларов, я хочу ее увидеть”.


“Войдите!”


Представьте большую прямоугольную комнату, разделенную надвое металлическим листом, скрытую с обеих сторон жалюзи. Каждый из двух объектов представлен с одной стороны. Царит полная темнота; жалюзи поднимаются, и затем, благодаря хитроумно подобранному освещению, тот или иной человек, в свою очередь, оказывается ярко освещенным, в то время как другой, оставаясь в темноте, может изучать их, не испытывая при этом приятного или неприятного впечатления, которое они испытывают. Если оба удовлетворены этим первым проблеском — вот подходящее слово — им разрешается говорить, но в темноте, вслух и через металлическую перегородку. Оператор напоминает им, что они не должны называть ни своего имени, ни адреса, а также говорить что-либо, что противоречит морали или хорошим манерам. Он начинает разговор, который может длиться столько, сколько пожелают клиенты.


Как я могу передать волнение и восторг, которые я испытал, когда увидел в окутавшей меня темноте сияющее и почти нереальное видение 203 005? Она была именно такой, какой я ее себе представлял. Элегантная, ничем не жертвуя ради американского безвкусицы, она сидела в кресле-качалке, покачиваясь и улыбаясь в льющемся на нее свете. Ее стройная и гибкая грация, ее яркая темноглазая светловолосая красота настолько полностью воплотили в жизнь мое представление о желанной супруге, что я всерьез поверил, что стал жертвой галлюцинации.


Я протер глаза; видение исчезло — и меня, в свою очередь, залил свет. Удивление и радость, должно быть, придали моему пораженному лицу слегка растерянное выражение. Когда мне позволили увидеть, как женщина, к которой тянулись мои руки, снова появилась, она стояла гораздо ближе к металлическому листу и казалась встревоженной и взволнованной. Да, она была эмоциональна — но, конечно, не так сильно, как я. Чего бы я только не отдал, чтобы оказаться за пределами этой клетки, вдали от Института, и иметь возможность с близкого расстояния сказать ей тысячи нежных слов, которые так долго хранились в глубине моего сердца, думая о том моменте, когда моя мечта осуществится. Но не было ли это сном? — стремительной чередой едва заметных событий, провиденциально сведших вместе два существа, рожденных друг для друга.


“Начинайте, сэр”, - сказал оператор, когда нас снова окутала тьма. “Скажите мадемуазель, как вы были бы рады заполучить ее в невесты, а вы, мисс, скажите джентльмену, как вы были бы рады стать его невестой”.


Нет, ничто, ничто не может дать представления о том восхитительном очаровании, сверхъестественном очаровании, которое имел для нас тот первый разговор в темноте, через металлическую ширму. Это было искреннее, нежное и таинственное излияние двух сердец, привлеченных друг к другу; это была любовь в ее самом чистом и возвышенном проявлении. Нам не о чем было спрашивать друг друга; каждый из нас был знаком с разными способами видения и знал мельчайшие детали наших проектов; тем не менее разговор продолжался без пауз, без смущения, как между двумя двадцатилетними товарищами, которые встретились и которым нечего скрывать друг от друга.


Я больше не думал ни о миссии, которую возложил на меня мой редактор, ни о своих интервью, ни об Америке, ни об Институте Милнера, ни о чем другом вообще. Моя единственная мысль была об очаровательном существе, которое было совсем рядом. Ошибки не было; это действительно была любовь в ее полной силе, неоспоримая любовь — и самым чудесным из всего было то, что не было никаких сомнений в том, что это чувство разделял человек, который был его объектом!


Наши два сердца соединились в одной любви, и наши души соединились мистическим обручением. Божественный момент, который я, незадолго до этого так стесненный во времени, хотел бы продлить на неопределенный срок, и которому оператор положил неподходящий конец, объявив нам, что сеанс завершен.


Я выскочил из ознакомительной комнаты как сумасшедший, бросился к мистеру Стигу и с силой схватил его за руку. “Поклянись мне, - сказал я, - что во всем этом нет никакой магии или обмана, что холодный напиток, которым ты меня угостил, не вызвал этих опьяняющих галлюцинаций, что я не сплю, что все, что я видел, реально и что я могу увидеть ее снова”.


Он ограничился тем, что пожал плечами и улыбнулся. “Ты можешь увидеть ее снова, когда пожелаешь, но не раньше, чем через сорок восемь часов”.


“Я буду ждать!”


“Вы понимаете, что врач категорически требует этой отсрочки, чтобы избежать любого удивления и любого чрезмерного энтузиазма, которые впоследствии могут вызвать сожаления. В течение этих сорока восьми часов ты вернешься к своему обычному существованию, ты в Денвере, твоя невеста в городе, где она живет. Если по прошествии этого короткого промежутка времени вы оба будете в одинаковом настроении, вы снова встретитесь в фестивальном зале ”.


“Я смогу взять ее за руку? Держать ее в своих объятиях? Шептать ей на ухо и говорить все, что пожелаю?”


“Конечно. Давай, успокойся, глубоко поразмысли, и если ты вернешься через два дня, приведи родственников или друзей, которые могут служить свидетелями. Спокойной ночи, сэр”.


Я был на территории. Я шел прямо вперед, не зная, где нахожусь. Для меня было абсолютно невозможно сосредоточить свое внимание на какой-либо идее, которая не возвращала меня к ней. Я постоянно видел ее снова, совсем рядом; мы все еще разговаривали. Я повторил ей, что люблю ее, и поскольку я не мог называть ее по имени — что было для меня жестокой пыткой, — я осыпал ее самыми сладкими именами и произносил число 203 005 в экстазе, с такой силой, что люди, которые сталкивались со мной, должно быть, принимали меня за сумасшедшего, навязчиво повторяющего воображаемый телефонный номер.


Я забыл о времени приема пищи и отхода ко сну; я забыл о своей корреспонденции и поезде, на который должен был успеть. Мои профессиональные обязанности казались незначительными. Какое значение имело, что меня уволил мой босс, что мое будущее было разрушено? Я любил ее.


Я до сих пор спрашиваю себя, как я пережил эти два дня. Все, что я знаю, это то, что в назначенный час я явился в Институт любви в сопровождении нашего любезного консула месье Филемона и его секретаря.


Мистер Стиг отвел меня в фестивальный зал, где уже собралось несколько человек.


“Ищите свою невесту, ” сказал он, улыбаясь, “ и, прежде всего, не совершайте ошибку, потому что вам придется возместить ущерб и компенсацию”.


“Не бойся!”


Месье Филемон и его секретарь остались с мистером Стигом, а я совершил экскурсию по саду с многочисленными аттракционами, которые занимали центральную часть зала. Я пробирался сквозь группы зрителей, разглядывал людей, сидящих на дорожках, следил за ходом игр в теннис и гольф и обыскивал кабинки, говоря себе, что она, несомненно, посвящает себя тем же расследованиям с таким же нетерпением.


После нескольких кругов я сказал себе, что, возможно, мы оба движемся в одном направлении и можем продолжать в том же духе, никогда не встречаясь. Я обернулся, и это было правильное решение; через несколько минут мы оказались лицом к лицу.


“203,005!” Я плакал.


“Зовите меня Мэри”, - изящно сказала она.


“Мэри, о моя дорогая Мэри”, - пробормотал я, покрывая поцелуями протянутую мне руку.


“А как мне следует называть вас, месье 128 637?”


“Жан!”


“О! Джин, это очень мило, Джин; мне это очень нравится”. И она с силой сжала мою руку в своих.


Моя очаровательная невеста казалась еще красивее, но немного бледноватой, и я забеспокоился о ее здоровье.


“О, эти два дня!” - сказала она, испуская глубокий вздох. “Какая пытка!”


“Да, но теперь все кончено; мы больше не расстанемся”.


“О нет, больше никогда!”


Мы зашли в комнату для бесед, чтобы поделиться друг с другом всеми нежностями, которые планировали сказать, и наши сердца переполнились. Мэри призналась мне, что всегда мечтала выйти замуж за француза. Я признался ей, что, находя невыносимыми парижских кукол и эмансипированных тупиц нашей буржуазии, я всегда питал слабость к американским женщинам. Было решено, что мы ускорим заключение нашего брака настолько быстро, насколько это возможно.


Мистер Стиг, немедленно уведомленный об этом, провел нас в комнату, где уже собрались друзья и родственники моей невесты, а также месье Филемон и его секретарь, мои свидетели.


Знакомство состоялось быстро, и мой любезный гид с улыбкой сказал мне: “Ну, теперь ты выйдешь замуж”.


“Немедленно?”


“Немедленно”.


“И у вас нет никаких долларов, чтобы передать их?”


“Ни одного”.


“Это достойно восхищения”.


“За исключением того, что, прежде чем отправиться в брачную контору, где могут быть выполнены почти все формальности, требуемые разными нациями, не могли бы вы, месье, и вы, Мисс, быстро написать в этом журнале следующее заявление: ‘Я, нижеподписавшийся, свободно заявляю, что с сегодняшнего дня я беру в жены или в мужья мисс или месье".…затем имя…кого я люблю и желаю любить как можно дольше’, Подпишите и поставьте дату. Давай, поторопись!”


Я не мог не заметить достопочтенному мистеру Стигу, что именно он сейчас торопит меня и слишком часто напоминает о том, что время - деньги.


“Нет, ” ответил он, “ время - это любовь!”


Признаюсь, что этот ответ чистокровного американца поставил меня в тупик. Вы можете ясно видеть, что, как я сказал в начале, что-то изменилось в нравах Союза.


Мой гид сказал мне, что пасторы всех религий были привязаны к истеблишменту, и что нам нужно было только выбирать. Различные церемонии прошли очень быстро, и вскоре мы с женой оказались в обеденном зале, окруженные родственниками и друзьями, адресовавшими нам свои искренние поздравления.


В тот момент я подумал о докторе Милнере. Я вспомнил насмешливый скептицизм, с которым я вошел в этот дом, и злонамеренные и отвратительные предположения, которые я сделал. Я глубоко сожалею об этом и попросил разрешения у мистера Стига пойти и принести свои извинения. Возможно, у меня также был скрытый план, я задавался вопросом, не было ли все происходящее вокруг меня сном, и что доктор, увидев меня снова, мог бы освободить меня от внушения, которое он мне навязал.


Я нашел высокого старика сидящим на том же месте в своем кабинете. Он повернул свое кресло на девяносто градусов и, прежде чем я успел открыть рот, сказал: “Ну что, господин журналист, вы убедились?”


“О, доктор, ” пробормотал я, “ как я могу отблагодарить...”


“Нет, - сказал он, - это я должен благодарить вас, поскольку вы предоставили поразительное подтверждение совершенства моего метода. До свидания”.


И он отменил четверть оборота, чтобы вернуться к работе.


Прежде чем мы расстались в вестибюле, мистер Стиг повел нас по различным страховым конторам. Страхование жизни и любви, страхование от несчастных случаев, болезней и разводов, страхование по беременности и родам с прогрессивным накоплением при рождении каждого ребенка; мы взяли на себя все. Он провел нас по кабинетам консультаций, где опытные мужчины и женщины давали полезные советы о супружеском счастье тем, кто приходил спросить; затем мы сдали наши карточки в архив, предварительно сняв копии.


Не зная, как отблагодарить замечательного человека, который служил мне проводником, я поспешно обнял его, заверив, что никогда не забуду того, что он для меня сделал. Он заверил меня, что комиссионные, которые он получит за все операции, которые я выполнил в Институте, будут достаточной компенсацией, и, пожелав нам счастливого пути, позволил нам спуститься по ступенькам рука об руку.


“Приятного путешествия!”


Как ни странно, мы испытали огромное удовольствие, взявшись за руки, но нас совсем не мучило безумное желание “наконец-то побыть наедине”, которое мучает молодоженов в нашей стране. Нам совсем не доставляло удовольствия смешиваться с общим волнением. Напротив, опираясь друг на друга, мы гордо продвигались по жизни, уверенные в нашей любви и убежденные, что у нее достаточно сил, чтобы победить все невзгоды.


С того дня это не прекращалось ни на минуту, и мы уже получили два дара от рождения.


После этого, как я могу не желать для своей страны скорейшего создания проектируемого Института Милнера в окрестностях Парижа? Разве это не необходимая подготовка к тому закону любви, о котором так часто говорят, но который невозможно применить? Я без колебаний повторю, что человек, который с такой проницательностью проник в тайну человеческого сердца, человек, который так точно рассчитал малейшие душевные движения и эффекты автоматического внушения, является великим бизнесменом и, прежде всего, гениальным человеком, и что будущее человечество будет благодарно ему за то, что он для него сделал.


VIII. Торговец


Из Нью-Йорка я отправил Universal Informer следующий диалог, предположительно подслушанный на парижском бульваре:


“Значит, вы верите в это — во внушение?”


“Да, я верю в это, то есть ни во что другое я не верю”.


“Ты действительно думаешь, что невидимая сила может быть навязана нам и заставлять делать то, чего мы не хотим и, возможно, даже не могли делать раньше? Ты простофиля!”


“Я думаю, что сильная воля, опирающаяся на реальный или мнимый авторитет и подкрепленная твердым апломбом, позволит получить значительную власть над слабой волей. Я думаю, что чудеса - это почти все эффекты внушения, и что чудесные исцеления, которые все еще получают сегодня предприниматели паломничеств в своих ваннах со стоячей водой, являются явлениями того же порядка.”


“Вы говорите о визионерах, мистиках, простых умах и мудрых головах, которые проникали в сверхъестественное и которым всегда удавалось это делать, но как насчет других?”


“У колдовства нет других причин”.


“Это древняя история!”


“Посмотрите, что происходит сегодня с врачами. Вы представляете, что благодаря изменениям эффективны именно их лекарства? В девяти случаях из десяти само присутствие врача успокаивает пациента внушением, и это настолько верно, что некоторые пациенты, приходя к стоматологу, больше не чувствуют зубной боли.”


“Вы имеете в виду совершенно особую категорию людей — больных. Когда человек страдает, он готов принять самые отвратительные уловки целителей и позволяет кому угодно влиять на себя. Однако для людей, здоровых душой и телом, ваше предложение - не что иное, как гнусный блеф, шарлатанский трюк. Оно никогда не найдет применения в обычной жизни”.


“Я, мой дорогой друг, абсолютно убежден в обратном и в том, что в будущем, возможно, не очень отдаленном, ментальная энергия будет распределяться по домам подобно электрической энергии. И на углах улиц появятся умственные бистро, где вам будут подавать маленькие стаканчики с силой воли, как сегодня вам подают грубость, безумие и сливовицу.”


“Позвольте мне, мой дорогой друг, в ожидании более подробной информации, изложить вашу уверенность вместе с фантастическими концепциями наших модных юмористов. Когда мы увидим торговцев силой воли на бульваре, там будет жарче, чем в печи для обжига кирпича!”


“В таком случае температура вполне может повышаться быстрее, чем вы предполагаете”.


“Почему это?”


“Потому что в мире уже есть люди, торгующие силой воли”.


“Где? Я сбегаю и принесу немного”.


“О, это, конечно, не здесь, в отсталой стране, находящейся на последнем издыхании, стране, застрявшей в своих старых порядках из-за своих старых чудаков. Вы должны пересечь Атлантику, чтобы оказаться среди людей будущего, в Соединенных Штатах.”


“Вечно эти проклятые янки”.


“Всегда они. На самом деле, это в…Я не могу назвать вам название города в Союзе, который дал начало новому виду торговли; как бы вы ни были ищейкой новостей, вы бы быстро разыскали данного бизнесмена, и я был бы виноват в том, что дал ему бесплатную рекламу, что непростительно для таких репортеров, как мы. Все, что я могу подтвердить для вас, это то, что моя информация скрупулезно точна и тот факт, который я вам сообщаю, гарантированно достоверен.”


“Продолжайте, я слушаю”.


“Итак, в американском городе, ни много ни мало, поскольку в нем проживает полмиллиона человек, есть очень пользующийся покровительством торговец ”Силой воли для дам"..."


“Почему для женщин? Они единственные, кому это нужно?”


“Увы, нет, но мы находимся в начале развития индустрии. В настоящее время вполне возможно, что некоторые джентльмены прибегают к вышеупомянутому продавцу женской силы воли - я не знаю. Давайте вернемся к дамам. Эти дамы, как и все представительницы высшего общества большого города, буквально монополизированы социальными обязательствами: утренние спортивные состязания, череда кутюрье и поставщиков, приемы, визиты, выставки, праздники, обеды, ужины, званые вечера, представления, балы и все остальное. Доходит до того, что они не могут найти время в течение дня, чтобы изолироваться в укромном месте и получить некоторое облегчение. ”


“Это не имеет большого значения. Семь из восьми женщин из высшего общества могут легко обойтись без размышлений ”.


“Вы меня не понимаете. Строго говоря, это не вопрос размышлений; воспринимайте ‘облегчение’ в менее возвышенном смысле, как можно более приземленно. Это довольно деликатное объяснение — пожалуйста, постарайтесь понять без моих разъяснений. Когда машина долгое время работает без остановки, она перегревается и в конечном итоге выходит из строя. Что ж, именно это и происходит с этими дамами.”


“Ах! Да, да, я понял. Они в состоянии легендарного кюре Компаре,58 лет, у которого в течение двадцати лет были постоянные запоры. Это не смертельный исход, и это не редкость. К счастью, сегодня у нас есть первоклассные лекарства для борьбы с этим сопротивлением — изысканная вода и восхитительные конфеты, не говоря уже о дыне ”.


“О, мой дорогой друг, как далеко ты отстал от времени, как не готов к миру будущего! Принимать лекарства, когда у тебя уже разболелся желудок от чрезмерно сочной пищи и чрезмерно алкогольных напитков — ты не можешь думать об этом.”


“Я слышал, что массаж довольно эффективен”.


“Массаж? Шокирующе!”


“Мы также знаем, благодаря тому, что случилось с Панургом, когда выстрелила пушка, что ‘сила удержания разрушается’ страхом, и что определенные материалы для чтения, даже вид определенных людей, производят тот же эффект ”.


“Нет, мой дорогой друг, нет, вы не поняли; в этом, как и во всем остальном, ‘желать - значит исполнять’. Все зависит от усилия воли. Если эти дамы, хотя и хотят, не могут, то это потому, что их воля недостаточно сильна. Им нужно где-то найти излишки, и тогда они идут к продавцу силы воли. Этот почтенный торговец, который не является ни врачом, ни фармацевтом, ни массажисткой, ни сомнамбулой, ни ведьмой, ничем подобным или приближающимся к этому, является светской женщиной, у которой не было других средств действия, кроме силы воли. Она просто предлагает своим клиентам силу воли, достаточную для того, чтобы преодолеть сопротивление и достичь результата, которого они не смогли добиться своей собственной волей. Это стоит всего пять долларов. ”


“Двадцать пять франков за результат, который обычно стоит пятнадцать сантимов, - это дорого!”


“Что не мешает кабинету продавца силы воли - и вы согласитесь, что слово "кабинет" никогда не было более подходящим59 — всегда быть полным. Городская аристократия собирается в ее салоне — ведь люди возвращаются, доза воли действует только один раз — и там "это не кажется таким уж смешным ".60 Нужно, чтобы отсталые люди вроде нас смеялись над этим ”.


“Я не смеюсь над этим, но мне все равно было бы любопытно узнать, как достопочтенная леди открыла для себя эту новую профессию. Было ли это откровением, вдохновением, наукой, расчетом или чистой случайностью?”


“Я не могу просветить вас на этот счет; что я могу подтвердить, так это то, что в настоящее время она пользуется большим успехом и что, пока мы разговариваем, вероятно, открываются многочисленные конкурирующие бутики. Неужели вы теперь не понимаете, что то, что так успешно в этом конкретном случае, может быть столь же успешным в тысяче других случаев, в которых не хватает силы воли? Видите ли вы теперь, что торговля силой воли - это не химера, что, напротив, когда-нибудь она обязательно получит значительное распространение? И понимаете ли вы, наконец, что это предположение не является мистификацией?”


“Ни слова больше, мой дорогой друг. Мне кажется, я уже вижу, как со всех сторон открываются магазины с привлекательной рекламой: Нерушимая воля гарантирована. Железная воля. Сверхсильные завещания. Первоклассные завещания. Большая распродажа хороших завещаний! И в эпоху апатии и трусости, которую мы переживаем, я вижу, как переполненные магазины за считанные дни сколачивают скандальные состояния ”.


IX. Монополист


Мое расследование для Универсального информатора было бы неполным, если бы мне не удалось выяснить состояние ума одного из тех огромных монополистов, которые организовали тресты. Приняв решение, я больше не колебался и отправился в Чикаго с намерением взять интервью у Беркета — великого Беркета по прозвищу “король свиней”.


Поначалу я был удивлен теплым приемом, оказанным мне этим замечательным человеком в его настоящем дворце на Четыреста Тридцатой авеню. Ни один экспансивный южанин никогда не приветствовал одного из своих старых товарищей с большим энтузиазмом и радостью, чем Беркет расточал мне. Однако мое изумление достигло пика, когда миллиардер, полный сердечности и французского юмора, сказал мне, что он мой соотечественник!


В качестве подтверждающего доказательства он дал мне следующую рукопись, в которую вложил свою удивительную историю:


Я уверен, что, слегка напрягая память, вы вспомните имя Пьера Лабрика, которое принадлежит мне. Дважды оно удостоилось широкой огласки. Первый раз был…Я не могу вспомнить точную дату, но это было по меньшей мере двадцать лет назад. В то время бледные подростки с исхудавшими лицами и длинными волосами, свисающими, как плакучие ивы, устремленными вдаль призрачной походкой нараспев произносили стихи в прокуренных подвалах Латинского квартала. Мы переводили в непроницаемых строфах эмоции нашего "Я", бродя по темному парку Идеала среди лилий и лебедей, в то время как вода фонтанов переливалась жемчужинами через хрусталь озер!


Не льстя себе, я могу признать, что у меня здорово получалось придавать самым банальным мыслям непостижимую глубину. Мой лиризм поверг молодежь моего поколения в восхищение, которое возрастало по мере того, как он становился все менее понятным, и Верлен без смеха говорил всем, кто хотел слушать, что я “гений заумного”.


Моя ошибка заключалась в том, что я поверил, что это “прибывает” — или, скорее, что я прибыл с первым взмахом крыла на вершине Парнаса. Небольшая книжка стихов "Волны и Фриссоны", напечатанная тиражом в пятьдесят экземпляров, довершила мое опьянение. Мелкие литературные журнальчики пели мне дифирамбы. Обо мне упоминали в крупных ежедневных газетах. И у меня до сих пор хранятся рукописные письма настоящих мастеров — Академиков, - которые посвятили меня в поэты.


Ах да, поэт! Я был поэтом до мозга костей, и презрение, которое внушало мне приземленное человечество с его прозаическими потребностями, вскоре привело к разрыву с моей семьей. Мой отец, мелкий бизнесмен, всегда рассчитывал на то, что я, его единственный сын, стану его партнером и преемником. Однажды утром я сказал ему, что поэт с моими способностями не может смириться с существованием, которое он предназначил для меня, и после болезненной сцены я покинул отцовский цокольный этаж, чтобы поселиться в комнате на шестом этаже, поближе к звездам.


Этот разрыв, я полагаю, нанес моему отцу удар, от которого он так и не оправился. Достойный человек сделал все возможное, чтобы дать мне полноценное образование. Все свои надежды он возлагал на меня. Когда меня там больше не было, он впал в уныние, забросил свой бизнес, который пришел в упадок, и в конце концов умер, столкнувшись с неизбежным банкротством. Моя мать последовала за ним несколько месяцев спустя.


Я хотел быть свободным, и я был, больше, чем мне бы хотелось, оставлен один — абсолютно один - в Париже. По правде говоря, у меня, как и у всех остальных, оставалось несколько родственников в далекой провинции, но я их не знал. Что касается друзей и соседей, поставщиков или клиентов моего отца, я предпочитал не знать их.


Несколько жалких крох наследства, полученных — не без труда — из-за ненасытности блюстителей закона, дали мне немного времени, чтобы прийти в себя; иными словами, когда пришло время расплачиваться по счетам, мне не нужно было притворяться, что я роюсь глубоко в своих карманах. Плохие времена наступили слишком быстро! По правде говоря, хотя мои стихи получили высокую оценку, их никто не купил. Периодические издания, которые с энтузиазмом посвящали мне свои колонки, держали свои кассы плотно закрытыми. Публикация моего второго сборника, "Огни во тьме" обернулись катастрофой, и обязательные заимствования значительно уменьшили число моих поклонников.


Я достаточно хорошо знал, что хороший поэт должен быть бродягой, богатым только в своей мечте, и что он должен презирать денежные условности. Возможно, это было возможно в эпоху, когда феодалы развлекали трубадуров. Сегодня у поэта-паразита был свой день, и у поэта-голодранца тоже. Богемная жизнь, хотя и столь недавняя, кажется доисторической концепцией. Благодаря повторяющимся спазмам моего пустого желудка я понял, что наше демократическое и бюрократическое общество герметично закрыто для тех, кто стремится хоть немного посвятить себя идеалу.


В отчаянии я обратился за помощью и советом к одному из наших поэтов, которого я считал самым бесспорным из наших мастеров. В вопросе помощи он ничего не мог поделать, поскольку штат его секретарей на данный момент был исчерпан; что касается советов, он щедро давал их мне. По его словам, чтобы писать стихи, нужно было иметь годовой доход не менее двадцати пяти тысяч франков. Поэзия не продавалась. Только Виктор Гюго продавался, и только потому, что он тоже писал романы. “Жизнь прозаична; чтобы жить, нужно писать прозу”.


Пиши прозу! Девушка, которой я обещал стать своей музой, уже сказала мне, что я должен отказаться от стихов! Пиши прозу! И реализм тоже — почему бы и нет? Пишите прозу, когда лирическое вдохновение еще никогда не было таким властным и гордым!


Что ж, поскольку необходимость существования обрекла меня на это, и поскольку это был вопрос жизни и смерти, я водрузил свою лиру на величественный пьедестал моего прошлого и взял в руки едкую подставку для пера литератора.


Если бы я только предпочел смерть прозе! Я принялся за работу с яростной решимостью; им нужна была проза, они ее получат! Один человек посоветовал мне писать рассказы для периодических изданий, другой - заняться романом, третий - работать в театре, где можно было бы зарабатывать сумасшедшие суммы. Я решил вплотную заняться всеми этими задачами, и количество бумаги, которую я почернил за считанные недели, было невероятным.


Это, конечно, не уступало тому, что я читал в периодических изданиях или видел в театрах, но вскоре мне пришлось признать, что создавать шедевры легче, чем размещать их. Меня более или менее вежливо отправили собирать вещи, особенно когда я имел несчастье упомянуть, что я поэт. Чтобы избавиться от моей настойчивости, редакторы опубликовали несколько коротких рассказов; что касается романов, то об этом не могло быть и речи — у меня не было репутации! Напрасно я уверял их, что публикация моей работы даст мне его; никто не слушал.


Торговец фельетонами, с которым меня познакомил бакалейщик, которому я был должен немного денег, сделал мне твердое предложение за пятнадцать тысяч строк. Он дословно перепродал их газете, которая платила ему по два франка за серию, а мне называла смехотворную сумму. Другой знаменитый человек, подающий надежды драматург, купил у меня четырехактную комедию за пятьсот франков, которая закрепила его славу и имела редкий коммерческий успех


Я должен сказать вам, что ранее заметил, что для того, чтобы быть поставленным в каком-либо театре, необязательно предлагать ему хорошую рукопись, а просто финансовое соглашение. Теперь, когда состояние моих финансов свидетельствовало о сильном кризисе, у меня не было никакой надежды в этом направлении.


Все, что я создал к настоящему времени, все еще могло сойти, строго говоря, за литературу. Впоследствии... великие боги, когда я думаю об этом — какая мерзость! Вынужден “готовить крошечными утками”,61 если можно так выразиться, освещать светские события, рыночные цены и сплетни, в подобострастной манере брать интервью у личностей, достойных репортажа, и возмутительно плагиатить Ларусса, подобно моим великим коллегам. Затем, бродя по улицам, как бедняги бродят по лесам, я собирал обрывки слухов, которые передавал от редактора к редактору. Рад, что коллега по несчастью не прибыл раньше меня с сенсационной новостью, переиначенной на сленге трактирщиков.


Да, я был вынужден прибегнуть к этим приемам и многим другим, дойдя до того, что произносил идиотские монологи для сомнительных персонажей. Вы согласитесь, что, за исключением убийства или кражи, я не мог опуститься ниже.


Мои товарищи больше не знали меня; мои поклонники никогда не знали меня! И все же я по-прежнему был автором Волн и фриссонов и Огней во тьме. Слезы навернулись мне на глаза, когда я подумал об этом.


Маленькая Муза, не в силах смириться с нерегулярным питанием, исчезла; и этот уход омрачил мои мысли настолько, что смерть — смерть, о которой я так часто пел, прекрасная смерть — стала моей единственной надеждой.


Хотя я с радостью принял то, что мой гений канул в лету, подобно мыльному пузырю, переливающемуся самыми восхитительными красками, растворяющемуся в эфире, меня затошнило при мысли о самоубийстве. Самоубийство - преступление, а всякое преступление уродливо! Я также не хотел быть мастером своего дела. Я совсем этого не хотел; я даже испытывал к себе особое уважение. Кроме того, имел ли я право гасить божественное пламя, которое горело внутри меня?


С другой стороны, было ли что-нибудь более вульгарное, более странное и более прозаичное, чем самоубийство? Это средство покончить с жизнью, доступное любому идиоту вообще, которое финансисты используют для пополнения своих счетов, не могло быть моим. Нет, я бы не перелез через парапет моста! Нет, я бы не стал бросаться под колеса локомотива! При одной мысли о насмешливых статьях, которые появятся в прессе с объявлениями о жирности, я почувствовал отвращение.


Другие, если захотят, могли запачкать свои руки моей кровью; я только потребовал, чтобы я не “совершал самоубийство”.


Это было не так просто, как принято думать; это вопрос удачи. Утверждается, что улицы Парижа ночью небезопасны — какая ошибка! Самыми темными ночами я бродил по самым эксцентричным кварталам, не встречая ни одного апача, который норовил всадить мне свой “штырь” между лопаток. Водители автомобилей также, что бы кто ни говорил, чрезвычайно честные люди. Я целый день ходил взад-вперед по авеню Великой Армии, и ни один из них не согласился меня переехать. Однако я не мог попросить полицейского всадить мне в голову револьверную пулю.


На мгновение мне пришла в голову мысль о том, чтобы самому лечь в больницу. Обладая крепким телосложением и не имея, несмотря на мою худобу, никаких недостатков, можно было с уверенностью сказать, что врачи обнаружат неисчислимое количество заболеваний и позволят мне перейти от жизни к смерти secundum artem.62 Было бы забавно поиздеваться таким образом над первосвященниками науки, за исключением того, что это означало бы медленную смерть, а я предпочитал заканчивать все одним махом.


Мне снился гигантский забойщик, раздавливающий меня в лепешку.


После зрелого размышления мне пришла в голову чрезвычайно простая идея, что нет необходимости искать палача, что в таком хорошо организованном обществе, как наше, где поэтам запрещено жить, должны быть созданы условия для их смерти. Я упорно искал, но наша цивилизация, намного уступающая варварству, предложила мне только два допустимых и по-настоящему оперативных средства: ружейный огонь и гильотину.


Поэты обычно не склонны к героическим поступкам. Моих воинственных настроений не существует, и я не мог представить себя отправляющимся в колонии воевать против безобидных туземцев, учитывая, что мы больше не воюем в Европе. Гильотина осталась, но месье Дейблер не отрубает голову кому попало.63 Нельзя пойти в hum, как к парикмахеру, и попросить “подстричься и побриться”. К нему должны быть направлены видные магистраты с рекомендацией президента Республики, а для этого необходимо совершить печально известное преступление.


Действительно ли было необходимо совершить преступление? Существует так много судебных ошибок! Я мог бы обвинить себя в воображаемых преступлениях или объявить себя виновным в преступлениях, которые еще не были наказаны. Но это означало бы ложь, а ложь тоже некрасива. Не могу ли я, по крайней мере, быть скомпрометированным каким-нибудь темным делом? Поскольку, как только чей-то палец попадает в шестеренки правосудия, нет особого смысла протягивать через них все тело, у меня были хорошие шансы не выпутаться из этого. Это больше не было банальной судебной ошибкой; невиновные отправлялись на гильотину и получали своего рода горькое удовольствие, видя, как судьи сбиваются с пути. Его конец наступит в тот день, когда ему вынесут беззаконный приговор. Он поставил свою голову против правды; игра не была лишена поэзии и величия.


Довольно любопытно, что, как только мысль о гильотинации пришла мне в голову, я ни разу не подумал о бесчестии, которое могло бы отразиться на моей семье и на мне самом. Я наслаждался, заранее предвкушая утонченную месть, которую я обрушу на глупость моих современников. Для меня худшее, что могло случиться, - это то, что помилование может снова выбросить меня на улицу. Но в этом случае, поскольку теперь требуется документация, у меня был бы непосредственный опыт работы с системой правосудия, и я смог бы зарабатывать на жизнь.


Между безнаказанными преступлениями, которые наделали некоторый шум, у меня был затруднительный выбор: убитые проститутки; мужчины, разрезанные на куски. Определенно, попадались только глупые злодеи, и они были в крошечном меньшинстве. Я хотел хорошего преступления, преступления, скрывающего мрачную семейную драму, прекрасного преступления, которое не было бы преступлением на почве страсти, потому что тогда меня наверняка оправдали бы.


В то время, когда я еще писал о призраках, я несколько раз ходил в дом известного биржевого маклера месье Д*** в Монморанси, который увлекался литературой и слыл защитником молодых женщин. Там я слышал долгие обсуждения различных гипотез, связанных с делом Гуреля. Помните ли вы знаменитое дело Юреля, известное также под сенсационным названием "Тайна Плен-Сен-Дени"? Тело известного банкира месье Юреля было найдено с единственной колотой раной на насыпи Северной железной дороги, в месте пересечения путей. Месье Юрель был сельским соседом месье Д***, и убийство его очень заинтересовало, так что у меня была информация о нем из первых рук.


Это дело наделало огромный шум. Его рассматривали последовательно как семейную драму, случай ошибочного опознания, политический заговор, месть мужа или разорившегося спекулянта и т.д. Воображению репортеров можно было дать волю, поскольку не появилось ни одной зацепки, подтверждающей ту или иную версию. Лучшие сыщики не смогли ничего раскопать, и полиция и закон оказались в затруднительном положении, соревнуясь с ними.


Бесспорно, это было прекрасное преступление. Но как, в связи с делом, о котором я так долго забывал, к которому я не имел абсолютно никакого отношения, я мог навлечь на себя занесенный над моей головой меч правосудия?


Совершенно наугад я вновь затронул эту тему в баре на улице Монмартр, недалеко от "Круассана", где мы, меткие стрелки репортажа, встретились, чтобы вытянуть друг из друга информацию. Ни с того ни с сего я воскликнул: “Это совсем как дело Гуреля; они ищут кучу объяснений, одно сложнее другого, когда он был просто лопухом, которого можно было опрокинуть, а компрометирующие документы, которые были у него в бумажниках, были его банкнотами! Я больше ничего не скажу — делайте с этим что хотите.”


Я был втайне убежден, что, попав в жадные уши в то время, когда новостей было мало, это указание пройдет само собой, и так оно и произошло.


Я часто подозревал, что у некоторых моих коллег есть знакомые в Сюрте — так всегда думают о молчаливых товарищах, — и у меня были осязаемые доказательства этого. В то самое время, когда в различных газетах появились сообщения о том, что дело Юреля, которое так часто возобновлялось, приняло новое направление и что магистрат наконец поверил, что напал на след настоящего виновного, я получил записку от месье Мейнадье, знаменитого судебного следователя, приглашающего меня посетить его офис на следующий день в два часа.


Все складывалось даже лучше, чем я мог надеяться. Но что я собирался сказать судье? Я не ожидал повестки так скоро и ничего не подготовил.


В два часа я прибыл на встречу. Месье Мейнадье, который был очень занят, заставил меня ждать в коридоре до половины третьего. Наконец, я вошел. Судья окинул меня изучающим взглядом, затем, пожав плечами, как человек, выполняющий задачу, полную бесполезность которой он предвидел, после краткого подтверждения моей личности, он сказал мне поспешным и безразличным тоном:


“В баре на улице Монмартр вы сказали нечто, что вселило уверенность в том, что вам что-то известно об убийстве, совершенном 31 июля 1900 года в поезде, отправившемся из Энгьен-ле-Бен в тридцать две минуты первого ночи на Северный вокзал, жертвой которого стал Фердинанд Виктор Юрель, банкир с бульвара Осман в Париже. Быстро расскажи мне, что тебе известно, потому что я сейчас очень занят.”


Пренебрежительный прием вывел меня из себя, и я очень сварливо ответил, что ничего, абсолютно ничего, не знаю о преступлении, о котором он упомянул. Я поболтал о деле Гуреля со своими товарищами, как поболтал бы о любом другом известном деле. Я не понимал, почему по доносу чересчур рьяного доносчика меня вызвали для дачи объяснений по поводу того, что я сказал. Человек никогда бы не закончил, если бы ему приходилось отчитываться перед законом за все, что он сказал. Кроме того, у меня были дела поважнее, чем проводить все время в коридорах Дворца. Мне нужно было зарабатывать на жизнь.


“Ну же, не расстраивайся”, - сказал месье Мейнадье, взволнованный яростью моего протеста. “Я согласен, что то, что с вами произошло, очень раздражает, но мой долг - искать просветления всеми возможными способами, так же как ваш - помогать мне в моем расследовании. Вы сказали, что полиция шла по ложному следу, что мотивом преступления была кража; на чем вы основываете такое утверждение?”


“Это была просто идея! Другой информации у меня нет — никакой. Я сказал, что мог бы написать рассказ или роман — это моя профессия”.


“Я понимаю это”, - сказал месье Мейнадье, который начал проявлять интерес к моим показаниям. “Но почему, ” добавил он деликатно, - ссылаясь на преступление, которое все еще остается безнаказанным, вы выбрали убийство банкира Гуреля, произошедшее несколько лет назад и выскользнувшее из памяти, когда у вас было так много недавних примеров?”


“Потому что, месье, я слышал много разговоров о преступлении в одном доме, когда в то время был в Монморанси”.


“А! Вы ездили в Монморанси в июле 1900 года?”


“Июль, август... Вы понимаете, месье, что после стольких лет мне трудно точно назвать дату”.


“Несомненно ... Но скажите мне, зачем вы ездили в Монморанси?”


“Боже мой, месье, я могу вам это сказать — в этом нет ничего бесчестного. Я пошел к месье Д***, биржевому маклеру, о котором вы, должно быть, слышали, чтобы прочитать стихи и заручиться поддержкой в какой-нибудь работе. В то время, как и сегодня, мне очень не хватало денег.”


“Таким образом, мы утверждаем, ” резюмировал судья, “ что в июле 1900 года, когда вы отправились в Монморанси на встречу с месье Д***, у вас не было средств?”


“Прошу прощения! У меня были романы, комедии, драмы и три тома стихов, — месье Мейнадье изобразил снисходительную улыбку, — и мне нужно было только разместить их”.


“Да, за исключением того, что вы не преуспели. Следовательно, как я уже сказал, вы были совершенно без средств к существованию”. Помолчав, он добавил: “На что вы жили с тех пор?”


Я начал, возмущенно воскликнув: “Вы подвергаете меня допросу?”


“Я пользуюсь полномочиями, предоставленными мне законом, чтобы докопаться до истины”, - сухо ответил судья.


“Для этого мне совершенно необязательно рассказывать вам обо всем, что я сделал”.


“Напротив, я считаю, что такой отчет абсолютно необходим для продолжения моего расследования, потому что мне кажется очень удивительным, что вы, Пьер Лабрик, так хорошо информированы о мотиве рассматриваемого убийства, когда полиции известно так мало”.


“Значит ... вы думаете, месье судья...?” - Спросил я, искренне изумленный.


“Я ничего не думаю. Долгая практика допроса научила меня, что вы должны получать информацию о людях, которые много знают о том, что произошло, и я хочу знать, какое отношение вы имеете к этому делу ”.


“Я повторяю вам, месье, что это чисто гипотетический вопрос и что никто никогда не говорил со мной об этом деле”.


“Вы противоречите сами себе — только что вы утверждали, что кто-то говорил с вами об этом в доме месье Д***”.


“Как говорят в гостиной о событиях прошедшего дня”.


“Значит, это действительно было тридцать первого июля?”


Я заметил, что чем проще и точнее были мои опровержения, тем глубже убеждение в моей вине укоренялось в сознании судьи. Пусть любой, кто скажет мне, узнает о всемогущей силе правды! Энергия, которую я потратил на то, чтобы защититься от этого неоправданного обвинения, была переполнена компрометирующей вспыльчивостью и моим раздражением против отвратительно циничных методов месье Мейнадье. Это правда, что безразличие или уныние с равным успехом могли обернуться мне во вред. Вполне естественный отказ назвать людей, которым я приписал версию преступления, — поскольку их не существовало, — довершил мое крушение.


“Вы упорствуете, Лабрик, не желая отвечать?” - заключил судья, поджав губы и бросив на него угрожающий взгляд, с категорическим жестом руки.


“Я упорствую, не имея возможности дать ответ, в настоящее время не больше, чем только что”.


“Что ж, мой друг”, — услышав это сочувственное слово, я почувствовал, что мой гусь прожарился, — "Я найду способ разговорить тебя. Во-первых, я заменю вашу повестку в качестве свидетеля на постановление о вашем задержании.”


И он начал заполнять пробелы в официальном бланке.


“Это отвратительно!” - Воскликнул я. “ Отвратительно! Мы вернулись в средневековье, в инквизицию! Если вы дадите волю воображению, вам придется арестовать всех романистов, драматургов и поэтов!”


Утвердительная улыбка месье Мейнадье наводила на мысль, что могло быть и хуже.


“И свобода личности?” Я продолжил. “Что с этим будет? Магистрату недопустимо заключать гражданина в тюрьму ради собственного развлечения; Гвардия Моря выпустила циркуляр именно по этому вопросу; это злоупотребление властью, отказ в правосудии ”.


“Заткнись, Лабрик”, - прорычал судья, стуча кулаком по столу. “Не делай себе хуже!”


“Я заткнусь не потому, что у вас есть право, а потому, что у вас есть сила, а силе необходимо уступать; но я восхищаюсь отвратительным произволом, с которым вы нападаете на бедного писателя без гроша в кармане”.


“Несомненно, что если бы вы были месье Ротшильдом, вас, вероятно, не обвинили бы в убийстве месье Юреля с целью кражи наличных из его кошелька”.


“Что, я? Мне предъявляют обвинение?”


“Стража! Уведите обвиняемого”.


Для месье Мейнадье дело было яснее некуда. Мое блестящее поэтическое воображение, сбитое с толку бедностью, придумало преступление. Узнав от его соседа, месье Д***, о привычках месье Юреля, я сел с ним на последний поезд, отправляющийся из Энгьена в 12.32 утра — поезд, в котором 31 июля, несомненно, будет не так много пассажиров. Как только моя жертва заснула, я проткнул ее, украл бумажник и, не доезжая до Парижа, выбросил на набережную Плен-Сен-Дени. В тот же вечер я вернулся в Монморанси не столько для того, чтобы создать себе алиби, сколько для того, чтобы послушать, что говорят о преступлении — что было очень дерзко, но хорошо соответствовало тому, что было известно о психологии убийц.


Поскольку это было установлено, оставалось только найти доказательства. Это было правилом моей профессии. Расследование моего дела было, однако, очень трудоемким. Я должен также сказать, что игра меня раздражала и что, несмотря на мое острое желание быть гильотинированным, я делал все возможное, чтобы доказать свою невиновность.


Все было против меня. Несмотря на всеобщую добрую волю, я не смог установить свое местонахождение в день 31 июля 1900 года, в то время как судья, опираясь на записи полиции и показания свидетелей, устанавливал их час за часом безукоризненным образом. Обыск в моей комнате дал поразительные результаты.


Во-первых, все мои черновые наброски и рукописи были запечатаны для более тщательного изучения позже. Затем были изъяты все мои письма и тому подобное, которые я имел несчастье бросить в беспорядке в ящик стола. Некоторые из них сразу привлекли внимание месье Мейнадье. Написанные на школьной тетрадной бумаге, они не имели даты или подписи, но можно было прочесть такие предложения, как: Встретимся с тобой в пивном ресторане сегодня вечером, чтобы поговорить об этом; Убедись, что никто об этом не узнает; Нет, нет, без сантиментов; переходи прямо к делу; и больше никаких колебаний; убить этого парня абсолютно необходимо.


Не имело смысла говорить судье, что эти заметки были присланы мне писателями, на которых я работал; он не хотел в это верить. Он постоянно повторял мне: “Тогда скажи мне, кто они!” как будто, даже признав, что я был в состоянии назвать ему их имена, дорогие мастера не были бы первыми, кто отрицал бы все, что знал обо мне!


Более серьезным открытием стало расписание движения северной железной дороги с датой 1 июля 1900 года. На самом деле я вспомнил, что купил его в то время, когда собирался повидаться с месье Д ***. Наконец, сокрушительным ударом стал ржавый нож с тонким лезвием и предохранителем, которым я счищал грязь с обуви. На предохранителе ножа были выгравированы слова: Сувенир с выставки 1900 года. Однажды маленькая Муза подарила мне его за су — за то, что я не разрывал отношений, — когда выиграла его, бросая кольца в киоск на авеню Сюффрен.


Что касается обладания этими предметами и многими другими, я был вынужден предоставить многочисленные объяснения, в которых судья не поверил ни единому слову. Когда пытаешься разубедить человека, преследуемого предвзятым мнением, любопытно видеть, как все, что он может сказать, служит только для подтверждения этого мнения. В моем случае расследование моего прошлого дало дополнительные подтверждения.


Таким образом, судья узнал, что вскоре после преступления я заплатил несколько долгов и позволил себе некоторые траты, которые он квалифицировал как глупые, с зарегистрированной проституткой. Проституткой, о которой идет речь, была не кто иная, как маленькая Муза, которая стала очень модной после того, как ушла от меня. Мне удалось вспомнить, что в то время я продал знаменитому драматургу комедию, сделавшую ему имя. Я рассказал об этом месье Мейнадье, который в тот раз не смог удержаться от смеха и отечески ответил: “Давай, Лабрик, расскажи мне что—нибудь более правдоподобное; уверяю тебя, ты не делаешь чести своему воображению”.


Защищать меня было поручено мэтру Дюпийе, молодому адвокату, полному таланта, но преувеличенно вежливому по отношению к высокопоставленным лицам. Не слишком веря в это, он горячо отстаивал мою невиновность, а затем всегда соглашался с доводами судьи из уважения. Однако он дал один ответ, который проник прямо в мое сердце. Когда мой мучитель высмеивал мои стихи, он утверждал, что наши лучшие поэты могли бы подписать определенные места из "Огней во тьме" — хвалебная речь, которая, однако, была немедленно обращена против меня.


“Помните ли вы, мэтр, ” возразил месье Мейнадье, “ что великие преступники часто были настоящими поэтами. Самое банальное преступление — например, мсье Лабрика - не исключает определенной поэзии. Я даже скажу, что иногда это ее результат!”


Мэтр Дюпийе признал правоту.


Однажды, когда мы были одни в моей камере, он сказал: “Ну же, Лабрик, ты не можешь не знать, насколько я предан тебе, насколько страстно защищаю твое дело, но позволь мне сказать тебе, что твоя стратегия защиты отвратительна. Вы систематически все отрицаете; это очень плохо. Необходимо сдержать огонь, сбросить немного балласта, признаться в нескольких грешках. Месье Мейнадье будет вам благодарен, и нам будет легче сбить его со следа в отношении основного обвинения.”


“В чем, черт возьми, вы хотите, чтобы я признался, раз я невиновен?”


“Все в порядке”, - натянуто сказал он. “Я буду ссылаться на безответственность”.


“О нет, нет!” Я быстро вскрикнула, представив себя запертой в сумасшедшем доме до конца своих дней. “Я беру на себя полную ответственность за свои действия!”


“Знаете ли вы, что преднамеренное убийство без смягчающих обстоятельств означает гильотину?”


“Я хорошо осведомлен об этом, поскольку...”


Я остановился как вкопанный. Мне пришла в голову мысль раскрыть свой план самоубийства, и я почти сразу понял, что мой защитник правды покажется жалкой и нелепой выдуманной защитой. Он бы тут же потребовал психиатрического обследования!


“Хорошо”, - сказал он, неверно истолковав причину моей сдержанности. “Я вижу, что вы мне не доверяете. Делайте, что хотите; я буду действовать по совести”.


Когда адвокат на суде говорит с вами о своей совести, каким бы подготовленным он ни был, по спине пробегает легкий холодок. Последнее слово, произнесенное мэтр Дюпийе, было тем более поразительным, что я стал свидетелем необычного явления. До тех пор, будучи уверенным в том, что рано или поздно смогу раскрыть, как у меня возникли подозрения, я не обращал особого внимания на результат. Теперь, когда я осознал абсолютную невозможность признания правдоподобности моего плана, такой исход вызвал у меня раздражение. Я бы вошел в анналы судебных ошибок, повседневной оплошности, предмета презрения и насмешек.


Я стал менее саркастичным, менее насмешливым, более замкнутым в себе. Месье Мейнадье с удовлетворением отметил это и заявил, что еще через несколько дней “cuisinage” — не знаю, французское ли это слово, но оно очень популярно — я буду готов к повороту.64


Я не буду упоминать ни молодых бродяг, ни старых злоумышленников, которых заперли в моей камере, чтобы выведать мои секреты. Я также умолчу о своих последовательных столкновениях со всеми тюрьмами Сены, в которых содержались бандиты, головорезы и сутенеры. Я перейду к свидетелям.


После шествия служащих банка Hurelle, три четверти из которых думали, что узнали во мне человека, пришедшего просить помощи у своего работодателя, началось шествие служащих северной железной дороги. Здесь я должен отметить, в какой степени пробивание билетов или закрывание дверей вагона улучшает память человека на лица. Добрая дюжина человек вспомнили, что видели меня в поезде, идущем в Монморанси или возвращающемся из него — в этом не было ничего экстраординарного, — и контролер подтвердил, что однажды поймал меня в купе первого класса с билетом второго класса (что было неправдой), но что он не мог сказать, было ли это тридцать первого июля 1900 года. Специальный комиссар Северного вокзала заявил, что моя подпись в точности совпадает с подписью предполагаемого убийцы, предоставленной проводником поезда в 12.32, который впоследствии скончался.


Другой покойник дал сокрушительные показания против меня — я имею в виду следователя, который начал первое расследование после преступления. Среди собранных им улик был найден листок бумаги, на который он не обратил никакого внимания, и на этом листе было написано несколько стихотворных строк моим почерком!!! В этом не было никаких сомнений; я прекрасно их помнил, и это действительно был мой почерк.


При виде этого листка бумаги ужасающая галлюцинация овладела моим разумом. Я задаюсь вопросом, действительно ли я убил банкира Гуреля в приступе сомнамбулизма. Это повторяли мне так часто и так твердо со всех сторон, что в конце концов я почти поверил в это. Поразмыслив, я понял, что чересчур ретивый полицейский забрал этот листок бумаги во время обыска у меня дома и сунул его в папку, чтобы придать ему немного пикантности.


Когда я давал это объяснение месье Мейнадье, у него случился приступ гнева. “Недопустимо сомневаться в честности скромных и преданных помощников Правосудия!” Я действительно был самым циничным и бесстыдным из негодяев.


Показания биржевого маклера месье Д*** были приятным развлечением. Очень простое и очень корректное заявление свидетельствовало о том, что он высоко ценил не только мои стихи, но и мой характер. (Я бы никогда не подумал, что месье Д*** был обо мне такого высокого мнения.) Конечно, у меня были смелые и подрывные идеи, которые не всегда были ему по душе, но он считал меня абсолютно неспособным совершить преступление, в котором меня обвиняли.


Судья не обратил внимания ни на это заявление, ни на тех моих работодателей, товарищей или восхвалителей, которые были, по большей части, сочувствующими. Я говорю “по большей части”, потому что некоторые не упустили возможности поиграть на публику, заявив, что давным-давно угадали во мне душу злодея, приводя в подтверждение незначительные факты, которые в их устах приобрели устрашающие масштабы.


Учителя, чьи письма были у меня или в домах которых я представлялся нищим, вызванным на явку, не потрудились; либо им нечего было сказать, либо они не знали меня. И маленькая Муза, вошедшая, как я уже сказал, в полусвет, предъявила справку, выданную медицинской комиссией, чтобы освободить ее от участия в мероприятии. Поговорим о маленьких Музах, которые безмятежно отрубят тебе голову! Бедная девочка, я показал ей всю красоту своих грез, а она оказалась всего лишь жалким созданием, лишенным разума и сердца!


Я также подвергался воздействию врачей. Они более ужасны, чем судьи. Судьи, кажется, всегда обсуждают гипотезы; врачи выносят бесповоротные решения. Первый, эксперт, подтвердил, что, согласно официальному вскрытию покойного Гуреля и экспериментам, которые он проводил на трупах, нож с предохранителем, найденный в моем доме, мог легко, путем резкого полуоборота, нанести рану, которая была приписана кинжалу.


Второму было поручено изучить мое психическое состояние. Он выполнил эту задачу, животное, таким образом, чтобы сделать меня абсолютно невменяемым, если бы у меня была хоть малейшая склонность. Для него я была “лирическим дегенератом”, вероятно, ребенком алкоголика и истерички (мой отец никогда не пил ничего, кроме воды, а моя мать всю свою жизнь была образцовой в своей мягкости и добродетели). Тем не менее, он дал мне понять, что я осознаю свои поступки, но пришел к выводу, что моя ответственность была несколько приуменьшена.


Кухня закончилась тем, что стала невыносимой. Отвечать пятьдесят тысяч раз на одни и те же вопросы одним и тем же способом, слушать обсуждения словесных расхождений, а не фактических противоречий — что является сильной стороной этих джентльменов - и чувствовать, что истине, которой я обладаю, никогда не удастся пробиться сквозь сеть ошибок, которая все больше затягивалась вокруг меня, было душевной пыткой, о которой никто, кто не был произвольно задержан, не может иметь ни малейшего представления.


Современники изобрели пытку более жестокую, чем сапог, дыба, вода и раскаленные утюги: медлительность процедуры. В прошлом, по крайней мере, все заканчивалось за один сеанс, в то время как я двадцать раз доходил до того, что говорил месье Мейнадье: “Ну да, это был я — там! Давай больше не будем об этом говорить и покончим с этим!”


Наконец, власти решили, что я предстану перед судом присяжных на следующей сессии.


Нет необходимости подробно описывать то памятное заседание. В отношении судебных процессов много преувеличений; лично я был глубоко разочарован. Аппарат правосудия показался мне не внушительным, а гротескным, а серьезность, с которой люди, одетые в красное или черное, одобрили неправдоподобную басню, придуманную месье Мейнадье, показалась мне чрезвычайно комичной.


Бедное человечество, подумал я. Сколько таких грубых ошибок, как та, жертвой которой я являюсь, не одобряли ученые, понтифики и великие по отношению к вам? Кто осмелится утверждать, после жестокого презрения со стороны этих высоких специалистов, что законы и принципы, которые управляют нашим обществом, не являются сплетением лжи?


Ибо я не сомневался, что, начиная с президента и заканчивая охранником, сидящим рядом со мной, не было ни одного человека, который не принял бы решение о моей виновности до начала прений.


Мне пришлось еще раз подробно выслушать историю о тайне Плен-Сен-Дени, дополненную драматическими фразами, призванными произвести впечатление на присяжных. Затем последовали многочисленные отчеты, представленные в ходе первоначального допроса, а затем официальное обвинение. Наконец, президент перешел к моему допросу.


Поскольку там собралась очень приличная компания, в том числе немало разодетых в пух и прах дам, президент, который, чтобы выяснить причину преступления, вернулся к эпохе, предшествовавшей моему отлучению от груди, подумал, что неплохо бы с помощью нескольких ироничных шуток продемонстрировать сверкающие грани своего интеллекта. Естественно, я послужил объектом его насмешек и взял на себя все расходы по этому приятному развлечению. Этот метод показался мне немного остроумным, и я прямо сказал ему, что он имеет “право отрубить мне голову, но не смеяться над ней”.


Это междометие произвело на аудиторию эффект, подобный холодному душу. Мой адвокат в отчаянии воздел руки к небесам, и президент грубо провел мой допрос. Он представил меня как третьесортного преступника, жаждущего славы. Мне была невыносима мысль, сказал он, что автор убийства, столь искусно задуманного и исполненного, останется неизвестным, и что, переполненный тщеславием, как другие до меня раскаивались, я был неизбежен, что рано или поздно публично похвастаюсь тем, что совершил его. Доказательством этого было то, что я надеялся, призвав в свидетели величайшие имена в литературе и театре, превратить это вульгарное убийство, мотивом которого была кража, в cause célèbre или, по крайней мере, в “очень парижское дело”.


Я хотел бы пункт за пунктом опровергнуть официальное обвинение, чтобы продемонстрировать, насколько абсурдными были выдвинутые против меня обвинения. Как только я открыл рот, мой адвокат бросился ко мне и умолял замолчать, в то время как сам президент, возмущенный моим цинизмом, пригрозил продолжить спор без меня.


Свидетели повторили под присягой то, что они говорили во время допроса, но с меньшей уверенностью. Месье Д***, биржевой маклер, казалось, был очень раздосадован тем, что оказался замешанным в это грязное дело. Что касается экспертов, то они были максимально категоричны. Один из присяжных, строитель, потребовал второго мнения по поводу листка бумаги, найденного в железнодорожном вагоне. “Нельзя осуждать человека, - сказал он, - того, кто силен, как клочок бумаги”. Старшина жюри, литератор, который не мог простить коллеге того, что тот опозорил профессию, сделал замечание, что я однажды признался в том, что написал эти строки, и что лист бумаги был метафорической кувалдой, столь же ударной, сколь и справедливой, — и что в конце концов, помимо бумаги, был и нож! Они прошли дальше.


Речь прокурора была настоящим шедевром логики, здравого смысла и литературы. После того, как он поздравил Мейнадье за уверенность, с которой тот провел исследование, и президента за его беспристрастность в изложении аргументов, он присвоил оба их тезиса, а затем не без красноречия выдвинул самые трансцендентные социологические соображения.


Мое преступление было литературным преступлением, если ему будет позволено так выразиться: поступком интеллектуала, чей разум был сбит с толку миражом слов и чье воображение было извращено поэтической экзальтацией. Несколько сокращенных цитат из моих работ и подборка афоризмов и стихотворных строк, вероломно отобранных из моих рукописей, по словам достопочтенного магистрата, не оставляют никаких сомнений на этот счет. Мне повезло больше, чем многим другим авторам, что у меня был по крайней мере один увлеченный читатель: государственный обвинитель.


“Таким образом, - продолжал он, - человек в конце концов убеждается, что живет на более высоком уровне, чем его собратья и закон, ради идеала красоты; он верит, что соприкасается с недоступным горизонтом утопии; и когда он оказывается в тисках страданий существования, он прибегает к преступлению так же сознательно, как апачи!”


За исключением того, что, хотя и следовало приберечь все свое сочувствие к апачу, родившемуся в самых глубинах общества и выросшему среди порока, было необходимо нанести удар, и нанести безжалостный удар по человеку, который, обладая определенной культурой, позволил себе в силу этого превосходства отомстить за свои разочарования и неудачи лучшему и честнейшему отцу семейства. Справедливое наказание, которое он потребовал, чтобы присяжные вынесли мне, стало бы благотворным примером для извращенцев, павших в бунте против общества, которые подверглись позору, в то время как человек идет к славе!


Существенность фактов была более чем доказана благодаря мстительному листку бумаги, который убийца оставил на месте преступления, как визитную карточку, и ножу, с которым из утонченной гордости он не хотел расставаться. Вокруг этих доказательств были сгруппированы все остальные, подобно фасциям, окружающим топор, который несла группа ликторов.


Речь произвела глубокое впечатление на аудиторию. Наши самые красноречивые мастера адвокатуры— в число которых не входил мой защитник, не смогли бы ее переиграть. Мэтр Дюпийе вызвал улыбку, когда похвалил мои способности поэта; его настойчивость говорить о моем разочаровании, о моей бедности — более ужасной для меня, чем для кого-либо другого, поскольку я упал в канаву с высот Олимпа — вызвала протесты. Затем он расширил свой пыл, заявив, что чрезмерность моего воображения выявила врожденный дефект, неоспоримое расстройство, наблюдаемое самыми прославленными специалистами, — и он сел, измученный, после того как попросил снисхождения и жалости у присяжных.


Когда президент спросил меня, хочу ли я что-нибудь добавить, я ответил: “Я так же незнаком с убийством пекаря Гуреля, как и вы, господин президент. Ужасная судьба тяготеет надо мной, но я невиновен; Я клянусь, что я невиновен”.


Это заявление просто вызвало возмущение общественности. Я отчетливо слышал крики: “К смерти! К смерти!” и президент пригрозил очистить зал.


Несколько минут спустя, признанный виновным в умышленном убийстве без смягчающих обстоятельств, я был единогласно приговорен к смертной казни.


Признаюсь, не хвастаясь, что оглашение приговора вызвало у меня мало эмоций. Я ожидал этого долгое время, и это было то, ради чего я был там. Бесспорно, я одержал победу; я достиг цели, которую избрал для себя; у меня были все основания быть довольным. Ну, я не был — совсем не был. Это правда, что все наши надежды неизбежно заканчиваются разочарованием.


Приговоренный к смерти, забившись в угол своей камеры, я странно размышлял. Жизнь больше не представлялась мне под прежним углом зрения, и перспектива того, что мне по ошибке отрубят голову, больше не представлялась мне в своем грандиозном аспекте трагической красоты. Я хотел написать свою историю, но какая от этого польза? Все поверили бы, что правдивая история, которую я рассказываю сегодня, была всего лишь выдумкой, призванной отсрочить исполнение судебного решения. Я умру, унеся с собой свою тайну, и стану настоящей мишенью для шутки, которую я хотел сыграть над обществом, поскольку оно навсегда останется в неведении об этом.


С другой стороны, теперь, когда я был на грани срыва, жизнь — даже та жалкая жизнь, которую я вел до своего заключения, — казалась мне приятной. Я сказал себе, став пугающе уверенным, что не нужно стремиться к полудню в два часа дня, что жизнь создана для того, чтобы ее проживали, а не для того, чтобы о ней мечтали. Я удивил самого себя, строя планы на будущее, как будто мои дни не были сочтены, и я видел себя уверенным в завоевании славы и богатства. Всех тех, кто намеревается покончить с собой, следовало бы запереть в камере смертников подобным образом; Держу пари, что через несколько дней такого режима они были бы полностью излечены.


Легко понять, что в изоляции, в которой я томился, малейший инцидент приобретал значительные масштабы. Вернувшись после вынесения приговора, я нашел у себя на полке маленький букетик стоимостью в два су. В глубине души эти цветы беспокоили меня больше, чем мое осуждение. Откуда они взялись? Кто их сюда положил? Это был протест или знак жалости? Следовательно, кто-то думал обо мне с симпатией, и этот кто-то, несомненно, был женщиной.


Я должен отдать ей справедливость: ни на мгновение я не подумал, что маленькая Муза могла избрать такой изящный способ просить прощения за свою слабость.


На следующий день я обнаружила у себя на полке еще один букет, но, о! гораздо прекраснее первого! Я никогда не видел более великолепных роз, не вдыхал более восхитительного запаха гвоздик — и там были лилии; да, лилии!


Я был тронут до слез. Я преданно поднес безупречные лепестки к губам, и из моего сердца вырвались эмоциональные строфы, трепетные, как благодарственная молитва, адресованная моему неизвестному другу.


То же самое было и в последующие дни. На все мои вопросы надзиратели хранили молчание. Однако они знали, что цветы упали не с неба; их бдительность нельзя было обманывать каждый раз; следовательно, они должны были действовать сообща с человеком, который их принес, — если только это не был обычай, о котором я не знал и который не вызывал у меня неудовольствия. На самом деле я верю, что такая раздача цветов в тюрьмах исцелила бы самое жестокое сердце.


Приближался ужасный момент. Мой адвокат не скрыл от меня, что мое прошение о помиловании не имело шансов на успех. Он адресовал мне туманные ободрения, которыми утешают больных людей, которые чувствуют себя обреченными. Что касается меня, то я старался быть разумным и говорил себе, что, в конце концов, возможно, лучше умереть, чем пытаться проникнуть в тайны, которые окружали меня со всех сторон.


Однажды — и я имею в виду один день, а не одно утро на рассвете — я увидел, как губернатор вошел в мою камеру в сопровождении двух других серьезных людей (в этой администрации все серьезны). У меня было предчувствие, что мой приговор только что был заменен пожизненными каторжными работами.


В ужасе, прежде чем губернатор успел открыть рот. Я сказал: “Нет, нет, я не хочу смягчения приговора; я был осужден по закону и требую, чтобы меня казнили”.


“Я пришел уведомить вас не о смягчении наказания, Лабрик, - сказал наконец губернатор, - а о том, чтобы немедленно освободить вас”.


Он сказал мне, что убийца банкира Гуреля, не желая допустить гильотинизации невинного человека, добился правосудия, сделав письменное признание под присягой. Этим убийцей был не кто иной, как месье Д***, биржевой маклер! Негодяй думал, что таким образом сможет отомстить за оскорбление, совершенное Гурелем по отношению к человеку, который был ему дорог. Он позаботился объяснить, что листок бумаги, найденный в железнодорожном вагоне, был экземпляром баллады, о которой он меня просил, — экземпляром, который, должно быть, выпал из кармана его куртки во время борьбы с жертвой.


Я был пригвожден к своему табурету, гадая, не стал ли я жертвой галлюцинации.


“Не волнуйся, Лабрик”, - продолжил губернатор. “Твой судебный процесс будет быстро пересмотрен; закон возместит тебе ущерб, который он тебе причинил; а пока прими это”.


Он вложил мне в руку синий билет.


Я поблагодарил его, сам толком не понимая, что говорю, и позволил неуверенно проводить себя до двери. Ослепленный ярким солнечным светом, я колебался, в каком направлении двигаться, когда ко мне подошел лакей, спросил, не я ли Пьер Лабрик, и пригласил меня сесть в купе, стоявшее неподалеку. Через несколько минут мне открылась тайна цветов.


Миссис Беркет, вдова самого богатого животновода в Иллинойсе, следила за моим судебным процессом с тем страстным интересом, который американские женщины проявляют к изучению вещей, которые их удивляют. Убежденная в моей невиновности и возмущенная приговором, она подкупила надзирателей, чтобы передать мне цветы, перевернула небо и землю, чтобы добиться пересмотра моего судебного процесса, и была не в новинку освободительному решению, принятому месье Д.


Сегодня я, счастливый супруг миссис Беркет, сам ставший Беркетом по коммерческим соображениям, занимаюсь разведением свиней в Иллинойсе. Я покупаю их, я продаю их, я перепродаю их, я экспортирую их, и бизнес процветает; Я Король Свиней!


Поэты скажут, что я покончил жизнь самоубийством. Очевидно, это правда — но, бесспорно, в самой приятной форме. Будущее принадлежит монополистам!


О, поэзия будущего мира!


X. Политик


Меня отправил в Питтсбург Универсальный информатор.


Благодаря щедрости миллиардера Карнеги (трасты, майнинг, валютные операции), который, бешено накопив, теперь испытывает потребность великолепно разбазаривать, Старый Свет — о чем я говорю? весь мир получит ультрасовременный храм, посвященный миру. Завершая великодушную инициативу нашего маленького отца-царя (кнут, депортация, повешение), миллиардер построил в Гааге нечто вроде Пастеровского института мира.65 Дипломатов, подкрепленных людьми науки, вместо того чтобы произносить пустые речи, стремятся в великолепно оборудованных лабораториях выделить различные микробы войны и приготовить сыворотку мира. Таким образом, мы имеем право надеяться, что в ближайшем будущем работа этих ученых навсегда избавит нас от бедствия, которое так долго уничтожало человечество.


Да будут восхвалены Карнеги и Царь, эти два по-настоящему хороших человека!


Я сказал “сконструировал”. Действительно, когда человек является американцем и обладает миллиардами, он переходит от плана к исполнению с быстротой, о которой мы понятия не имеем. Едва великий благотворитель Карнеги проявил желание создать этот мирный фонд, как на тихих лугах Голландии, между двумя каналами, в которых вечно покоится спокойная вода, как по волшебству возник дворец! Дворец будущего в современном стиле, мягкие и приятно вогнутые линии которого, кажется, придают гибкость мрамору и эластичность железу. В огромных залах свет льется волнами. Конкурент Puvis66 украсил его стены фресками, символизирующими радости мира: улыбающиеся и безмятежные, процессии девушек движутся среди полевых цветов под небосводом непревзойденной чистоты. Оливковые ветви служат мотивом для украшения деревянных изделий, а также обоев; и в равномерно кондиционированной атмосфере таинственный оркестр воспроизводит идеальную гармонию.


Ученые, которые не носят карнавальных костюмов наших дипломатов, спокойно расхаживают по залу, засунув руки в карманы пальто и сунув трубки в рот, а их дискуссионный зал, вполне естественно, является концертным залом.


В центре дворца возвышается башня связи, в которой объединены семафорные, телеграфные и телефонные службы всего мира. Клеркам специально поручено сканировать политический горизонт каждую минуту дня и ночи. Как только появляется черное пятно, сторож сообщает начальнику практических работ. Последний берет образец черного пятна в свою лабораторию, исследует его, размалывает в порошок, извлекает болезнетворные микробы и высевает их в различные питательные среды.


В последнее время лаборатории мира были переполнены работой. Помимо конфликта в Марокко, в восточном направлении было обнаружено чрезвычайно черное пятно. Воинственный микроб, известный как балканский, представляет собой постоянное очаг инфекции. Остатки двадцати рас, сотни народов, остатки бесчисленных сект скопились за Воротами в этом вестибюле Европы; и эта беспорядочная масса, которую небезосновательно сравнивают с салатом из бобовых, приправленным по-турецки, находится в постоянном брожении. На протяжении веков люди стремились вылечить это заболевание; самые известные врачи народов тщетно истощали ресурсы своего искусства в этой области.


Именно Институт Николая II-Карнеги должен был предложить современное решение этого вызывающего недоумение восточного вопроса.


Лаборантам не было необходимости вооружаться мощными микроскопами, чтобы убедиться, что в вышеупомянутом черном пятне размножается ужасный микроб войны. Они не менее легко распознали, что он принадлежит к самой опасной разновидности вида под названием "фанатик" — и всем известно, что микробы этого вида размножаются с невероятной скоростью в средах, подогреваемых националистическим и религиозным соперничеством, впоследствии приобретая исключительную вирулентность.


Македония, поскольку необходимо называть ее по имени, должна, следовательно, быть их естественной средой обитания. Фактически, каждый житель страны утверждает, что его раса или убеждения противопоставляют его соседям; и до сих пор, чтобы предотвратить принятие этими конфликтами слишком воинственных форм, не было найдено лучшего средства, чем возложить на турок обязанность проводить среди разрозненного населения частые и энергичные кровопускания.


Руководитель лаборатории экспериментальной социологии, которому было поручено представить отчет Международному комитету пустышек, пришел в полное замешательство.


“Черт возьми, черт возьми!” - бормотал он, набивая трубку. “Это очень серьезно, очень серьезно! Эти хотят оставаться турками или татарами, те хотят, чтобы ими правили греки, другие предпочитают булгар, сербов, валахов — что я знаю? Это чудесно — все в стране иностранцы!”


“И националист, конечно”, - вставил лаборант.


Никто не имеет больше прав, чем кто-либо другой, на территорию, ” продолжил надзиратель, - больше, чем кто-либо имеет на любую точку земного шара вообще, поскольку земля остается, а они исчезают. Поэтому необходимо предоставить это всем им. Вот замечательная возможность сформировать из этих разнородных элементов, объединенных одной идеей независимости и раскрепощения, новый народ! Можете ли вы представить, что в страну в изобилии внедряются новые понятия ассоциации и солидаризма; индивидуальная свобода развивает там свою активность и инициативу; а соперничество превращается в достойное похвалы соревнование благодаря сотрудничеству всех в общем деле и взаимной помощи, которую они окажут, превращая сегодняшних обездоленных в счастливых людей завтрашнего дня?”


“Это было бы большим шагом к умиротворению, ” почтительно заметил ассистент, “ но я боюсь, мастер, что вы не сможете уничтожить ужасный микроб таким способом. О том, что практика свободного существования может привести к забвению национальностей происхождения, говорят все иммигранты в Соединенные Штаты, но вы не принимаете во внимание религии, которые постоянно разжигают вражду между мусульманами, евреями и римлянами, греками, русскими и сирийскими католиками и т.д. и т.п....”


“Ты абсолютно прав, мой друг. Я намерен оговорить в своем отчете, что также уместно прививать эмансипированное мышление. Поскольку все предыдущие религии последовательно не выполняли своих обещаний, лучше, чтобы новые люди не придерживались ни одной из них. Им легко можно продемонстрировать, что тайны их соответствующих религий - настоящая мистификация, а сверхъестественное вмешательство, о котором постоянно говорят, - уловка. Они забудут эти прекрасные легенды, как забываются предания старины, и их объединит такое же уважение к естественной морали, принципы которой доступны самым простым умам.


Таким образом, сыворотка atheist была подготовлена в соответствии с этими ультрасовременными данными и представлена Международному комитету за мир на торжественном заседании как единственное средство, способное эффективно бороться с балканским микробом.


Когда им объяснили его состав, делегаты европейских держав, собравшиеся в залитом светом большом зале, где улыбающиеся девушки на фресках символизировали радости мира, на мгновение были поражены. Таинственный оркестр перестал играть; затем поднялся ропот. Конечно, все страстно желали мира, но все они еще более страстно желали части Македонии. Россия, поддержавшая претензии Болгарии, первой пришла в негодование и заявила, что это приведет страну к наихудшей анархии. Австрия, которая дорожила Боснией, заявила, что, напротив, для того, чтобы уважать этих космополитов, необходима сильная власть, подобная ее собственной. Англия, поддерживавшая Грецию, протестовала против неудобства этого метода, а Италия, желавшая заполучить Албанию, сочувственно улыбнулась. Что касается представителя Германии, чей суверен идет рука об руку с Великим турком, он напомнил, что его император только что торжественно заявил, что нельзя управлять без Бога и что религия необходима детям и народам. Хорошо известный спиритуализм французского делегата налагал на него обязанность выступать против применения любой подобной сыворотки.


Однако умиротворители Гааги согласились, что они должны что-то сделать для Македонии, и после долгого обсуждения они пришли к согласию в отношении просьбы the Gate заменить свою мусульманскую полицию протестантской полицией, набранной в Швейцарии.


Нечестивый руководитель лаборатории был заменен пуританином — и именно поэтому, несмотря на либеральность миллиардера Карнеги и научные исследования Института в Гааге, балканский микроб еще долго будет продолжать свое разрушительное действие.


XI. Философ


Я не мог пренебречь, чтобы довести свое расследование до удовлетворительного завершения, визитом в Балтимор, чтобы встретиться с Джоном Уилфридом Теобальдом Портиусом Барнеттом, директором компании Immortality Co. Ltd. Эта компания не является, как можно было бы изначально предположить, компанией по страхованию жизни; нет, это общество, созданное с целью выиграть приз, учрежденный группой миллиардеров.


Богатых янки, о которых идет речь, на самом деле преследует навязчивая идея — идея бессмертия. Художники, писатели, ученые и капитаны — люди, не стоящие и пяти долларов, — переходят к потомкам, в то время как они, несмотря на свои колоссальные предприятия, свои гуманитарные устои, свои царственные дары и свою губительную эксцентричность, не уверены, что придут туда. Если бы они только были уверены, совершенно уверены, что часть их самих выживет - душа, ментальный флюид или волна, — но, к сожалению, философия, независимо от того, поддерживается ли она религией или наукой, дает им на этот счет лишь довольно рискованные гарантии. Мысль о том, что они, золотые люди, однажды будут иметь ценность всего лишь нескольких совков золы, особенно невыносима для них; забвение пугает этих всемогущих хозяев рынка, и проблема нашей судьбы, которая с тех пор, как люди стали людьми, терзает их гордыню, предстает перед этими практическими калькуляторами во всей своей математической точности. Они больше не довольствуются баснями, откровениями и мечтами, тезисами, гипотезами и другими философскими рассуждениями; они требуют определенности.


Вот почему определенное количество из них собрались вместе и решили предложить приз в сто миллионов долларов — что, как вы можете видеть, не совсем пустяк — человеку, который предоставит им точную и научную информацию о том, что происходит после смерти.


Немедленно, централизовав все проводимые и подлежащие проведению исследования, была создана компания Immortality Co. Ltd. под руководством Джона Уилфрида Теобальда Портиуса Барнетта, и, посещая ее учреждения в Балтиморе, я на этот раз действительно совершал путешествие в другой мир — уже не просто мир, который находится по ту сторону Атлантики, или тот, который будет существовать завтра, но потусторонний, таинственное существование которого всегда мучило человечество.


Несмотря на мои рекомендательные письма и личное вмешательство одного из акционеров-миллиардеров, мне категорически и довольно невежливо отказали во входе в суровое здание, окруженное высокими стенами, своего рода цитадель, в которой в уединении и тишине работает философ Барнетт. Недопустимо, чтобы дверь была закрыта перед репортером Универсального информатора, и поскольку меня не хотели впускать по-хорошему, я решил проникнуть внутрь обманом.


Я мог бы, строго говоря, представиться, используя классический метод заимствования костюма поставщика, но в доме, который так хорошо охранялся, приходы и уходы поставщиков и обслуживающего персонала должны были строго контролироваться, и я бы ничего не увидел. Подкупить младшего сотрудника? Это не принесло бы мне особой пользы. Прежде всего было необходимо как можно больше узнать о внутреннем устройстве, чтобы, войдя внутрь, я мог самостоятельно ориентироваться и посмотреть, что было бы интересно обнаружить.


Те немногие указания, которые мне удалось получить от лаборантов или искусно подготовленных помощников, были совершенно противоречивыми. Одни говорили о спиритизме, оккультизме и магии, другие - о гипнозе и магнетизме, третьи - о биологических и физиологических исследованиях, о вскрытиях и вивисекциях; некоторые даже предположили, что эксперименты проводились на живых людях! Что бы там ни происходило, мрачное здание имело отвратительную репутацию в окрестностях. Люди смотрели на это со страхом, как на грозное место, в котором под прикрытием науки совершались самые страшные преступления.


Что придавало правдоподобность этим предположениям, например, то, что было замечено большое количество больных людей, поступающих в больницу компании, которые, как говорили, так и не вышли оттуда. Из этих повествований, правдивых или ложных, я пришел к выводу, что философ-экспериментатор, должно быть, действительно оперирует с живыми объектами, и я немедленно решил представить себя в этом качестве.


В результате я вступил в контакт с чернокожим нищим, который домогался приема, и за довольно крупную сумму он согласился уступить мне свою очередь. Поэтому однажды вечером он сказал мне, что все назначено на эту ночь. Он одел меня в свои лохмотья; я, как мог, намазал лицо и руки сажей и появился у входа в тот поздний час, который он мне указал. На этот раз дверь открылась, и я проскользнул внутрь. Я был внутри!


Оказавшись в административном кабинете, который напоминал любой офис любой компании, я оказался в присутствии двух человек: высокого блондина и невысокого темноволосого, очевидно, руководителей. Они задали мне множество вопросов, на которые я счел благоразумным предлагать только глупые и бессмысленные ответы.


При более внимательном рассмотрении они поняли, что смуглость моего лица только придавала мне вид чернокожего человека, и эта нечестность в сочетании с моим идиотизмом побудили невысокого темноволосого мужчину очаровательно поразмыслить над высоким блондином: “Как ты можешь ожидать найти что-то бессмертное в таком образце, как этот?”


На что другой ответил: “Само это уничижение доказывает существование в существе высшей сущности; ибо, если бы ее не существовало, ее нельзя было бы уменьшить”.


“Я подожду, пока ты докажешь это не только словами”.


“Тем временем, ” продолжал высокий блондин, “ что нам делать с этим человеком? Мы не можем использовать его ни для психических исследований, ни в физиологических лабораториях”.


“Он мог бы быть полезен в анатомическом отделении”, - сказал коротышка.


“Тогда давайте отправим его в амфитеатр”.


Затем, просто так, без лишних слов, они не дали мне времени вздохнуть или высказать то, что я думаю; они не собирались задерживаться: меня должны были разобрать на части, как только я прибуду. Я, конечно, очень люблю свою профессию, но моя страсть к репортажам не простиралась настолько далеко, чтобы рисковать быть препарированным ради того, чтобы предоставить копию в Universal Informer. Перспектива почувствовать, как скальпели вонзаются в мою кожу, вызвала довольно неприятную дрожь у меня по спине, и я чуть не закричал, поднимая шум, требуя моего посла и человечности. К счастью, я подумал, что, поступив таким образом, я потеряю выгоду от всех своих усилий, что у меня еще будет время заявить о своей личности и что, наконец, в цивилизованной стране люди не перерезают горло другим людям так бесцеремонно.


Таким образом, не говоря ни слова, я последовал за чернокожим человеком — настоящим человеком, — которого мне дали в качестве проводника, стараясь при мерцающем свете фонаря, который он держал в руке, как можно лучше рассмотреть планировку этого места.


Пройдя через мастерскую с пишущими машинками и калькуляторами, которые все еще работали, и по коридору, в который выходили обширная библиотека и кабинеты, мы оказались в залитом лунным светом дворе, засаженном деревьями, которые, как мне показалось, имели гигантские размеры. Насколько я мог судить, не было ни симметрии в порядке расположения зданий, которые его окружали, ни архитектурного единообразия в постройках одной и той же группы. Справа мой чернокожий слуга определил черную массу со слабо освещенными окнами как отделение физиологии. Для меня это было очень похоже на больницу с палатами для инвалидов, операционной и лабораториями. Слева я заметил причудливый силуэт здания, напоминающего храм или некрополь; он сказал мне, что в нем находятся Комнаты Вызывания. Далее небольшой цех, работающий на полную катушку, превратился в Фабрику жидкостей. Наконец, под террасой появилось низкое здание без окон с застекленной крышей, со светлыми стенами, на которые проецировались конические тени ряда кипарисов: амфитеатр!


Интерьер оказался еще менее обнадеживающим. Я смутно различал человеческие формы, лежащие на каменных столах, и еще дальше - анатомические образцы на полках; затем, в специальных комнатах, инструменты, которые напомнили мне те, что использовались в старину для допроса бандитов и, при необходимости, их убийства. Мы шли — надо сказать, в гробовом молчании — по длинному сырому коридору, наполненному трупными запахами. В дальнем конце мой проводник открыл дверь, и я очутился в предназначенном для меня помещении: раскладушка, полка, туалет и табурет - мебель камеры для приговоренных к смертной казни.


“Спокойной ночи”, - сказал чернокожий мужчина и ушел.


Те немногие размышления, которые пришли мне в голову в тот момент, были довольно мрачными. Я сказал себе, что могу протестовать сколько угодно, но если этим джентльменам угодно экспериментировать на мне до тех пор, пока душа не отделится от тела, для меня будет совершенно невозможно помешать им сделать это. Должен ли я ждать их удовольствия и позволить обескровить себя, как цыпленка? Конечно, нет. Поскольку со мной не могло случиться ничего хуже, чем быть вскрытым, я сменил свои лохмотья на халат санитара, быстро привел себя в порядок и отправился на разведку.


Я намеревался вернуться по темному коридору, освещая себе путь несколькими спичками, пройти через комнаты и выйти на лунный свет. На этот раз коридор казался бесконечным; я израсходовал почти все свои спички, не видя его конца. Я, очевидно, сбился с пути; должно быть, сам того не осознавая, я вошел в подземный ход, ведущий в коридор. К счастью, я заметил двойные рельсы служебного трамвая, вделанные в пол, и, поскольку железная дорога всегда куда-то ведет, я последовал за ними.


Однако вскоре путь мне преградила стена. Я поднял глаза и увидел высоко над головой круг света, как будто находился на дне колодца. Я узнал клетку лифта, поднялся на платформу, нажал кнопку и через несколько секунд беззвучно очутился в маленьком застекленном дворике, примыкающем, если я не ошибаюсь, к отделению физиологии. Я пошел по маршруту, по которому трупы проходили от больницы к амфитеатру в обратном порядке.


Передо мной была дверь; я открыл ее. Мимо спешили чернорабочие; я присоединился к ним и таким образом вошел в комнату, где высокий старик стоял посреди молодых людей, которых персонал почтительно окружил. Вскоре я понял, что в этот самый момент Джон Уилфрид Теобальд Портиус Барнетт проводил важный эксперимент с помощью своих сотрудников, и что все они были настолько сосредоточены на словах философа, что никто не обращал на меня никакого внимания.


“Да, джентльмены, ” говорил он, “ возможно, через несколько минут мы будем обладать истиной, которую люди тщетно искали с тех пор, как обрели сознание самих себя. Завтра, возможно, неизвестного больше не будет!”


“Мы выделим бессмертную сущность человека!” - провозгласил высокий светловолосый парень, которого я видел, когда вошел.


“Царствование весомой материи закончится; начнется царствование невесомого”, - заявляет невысокий темноволосый мужчина. Затем он лукаво сказал своему коллеге: “Это конец спиртомании”.


“Скорее скажем, что это уничтожение радиомании!” - ответил другой.


“Спокойствие, джентльмены, ” сказал философ, - пока свершается предначертание”.


Только тогда, приподнявшись на табурете, я заметил пациента, лежащего на низком столике. Он был опутан своего рода сетью из чрезвычайно тонких проводов и снабжен шлемом с записывающими устройствами, одни из которых показывали форму его пульса и сердцебиение, другие - интенсивность дыхания, изменение его температуры, мышечную силу, нервное напряжение, энергию его воли и мысли и т.д. Помощники время от времени вносили различные модификации. Врач возлагал на него заботы своего искусства, магнетизер гипнотизировал его, и другие внимательные операторы, казалось, были готовы схватить душу на лету, так сказать, в момент ее выдоха.


Из разговоров моих соседей я узнал, что они долгое время ждали такой благоприятной возможности окончательно решить этот великий вопрос. В ту же ночь электромонтера компании случайно ударило током, и многочисленные испытания, которые уже дали заметные результаты при смерти пациентов с анемией и кахетией в больнице, проведенные на этом здоровом и крепком субъекте, не могли не быть окончательными.


В огромной белой, пустой и хорошо освещенной комнате группа мужчин, склонившихся над умирающим человеком, с тревожным выражением на лицах, искаженных лихорадочным ожиданием ненаблюдаемого явления, приобрела грандиозную и впечатляющую торжественность. Разговоры прекратились. Все неподвижные свидетели затаили дыхание. Меня охватила непреодолимая тоска.


Посреди этой нервной тишины, нарушаемой только сухим щелканьем инструментов ... прозвенел звонок!


Сердце перестало биться.


Высокий блондин, сопровождаемый своими помощниками, побежал в камеру вызывания, чтобы забрать душу из находящегося там мертвеца; невысокий темноволосый бросился к выключателям, и врач начал ритмичные движения. Портиус Барнетт остается неподвижным, подперев подбородок рукой и не сводя глаз с трупа, ожидая результатов, полученных его сотрудниками.


В этот момент показалось, что тело, лежащее на столе, стало фосфоресцировать; оказалось, это произошло из-за влияния W- и Y-лучей на жизненные волны. И невысокий темноволосый мужчина воскликнул: “Вы видите, волны, исходящие от нашего тела, пока оно живо, и которые довольно просто объясняют все феномены внушения, телепатии, магии, второго зрения и влияния воли, симпатии и любви, не прекращаются сразу после смерти, а продолжаются, рассеиваясь подобно любым жидкостям в огромном резервуаре мира”.


“Вы говорите о жизненной силе, ” сказал философ Барнетт, “ но жизненная сила - это не сознание”.


“Сознание, ” ответил коротышка, - это не что иное, как беглый рефлекс; этот человек потерял сознание задолго до того, как расстался с жизнью, и я не допускаю, что сознание может существовать без явлений, которые его порождают”.


“Мастер! Мастер!” - сказал высокий блондин, стремительно входя. “Мы изолировали жидкость сознания; дух этого несчастного зафиксирован в нашем приемном устройстве; вы будете иметь честь первыми допросить его!”


В ранее безмолвном зале раздались крики “ура", шквал “браво" и топот ног. Люди тепло поздравляли друг друга. Теперь больше не было сомнений; доказательство было получено математически; дух пережил тело, и компания собиралась вложить в банк сто миллионов долларов. Теория духов своим превосходством сокрушила все конкурирующие теории: физики с их электричеством, магнетизмом, излучениями и волнами были сокрушены; психологи с их исследованиями секреции мысли и локализации души были сокрушены. За две булавки они бы немедленно разграбили фабрику жидкостей, больницу и амфитеатр.


Когда все, после этого взрыва радости — включая меня, конечно — направились к выходу, чтобы найти душу электрика в комнате вызывания, послышался протяжный зевок. Я обернулся; другой сделал то же самое; и мы увидели, что наш объект, лежащий на столе, где мы о нем забыли, вытягивает руки, в то время как иглы самописцев мерцают над миллиметровой бумагой на цилиндрах.


Дрожь мистического ужаса пробежала по аудитории, как будто они только что увидели призрака или фантом, вырисовывающийся перед ними. Это было видение, тем более фантастическое, что душа тела находилась по соседству, в комнате вызывания, и она потеряла свое жизненное излучение!


В разгар всеобщей тревоги врач издал сатанинский смешок. Он распознал систолическую остановку сердца, но не сказал об этом ни слова, позволив другим провозглашать свою победу и делать все новые и новые выводы.


“Где я?” - пробормотал пациент, моргая. “Кто вы?”


Страх уступил место изумлению. Человек думал; следовательно, он существовал! Если он и существовал, его душу нельзя было найти одновременно в нем и в получателях. Однако ее присутствие было четко замечено. Таким образом, необходимо было признать, что в силу пока еще необъяснимого явления человек вернулся к жизни после того, как был мертв.


Джон Уилфрид Теобальд Портиус Барнетт торжественно выступил вперед.


“Джентльмены, вы часто наблюдали, как больные люди оправляются от обморока или потери сознания, выходят из летаргии или комы, но со времен библейской памяти Лазаря нам не было дано увидеть человека, возвращенного к жизни после реальной смерти. Мне нет нужды говорить вам, насколько важно это событие и какую ценную информацию мы могли бы получить из него для будущего нашей компании.”


Затем, повернувшись к электрику, он сказал ему совершенно успокаивающим тоном: “Друг мой, вы находитесь на территории компании Immortality Co. Ltd., директором которой я, Барнетт, и вы являетесь сотрудником, прикрепленным к электрическому отделу”.


“Да”, - сказал мужчина. “Да, я помню... Когда-то, давным-давно. Но сейчас кажется, что я вернулся издалека?”


“Совершенно верно. Ты был мертв, и ты вернулся из другого мира”.


“Вы так думаете?”


“Я уверен в этом — спросите этих джентльменов. Теперь, поскольку ваши впечатления еще свежи, расскажите, прошу вас, что вы чувствовали”.


Сбитый с толку несчастный некоторое время ломал голову. “Мне показалось, что я нахожусь на дне моря... затем я услышал, как вода все громче и громче шумит у меня в ушах. Я поднялся ... поднялся ... наконец, я достиг поверхности. Я открыл глаза ... и обнаружил себя здесь”.


“Хорошо, но разве ты ничего не помнишь до этого? Ты дотронулся до кабеля, который потряс тебя ...”


“Да, я дотронулся до кабеля”.


“А потом?”


“Потом... потом... Но ничего не было... ничего!”


“Совершенно верно!” - воскликнул невысокий мужчина с каштановыми волосами. “Там ничего не было! И Лазарь, когда он рассказывал о своих впечатлениях от путешествия в другой мир, должно быть, сказал то же самое: там ничего не было. Ибо, если бы он видел что-то еще, он бы сказал об этом, и мы бы знали об этом ”.


“Философия, однако, предлагает нам неопровержимое доказательство выживания нашей личности со всеми присущими ей качествами: самосознанием и памятью о прошлом”.


“Значит, наш объект не был мертв, и ваши спиритуалисты, полагая, что они изолировали его душу, не уловили в своих приемниках ничего, кроме эманации их собственного воображения!”


Воспользовавшись тишиной, воцарившейся после этого заявления, врач с триумфом унес своего пациента в больничную палату, а разочарованный обслуживающий персонал бесшумно удалился, исчезнув, как летучие мыши в своих норах. Остались только начальники, сгруппировавшиеся вокруг директора, все такие же озадаченные и разочарованные.


“По моему мнению, - повторил высокий блондин, - эксперимент не мог быть иным, как успешным”.


“Несомненно, - ответил его противник, - поскольку это удалось, даже несмотря на то, что объект не был мертв”.


“О том, была ли его смерть кажущейся или реальной, можно спорить долго, но дайте мне другую тему, такую же здоровую, как эта, и вы увидите”.


“Ты говоришь это, потому что знаешь, что я не могу”.


“Неоднократные просьбы, с которыми я обращался к правительству с просьбой прислать нам приговоренных к смертной казни, “ сказал Портиус Барнетт, - были с негодованием отклонены”.


“Не можем ли мы прийти к соглашению, - предложил молодой человек, - с джентльменом, который желает покончить с собой и был бы рад, избавившись от бесполезной жизни, послужить нашим экспериментам посредством своей смерти”.


“Самоубийство - это преступление, и нас можно считать его соучастниками”.


“Есть чернокожие люди, настолько несчастные и отсталые, что лишить их жизни на самом деле не преступление, а оказанная услуга”.


“Подождите”, - сказал высокий блондин. “Этим вечером появилось существо, такое грязное и деградировавшее, что мы приняли его за идиота. Это был белый человек, но редкостной глупости. Не зная, что с ним делать, мы отправили его в амфитеатр помогать обслуживающему персоналу. Ну, я спрашиваю вас, каким преступлением было бы ставить эксперименты над таким человеком?”


Эта небольшая дискуссия напомнила мне о реальности сложившейся ситуации. Пока эти джентльмены с совершенно философским спокойствием спрашивали друг друга, могут ли они отправить меня из жизни в смерть, я был там, в нескольких шагах от них, один, сидел на стуле. До сих пор они не обращали на меня никакого внимания, принимая за санитара, но если им удалось понять, что я был фальшивым черным человеком, то фальшивый черный человек был репортером из Универсальный информатор, и, кроме того, я был свидетелем их неудачного эксперимента и слышал все их дискуссии, не доставят ли они мне неприятностей и не стану ли я, нравится мне это или нет, объектом мстительного эксперимента? Разве они не подумали бы, что избавиться от опасного репортера было бы еще меньшим преступлением, чем от безобидного имбецила?


Эти первопроходцы неизведанного, преследуемые своей навязчивой идеей, как мне показалось, совершенно потеряли из виду общепринятую мораль. Зловещие слухи, циркулирующие в их отношении, больше не казались мне преувеличенными; на совести этих людей, возможно, уже не одно убийство! В любом случае, будет ли это в первый раз, когда научные исследователи признают себя виновными в ужасных преступлениях, чтобы докопаться до истины?


Я увидел себя лежащим на низком столике в шлеме с аппаратурой и умирающим от выделений хлороформа или чего-то подобного.


Джентльмены, по сути, обсуждали в тот самый момент, какой вид смерти было бы лучше всего применить, и все они сплотились вокруг наркотика в дозе, рассчитанной на то, чтобы замедлить смерть, без криков, протестов, боли или даже без того, чтобы пациент это почувствовал.


У одного молодого человека были благочестивые угрызения совести: приговоренных к смерти уведомляли, чтобы они могли привести в порядок свою совесть в отношении религии; разве несчастных не следует предупредить? Поскольку они верили в бессмертие, чтобы примириться с самими собой, они должны были позволить душе подготовиться.


На это философ ответил, что на войне не предупреждают тех, кто вот-вот падет, и что, более того, учитывая, что тысячи и тысячи людей были принесены в жертву за кусок земли, корону, нездоровые амбиции, оскорбление или даже недоразумение, он не понимает, почему кто-то должен слишком беспокоиться о том, чтобы послать жалкую человеческую развалину ad patres.


Этот аргумент одержал победу. Теперь уже не нужно было решать, когда действовать. Некоторые предлагали подождать, пока не будет проведено более тщательное изучение предмета; другие оспаривали его полезность — и поскольку все инструменты были готовы, они хотели, чтобы эксперимент был проведен немедленно. Они поддержали это предложение аргументом, что никто или почти никто не видел, как этот человек входил в дом, и никто не будет беспокоиться о его исчезновении. Их появление и уход не удивили бы сотрудников в ту ночь; после пережитого ими шока можно было только ожидать, что начальникам потребуется обменяться мнениями и прийти к какому-то соглашению. Наконец, когда все они будут собраны заново, они смогут спокойно работать в ночной тиши, без помощи обслуживающего персонала, чье присутствие некоторое время назад было чем-то вроде помехи.


“ТСС!” - сказал один из них, подталкивая говорившего локтем и указывая на меня в дальнем конце комнаты.


Все взгляды обратились ко мне.


“Это всего лишь санитар амфитеатра”, - сказал невысокий темноволосый мужчина, обманутый моим костюмом. “Эти ребята не болтаются без дела с другими и абсолютно сдержанны. Напротив, он мог бы быть нам полезен.”


“Что ж, джентльмены, “ заключил он, - поскольку мы все согласны покончить с этим как можно быстрее и избавиться от сомнений, в которых мы и так слишком долго барахтались, хорошо!” Затем, обращаясь ко мне, он сказал: “Возьми фонарь и отведи нас в амфитеатр по подземному туннелю”.


Без колебаний я снял с крючка фонарь в коридоре и направился к лифту, который спустил вниз, как только все джентльмены собрались на платформе. Затем, во главе их, я двинулся в туннель, с тревогой размышляя, нужно ли мне повернуть направо или налево. Честно говоря, ситуация становилась комичной; я служил проводником людям, которые хотели меня убить! И я втайне радовался, думая о неприятном сюрпризе, который ожидал их, когда они обнаружили, что меня там больше нет и что они не могут приложить к моему лицу хлороформную маску, которую носил один из помощников.


Оказавшись в коридоре, мне посчастливилось найти дорогу и узнать дверь моего дома, которую я тихо открыл, как мне было велено.


На кровати лежал мужчина!


У меня был момент странного безумия. Обеспокоенный всеми этими идеями воскрешения, изоляции и дублирования личности, я задавался вопросом, где мое истинное "я". Если я был человеком, лежащим на кровати, то кто держал фонарь? Что, если бы, пока мое первичное "я" спало, другое "я" сбежало, стало свидетелем воскрешения электрика и привело экспериментаторов в амфитеатр?


Внезапно меня осенила мысль, что, как и во многих фантастических рассказах, которые я читал, я стал жертвой ужасного кошмара — и, не останавливаясь, чтобы обдумать всю абсурдность этого предположения, не видя нелогичности действия, которое оно мне предлагало, я поспешил к кровати, чтобы разбудить спящего, которым, должно быть, был я. Я так грубо схватил это второе "я" за руку, что он сел на кровати.


Это был мой чернокожий попрошайка, который, несмотря на то, что я заплатил ему значительную сумму, хотел воспользоваться преимуществами своего приема и проскользнул незамеченным за моей спиной с хитростью краснокожего.


Я полагаю, что Джон Уилфрид Теобальд Портиус Барнетт произнес страшную клятву. Помощники угрожающе повернулись ко мне. Но поведение высокого блондина, невысокого темноволосого мужчины и человека с цветной маской выражало такое жалкое разочарование, что, несмотря на ужас ситуации, я начал хихикать; и это нервное хихиканье после только что пережитых опасений переросло в неконтролируемый безумный смех.


“Он сошел с ума!” - воскликнул философ.


“Он сумасшедший, сбежал из отделения экспериментальной психологии”, - заявил врач. “Я не узнаю в нем одного из санитаров нашего амфитеатра”.


“Я узнаю его”, - сказал невысокий темноволосый мужчина, глядя на меня исподлобья. “Это грязный идиот, которого мы приняли прошлой ночью и о котором думали...”


“Но в таком случае, ” возразил высокий блондин, “ откуда взялся парень, который лежал здесь и который сейчас жестикулирует как одержимый?”


“Мы жертвы отвратительной махинации, ” заявил Портиус Барнетт, “ и этот человек был нанят нашими врагами!”


“Нет, нет”, - поспешил сказать я. “Я просто репортер из Универсального информатора. Я знаю, что происходило в таинственных заведениях вашей компании. Благодаря пропускному билету этого человека я смог зайти так далеко — и теперь я знаю ”.


Это заявление, вместо того чтобы успокоить ситуацию, вызвало гул ярости, за которым последовал неистовый взрыв гнева. Я думал, что они вот-вот обрушатся на меня и что, несмотря ни на что, мой последний час окончательно настал. Однако те люди, которые совсем недавно решили хладнокровно казнить бедного беззащитного идиота, поколебались, прежде чем напасть на меня, и я воспользовался этим коротким моментом, чтобы крикнуть, что я гражданин Франции, что консул и мой посол были уведомлены о моем присутствии в штаб-квартире компании "Бессмертие". ООО., и что если бы они тронули хоть один волос на моей голове, это было бы намного хуже для них и для Республики Соединенные Штаты.


Портиус Барнетт жестом остановил своих сотрудников и, дрожа, повернулся ко мне.


“Я самым решительным образом возражаю против вашего поведения. Вы проникли сюда как злоумышленник, чтобы украсть наши секреты. Независимо от того, француз вы или ирокез, никакое законодательство не может допустить подобного нарушения места жительства, но вряд ли это имеет значение. Для нас есть нечто гораздо более серьезное: вы видели эксперименты, истинное значение которых от вас ускользает; вы слышали слова, которые вы, безусловно, неправильно истолковали; вы не должны, покинув его дом, навлекать дискредитацию, презрение и позор на нашу компанию. Ты не должен! Я этого не потерплю! Пойдем со мной”.


Философ выволок меня в коридор, держа за руку, и начал излагать свою правоту со странной горячностью.


“Мы все люди науки. Обещанные сто миллионов долларов менее заманчивы для нас, чем слава быть первыми, кто проникнет в неизвестность смерти. Наши клиницисты, самые известные в Союзе, проводят специальное исследование психических заболеваний, и когда, увы, наступает смерть, мои анатомы ищут здесь взаимосвязь, которая может существовать между мышлением и аномалиями мозга. Они уже сделали значительные открытия в этом направлении ”.


Когда мы вышли из главного входа и поднялись обратно на эспланаду, он продолжил: “Но исследования субстанции нашего организма составляют лишь крошечную часть нашей программы. Наши физики дополняют работу наших психологов, изучая продукты жизненных реакций: жидкости, излучения и волны, соответствующие мысли, воле, чувствам, воображению и т.д., и т.п.


“Результаты, полученные в отношении этого порядка явлений, удивительны. Начиная с жидкостей, мы пришли к тому, что занялись духами. Что лежит в основе магии и спиритуализма? Мы обратились к самым настоящим магам, самым известным медиумам и магнетизерам, и я вынужден признать, что они добились совершенно убедительной стабилизации духа и изоляции душ. Теперь нам остается только научно интерпретировать чудеса их эмпиризма, открыть беспроводной телефон, который свяжет наш мир с другим. У нас есть цель в поле зрения; Я мог бы почти сказать, что в моей душе и сознании она достигнута!”


Портиус Барнетт остановился, словно в экстазе, опьяненный выразительной речью, которую он только что произнес. После паузы я рискнул робко высказать замечание.


“Эксперимент, свидетелем которого я смог стать, как мне показалось, не привел к результату, которого вы ожидали. С другой стороны, мне показалось, что я заметил между руководителями ваших секций определенную…Я бы сказал не враждебность, а соперничество, которое мешает вам примирить их разные взгляды. Кто когда-либо сможет привести к согласию спиритуалистов, радиационистов и материалистов, тех, кто верит в бессмертие, ограниченное выживание или уничтожение?”


“Я”, - ответил он тоном человека, который только что принял твердое решение.


Затем мы оказались возле корпусов физиологического отделения. Портиус Барнетт созвал своих сотрудников и велел нам пройти в экспериментальную лабораторию — ту самую, в которой всего час назад был реанимирован электрик. Он включил весь свет, подошел к операционному столу и, говоря на этот раз торжественно и впечатляюще спокойно, сказал:


“Джентльмены и дорогие сотрудники, вы, как и я, с мучительной тревогой ожидаете окончательного эксперимента, который объединит все наши усилия в пучок доказательств, подтверждающих уникальную истину. Как и вы, я думал, что завтрашний день не наступит без того, чтобы вы не увидели венец своих усилий; случай предоставил нам исключительного субъекта; провидение не хотело покидать нас. Увлеченные поиском истины со всем пылом наших убеждений, мы без колебаний пожертвовали бы жизнью, которую считали бесполезной и жалкой, чтобы наделить человечество величайшим даром, который оно могло получить со времен сотворения мира. Событие, которое я не могу квалифицировать, напомнило нам, что мы не имели права распоряжаться этой жизнью.


“Завтра человек, который собирался стать вашим объектом, уедет за границу, заявляя, что мы хотели его убить, что учреждения нашей компании - это логово убийц и палачей, что наши инвалиды - наши жертвы, что мы проводим над ними, как уже намекалось, вивисекции смертников. Однако вы знаете, что я всегда выступал против подобных исследований, несмотря на наше всемерное желание, зная, что это единственное средство, с помощью которого мы могли бы решить эту огромную проблему. В любом случае, завтра общественное мнение, возбужденное против нас, приведет в движение весь аппарат правосудия; ваше убежище будет нарушено, ваши лаборатории разграблены, ваши инструменты опечатаны; вы будете посажены в тюрьму, и ваша работа — наша работа — будет безвозвратно потеряна!”


Дрожь пробежала по аудитории. Я снова начал дрожать за свою жизнь. Теперь речь шла не о смерти от неожиданности или мести, а о смерти по необходимости. Мое исчезновение стало необходимым для бесперебойного функционирования компании Immortality Co. Ltd. и обязательным для безопасности директора и его помощников.


Я размышлял, не следует ли мне, чтобы уменьшить свои страдания. Следует ли мне сдаться на милость анестетика, введенного этими джентльменами, когда философ решительно продолжил:


“Что ж, мои дорогие сотрудники, этого не произойдет; ваши надежды не будут обмануты, ваши усилия получат заслуженную коронацию. Решающий эксперимент будет проведен; он состоится прямо сейчас!”


Эти слова были встречены бурными аплодисментами. Меня окружили. Схватив за руки, туловище и ноги, я почувствовал, как меня поднимают, как перышко, и несут к операционному столу.


Резким движением Портиус Барнетт разделся и уже лежал, держа хлороформную маску, готовый приложить ее к лицу. Меня бросили на землю, чтобы они могли прервать жест своего хозяина, но он оттолкнул тех, кто хотел помешать ему совершить самоубийство.


“Оставь меня в покое — скоро я поговорю с тобой в камере вызывания; иди к приемникам”. И поскольку они продолжались, он добавил очень спокойно: “Не лишайте меня радости быть первым, кто вступит с вами в контакт”.


Ученики заколебались, и я увидел, что они собирались позволить ему совершить этот акт возвышенной глупости - но я, чью жизнь этот человек, в конце концов, только что дважды спас, прыгнул вперед и вырвал маску убийцы из его рук.


“Я не могу, ” невольно воскликнул я, “ быть причиной вашей смерти. Я верю в честность вашего исследования! Я обещаю вам, что буду говорить об этом только хвалебно, чтобы, насколько смогу, опровергнуть абсурдные легенды, которые ходят о вашей компании. Я надеюсь, что вскоре у вас появится возможность подтвердить свои смелые гипотезы экспериментальным путем; и в этот день необходимо, чтобы вы были среди наших сотрудников, чтобы получить поздравления и благодарность всего человечества!”


Философ Джон Уилфрид Теобальд Портиус Барнетт пожал мне руку, не сказав ни слова, встал и позволил своим помощникам снова одеться. Затем он попросил их снабдить меня чем-нибудь перекусить, проявил любезность вплоть до того, что предложил мне пальто и шляпу, и расстался со мной только у двери.


“Скажите ясно, ” повторил он в последний раз, “ что у нас есть это: уверенность!”


И высокий парень из Бонда добавил мне в правое ухо: “Бессмертие!”


В то время как невысокие темноволосые мужчины слева от меня бормотали: “Забвение!”


XII. Эпилог


В разных частях Союза мне было указано на новые открытия, некоторые из которых были более интересными, чем другие — например, мыслящие автоматы, люди, наделенные новыми органами чувств, дети, полученные искусственным путем, дети астронома, преуспевшего в изменении всемирного тяготения, и т.д., и т.п. Поскольку я хорошо осведомлен о мире будущего, я счел благоразумным приостановить свое расследование. Поэтому я объявил о своем возвращении редактору Universal Informer, и несколько дней спустя я был в его офисе.


Я испытываю неподдельное смущение, сообщая здесь о любезных словах, которыми приветствовал меня мой босс. Он хотел поблагодарить меня за мое профессиональное рвение и поздравить с добросовестным выполнением своей миссии. Мои коллеги по репортажу, по его словам, до сих пор видели Соединенные Штаты лишь поверхностно; я проникла в самые глубины американской души, открыла Новый Свет во второй раз, и он был на грани того, чтобы сравнить меня с Христофором Колумбом.


Затем мой редактор вручил мне огромную пачку писем, которые, не зная моего адреса, он не смог переслать мне. Неизвестные корреспонденты требовали подробной информации об открытиях, которые я сделал и идентифицировал, и даже приложили почтовые расходы на возврат, что дало мне довольно симпатичную коллекцию почтовых марок. Первые две, которые я вскрыл, были задуманы следующим образом:


Брюссель, 13 марта 19**


Monsieur Jean Jullien,


Литератор,


Париж


Некоторое время назад я прочитал статью, подписанную вами, во "Всеобщем информаторе" о доме Псуке. Эта статья меня очень заинтересовала. Я упоминал об этом в статье, которую недавно представил филантропической ассоциации. Теперь меня попросили развить, в следующий четверг, идею Дома Псуке, которая была признана наиболее интересной. Я очень смущен, поскольку знаю об этом только то, что вы написали. Возможно, вы взяли свою статью из американских работ, посвященных этой теме?


Я был бы очень признателен вам, месье, если бы вы могли просветить меня, указав источник вашей информации или одолжив мне на несколько часов публикацию, которая вдохновила вас.


Я полностью в вашем распоряжении, месье, на случай, если смогу быть вам чем-то полезен; заранее прошу вас принять мою благодарность и верить в мое безукоризненное внимание.


Лос-Анджелес


Le C. par B., canton de Vaud,


5 19 апреля**


Monsieur,


Как вы очень ясно сказали, существует только Новый Мир для в высшей степени практичных изобретений, способных внести свой вклад в благополучие человеческого вида. Мне кажется, что Институт Милнера является рекордсменом среди стольких филантропических проектов, за созданием которых мы наблюдаем каждый день. Картина Будущего, которую вы нарисовали, пробудила живой интерес у нескольких моих знакомых женщин, не говоря уже обо мне. Вы легко поймете почему, месье, когда узнаете, что у меня пять дочерей, на которых я должен жениться.


Однако у меня все еще есть небольшое сомнение — может ли такое начинание действительно существовать? После того, как у вас потекли слюнки, месье, ваш долг сказать нам правду: институт Милнера - это миф или благотворная реальность?


Я надеюсь, месье, что вы захотите удовлетворить любопытство бдительной матери и примите, наряду с моей благодарностью за те горизонты, которые вы открыли, выражение моих глубоких чувств.


Мадам Т. Д.


Прочитав эти письма, я был ошеломлен. Я то бледнел, то краснел; неконтролируемая дрожь охватила меня, и я почувствовал, что вот-вот упаду в обморок. Мой редактор потянулся к кнопке электрического звонка, чтобы позвать на помощь; я остановил его.


“Ничего страшного”, - сказал я. “Вы просто видите, как я потрясен тем, что удивился доверчивости стольких хороших людей, поскольку, теперь я могу вам признаться, в моем расследовании нет ничего достоверного, кроме двух писем, которые я только что прочитал”.


Босс расхохотался. “Ha ha! Верили ли вы, что я когда-либо был втянут в ваше расследование?”


Комплименты, которые он адресовал мне по прибытии, не оставляли сомнений в его искренности, но он был очень умным человеком, который никогда не позволял поймать себя в нелепой ситуации.


“Я опубликовал ваши статьи, ” заключил он, - потому что моя публика предпочитает неправдоподобное истине, и, в целом, потому что сегодняшняя утопия - это завтрашняя истина”.


Пьер-Симон Балланш: видение Хебаля


(1834)


История


67шотландца, обладавшего ясновидением, в молодости было очень слабое здоровье. Острая и постоянная боль заполнила всю первую половину его жизни. Нервные срывы самого необычного рода вызвали самые необычные явления сомнамбулизма и каталепсии. Ему казалось, что атмосфера была основным органом его собственных ощущений, и что все возмущения, которые она испытывала, он испытывал сам, как если бы они в некотором смысле проходили через сферу его существа.


Не раз у него были галлюцинации, которые на мгновение воссоздавали форму и существование людей, о смерти которых скорбели, или представляли тех, об отсутствии кого сожалели. Он видел и слышал героев всех эпох, как тех, чьи имена были освящены историей, так и тех, чья единственная реальность была в художественной литературе или поэзии. Отдаленный звон колокола быстро переносил его в гущу самых интимных сцен жизни, иногда для того, чтобы он испытал нежное волнение от благодатной эпиталамии, которая обещала счастливую судьбу молодым молодоженам, иногда для того, чтобы заставить его вздрогнуть, как будто он услышал похоронный звон по старику, насытившемуся прожитыми днями.


Атмосферные явления могли рассказать ему тысячи вещей о самых отдаленных странах. Все существа и предметы обладали голосом. Это была, так сказать, душа Творения, беседующая со своей собственной душой. Он верил, что путешествовал без посредства своих органов чувств в областях чистого разума. То исключительное возвышение всех физиологических и психологических способностей, которое было объектом столь пристального изучения в древних мистериях и которое так дискредитировано в наши дни, было вызвано в нем крайней восприимчивостью его болезненной организации. Тем не менее, это состояние, независимое от нормального состояния, которое составляло иную индивидуальность, имело тот удачный аспект, что болезнь поразила его, хотя он и не осознавал этого.


Затем, больше не сдерживаемый узами подчинения существ между собой и рабством созданий объектам Творения, его разум свободно блуждал среди миров и среди законов, управляющих мирами. Подобно Иову, он осмелился попросить Бога отчитаться за свои дела, и Бог соизволил ответить на мысль человека. Затем у него появились представления о времени и пространстве, которые он мог постичь только в те моменты; и тогда для этой мысли, получившей таким образом избирательные права, идеальная жизнь стала реальной жизнью; и тогда его не удивил аскетизм Индии, доходящий до наиболее полной поглощенности человека своим делом; и тогда память о личных фактах была заменена памятью о фактах вселенских, и движущееся время превратилось в неподвижную вечность.


Тауматурги, которые появлялись в великие эпохи трансформации человеческой расы, римские сивиллы и галльские друидессы, возможно, соприкасались с той таинственной цепью человеческих судеб, все кольца которой заключены одно в другое. У Хебала были некоторые основания верить в такие прерогативы.


Иногда ему казалось, что он находится в прошлой жизни, которая смешалась с истоками Вселенной, и его душа восхищалась чудесами непостижимого Творения.


Таким образом, он думал о себе как о реально существовавшем в прошлом; он чувствовал, что был приравнен к предшествующему человечеству; в конце концов, он почувствовал, что стал главным посвященным в мистерии , универсальным человеком, живущим бесконечной жизнью, космогонической, мифической и исторической.


Душа ускользает из рук Бога. Его изумление посреди совокупности вещей, когда он радуется среди бестелесного разума; его еще большее изумление, когда он заключен в органы; и, наконец, его изумление, когда он освобожден из тюрьмы своих органов: Гебал испытывал эти три изумления не один раз.


Его земная жизнь отличалась от его бессмертной жизни.


Во время своей земной жизни он просыпался и засыпал.


И его земная жизнь, символ его бессмертной жизни, протекала параллельно с жизнью человеческого рода.


И он осознавал аналогию между его собственным временем и временем человеческого рода; и его собственное время, как и время человечества, было разделено на космогоническое, мифическое, историческое и апокалиптическое.


Он обошел весь земной шар; он перелетал со сферы на сферу.


Везде, в одно и то же время, в каждом месте, до феноменального проявления вселенной и после этого проявления, он знал, что всегда сохранял ту же идентичность, как он знал, что человечество, человеческий род, всегда сохранял ту же идентичность.


Онтологический принцип человеческого бытия - это космологический принцип, и этот космологический принцип покоится в догме грехопадения и реабилитации.


Отсюда напрашивается аналогия с эпохами, сведенными воедино разумом, и которые в таких состояниях ментальной экзальтации кажутся сведенными во времени — что позволило ему понять, что все современно для человека, способного постичь понятие вечности.


Более того, слияние совокупности человеческих судеб с единой индивидуальной судьбой настолько полно, что делает каждого способным прочесть их внутри себя, интуитивно в прошлом и с помощью той же интуиции в будущем.


На самом деле, если бы каждый, благодаря безгранично развитым интеллектуальным способностям, мог ухватить эту магнетическую цепь универсальной, непрерывной человеческой судьбы, разве у него не было бы в тот же момент ощущения всей этой судьбы, в прошлом и будущем, отраженной во всей ее полноте в неделимой вспышке молнии настоящего?


Пифагор обладал инстинктом мощной ассимиляции, подобной той, которая породила индийский пантеизм и которая послужила его объяснению. Старой итальянской философии не хватало только раскрытия онтологического принципа человеческого бытия, раскрытого в психологической истории Моисея, замечательно обобщенного в Генезисной истории человеческого рода в связи с Сотворением Мира.


Человеческие существа, достигшие своего последнего часа, которые в этот момент имеют своего рода концентрированное впечатление от всей своей жизни, также будут иметь ощущение своей прошлой жизни, погруженной в бесконечность, своей жизни, индивидуализированной во времени, и предчувствие своей будущей жизни, все еще обладающие сознанием, приобретенным благодаря доказательству способности к добру и злу; эти человеческие существа представляют собой образ разумной способности, находящейся в контакте с общей цепью человеческих судеб.


Хебал несколько раз оказывался в такой экстраординарной ситуации. Возможно, это та, что следует за смертью, очевидная для всех. Возможно, ему было дано перед смертью видеть видения, подобные тем, которые дает сама смерть.


Таким образом, у Хебала была идея, которую он боялся не суметь выразить перед смертью: одна идея, самая трудная из всех человеческих мыслей. Часто по этой причине он использовал свою силу воли, чтобы противостоять смерти.


К двадцати одному году его здоровье восстановилось; это состояние страдания прекратилось, а вместе с ним и чередование его обычных ощущений со случайными — чередование, которое ранее изменяло все его восприятия. В течение нескольких лет у него не оставалось ничего, кроме нервной неуравновешенности и чувствительности, которую очень легко вывести из себя. Сформированные им представления о времени и пространстве сохранились; его размышления о коллективном человечестве имели те же последствия и ту же интенсивность. Он сохранил определенную привычку к изоляции, которая преследовала его даже в обществе. Он создал себе уединение среди общества. Считалось, что он отвлекался, когда был занят восхождением на высоты мысли или погружением в бездны происхождения.


Чтение поэтов и философов легче других переносило его по всем маршрутам, проложенным воображением и наукой, но чаще всего он отмечал новые. Ни одна гипотеза относительно последовательных состояний земного шара, древних памятников человечества или людей и их общества не была ему неизвестна; и в соответствии с рядом фактов, к которым он испытывал глубокое чувство и симпатическую убежденность, он составил свою собственную историю человеческого вида, единого и многих, эволюционирующих и идентичных.


Итак, однажды Хебал был поглощен своими смутными размышлениями о людях, ищущих человечество, об индивидуальном сознании, ассимилирующем общее сознание, — в общем, о человеческом существе по отношению к вселенным ощущений и разума. Его взгляд был прикован к часам, на которых время измерялось тремя стрелками, и он внимательно следил за относительным ходом трех стрелок. Он сравнил эти маленькие часы, сделанные человеком, с великими часами Вселенной, фазы которых находятся в неопровержимой гармонии, установленной вечным Геометром, возвышенными проблемами, с которыми человеческая наука стремится справиться.


В тот момент, по своей привычке, он без колебаний применил сформированные им понятия времени и пространства к своей собственной жизни и к жизни вселенной — в общем, к совокупности человеческих судеб, заключенной между двумя бесконечностями.


Был конец лета; вечерние сумерки раздвигали завесу тишины, медитации, долгих размышлений на тему природы. Сельская местность, освещенная последними лучами дневного света, проплыла перед его глазами, как начало сна. Нерешительные и монотонные звуки слабо доносились до его слуха.


Каждый час часы воспроизводили мелодию, которая была адаптирована к словам "Аве Мария", и мелодия, о которой идет речь, была очень приятной.


Послышался негромкий щелчок, предшествующий мелодии; секундная стрелка устремилась к цифре шестнадцать; часовая стрелка коснулась девятой.


Хебал не ложился спать, но внутренний мир, казалось, исчез для него; его мысли, освобожденные от всего, что могло их сдерживать или отмечать их полет, больше не находили границ ни во времени, ни в пространстве. Воспоминание нового рода возникло в его сознании; это было воспоминание обо всех магнетических явлениях, которыми так часто была наполнена первая часть его жизни. Видения, выделявшие точку из общей массы вещей, группировались вместе, обретая единство, классифицируя себя со скоростью, с которой рассеивается облако. Из этого внезапно вылился великолепный идеальный эпос, одновременно последовательный и спонтанный.


И эта эпопея приобрела дифирамбическую форму. Строфа, как и в примитивной лирической поэзии, представляла небо неподвижных вещей, антистрофа - небо подвижных вещей, время и вечность, конечное и бесконечное; эпод резюмировал гармонию двух частей. Подобно Пифагору, он видел благородную сирену, играющую на лире в конце каждого круга небесных сфер, и величественный ритм сферы сочетался с ритмом всех остальных, и семь основных числовых нот создавали бесконечный концерт, вечный танец.


Таким образом, все видения Хевала были сведены в одно видение, и он больше не испытывал никакого желания сопротивляться смерти.


Я


Strophe


Столетия слились в одно неделимое мгновение. Великие астрономические периоды исчезли, как тень от гномона солнечных часов. Палингенетические революции, сначала земные, затем те, что предшествовали истории, и, наконец, те, что совершаются в присутствии истории и заключены в хронологические рамки, скользили подобно огромному и чудесному миражу. И будущее пришло на смену прошлому, чтобы слиться с ним воедино; и догма и миф появились в начале и в конце; и первая и последняя эпохи мира угасли на столь же неясных горизонтах.


Тогда Гевал понял даже яснее, чем кто-либо, преуспевший в постижении вечности. Он понял еще яснее, что у Бога нет преемственности; он, наконец, понял, что божественное слово дает рождение всем вещам.


Именно так великий эпос разворачивался перед его мысленным взором; но он читал его так, как выражают единственную мысль, божественную мысль; он созерцал его взглядом, охватывающим все времена, места, людей и вещи одновременно, ибо это был эпос в действии, живущий мощной и мгновенной жизнью воскрешения.


Антистрофа


Тем не менее, перед разворачиванием великой эпопеи в разум Хебала проник свет; и его просветленный разум увидел и почувствовал то, что не мог выразить ни один язык, ибо это была власть вещей.


Существовала сила: сила без имени, без символа и без образа.


Это было абсолютное, безусловное существование, абстрактное от любой формы и любого предела, самодостаточное само по себе: зрелище, которое невозможно описать, ибо это была идея, рассматривающая идею.


И все же Хебал чувствовал; он чувствовал бесконечность.


И все же Хебал видел; он видел пространство, в котором будут находиться все явления.


И гимн, не искаженный звуком, образовывал гармонию, которую слух не мог постичь; и этот гимн говорил о вселенной, которая была одной из мыслей Бога, но еще не словом.


И свет, в котором не было ничего материального, освещал объекты взглядом невысказанных идей.


А у времени не было астрономических периодов; время было неотделимо от вечности.


Бог не превращал время в вечность, а миры - в пространство.


Бог пребывал в своей необъятности, в своем невыразимом одиночестве, в своей способности вместить все до того, как он создал какую-либо субстанцию.


Таким образом, Бог был предшествующим всему сущему, и все сущее исходило от него; и творение было потенциальным до того, как было осуществлено.


Было ли у Бога что-то необходимое, чтобы излучаться вовне, проявляться в вещах и существованиях? Нуждался ли он в том, чтобы его созерцали, поклонялись, любили? Нужно ли было ему убедиться в своей способности к самореализации? Был ли он недостаточен для самого себя?


Кто может требовать, чтобы он объяснил логику своих работ?


И кто мог заставить его выйти из состояния покоя?


Но он решил выйти из своего покоя; он вышел из него без усилий, не переставая созерцать самого себя.


Epode


Бог был до того, как что-либо существовало; Бог, затем разумные субстанции.


И среди этих разумных субстанций некоторые были странствующими, и требовалось место, чтобы придать им форму — форму, которая послужила бы для их возрождения в качестве доказательства.


Во-первых, материя, обладающая пластическими способностями.


И форма стала условием существования.


И только Бог не имел формы.


И Гебал увидел интеллектуальным зрением глобусы, сферы, существ и законы глобусов, сфер, существ; и все это было не чем иным, как божественной мыслью.


И он был тронут объектами, которые были этой мыслью.


И именно тогда человеческая идея, чистая от всякой формы, обезумевшая в божественной идее, поняла форму, которой не было, мысль, которая должна была стать речью.


И именно тогда, запутавшись в божественной идее, человеческая идея начала созерцать работу творения в потенциале, и уже человеческая идея, ассимилированная с божественной идеей, обнаружила, что все было хорошо.


Следовательно, Гебал до проявления вещей и существ посредством творения видел и чувствовал их, дремлющих в мысли Бога, как человеческие мысли находятся в человеческой мысли до их действительного выражения, с той разницей, что действительная человеческая мысль порабощена бренными органами, ограничена узкими рамками творения, обречена никогда не переступать порог абстракции.


Таким образом, вечная геометрия имела свои законы еще до того, как миры подчинились им.


То же самое было и с химическим сродством, прежде чем появились тела, способные их протестировать.


Таким образом, растительность и животный мир существовали до того, как появились овощи и животные.


Теперь вселенная может родиться; материя может возникнуть из ничего и проявляться в различных формах; организация и жизнь могут быть проявлены.


II


Strophe


Наша ничтожная планета, выброшенная в бесконечный космос, с ее законами тяготения и проекции, занимает свое место во вселенской гармонии. Слово Создателя - это форма, придающая ему сферическую форму в силу тех примитивных законов, действие которых длится вечно. Внешняя корка скрывает его раскаленные внутренности. Огромные трещины прорезают его покрытую шероховатостями поверхность. Горы создаются с таким усилием, что, если бы земля не была сдержана в мощном смысле этого слова, она раскололась бы на части, и по ее пустынному эллипсу не катилось бы ничего, кроме бесплодных обломков. Ложа морей выдалбливаются с аналогичными усилиями. Континенты приобретают форму огромных разрезов. Их покрывают овощи, полные творческих соков, чтобы создать брутальную атмосферу.


Эта атмосфера, вырабатываемая растениями, которые являются одеянием земли, не служащими ни укрытием, ни пищей, должна последовательно соответствовать животной жизни на различных уровнях ее организации. Воздух и воды населены различными видами. Равнины, холмы, долины, озера и источники отражают свет, а облака изливают плодородные воды. Животные, населяющие эти удивительные пустынные места, летают, плавают, ползают и ходят, не встречая никаких хозяев. Они пожирают и их пожирают. Они живут и дышат без восхищения и любви. Творение без цели! Спектакль без зрителей! Мир без молитвы и богослужения! Нет голоса, выражающего чувства или мысли! Непонятные шумы! Звуки, которые ничего не говорят!


Сердце Хебала сжимается от страха.


Но эта атмосфера, ставшая подходящей для жизни животных, должна быть, если можно так выразиться, глубоко анимализированной, чтобы войти в контакт с более тонкими органами тех, кто будет зрителями и монархами, которые смогут познавать и поклоняться, обратив лица к небесам. Для них испарения земли были бы фатальными, если бы пришли слишком рано. Климат и времена года бездействуют в хаосе природы в поисках своих законов.


Потребовалось много веков, чтобы подготовить жилище для людей, и эти безмолвные столетия останутся лишь в мрачных и печальных геологических отпечатках.


Таким образом, у Хебала сложилось впечатление о веках, предшествовавших человечеству, острое и быстрое впечатление, сродни острому ощущению, что это убьет, если продлится долго.


Он знал науку, которая станет трудом человеческого разума. Небесные глобусы вычерчивали кривые, которые можно было вычислить. Другие глобусы не поддавались вычислению. Есть один, который описывает параболическую линию, член которой бесконечен. У каждого земного шара есть свое название, известное Богу, и свои законы, которые он создал. Их количество равно количеству атомов без веса, меры или измерения.


Хебал видит слои, наложенные на землю, которые указывают на циклы — огромное количество циклов — в формировании земли.


Таким образом, все несет на себе отпечаток универсальной современности, которая покоится в бесконечности. Таким образом, наш голый и засушливый земной шар, до того как он был организован и знал только вечные геометрические законы, вращается в пространстве по орбитам, покрытым порфирами, гранитами и кремнеземами, которые должны были стать дном его морей и уступами его гор, и гумусом, который должен был стать его растительной почвой. И хотя земля представляет собой всего лишь стерильную массу, и в то время как великие овощи впоследствии готовят атмосферу вокруг себя для животных и людей, она невольно перемещается по знакам зодиака, балансируя на оси, которая иногда экваториальная, иногда полярная. И в то время как после этого появляются огромные рептилии, чтобы свободно скользить среди этих ужасных диких мест, и в то время как позже ужасные четвероногие царствуют без сопротивления, в то время как свет проникает в глаза, лишенные разума, в то время как воздух вдыхается органами, которые не знают, как издавать звуки, запечатленные мыслью, где же человечество? В чем суть человечества?


Людей не существует. Сущность человечества - в мысли о Боге.


Антистрофа


Теперь божественная мысль решает произвести на свет человечество. Здесь сбитая с толку человеческая мысль преломляется в догме, как свет в призме, и все же догма должна отражать сокровенную и трансцендентальную природу человечества. Идеальный эпос утверждает таинственный факт, реализация которого идеальна и таинственна. Никакая хронология не может выразить время для эпохи, в которой человеческая сущность не находится в гармонии с внешними явлениями Творения.


Хебал понимает, что когда эта сущность была отделена от универсальной разумной субстанции, чтобы быть самой собой, она получила дар ответственности, то есть способность творить добро и зло.


И оно осознало себя только для того, чтобы быть свободным созданием, воздействующим на мир, чтобы завершить его; его намерение будет судьбой, его сила - властью.


У Хебала есть ощущение совершенно изумительной физиологии, еще более изумительной психологии, покоящейся в лоне божественной онтологии.


Однако с самого начала человеческая воля порождает судьбу, которую Провидение должно разрушить; человеческая сила стремится к власти, превосходящей ту, которая ей приписывается, и которая, как следствие, наталкивается на непреодолимое препятствие.


Законы Провидения неопровержимы; Провидение восстанавливает гармонию своих законов в тот самый момент, когда эта гармония оказывается под угрозой,


Долгий крик боли разносится по всем уголкам необъятной вселенной, когда узнаешь, что новый разум не выдержал испытания.


Творец немедленно пришел на помощь своему творению, и решение об осуждении было решением о снисхождении и милосердии.


Хебал чувствует себя одновременно падшим существом и реабилитированным существом, образующим лишь одно существо, одно идентичное существо, восстанавливающее себя, обреченное отныне идти по пути прогресса, чтобы отвоевать то, что оно утратило, чутье своего первобытного онтологического принципа — ибо принцип, который единственный составляет идентичность, не погиб.


Epode


Выпавшие из своей высшей сферы, человеческие существа заключены в органы. Труд, то есть последовательность дальнейших испытаний, налагается на них, чтобы заменить неизвестное испытание, которому они подверглись.


И люди, прибыв на землю, которая дана им в наследие, но временное наследие, немедленно приступают к освоению земной поверхности посредством трудов, которые должны изменить ее поверхность. И они полностью охватывают его своими первыми поколениями, чтобы повсюду единодушно бороться против всех буйных растительных сил, против всех животных сил, которые убегают от них или которых они учатся подчинять ярму домашнего уюта, против стихий, которые они должны подчинять и приручать. И сказано, что люди дополняют землю; и сказано также, по аналогии, что им дано внести свой вклад в сотворение земли. Такова продолжающаяся работа, которая далека от завершения.


Таким образом, земной шар вручается людям для того, чтобы они могли модифицировать его путем культивирования; для того, чтобы они могли обойти его; для того, чтобы они изучали его общие и частные законы; для того, чтобы они применяли к нему интеллектуальный магизм, который стремится одухотворить материю; для того, чтобы они изучали свою связь с явлениями мира, с чудесными тайнами мира чистого разума.; для того, чтобы они искали место, занимаемое бедной планетой, место своего изгнания, среди небесных тел, объектов бесконечного созерцания.


И человеческие существа разделены на два пола, и разделение полов - это космогонический закон, от которого они могли бы убежать, но который также становится их законом: нарушенное единство порождает преемственность. Зло рассеивается в процессе зарождения бытия, чтобы ослабить его интенсивность.


Люди обязаны реконструировать самих себя; для них время воссоздаст вечность.


То, что остается после грехопадения, - это свободная воля, проявляющая себя в разнообразии, прежде чем прийти к единству; это сила возвращения к единству через искупление. И когда возвращение свершится, это станет работой реабилитированного человечества.


И разделение полов станет символом разделения на касты и классы в первобытных человеческих институтах.


Таким образом, разделение человеческих способностей между индивидами, которое должно родиться в результате разрушения единства, является фундаментальной идеей разделения на касты и классы.


И все создатели народов будут разделять это разделение, которое заключается в разделении активного и пассивного принципов.


Из этого космогонического события, грехопадения и возрождения, догмы, столь глубоко погруженной в тайну происхождения, вытекает разделение полов, выделение каст и классов, а также отчетливые характеристики рас.


Пассивный пол, несомненно, достигнет равенства с активным полом, поскольку они принадлежат к одной и той же изначальной сущности. Это равенство не может быть совершенным, поскольку физиологические различия с ними продолжают существовать.


Таким образом, эмблема каст и классов переживет касты и классы, которые должны быть упразднены в силу Посредничества.


И человеческая идентичность свидетельствует о ее генетическом единстве и пророчествует о ее окончательном единстве.


Все эти понятия были у Хебала интуитивно, и он снова познал последовательность космогонического времени, мифического времени и исторического времени. Тем не менее, неподвижная мысль о вечности смешалась с подвижной мыслью о времени, о том, что все эти времена, вытекающие друг из друга, будут постоянно воспроизводиться, поскольку человеческий род всегда идентичен, и каким он был в прошлом, таким он будет и в будущем.


Размышления Хебала не прерываются.


III


Strophe


Таким образом, до начала исторических времен люди населяли всю землю. Они постоянно были заняты укреплением почвы, которая осыпалась под их шагами, направляя реки, расчищая леса, ограничивая владения животных и делая огонь и железо послушными.


И вселенские традиции говорят о шести космогонических днях, которые представляют собой шесть великих революций, вызванных ужасными катаклизмами.


И было сказано, что Бог почил на седьмой день, то есть был ограничен неопровержимыми законами, которые он установил для всего сущего. И именно благодаря снисхождению к существу, ставшему последовательным, его божественным действиям были даны названия частей феноменального времени.


Говорили, что люди внешне похожи на Бога, поскольку им было дано постигать законы, налагаемые на вещи.


И божественное дыхание породило примитивную человеческую речь, мимолетный образ бессмертной мысли.


И люди дали имена вещам и существам; они дали имя Богу. Они знали не о сокровенности вещей, а об отношениях вещей к самим себе, и их знание было таким образом ограничено, потому что они подверглись испытанию способности творить добро и зло. Однажды они должны были достичь этого, потому что реабилитация вывела их на путь прогресса.


Однако, чтобы достичь интимности вещей и существ, людям необходимо начать с самопознания, ибо это ключ, открывающий сокровища Творения.


Более того, чтобы прийти к познанию Бога, людям необходимо изучить в себе свое сходство с Богом.


Теперь Богу не нужны знаки, чтобы познать себя; субъективная способность и объективная способность не разделены в абсолютном существовании.


Люди, будучи последовательными, нуждаются в знаке, чтобы принимать во внимание свой собственный интеллект. У них субъективная способность и объективная способность не одновременны.


Следовательно, для них необходима речь.


Антистрофа


Такими были люди; такими они остаются и сейчас.


И они дрожали и трудились.


И женщина, вышедшая из плоти мужчины во время магнетического сна и данная ему в качестве спутницы, родила в муках.


И зло было рассеяно и подразделено, чтобы оно могло утратить свою интенсивность.


И человеческие существа были разделены на два пола только для того, чтобы быть подвергнутыми, по преемственности, единственному испытанию, которое нарушало их способности.


И говорили, что женщина ввела мужчину в искушение, потому что женщина - это волевое выражение человечества.


И древняя анафема тяготела над людьми, потому что они были неспособны овладеть в своей волевой способности способностью к добру и злу, без чего, однако, они не смогли бы выполнить Божий план для них.


И разум был порабощен из-за того, что не смог укротить волю.


Во всех космогониях считалось, что женщины принесли зло на землю.


И Искупитель был обещан людям в самый момент их грехопадения; и Искупитель должен был появиться из волевой способности людей, то есть из женщин.


И мужчины были активным полом, а женщины пассивным полом, и их души равны, ибо мужчины и женщины имеют одну и ту же сущность.


И молитва, и Искупление объединяются, чтобы вернуть человека к утраченному единству, и это единство остается в потенциале и, скрытое, порождает солидарность и милосердие.


Epode


Гебал узнал об этих чудесах только в тот момент, когда для него приподнялся занавес исторических времен.


Тем не менее, исторические времена были еще далеки; Хебал мог видеть их только в будущем, но это будущее начинало вырисовываться вдали.


Вселенские традиции гласят, что земля была проклята из-за людей, и все же существа населяли ее до них.


Нынешним людям не было дано откровения о том, что им полезно знать или открывать, для того, чтобы они могли подвергнуться испытанию тайной.


Хебал не мог идти дальше, потому что он не прошел через палингенез смерти.


И все принципы, составляющие разнообразие человеческих существ, проявляются в поколениях, предшествовавших катаклизму, засвидетельствованному памятью всего человеческого вида.


Первая жертва и первый убийца, и именно первый убийца основывает первый город; и первый город - убежище, а первый законодатель - братоубийца: ужасный символ!


И основатели религии, и изобретатели искусств, и те, кого называют гигантами, и те, кто получает титул детей Божьих, и Ламех, другой убийца, и Енох возносятся на небеса: кто попытается объяснить всю эту допотопную космогонию?


И земле угрожает возвращение к древнему хаосу - но Бог не захотел бы отменить испытание, обрушившееся на человеческий род.


Ной собирает на глазах у Творца семена и принципы всех вещей, всей организации, всей жизни; он собирает их семь раз.


И таинственный ковчег плывет по великим водам.


И человеческие существа, выходящие из ковчега, необходимы, чтобы переделать землю и ее климат.


И человеческие поколения рассеиваются по всей земле.


Они разделяют землю и ее климаты.


Человеческий язык сломан и разделен; человеческие расы делят между собой обломки человеческого языка.


Человеческие расы характеризуются благословениями и проклятиями предков человеческих рас.


Теперь начинает сиять полярное сияние исторических времен.


Исторические времена, в свою очередь, будут разворачиваться перед Гебалом и будут объяснены с помощью исходных и генетических фактов, поскольку человеческий род идентичен самому себе.


И Хебалу было доказано, что человеческая сущность обладает космогоническим временем так же, как и земной шар.


И он смог сосредоточить свое внимание на исторических фактах.


Исторические факты излагаются с печальным величием, как единый факт, непрерывный факт, который находит причину своего развития в самом себе.


И испытание, и посвящение, грозные свидетельства первобытной догмы, были всего лишь чередой долгих, нескончаемых бедствий; без истории, которая предшествует любой хронологии, как мог Хебал знать причину стольких бедствий, стольких несчастий, войн, рабства, разделения на классы и касты, страданий, смерти?


Что! Так близко к колыбели человечества, и уже существуют великие империи, могущественные народы, обширные метрополии! И вот уже семена падают на гумно, а гумно не раз подметал ужасный комбайн! Это потому, что прошли столетия, а Хебал их не заметил, потому что они почти не оставили следа в человеческой памяти. И те неизвестные основатели, и те безымянные завоеватели, и те события, которые не были воспеты ни одним поэтом: все это прах. Смотрите, старый мир исчез; но люди выживают; они выживают со своими традициями, кастами, социальными формами.


И все праотцы человеческой расы, рассеянные по всей земле, были названы в соответствии с первобытной традицией, которая является общей традицией; и их имена выражают способности, которые их характеризовали, секреты, хранителями которых они были, миссии, которые выполнили народы, вышедшие от них.


В дополнение к космогоническому времени всей человеческой расы существуют космогонические времена отдельных рас, отдельных стран, каждого индивидуума человеческой расы.


И на каждом шагу встает великая проблема: где находится колыбель человеческой расы? Где находится колыбель каждой отдельной расы? Где находится колыбель каждого отдельного человека?


Но повсюду человеческая мысль запечатлевается на памятниках, пропитывая почву, подобно подобию Бога на человеческом лице.


Хебал погружен в религиозное восхищение. Вселенская тайна не удивляет его, потому что ему внезапно было дано проникнуть в онтологический и космологический принцип человеческого бытия; потому что благодаря внезапному и спонтанному озарению он знает, какова человеческая сущность в гармонии миров; потому что в этот момент все традиции, распространенные по поверхности земли, заставляют его услышать единодушный крик согласия; и потому что, наконец, соприкосновение с цепью вселенских судеб пробудило в нем всю силу убеждения, всю симпатию идентичности.


Тогда он понимает тайну языка, который представляет собой членораздельный звук, звук, намагниченный в каждом голосовом аппарате каждым человеческим существом, каждой человеческой способностью, мыслью, которую Бог открыл ему во сне.


Затем вдохновенный анализ позволяет ему разложить великий синтез, заложенный во всех человеческих языках.


Затем он находит в корнях слов постоянное выражение откровения и спонтанности; в грамматической форме разнообразное выражение человеческого разума, результат божественного разума; в тропе и ритме выражение воображения по отношению к зрелищу земли и небес, природы и существ; во всем этом чудесном ансамбле, символе, вдохновении, музыке, поэзии, пророческой способности, проявляющейся в прошлом и будущем, спонтанной, свободной, прогрессивной психологии человечества.


IV


Strophe


Хевалу открывается миссия еврейского народа. Он узнает патриархов, хранителей древнего обетования.


Вместе с Моисеем он посещает святилища Египта и вместе с ним выводит свой народ из дома рабства, чтобы провести его через пустыню в землю обетованную.


Ковчег Завета, стоянки в пустыне, кочующие племена, смуты, битвы, возвращение к идолопоклонству - все символично. Это тип и образ инициации человеческого рода.


Хевал узнал Авраама, царя-первосвященника, этого священника Салима, этого царя справедливости, Мелхиседека, о котором поколение до и после осталось неизвестным и который был облачен в вечное священство.


Его зрение было ослеплено на Синае.


Он слышал Исаака, Иезекииля и Иеремию.


Даниил рассказал о потенциальных событиях, которые произойдут на небесах, прежде чем перейти к действию на земле.


И люди устали от правления Бога, и Самуил установил все прерогативы королевской власти. Цари восседали сначала на троне Иудеи, затем на тронах Израиля и Иудеи; и были известны все законы, которые правят династиями и народами.


Какими прекрасными были дни Ездры и Неемии!


Какими прекрасными были дни, когда евреи, возводя стены Иерусалима, держали в одной руке мастерку, а в другой меч, как когда-то праздновали Пасху, не опуская посоха путешественника.


И славная семья Маккавеев вызвала огромное восхищение.


И приближалось время исполнения обетования; и обетование все громче звучало в мире; и обетование принимало несколько разнообразных форм у разных народов.


Одного взгляда было достаточно, чтобы охватить семьдесят раз по семь лет.


И вокруг этих великих событий, которые являются осью чудесного колеса человеческой судьбы, время от времени возникают отдаленные слухи: это империи, которые возникают и рушатся; это темные и блистательные династии, которые гибнут, окутанные той же тьмой; это народы, которые исчезают, как будто их никогда и не существовало. Сколько раз в разных местах произносились страшные анафемы, роковые слова, написанные несгибаемой рукой на стенах банкетного зала, где ликует безжалостный властитель! Но Египет, империя, основанная Нимродом, Финикия, Тир и Сидон, воспоминания о которых сохранились только в пророчествах, обрекших на гибель великие метрополии! Где Сесострис и Александр? Есть ли у глаз время проследить за вспышкой молнии сквозь облако? И все же кое-что осталось от Александра: он перенес Восток в Египет. И все же кое-что осталось от Египта: безмерное осознание смерти, вся человеческая наука превращается в огромный немой иероглиф.


Антистрофа


Пеласги ознаменовали первый переход Востока на Запад; эллины создали фантазию. Героические века - всего лишь воспоминание.


Моисей, Орфей и Будда разделили между собой империю человеческого разума.


Экспедиция аргонавтов, война эпигонов и крушение Трои образуют поэтический маяк на далеком историческом горизонте, где все еще можно увидеть олицетворения рас и миграций, которые станут славной Грецией.


Семь городов оспаривали рождение Гомера, но Гебал тщетно искал чудесного старика.


Те песни, которые приобретают название, которые обретают лицо, которые становятся поэтами, показывают Гебалу, как каждый народ стремится сделать их эпическими, как каждая раса стремится создать свои собственные, как все эти последовательные эпосы должны в конечном итоге породить общий эпос человеческой расы, как мысль этого окончательного эпоса, единого в своем великолепном разнообразии, есть не что иное, как сама мысль вселенской религии.


Гигантские концепции Востока были основаны на греческом антропоморфизме.


Героические расы исчезли с земли, которую они создали своими сильными руками, и они оставили памятники, которые заставят последующие века говорить: "Какими могущественными были те, кто предшествовал нам на земле!"


Внимание Гебала едва ли привлекает ропот на городской площади Афин. Он полностью сосредоточен на борьбе между дорийским и ионийским принципами, которая проявляется в Пелопоннесской войне; он видит в этом антагонизм между судьбой и человеческой волей; если Спарта тщетно пытается создать стереотип героической цивилизации, то также напрасно Афины преувеличивают эмансипацию человека.


Но хотя гибель трехсот спартанцев при Фермопилах была бесполезной для Греции, она все еще полезна миру, ибо благородные поступки - это утешение умов.


Сократ пьет цикуту; слезливый гений Греции отворачивается, зная, что народ, убивающий своих пророков, обречен.


Муза трагическая и муза комическая заставили зазвучать свои акценты. Муза лирическая больше не может возбуждать мужское мужество. Красноречие утратило свою силу; началось царствование софистов.


Инсценируются мистерии Элевсина.


Дельфийская сивилла больше не является выражением национальной амфиктионии.


Греки сейчас не более чем солдаты Филиппа и Александра; и Греция в конечном итоге станет римской провинцией.


Аристотель и Платон спешат завещать будущему: один - мир фактов и науки, другой - мир идей и искусства.


Таков блестящий эпизод с Грецией.


Движение Греции было прервано; Гебал знал почему; это потому, что человеческой воли самой по себе недостаточно для достижения его начала.


Тем не менее, Греция сохранила прогрессивный и плебейский принцип, хранителем которого она была.


Афинский демократ, совершивший так много ошибок на Сицилии, на берегах Великой Греции, который был так глуп и непредусмотрителен, который позволил Сократу выпить цикуту, который убаюкивал себя гармоничными сатирами Аристофана, тем не менее был вполне достоин Запада. Они победили великого царя при Саламине. Победа при Саламине до сих пор царит над миром.


Это еще не все; они создали искусство, а искусство - благородный венец плебейского гения.


Epode


Все империи Востока статичны.


Прогрессивные тенденции Запада восходят к эпохе Олимпиад, но их развитие происходит значительно раньше.


События различны; тем не менее, они предстают вместе перед мыслью, которая охватывает их все одновременно.


Таким образом, Хебал одновременно видит рождение господства, которое придет на смену всем остальным, того, которое однажды породит современный мир.


Старый Эвандер и слепая Тамирис на холме будущего Рима говорят о неизвестном будущем.


Облако, которое проходит над пеласгами и сикулами, мешает их восприятию.


И здесь Гебал был поражен, увидев, что начало человеческих дел никогда не является началом человеческих судеб, и что история всегда вынуждена погружаться в горизонт мифа.


V


Strophe


Где же тогда находится колыбель римского народа? Из логова ли волчицы или разбойничьего гнезда выйдут люди, которые покорят мир? И не станет ли мир однажды римским миром? Первый царь, который является братоубийцей, основывает вечный город, заключает брак путем похищения - и никто не знает, как умер Ромул, потому что он исчез во время шторма.


Второй царь создает религию, но наука тщетно ищет религиозные обряды, предложенные Нумой. Гебал, однако, видит смоковницу руминаль, козье болото, лес и источник Эгерия. Он видит поле, где три брата Рима сражались с тремя братьями Альбы.


Другой король сажает на римской земле законную ветвь, которая станет великим плебейским древом.


Гебал обращает свой взор на тропу негодяев — и с неба падают щиты! И Тарквинии! И озеро Реджилла! И Гораций Коклес! И Порсена! И Муций Сцевола! И Юний Брут! И Лукреций! И Тарквиний, умирающий в изгнании!


Гебал снова переводит взгляд, но Брут не отворачивается. И каждый царь является олицетворением социальной сущности; и эти чудесные олицетворения дополняют могущественное число семь, которое является космогоническим и планетарным числом. Все эти символические гонорары сменяют друг друга в сомнительных сумерках, которые уже не ночь, но еще и не день. И все истоки уходят к незащищенным детям и братоубийствам: примитивная эмблема насилия социальных условий. Испытание! Инициация!


И закон Двенадцати Таблиц, величественные останки предшествующего закона! Он правил до того, как был; он будет править после того, как был.


И новые люди вынуждены вести непрерывные бои, чтобы завоевать свою собственную территорию.


И посреди различных событий этой непрерывной войны три толстяка выделяются, как три светящиеся точки. Это отделения плебеев. Первое, на Авентине, порождает совесть; второе, на горе Крустумериан, породило брак; третье порождает достоинство. Таким образом, плебей - это само создание человека. И Хебал следует всем фазам этого антагонизма стационарного принципа и принципа прогрессирования, антагонизма в том, что это закон падшего и реабилитированного человеческого рода, который является скрытой пружиной римской истории и всей истории в целом.


Антистрофа


Рим и Карфаген оспаривают мировую империю.


Ганнибал и Сципион обретают бессмертную славу.


Галлы верят, что они задушили римского гиганта, но у него слишком великое предназначение, чтобы его осуществить.


Гракхи демонстрируют свое внушительное и благородное лицо, освещенное пламенем Прометея, которое поглотит их. И Марий, и Сулла, и Цезарь, и Помпей делят кровавые лохмотья; гражданская война — единственная гражданская война — охватывает мир. Фарсалия и Акциум решают вопрос о владении миром.


И трибунал, неясно возникший в результате первого отделения плебеев, выросший в раздорах и войнах, персонифицируется и становится императором. И Октавиан, именем Августа, правит без разделения. Императорский пурпур скрывает его преступления; все благоухания подражательной поэзии горят у его ног. Гораций и Вергилий долгое время очаровывали мир.


Epode


В мире воцарился мир. Народы покоятся во всеобщем перемирии, которое длится недолго. Римские оракулы замолкают. Сивиллы, ставшие чужими для старого мира, который погибнет, больше не могут ничего делать, кроме как обещать народам Желаемое; народы ожидают.


И слышны разные голоса.


“Я призову Восток, который является моим слугой”.


“Где цель вечных холмов? Позволь ему появиться?”


“Небеса! Пролейте свою росу с небес, и пусть облака возопиют о Справедливости!”


“Как прекрасны стопы того, кто приносит великое искупление!”


И этруски сказали римлянам, что Миротворец родится от девственницы.


Женщина будет заключать в себе мужчину, и эта женщина будет женщиной, а этот мужчина будет мужчиной.


И у этого человека было бы имя Эммануил, Бог с ис.


И сивиллы говорят как Исайя и Давид.


Пророки, несущие слово Посредника, образуют всего лишь одно слово, и это слово выражает всю человеческую судьбу на протяжении всего времени, время, наложенное на вечность, и это слово, опять же, одновременно космогоническое и апокалиптическое, которое объединяет чудо неба, земли и вселенной с чудесами единого и идентичного человечества, вырывается из всех глубин Творения.


Гебал знал о вечной и нескончаемой жертве, которая является мирной жертвой, а не кровавой.


Тем не менее, в момент проявления жертвы за человеческую расу, падшую и возрожденную, были бы плоть и кровь.


И великая дрожь пробежала по всем органам Хевала, и эта дрожь была дрожью всего Творения, охваченного скорбным сочувствием к будущему, которое станет настоящим.


VI


Strophe


И волевая способность человека, сосредоточенная в слабой женщине, которая является самой чистотой, получает дух Божий; Творец отождествляется со своим творением; искупление, обещанное людям в самый момент их грехопадения, рождается от девственницы. Он был зачат без участия человека, и его называют Сыном Человеческим. Вифлеем, малоизвестное, но предсказанное место, является царским городом. Конюшня - это дворец Ребенка, обещанный народам. Восточные маги и бедные пастухи окружают его колыбель. Ангелы приносят ему обожание небес.


Хевал погружен глубоко в божественный экстаз. Его молитва о любви. Вселенская тайна не удивляет его, потому что она была дана ему, чтобы проникнуть в онтологический принцип человеческого бытия, потому что он знает, что представляет собой человечество в гармонии миров, потому что все традиции, распространенные по поверхности земли, заставляют его слышать единодушный крик согласия, потому что соприкосновение с цепью человеческих судеб пробудило в нем всю силу убеждения, и потому что он был затоплен славой небес.


Божественное Дитя растет в мудрости и всевозможных совершенствах. Его мать ищет его и находит среди врачей.


Христос принимает крещение в водах Иордана от святого предтечи, и голос с небес провозглашает его Сыном Божьим.


Дух искушения показывает ему с башни храма царства земные, а он презирает царства земные. Хевалу также жаль великолепия праха, ибо он только что мельком увидел великолепие небес.


Дух искушения переносит в пустыню того, кто будет оживлять пустыню, и дух искушения ускользает от Желаний народов.


Спаситель исцеляет больных, воскрешает мертвых, обращает рыбаков, успокаивает бури.


И толпа следует по стопам Спасителя.


И его безмерная снисходительность ставит в тупик обвинителей прелюбодейной женщины.


И он обещает самарянину источник пресной воды, который навечно утолит жажду. Наступает время, и оно уже наступило, когда люди больше не будут поклоняться ни здесь, ни там, но в уме и истине.


И он с Марфой и Марией, и с сестрой Лазаря.


И он позволяет женщине мыть ему ноги духами.


И он получает удовольствие от детей человечества, неся их бремя, любя их до самой смерти. Он плачет вместе с ними; вместе с ними он ест хлеб, который является их обычной пищей; вместе с ними он пьет вино, которое является их радостью и их силой.


И он не пренебрегает мытарями; и каждая душа дорога ему.


И он объясняет Никодимусу великую тайну возрождения в духе, тайну нового человечества, но Никодимус пока не может этого понять.


Мессия преображается на Фаворе; блеск его одежд ослепляет глаза Хевала.


Вот он с триумфом въезжает в Иерусалим; верхом торжествующего умиротворителя является осел. И он плачет в Иерусалиме, ибо этот день настал.


И он празднует последнюю Пасху со своими учениками. Он учреждает Тайную вечерю, произнося слово, которое на протяжении веков сделает его тело и кровь вечной жертвой.


Антистрофа


И Гебал вспоминает мистического агнца, принесенного в жертву в начале мира; и он понимает, что тайна возрождения - это вездесущая космогоническая тайна.


И он также помнит, что хлеб и вино являются очень могущественными символами у всех народов. И он говорит себе, что слово Евхаристия выражает благодать и любовь.


И пока Христос устанавливает всеобщий религиозный брак, он опирается на плечо своего любимого ученика. И Спаситель человечества сочувствует тому, кто предаст его.


Пот и кровь текут по его лицу в Оливковом саду, потому что он присваивает себе всю боль и весь грех.


Он бодрствует и молится, а его ученики засыпают, ибо усталость одолевает детей человечества.


Солдаты приходят, чтобы арестовать его, и князь апостолов пытается защитить своего Учителя, но Учитель приказывает ему вложить меч в ножны.


И цена измены составила тридцать отрицателей. И тот, кто получил цену за измену, не хочет их хранить, и жрецы покупают на них поле горшечника — и древнее пророчество исполняется.


И князь апостолов трижды отрекается от своего Учителя.


Итак, князь апостолов был бедным рыбаком.


И Сын Девы предстает перед человеческим судьей.


И он увенчан терновником. В его руках тростниковый скипетр. Алый плащ покрывает его покрытые синяками плечи. Он предан бесчинствам и насмешкам. И сказано ему: вот этот человек.


И ему отдают предпочтение убийце.


И весь народ требует его крови, и весь народ вопиет, призывая на себя и своих детей кровь невинных.


И он идет на Голгофу, неся свой крест, и говорит женщинам, которые следуют за ним, не плакать о нем.


И только один человек помогает ему нести свой крест, который не является одним из его учеников.


И женщина вытирает кровавый пот с его прекрасного лица.


И он прибит гвоздями к древу позора с надписью: "Иисус из Назарета, царь Иудейский".


И он оказывается между двумя злоумышленниками.


И одному из этих двоих он пообещал царство небесное.


И жажда пожирает его, но солдат предлагает ему выпить только желчи и уксуса.


Другой солдат вскрывает себе бок железным наконечником копья.


Он жалуется на то, что его бросил небесный Отец.


И люди говорят ему. насмешливо, что, поскольку он может творить чудеса, он должен воспользоваться одним из них, чтобы сойти с креста.


Он передает свою мать своему любимому ученику.


Он издает громкий крик, а затем, опустив голову, говорит, что все завершено.


И когда Человеко-Бог бросает последний взгляд на Голгофу, раздается стон, подобный тому, который вырвался в момент падения; и этот стон немедленно становится песнью любви и благодарности.


И боги народов убегают, а римские оракулы замолкают.


Epode


Непостижимая тайна искупления совершена.


Завеса храма сорвана. Тьма покрывает землю. Камни гробниц шевелятся.


Небеса открываются, и Хевал слышит отзвуки бесконечного гимна, гимна примирения, гимна агнца, принесенного в жертву в начале мира.


Земля находится в поле зрения всех небесных сфер.


И голоса в народе говорят: Он был воистину Справедлив.


И его снимают с креста. И бросают жребий за его одежду, чтобы вспомнить последнее из древних пророчеств, связанных с ним.


И он положен в новую гробницу.


На его могилу кладут камень, и солдаты следят за тем, чтобы тело не унесли.


Но если тайна восстановления была совершена на земле для живущих людей и для тех, кому еще предстоит родиться, это не было совершено для поколений, которые спят в могиле.


Христос отправляется в Ад, чтобы отменить древнюю анафему поколений, живших на земле, и добродетель искупления освобождает прошлое.


Судьба побеждается в том, что наиболее безвозвратно; она побеждается в смерти.


И весь человеческий род, с начала времен и до конца, участвует в восстановлении.


И великая радость разливается на небесах.


И на третий день Христос воскрешается среди мертвых.


И солдаты напрасно будут охранять гробницу, которая останется пустой до скончания веков.


И Воскресший вновь появляется среди своих учеников и дарует им дар языков, а затем велит пойти и произнести его имя среди всех народов.


И он снова восходит во славу своего Отца.


И вся человеческая судьба, в прошлом и в будущем, во времени и вне времени, суммируется и преображается в жизни того, кто хотел быть грехом, чтобы стать спасением, быть ошибкой, чтобы стать прощением, того, кто был создан по нашему образу и подобию, чтобы мы могли стать его.


Хебал обладает истинным человеческим разумом, универсальной религией человечества.


VII


Strophe


Ученики Распятого покрывают землю, чтобы распространить исполнение обетования, подобно тому, как праотцы рода человеческого покрывали землю, чтобы заселить ее в начале рода человеческого.


И у них, как и у них самих, будет дар языков.


И древние традиции остаются идентичными традициям обетования.


Стефан, первый мученик, видит разверзшиеся небеса, в то время как народ забрасывает его камнями; фанатик сохраняет его одежду.


И первый мученик - это тип всех тех, кто свидетельствует.


И тот, кто сохранит одежды первого мученика, будет апостолом народов.


И рыбак из Иудеи, трижды отрекшийся от своего Учителя, приходит с посохом путешественника, чтобы отряхнуть пыль со своих ног над богами народов, и боги народов падают.


И гонитель, побежденный духом Божьим по дороге в Дамаск, отправляется проповедовать неведомого Бога в город Платона, который стал городом софистов.


И святой Иоанн на острове Патмос получил откровение, которое показало бы ему всю череду человеческих судеб.


В Иерусалиме проходит первый Собор.


Семь церквей в Малой Азии основают христианское посвящение для Востока.


Он был основан в катакомбах Рима для Запада.


И рыбак из Иудеи скрепил своей кровью веру, которая будет править миром.


И гонитель, ставший апостолом народов, скрепил своей кровью религию, все еще лишенную обрядов.


И тогда Гебал почувствовал великую работу возрождения, действующую одновременно во всем состарившемся мире.


И состарившийся мир обновится под именем христианского мира.


И новое человечество увидело то, чего Никодим был неспособен постичь, увиденное в одиночестве и в семье, в частной и общественной жизни; неизвестные добродетели будут поражать мудрецов той эпохи.


И несчастье больше не будет позором.


Антистрофа


Тем не менее, на краю мира, который все еще был римским миром, в Северных морях, неизвестных морях, есть остров, завоеванный руками Цезаря; и на краю этой маленькой вселенной остается скала, на которой никогда не поднимался римский орел. Пока свобода находит точку опоры, пока она может взлететь из самого маленького гнезда, чтобы распространить свой полет оттуда на тысячи стран, чтобы там зазвучал ее мощный голос и пробудить народы, согнутые под ярмом рабства, позволительно надеяться.


Три ужасных крика раздаются от берегов Тибра до озер Каледонии. Первый из них объявляет мир покорным. Второй крик возвещает, что скала осталась недоступной для рук хозяев мира; и хозяева мира возмущены, и народы дают клятвы. И великодушное сочувствие - тоже сила. Величие Рима началось с убежища; гений освобождения может начать с убежища. Рим собирает всю энергию своей судьбы, чтобы победить скалу. Сила, подчинившая себе мир, на мгновение разбивается о скалу, как безбрежное море о песчинку и. Но песчинка исчезает при третьем крике. Свободе больше некуда поставить ногу. Таким образом, Каледония была для всего мира тем, чем Фермопилы были для Греции. Звучная арфа барда замолкает перед лицом вселенского деспотизма.


Epode


Несомненно, взгляд Хевала был устремлен издалека на горы Эрина, когда он увидел такое воскрешение такого славного прошлого.


Но он спокоен, ибо знает, что свобода не обитает в скале, и что новое поколение носит ее в своем сердце.


Однажды политическая свобода породит свободу, которая порождает возрождение.


Число погибших в результате падения будет отменено.


Итак, во-первых, борьба человечества с силами природы.


Итак, борьба человеческой свободы против Судьбы.


Итак, согласие Провидения и человеческой свободы.


Затем, наконец, солидарность заменила благотворительность.


И всеобщий религиозный брак, символ символов, вечное и бесконечное жертвоприношение, мирное жертвоприношение, которое обобщает, завершает и аннулирует все жертвоприношения, является великим выражением религии человечества.


VIII


Strophe


Победители властителей мира спрятаны в катакомбах самого Рима.


И Тарпейская скала, которая так долго была Западным Кавказом, видит, как железо, удерживающее освободителя в плену, тихо разрушается.


Три кровавых гонения свидетельствуют о величии христианского посвящения. И неизмеримо пролитая кровь мучеников - это неизмеримый посев. И все мученики похожи на Стефана.


И Иерусалим падает, словно в залив крови и огня.


И Пальмира, построенная Соломоном, исчезает в пустыне.


И Зенобия прошла через три великих посвящения человеческого рода.


Другие события Хебал почти не замечает.


В то время как Митридат оказывал римлянам последнее сопротивление хитростью и железной волей, Один, сопровождаемый своими храбрыми спутниками, двинулся от берегов Черного моря к берегам Балтийского и создал религию, которая впоследствии станет кровавой религией Скандинавии.


И варвары, которым предстояло обновить облик Римской империи, множатся в игнорируемых климатических условиях.


А римская коррупция приравнивается к величию.


Антистрофа


Хебал находит огромное развлечение в Александрийском музее; там он становится свидетелем полного воскрешения прошлого, которому не суждено погибнуть. И все теургические философии, которые волновали человеческий разум, от Эмпедокла до Аполлония Тианского, похоже, затмеваются христианской философией.


И все религии, по-видимому, подтверждают универсальную религию человеческого вида.


Именно в этот момент Хебал видит, как перед ним встает мир, который он ранее неправильно понимал.


Именно в этот момент Восток и Запад рассказывают о своих взаимных приключениях, приключениях, которые составляют всю человеческую судьбу.


Гималаи, Синай, Кавказ, Тавр и Тарпейская скала образуют горизонт старого света, одновременно вызванный всеми сивиллами, всеми пророками, всеми философами и всеми верованиями, которые умирают и рождаются, всеми священнослужителями, которые заканчивают и начинают.


Что! Индийский Тримурти в Гималаях!


Что! Фракийцы Самофракии, покидающие прозрачные моря Греции и поселяющиеся среди хаоса льда и огня, который едва различим в туманном море Исландии.


Что? Прометей, прикованный к крутым вершинам Кавказа!


Что! Все басни обретают реальность! И миф, на просторах человечества, отбрасывающий огромные тени, равные догме!


“Горе тому, кто скандалит!” - произносит чей-то голос.


Но Гималаи, Кавказ, Тавр и Тарпейская скала исчезают в громе и молнии Синая.


Сам Синай исчезает в восхитительном великолепии Фавора,


Хевал знал вечное пророчество на иврите.


Он знал абсолютное существование, открытое с именем Иеговы.


Он знал самобытность человеческого вида во все эпохи, проявляющуюся в сокровенных чувствах Посредника.


Он знал Ветхий и Новый Завет.


Он знал о согласии персов с евреями, египтян и греков с сирийцами.


Он увидел, что Александр хотел воссоздать сирийство и эллинизм.


Он понял, что если бы Сократ умер за логос.


Наконец, он понял, в чем заключалась недостаточность различных эпицизмов: эпицизмов школ, основанных человеческой мудростью, тех, что покоились в древних святилищах, и тех, хранителями которых были представители знати


А Константин привел к тому, что христианская религия перешла из статуса тайной религии в статус государственной. Он провозгласил факт, который павшее римское величие скрывало, ибо он был тем, кто написал последние правила предсказаний.


Гебал искал лабарум в воздухе; но крест Спасителя людей излучал божественный свет с высот Голгофы, который освещал весь горизонт человеческого мира.


И Джулиан захотел вернуться назад и предпринял труд, превышающий человеческие силы. И прекрасный гений и благородный характер подверглись порицанию и абсурду.


Epode


Гебал следил за долгой борьбой между христианством и язычеством, и эта борьба закончилась; но вот-вот должна была начаться другая.


Люди обладали субъективностью, ассимилированной с их сознанием; они будут сражаться за формы объективного.


Такова причина ересей, которые разделяют империю разума.


И варвары приходят, чтобы рассеять обломки старых обществ.


И внезапно в мире появляется Мохаммед.


И Африка стерта с карты цивилизации.


И Европа окажется зажатой между уже поблекшей религией Одина и религией Магомета, пышущей молодостью.


И религия Мухаммеда докатывает свои волны до полей Турени. Там она встречает героя, который заставляет ее отступить, поскольку, намного позже, битва при Лепанто завершит ее действие в Европе.


Гебал снова слышит раскол империй, и вся мифология Средневековья группируется вокруг Карла Великого и одиноко сияет во тьме.


И пока Гебал собирает в уме так много всего, империя Карла Великого рушится в недрах той же самой тьмы.


И Пепен, мэр дворца, то есть наставник королей и военачальник, и аббат Парижа, восходит к трону.


И преемники рыбака из Иудеи защищают народ от сильной феодальной иерархии, одновременно работая над созданием всеобщей монархии.


Тогда проявился принцип двух сил. Хильдебранд, благодаря господству веры, хотел связать временный принцип с духовным принципом.


И темпоральный принцип сопротивлялся; и нескончаемая борьба велась веками.


Какой задачей, постоянно приостанавливаемой и возобновляемой, было развитие великого французского единства, подготовка к управлению народами посредством нравов и мнений!


И крестовые походы создали барьер, под прикрытием которого Европа смогла утвердиться.


И Сент-Луис основали современную цивилизацию.


И христианские принципы ненадолго воцарились в Иерусалиме.


И Константинополь оказался под властью турок.


И современный мир, в котором уже существовала спонтанная литература, получил от беглых греков движение литературы подражания.


Единство Франции было бы задушено непримиримыми разделениями, если бы принцип этого единства, необходимый для определения новых судеб Европы, не был чудесным образом определен великодушной девой, провидческой сивиллой, которая восторжествовала и умерла на погребальном костре.


Открыта Америка; Галилей основывает экспериментальную философию; открываются два мира: один - торговли, другой - науки.


И благочестивое человечество закрывает свое лицо перед бедствиями мира, увеличившегося в размерах на целое полушарие.


А Китай и Япония, которые посетили ученые-миссионеры, предоставляют человеческие факты, которые усложняют и проясняют огромный вопрос о происхождении.


Пиренейский полуостров освобождается от мавританского господства и распространяется на старое и новое полушария.


Хебал видел все эти вещи одновременно и слышал все выступления одновременно.


IX


Strophe


И раскол Лютера встревожил верования, уже пошатнувшиеся от нравов.


Тени тех, кто предшествовал этому могущественному ересиарху, кажется, просыпаются в своих гробницах, чтобы сказать: “Значит, напрасно нас убивали и калечили железом и огнем! Напрасно готизм был вбит в кровь альбигойцев! Можно убивать целые нации, но нельзя убивать идеи!”


иезуиты основывают великую империю, провинции которой разбросаны по всему миру.


И человечество, и религия закрывают свое лицо, ибо земля снова заливается кровью во имя всего самого святого на земле. И все же: можно убивать людей, но нельзя убивать идеи.


И долгое правление Людовика XIV сияет сначала с большой яркостью, а затем угасает в печальном убожестве.


Короли Европы, как вы могли без эмоций наблюдать за эшафотом Марии Стюарт? Теперь посмотрите, как Карл I, в свою очередь, поднимается на тот же эшафот.


Неужели Оливер Кромвель и Мильтон ничему вас не научили?


Знаете ли вы, что делает Петр I на строительных площадках Амстердама? Ужасный среди ужасов неизвестного севера, он собирается открыть империю, которая однажды будет угрожать многим империям.


Именно в Константинополе хранятся ключи от Европы и Азии. Глупый турок хранит их для того, кто сможет ими завладеть.


А Декарт и Бэкон дают начало восемнадцатому веку.


И Французская революция завершает миссию восемнадцатого века.


И чаша несчастий пролита над Францией, и опьянение славой не является утешением.


И пала великая жертва.


И человек преклонных лет выходит на мировую арену.


Он реконструирует империю Карла Великого и хочет перевернуть идеи вспять, как он перевернул идею власти.


И битвы, в которых он участвует, - это битвы гигантов.


И дух французской нации отступает, становясь похожим на тот, которого желал Джулиан.


И дважды он теряет империю, и дважды его падение сотрясает мир.


Он умирает на скале, затерянной в бескрайних морях Атлантики, в гробнице, достойной Титана.


И изгнание вернуло освобождение через искупление.


И волевой принцип, и фатальный принцип возобновляют борьбу, которая была приостановлена пленником Святой Елены, когда он правил народами и королями.


И Реставрация, сама того не желая, стала эпохой освобождения мысли.


И Реставрация была совершенно неправильно понята теми, кто должен был ее защищать.


И династия рассматривалась как причина, а не как инструмент.


И непокорный инструмент был сломан внезапным и спонтанным усилием.


И молния не была бы такой быстрой. И множество действовало как один человек, как единый разум.


Дом Франции, вы пытались сохранить древнюю обреченность, от которой Провидение решило освободить вас, потому что оно решило освободить мир.


Наступает тишина: тишина восхищения.


И народы на расстоянии рассказывают о победе великого множества людей, которая была всего лишь одним человеком, мудрым и могущественным человеком.


А старые короли удалились в изгнание и вызвали глубокую жалость, поскольку стало понятно, что они были лишены разума и неправильно понимали свою миссию.


Тем не менее, в эти кризисные дни, когда целый народ выражает себя внезапным и непреднамеренным движением, это тайна, которая будет волновать умы до тех пор, пока не выйдет из своей торжественной темноты. Человеческие общества непрерывно развиваются; непрерывно разрушается прошлое и формируется будущее. Последовательные проявления составляют палингенетические эпохи. В эти эпохи человеческие общества вынуждены разгадывать двойную загадку, общую загадку человечества и загадку нынешнего испытания: только этой ценой им гарантирован прогресс.


Таким образом, стихийный Сфинкс баррикад перелетел из Лувра в Тюильри, а из Тюильри - в Отель-де-Виль.


У кого возникнет чувство социальной трансформации, возможно, совершенной преждевременно? В ком будет усвоена всеобщая мысль? Кто провозгласит право, вытекающее из неожиданного события? Кто заставит случайное конкретное породить обычное абстрактное?


Хебал не ошибается в этом отношении. Две стадии посвящения были пройдены одновременно. Закон последовательного развития предполагает, что люди должны искупить шаг, сделанный без предварительного испытания. Гебал предвидит большие беспорядки. Но закон прогресса настолько силен, что в конечном итоге восстановит гармонию.


И борьба волевого принципа и фатального принципа возобновится между Францией и Европой.


Из прежней Европы должна возникнуть совершенно новая Европа, все еще облаченная в изношенные институты, как в старый плащ.


Явное недоверие угрожает уничтожить всю веру; но религия человеческого рода возродится, став более блестящей и прекрасной.


Оно возродится в тот момент, когда Средневековье испустит свой последний вздох в предсмертных судорогах; воскресение - дочь смерти.


Разве не было сказано: “Я выгравирую мой закон в их внутренностях, и я напишу в их сердцах”.


И разве Христос не сказал: “У Меня есть другие овцы, которые не из этого стада”.


Все выражения сокровенных верований имеют тенденцию сводиться к символу, который формируется в тишине, посреди ужасных волнений человеческого общества; и отдельные звуки этого символа будущего уже начинают смешиваться с похоронным звоном умирающего Средневековья.


Хебал не ищет этих теургий, этих магических и суеверных наук, которые в конце религиозного цикла пытаются заменить собой веру.


Он очень хорошо знает, что человечество не рождает новую религию, потому что он знает, что все есть в христианстве, что христианство все сказало.


Все христианские общины стремятся к католическому единству; пришло время, когда все ереси признают свою несостоятельность.


Напрасно в столице цивилизации надругались над знаком обетования; цивилизующий крест будет царствовать над миром.


Греция, Бельгия и Польша потребовали свободы, обещанной детям веры — и посмотрите на чудеса, которые были совершены! Станет ли их слава бессмертной для стольких же героев?


Голос, горячая молитва всего народа, требующего крещения кровью, возносится к небесным высотам, к матери Христа.


“Пусть Польша, которая называет вас своей королевой, которая так часто была самой твердой опорой христианства, снова процветает под защитой Святого Евангелия, а также будет опорой свободы народов. Святая Дева, если Всемогущий решил в своей глубокой мудрости, что все наше христианское отечество должно принять мученическую смерть, подобно твоему Сыну, пусть эта слава станет частью вечной славы мира!”


Хебал снова видит Сагонте и Сарагосу, Фермопилы и Миссолонги, Каледонскую скалу и кровавый раздел Польши - печальное завершение прекрасной истории, которая начинается заново.


Пусть цивилизация будет спасена еще раз!


Не завоюет ли Италия свою независимость и не вступит ли Пиренейский полуостров в закон прогресса?


Вечный город знает, что ему обещано новое правление; Римский понтификат провозгласит традиции, хранителем которых он является.


Народы больше не будут загнаны в угол в соответствии с капризом завоеваний или политики. Будут признаны три предела, отмечающие разнообразие наций: нравы, языки и географические зоны. И естественные линии не повредят великому единству человеческого вида, выраженному универсальной религией.


Все общие симпатии и все симпатии рас проявляются снова, как в первобытные времена; это верный признак огромного возрождения.


И Россия перестанет быть европейской державой.


На него будет возложена миссия взбудоражить Азию.


Сколько еще раз Австрия будет разбивать лагеря на берегах Бренты и По?


Англия сорвет последние покровы с могущественной куколки.


Точно так же, как Франция и Европа хотят действовать как один человек, весь мир, в свою очередь, захочет поступать так же.


Отдернут еще один занавес, сломана еще одна печать.


А прошлое повествует о будущем.


И вот раздается голос: Кто расскажет о будущем?


Таким образом, Европа восстанавливает себя.


И общая дрожь ощущается во всем Творении.


Кровь, пролитая на Голгофе, окончательно провозглашает отмену смертной казни и объявляет нечестие войны. И солидарность становится благотворительностью.


Закон основан на идентичности человеческой сущности.


Христианство достигает своей эволюции; оно правит миром, но это мирное правление.


И христианство, идентичное самому себе, выполняет свои обещания во всех своих традициях, которые являются общими традициями человеческого рода.


Способность к совершенствованию возникает в результате реабилитации.


Последовательные испытания привели к освобождению.


Запад торжествует. Теперь Восток потрясен и теряет сознание своей неподвижности.


Ислам терпит поражение в борьбе.


Даже Китай становится прогрессивным.


Переправа через Ганг.


Повсюду сияние догмы гасит неуверенные отблески мифа; традиции великолепны даже за пределами снисхождения к символам.


И в самой отдаленной точке будущего, на границе последнего горизонта человечества, люди завершают сотворение земли. Посредством нового магизма они одухотворяют природу.


Животные исчезают, ибо все живое путем ассимиляции превратилось в человеческую жизнь.


Таким образом, все последовательные виды животных, предшествовавшие человечеству, последовательно дополняют друг друга; в конечном итоге все было включено в человечество, последний этап Творения для земного шара.


Антистрофа


Хебал верит, что он является свидетелем предсмертной агонии огромной вселенной.


Законы, которые создавали его гармонию, похоже, прекратили действовать.


И все же небесные тела продолжают в тишине следовать своим эллипсам, начертанным с момента возникновения вещей. Но земля, одна земля, больше не знает, где находится ее экватор или где ее полюса. Оно шатается вокруг своей оси. Его атмосфера снова стала фатальной. Все живое гибнет, как в дни Всемирного потопа. Хебал чувствует, что умирает в лоне этой вселенской тоски. Его душа, отделенная от смертной оболочки, парит над этими обширными руинами; она готовится созерцать новый акт высшей власти. Земля, вымерший шар, лишенный жизни, растительной или животной, отброшена в другой уголок космоса.


По знаку высшей силы вся человеческая раса пробуждается от смерти.


Люди появляются из недр земли, из мест, которые когда-то были горами, долинами или глубокими морскими глубинами. Они выпрямляются и не узнают ни земли, ни небес, ибо все изменилось. Хевал в последний раз надевает одеяние из праха, которое он только что снял. Он оказывается посреди толпы, которая представляет собой всю человеческую расу.


И звери ревели в последних пределах Творения, которого больше не было. И домашние животные, и немые рыбы, и птицы дрожали, как будто к ним прикоснулись гальваническим стержнем. Но для животных рас это было только кажущееся воскрешение, поскольку только люди были действительно воскрешены. Но нематериальное не подлежало уничтожению, и вся жизнь нашла прибежище в человеческой жизни.


Что за зрелище!


Человеческий род, единственная существующая форма, пробуждается от смерти и отправляется, как когда-то Иов, допрашивать Создателя, Творца, работа которого вот-вот погибнет! Так много поколений говорят единодушным криком, ставшим внятным голосом, единым голосом, голосом всего человечества; и этот голос - стон, который содержит образ и память обо всех человеческих бедствиях от начала до конца.


И этот стонущий голос боли и смерти говорит:


“Узри землю, которая была дана мне в наследие!


“Взгляните на землю, которую я орошал своим потом, которую я омывал своей кровью, которую я месил своими слезами!


“Взгляните на землю такой, какой она была создана в результате наводнений, бурь, извержений вулканов, стихийных бедствий, катаклизмов и бесплодного труда людей!


“Я боролся с силами природы; я боролся со стихиями; я создал почву и климат! Силы природы укротили меня; стихии победили меня; почва и климат восстали против меня!


“Я был пылью и снова стал пылью!


“И моя жизнь была не чем иным, как битвой и мучением.


“Почему так много бедствий, так много преступлений, так много скорбей?


“Почему война, опустошения, рабство, касты и классы? Почему человеческие жертвоприношения, суеверия, бесчестье? Почему невинные молодые женщины и целомудренные супруги были осквернены?”


И весь этот вопль вселенского человечества, казалось, был обобщен в крике, вырвавшемся у Посредника на Голгофе: “Почему ты оставил меня?”


Но Бог не спорит, как когда-то он спорил со своим слугой Иовом. Огромная интеллектуальная ясность нисходит на человечество.


Сознание Хебала, ассимилированное с универсальным сознанием, поняло без всякой речи, звучащей в умирающем мире.


Epode


И земля, вместо великолепия, которое было присуще виду гор, вод, лесов и игре света в облаках, окутана настоящим светом.


Раскат грома поглощает земной шар, который теряется в пространстве, как алмаз в химическом тигле.


Форма, скрывавшая материю при ее ассимиляции, исчезает; материя возвращается в небытие; таким образом, материя и форма материи исчезли. Ощущений больше нет; у мира больше нет внешнего облачения, чтобы казаться органам. Существа ушли в свои сущности.


Пыль, все атомы которой были смешаны с животным или растительным миром, все атомы которой были источником звуков, запахов, света и физических свойств, став газообразной и эфирной, теряется в недрах несоизмеримого пространства, а затем ее больше нет.


В царствах вечности зрение видит и не ошибается. То, что есть, - это не видимость. Форма - это реальность; она не преходяща.


Спокойствие вечной обители: аналогия того, что было до Сотворения Мира, с тем, что будет после Сотворения Мира, исчезла.


И снова идея созерцает идею.


У души больше нет местоположения.


Человечество завершило последовательное испытание, которое должно было прийти на смену древнему испытанию.


Способность к добру и злу породила свободу в добре.


Человеческая сущность освятила свои земные органы.


Человечество осуществило закон своего бытия.


Оно знает цель творения.


Оно знает само себя.


Оно знает Бога.


Он отождествляет себя с Медиатором.


Он больше не обитает ни во внутренностях женщины, ни во тьме могилы.


Оно больше не возникнет из праха, чтобы вернуться в прах.


Сходство с Богом больше не будет запечатлено в его мимолетных чертах.


Иисус, преображенный на Фаворе: таково космогоническое человечество; таково человечество в конце времен.


И человечество было интеллектуальным цветком, растущим на земном стебле, бессмертным цветком, ножка которого была погружена в почву, обреченную на гибель.


Человеческий интеллект до, интеллект после.


Земля, бесполезный театр человеческих действий, когда феноменального человечества больше нет.


Свобода разумных существ нарушает законы мира; восстанавливается гармония разумных воль с высшей волей.


Но до окончательного события произошли и другие события. Посредник судил живых и мертвых.


Столетия складывались в кучу столетий, и Гебалу не было дано увидеть последнее.


И только в последний день прошлого столетия Грех Человека проявился, как на Фаворе. И больше не ироническая речь, слово истины сказало: “Вот человек!”


История


Это странное созерцание закончилось для Гебала, и он услышал девятичасовой бой.


Его путешествие, охватившее все века от начала до конца, завершилось за то время, которое потребовалось часам, чтобы сыграть мелодию "Аве Мария".


Таким образом, его магнетическая грезность, составленная из всех мечтаний о самой магнетической жизни, о жизни, которая в течение нескольких лет так часто была чем-то вроде привычных снов, эта последняя грезность, которая была активным эпосом, пластической интуицией человеческих судеб в их великолепном единстве, началась с мелодии "Аве Мария" и закончилась ею.


И он почувствовал сильную усталость. У него не было времени рассказывать о том, что с ним произошло, и никто вокруг него об этом не подозревал.


И он не был в состоянии пересказать все, что он видел, и он не был в состоянии описать все, что он чувствовал, ибо последовательная речь бессильна по отношению к такой мгновенности.


И он даже не был уверен в точности своего языка; он слишком резко перешел из области разума в область формы.


И он испустил последний вздох, произнеся слово вечность.


Он чувствовал, что каждая человеческая жизнь - это итог всей человеческой судьбы, и что человеческая жизнь может подвести итог только в палингенетический момент смерти.


В этот момент, несомненно, для него были приподняты все завесы, все печати были сломаны, и он получил истинное представление о вещах, о которых раньше имел смутное представление.


Вдохновение оставило видимый след на его лице, но это окончательное вдохновение не смогло вызвать никакого другого внешнего выражения, кроме мимолетного следа на его чертах, который вскоре исчез.


Теперь мелодия Ave Maria, которая убаюкивала его слух во время его стремительного путешествия по областям разума, казалось, снова звучала на его лице; ибо это дружеский знак Посредничества, а Посредничество - ключ к загадке человечества.


Героическая Польша, ты правильно делаешь, что взываешь к матери Спасителя человечества! А Дева по преимуществу - это человеческая воля, поглощенная божественной волей.


Церковь назначила на 25 марта празднование этой великой тайны, тайны уподобления человеческой воли воле божественной; этот праздник она называет праздником Благовещения; и именно в день этого праздника вся Польша произнесла, подобно единственному человеческому существу, распростертому ниц у подножия святого алтаря, восхитительную молитву, слова которой, как слышал Хебал, возносились к небесам.


Чтобы дать представление о том, как Хебал рассматривал время и пространство, приведем отрывок из письма, которое он написал одному из своих друзей:


Бог заключает бесконечность в молекулу материи. Он заключает восприятие вечности в неделимое мгновение. Представим посредством мысли мельчайшее насекомое в Творении. Наши глаза не могут увидеть это; самый мощный микроскоп едва ли сможет показать нам это. И все же там есть жизнь, действие, двигательная способность. Это насекомое было еще мельче с тех пор, как оно родилось, с тех пор, как оно развилось. Это еще не все. Движение циркуляции поддерживает в нем органическую жизнь, столь малоизвестную для нас. Какая-то жидкость поступает и уходит по всему аппарату каналов, что демонстрирует только аналогия; ибо наши глаза, которым помогает самый мощный инструмент, останавливаются на внешней форме такого животного. Однако верно, что волокна этого существа имеют местоположение в пространстве, и что каждое движение циркуляции, которое действует внутри него, имеет местоположение во времени. Если у него самого есть глаза, а это неоспоримо, то как можно представить себе крайнюю разреженность этого органа? Как можно сформировать представление о молекуле света, способное пробудить в ней зрение? Как можно представить объекты, которые он видит, которых он пытается достичь, круг которых образует всю сферу, в которой он незаметно движется? Его самый обширный горизонт, несомненно, ограничен пространством, которое в некотором смысле для нас не существует; но для него, как и для нас, свет распространяется со скоростью шестьдесят шесть тысяч лье в секунду, прежде чем достичь его глаз, окрашивая объекты, ограничивающие его узкий горизонт. Но опять же, каждая молекула света, проникающая в такой глаз, имеет местоположение в пространстве, и каждый пройденный ею промежуток времени должен быть пройден за время, которое должно повторяться сто шестьдесят пять миллионов раз, чтобы составить секунду.


Теперь предположим, что человеческий интеллект неспособен прийти к такому пониманию времени и пространства. Углубитесь в гипотезу: предположим, что человеческий интеллект способен к быстроте восприятия, аналогичной быстроте ощущений, которая требуется для оценки таких измерений времени и пространства. Отсюда следует, что рассматриваемый интеллект в течение секунды имел бы последовательность мыслей, равную всем тем, которые человеческий интеллект в целом мог бы произвести в состоянии бодрствования продолжительностью не менее четырех месяцев; минута тогда была бы эквивалентна двадцати годам жизни, проведенным в бодрствовании и медитации — непрерывной медитации. Более того, я полагаю, что я робок в своих расчетах. Таким образом, все исторические периоды, какие бы ограничения вы ни установили для hem, могут быть охвачены в течение нескольких часов.


Легко видеть, что гипотеза не исчерпана.


В другом письме он писал:


Чудо Иисуса Навина - это теософское чудо.


“И солнце остановилось, и луна оставалась, пока люди не отомстили своим врагам. Разве это не написано в книге Джашера?” (Иисус Навин 10:13)


Я не хочу вдаваться в теорию чудес в целом.


Я только хочу сказать, что изучение истории Иисуса Навина, изложенной в соответствии с традицией, как достаточно хорошо указывают слова самой Библии, могло бы привести к философскому тезису об объективном и феноменальном времени и субъективном - интеллектуальном.


Здесь с множеством людей произошло то, что обычно случается с одним человеком, хотя и в очень редких обстоятельствах. Фактически, это очень редкий случай, когда действие совершается одновременно с мыслью. Тогда движение внешнего мира, по-видимому, останавливается.


Судьи Галилея и сам Галилей были бы крайне смущены этим.


Таким образом, чудо Иисуса Навина также дает повод для изучения силы человека, действующей на других людей и на вещи.


Джошуа обладает мощной волей, заставляющей другие воли уплотнять последовательные действия в единое действие, мгновенное действие.


Вдохновение, которое заставляет его приказать солнцу остановиться, - это власть, доведенная до наивысшей энергии; она превращает армию в смерч уничтожения.


Законы Бога вечны. Законы природы, установленные Богом, неизменны.


Чудеса не являются ни приостановлением действия этих законов, ни исключением из них.


Если чудо - это государственный переворот Провидения, то это государственный переворот, который является результатом действия тех же законов, поскольку диктатура содержится в конституции древнего Рима.


Теософское чудо Иисуса Навина - не единичный факт в истории человеческого разума.


Индийские книги предлагают нам несколько примеров того сгущения событий в очень ограниченное время, которое наделяет определенные периоды прерогативами вечности.


Ужасная битва между куру и Панду должна была решить судьбу всей Индии. Две армии столкнулись друг с другом. В воздухе уже летели стрелы, предвещая начало битвы.


В этот момент Кришна, который является Божеством в человеческом обличье, и Арджуна, его любимый ученик, оба верхом на колесницах, вышли из рядов армий, по одному с каждой стороны, и встретились на пространстве, которое оставалось свободным перед рукопашной схваткой.


Таков знаменитый эпизод в "Махабхарате".


Этот эпизод, известный под названием "Бхагавад-гита", я полагаю, является наиболее полным в древнем учении индусов о религии и морали. Кришна наставляет своего ученика в том, что для него наиболее важно знать: о природе души, о предназначении человека, об обязанностях, которые он должен выполнять по отношению к своим собратьям и Божеству; короче говоря, о пути, которым он должен следовать, чтобы достичь вечного счастья.


Очевидно, что в сознании поэта этот удивительный диалог представляет собой созерцание без какой-либо заметной продолжительности, поскольку вряд ли хватило бы целого дня в одиночестве и при полной свободе ума, чтобы такой разговор состоялся между двумя собеседниками, то есть между Богом и доблестным лучником.


Примечания


1 т. в издательстве Black Coat Press под названием Роман о будущем, ISBN 978-1-934543-44-3.


2 доступно в издательстве Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-101-9.


3 т. в издании Black Coat Press в роли обитателя планеты Марс, ISBN 978-1-934543-45-0.


4 включено в издание журнала Black Coat Press "Немцы на Венере", ISBN 978-1-934543-56-6


5 доступно в издательстве Black Coat press, ISBN 978-1-61227-070-8.


6 Жан-Аймар Пиганьоль де Ла Форс (1673-1753), Жермен-Франсуа Пуллен де Сен-Фуа (1698-1776) и Жак-Антуан Дюлор (1755-1835) - все они написали классические работы по истории Парижа.


7 Имеется в виду Джон Мартин (1789-1854), который прославился обширными картинами с изображением библейских и мифологических сцен, не имеющими себе равных по своему мистическому величию, такими как "Падение Вавилона" (1818). Готье произносит имя Мартинн по буквам из-за небольшой стилистической особенности, которая также влияет на несколько других имен, упомянутых в рассказе. Хотя можно поспорить, что мне следовало бы сохранить оригинальность, воспроизведя названия так, как их дает автор, я обычно заменяю их более знакомыми вариантами написания, чтобы облегчить понимание читателю.


8 Бел - одно из многих возможных толкований имени вавилонского бога Бела или Ваала, на которого есть многочисленные ссылки в классической Литературе и Священных Писаниях, но Готье, несомненно, имеет в виду легенду, согласно вторичным источникам, записанную в книге Артабана, в которой Бел был представителем расы титанов, избежавших уничтожения богами и построивших башню, в которой они поселились в городе, который стал Вавилоном.


9 Готье также упоминает место под названием Лайлак в книге о путешествиях по Испании, где он связывает его с Вавилонской башней, но я не могу найти ни одной подобной ссылки за пределами его работ; Я подозреваю, что это его собственное юмористическое изобретение; несколько видов кустарниковой сирени (Сиринга) имеют общие названия, включая слово “гордость” (например, Гордость Москвы), таким образом лицензируя его символическую ассоциацию.


10 Я изменил все три этих имени, чтобы они соответствовали обычным именам царей Ассирии и Вавилона, к которым они, очевидно, относятся, хотя тот факт, что Готье переводит третье как Бальтазар, чаще связываемый с одним из библейских волхвов, может иметь намеренное двойное значение.


11 Термин "сиринкс", от которого происходит множественное число "шприцы", относится в данном контексте к разновидности египетской гробницы, выдолбленной в скале.


12 Хронос - распространенное неправильное толкование имени Крона, лидера Титанов, который восстал против своего отца Урана, но в конечном итоге был свергнут своим собственным сыном Зевсом. Классические описания обычно показывают его с косой или серпом, которые он использовал для кастрации Урана — образ, перенесенный на “Отца Времени” в силу фонетического недоразумения, связавшего его имя с хроносом, [временем]. Ксиксутрос - это эллинизация имени шумерского царя Зуйсудры, который, как говорили, правил непосредственно перед Потопом и пережил его, подобно Ною в древнееврейской мифологии.


13 В 18 веке в Париже возникла острая нехватка кладбищенского пространства, что в конечном итоге привело к тому, что находившиеся там останки были выкопаны и перенесены в оссуарии в катакомбах, чтобы освободить место для новых захоронений. Знаменитые люди иногда получали “бессрочную концессию” на свои могилы, но престиж мимолетен в обществе, постоянно разрушаемом революциями, поэтому многие такие концессии впоследствии были отменены.


14 Буквальное значение plateresco - “в стиле серебряных дел мастера”; этот стиль процветал в Испании в конце 15-начале 16 веков, являясь промежуточным звеном между готическим и ренессансным стилями с примесью мавританского влияния.


15 Джованни Баттиста Рубини (1794-1854), самый известный итальянский тенор своей эпохи.


16 Севр когда-то был центром производства фарфора в окрестностях Парижа, но используемые там технологии были вытеснены в конце 18 века технологиями Андре-Мари Лебефа, чей превосходный продукт, производимый на улице Тиру, понравился Марии-Антуанетте и, как следствие, стал известен как королевский фарфор.


17 Считалось, что воды реки Пактол, подобно царю Мидасу, способны превращать предметы в золото.


18 Это имя может быть эксцентричным или ошибочным переводом Писистрата, имени мятежника против афинской аристократии, который впоследствии захватил власть; правя городом, он учредил фестиваль, связанный с первой попыткой создать окончательную версию гомеровского эпоса.


19 Среди потомков математика и члена Конвента Лазара Карно (1753-1823) были еще четверо известных ученых и политиков, в том числе Сади Карно, избранный президентом Республики в 1887 году. (Хуссей не должен был знать, что в 1894 году на него будет совершено покушение.)


20 Барон Осман был назначен префектом Сены в 1853 году, потому что его предшественник не желал нести огромные расходы на запланированную реконструкцию Парижа, санкционированную Наполеоном III, главным архитектором и автором которой стал Осман; он все еще занимал эту должность, когда Фурнель опубликовал этот рассказ, и, вероятно, прочитал его; мы можем только догадываться о степени и характере его веселья.


21 Франсуа Баррем (1638-1703) дал свое название "готовому счетоводу”, предназначенному для помощи бухгалтерам, юристам и им подобным, который также используется во Франции при обучении арифметике. Гаспар Монж (1746-1818) опубликовал стандартный учебник геометрии. Лежандр был издателем и предполагаемым автором путеводителя, выпущенного для парижских таксистов в ту эпоху, когда Фурнель писал свою историю.


22 Мазас была одной из тюрем Парижа, считавшейся ультрасовременной в 1865 году, поскольку была открыта в 1841 году.


23 Полезного [в сочетании с] приятным.


24 Ограда, построенная в правление Филиппа II (1165-1223) в 1190 году или около того — первая из пяти (не считая двух незначительных пристроек), последняя была построена Людовиком XVIII в 1818 году.


La Machine de Marly 25 был шедевром инженерного искусства 17 века, построенным для снабжения водой всех объектов Версальского дворца, в котором задействовано четырнадцать гигантских водяных колес и 221 насос. Для его обслуживания требовался постоянный штат из шестидесяти человек, но он постоянно ломался, что в конечном итоге стало чем-то вроде шутки. На самом деле он находился не в коммуне Марли.


26 Амфион, сын Антиопы, предположительно от Зевса, стал легендарным благодаря тому, что организовал укрепления Фив, играя на своей лире, тем самым заставляя огромные каменные блоки выстраиваться волшебным образом — ключевая сцена в "Антиопе" Еврипида, которая, предположительно, представляла трудности при постановке.


27 Фурнель, по-видимому, имеет в виду фреску Эжена Делакруа "Гелиодор, изгнанный из храма" (завершена в 1861 году); ее до сих пор можно увидеть — немного смутно — на стене Сен-Сюльпис.


28 Нумеа был и остается столицей французской территории Новая Каледония в юго-западной части Тихого океана. Между 1860 и 1897 годами Новая Каледония была исправительной колонией, куда были перевезены многие коммунары 1870 года; Франклин не мог знать, когда писал эту историю, что большинству ее политических заключенных будет разрешено вернуться во Францию в 1879 году, когда они были амнистированы. Он также не мог знать, что в 1878 году на острове вспыхнет восстание местных жителей, которое положит начало длительной партизанской войне.


29 Предполагаемый автор вставляет ссылку: “Кортамбер, Фрагменты, издание Дарье, жизнь. I, ч. 7, с.5.—Конф. Мейсас и Мишло, IV, 9, 11; Экспилли, IX, 5, 3 и Мальте-Вран, VI, 4, 7.” Франклин, вероятно, имел в виду "Географические уроки" Эжена Кортамбера (1846), когда импровизировал эту ссылку. Подтверждающие ссылки, по-видимому, относятся к "Новой методической географии" Ахилла Мейсаса и Огюста Мишло (1827), "Мануэлю де Географии" Жана-Жозефа Экспилли (1757) и "Справочнику географии" Конрада Мальтебруна (1757) .).Géographie universelle [World Geography] (1870).


30 Предполагаемый автор добавляет еще одну ссылку: “Дю Лор, Фрагменты, I, 3, 26; Джоанна, Выдержки, VI, 9, 12.—Конф. Варбертет и Магин, IX, 2, 16; Ментель, III, 7, 21; Макс дю Камп, II, 27, 9.” Первичные ссылки должны быть на "Историю физического, гражданского и морального состояния Парижа" Жака-Антуана Дюлора [Физическая, социальная и моральная история Парижа] (1839) и на регулярно обновляемый путеводитель по Парижу, составленный Адольфом Лораном Джоанном и Полем Джоанном, который был актуальным на момент написания рассказа Франклином. Подтверждающие ссылки, по-видимому, относятся к "Краткому изложению исторической географии вселенной" Шарля Барберэ и Альфреда Магена [Исторический очерк географии мира] (1841), "Выбору преподавателей географии и истории" Эдме Ментелля [Избранные лекции по географии и истории] (1783) и "Максиму дю Кампу" "Париж: видит органы, видит функции и са ви" [Париж: его анатомия, функционирование и жизнь] (1870).


31 Все латинские названия в этом отрывке и последующих - шутки, в большинстве своем легко понятные; Anguilla - это род угрей, а Astacu - род раков, но Goujo - это импровизация, основанная на “гужонах” [жареной рыбе].


32 Предполагаемый автор вставляет сноску: “Эти слова отсутствуют в оригинале и, таким образом, были восстановлены месье Уокеном. Вспоминается долгий спор, который он вел с месье Ленем, предпочитавшим “портик победы”. По этому вопросу обратитесь к: Письму М. Уокена и М. Лейна ”О предмете, приписываемом победителю и вставке в тройственный том французской антологии“, Нумеа, 3860, октябрь ". В конце стиха он добавляет вторую сноску, дающую ссылку: "Французская антология", т. iii, глава Ix, стр.281.” Цитата взята из “Триумфальной арки Этуаль” Виктора Гюго в "Одах и балладах" (1837).


33 Предполагаемый автор включает ссылку: “Обзор генеральной истории Франции, т. VIII, стр. 117”.


34 Предполагаемый автор отмечает: “Джоанн (Extraits, V, IV, 109) сообщает нам, что имя этого генерала было присвоено одному из мостов Парижа”.


35 Предполагаемый автор дает ссылку: “Фрагменты из истории за 2 декабря, в общем обзоре французской истории, т. IX, стр. 314”. Искаженная ссылка сделана на "Историю управления" Адольфа Гранье де Кассаньяка (1851-55).


36 Предполагаемый автор добавляет ссылку: “Фрагменты, I, 19, 37”.


37 Статуя предположительно изображает миф о Лаконе; Наполеон I украл оригинал самой известной классической статуи, представляющей эту историю, но после его падения она была возвращена Ватикану; многочисленные копии и отливки все еще можно найти в Париже и других местах.


38 Оригинал этой статуи также является античным; опять же, существуют многочисленные копии, в том числе одна работы Фоньини, созданная для садов Версаля.


39 Автор понятия дает ссылку: “Генеральная историческая справка Франции, IV, 9, 11; V, 7,8; VII, 12, 3”. Жюль Мишле посвятил целый том своей гигантской истории Франции (том 7, 1835) Жанне д'Арк, эффективно формулируя ставшую уже знакомой мифическую версию ее подвигов. Адольф Тьер написал Историю французской революции (1824-27) в первые дни своей жизни, прежде чем стать президентом Третьей республики в 1871 году. Ярый радикальный социалист Луи Блан, долгое время являвшийся занозой в боку Тьера, был одним из ведущих участников революции 1848 года.


40 The notional author’s reference: “Recueil général des historiens français. XII, 17, 12.” Предположительно, имеется в виду "Империя и революция" Х.-Мари Мартен (1861)


41 Ссылка условного автора: “Фрагменты истории Генриха II”. Ссылка сделана на "Историю Франции" Ж.-К.-Л. Симонда де Сисмонди (1821-44).


42 Ссылка и примечание условного автора: “А. де Мюссе, "Французская антология", II, 4, 9. Эти строки демонстрируют грубую ошибку, в которую впали те ученые, которые утверждают, что французские поэты всегда чередовали мужские и женские рифмы”. Оригинал, в котором используется рифмованная схема ABBA, содержит три прилагательных, сопровождающих существительные женского рода, и одно существительное мужского рода (по иронии судьбы, sein [грудь]). Цитируемое стихотворение называется “Sur trois marches de marbre rose”.


43 Искаженная ссылка предположительно относится к Жану-Батисту Карпо (1827-1875).


44 Сноска условного автора: “Вой. ”Фараоны", "Сезострисы и полеоны", "Исторические сближения". стр.209." то есть см. " Фараоны: исторические параллели между Сезострисами и полеонами".


45 Трудно не согласиться с таким блестящим выводом, но возможно ли, что эти три буквы на самом деле были SVP и полустертым именем Винсент де Поль?


46 Суета сует, суета сует; все суета. Нет воспоминаний о том, что было раньше; не будет и воспоминаний о том, что должно произойти вместе с тем, что произойдет после. Я видел все дела, которые совершаются под солнцем; и вот, все суета и томление духа. Екклесиаст [1: 1, 11 & 14]


47 Первая строка стихотворения “Люкс” из "Шатийментов" (1853), предвосхищающего гимн всемирной республике, написанного вскоре после государственного переворота, положившего начало Второй империи и отправившего Гюго в изгнание.


48 Хотя будущие коммунары восстановили месяцы революционного календаря, они, очевидно, не последовали его примеру в отмене недели и замене ее десятидневными периодами.


49 Цитата с небольшими вариациями восходит к классическим временам, когда ее использовали Еврипид и Цицерон; ее популярность, по-видимому, возродил во Франции Вольтер. Спронк сам был депутатом и, возможно, не раз слышал эту цитату со скамей радикалов; его конкретная ссылка, вероятно, относится к Луи Бланку.


50 Учитывая, что эта история, по сути, притча, может показаться невежливым задаваться вопросом, что случилось с Америкой, но все же…


51 Alfred de Musset, in “La Coupe et les lèvres.” Эта фраза стала любимым циничным эвфемизмом.


52 Эта эвфемистическая фраза стала очень широко использоваться к концу 19 века, и ее происхождение, вероятно, было забыто как неуместное. Самая ранняя печатная версия, которую я могу идентифицировать, находится в Истории французской реформации Франка Пуо (1868).


53 Benoît de Maillet.


54 На ум приходит термин “акула”, но Жюльен, по-видимому, имеет в виду тот факт, что макрель также используется во французском языке для обозначения сутенера или содержателя борделя. Также важно, что то, что по-английски можно было бы назвать “подойди сюда, посмотри", по-французски описывается как “строить кому-то придирчивые глазки”.


55 Цитата из Энеиды Вергилия: ее буквальное значение - “[истинная] богиня, открывающаяся по ее походке”.


56 У большинства ведущих участников Парижской коммуны не было выбора покинуть страну, их перевезли в Новую Каледонию.


57 “Быстро, безопасно и приятно” (в отношении медицинского лечения).


58 Священник, о котором идет речь, предположительно приходской священник Сен-Ромен-де-Иль, фигурировал в масштабной рекламной кампании, предлагая свидетельство о том, что еда Дюбарри (шарлатанское лекарство) спасла его от двадцатилетней диспепсии и различных других недугов. На рубеже веков было очень мало эффективных лекарств, и только две группы выделяются как обладающие какими-либо реальными свойствами помимо эффекта плацебо: опиаты и слабительные. Совпадение было в некоторой степени удачным, поскольку регулярный прием опиатов, как правило, вызывает сильные запоры.


59 Каламбур не переводится: по-французски кабинет может означать как кабинет для консультаций, так и туалет.


60 Еще одна фраза, часто встречающаяся в ироническом употреблении, вероятно, заимствованная из серьезного, но поверхностного комментария в "Философских архивах" барона Райффенберга (1826).


61 Опять же, каламбур не переводится, утка - это жаргонный термин, обозначающий (среди прочего) газету с сомнительной репутацией.


62 Буквально “в соответствии с искусством”, но раньше означало “обычным способом”.


63 Официальным палачом в Париже на рубеже веков был Анатоль Дейблер, унаследовавший эту должность от своего отца. Он был безработным с 1906 по 1909 год, когда исполнение смертной казни было приостановлено президентом Республики, но последний был вынужден отозвать его к исполнению обязанностей из-за общественного резонанса после особо отвратительного убийства, совершенного Альбертом Солейландом. Рассказчик возвращается к более ранней эпохе, но первоначальные читатели рассказа были бы в эпицентре споров.


Cuisinage 64 на самом деле не очень хороший французский, и хотя следователь, по-видимому, заимствует его из cuisine, подобно тому, как английский полицейский мог бы ссылаться на то, что подозреваемый “тушится”, рассказчик, очевидно, осознает его сходство с английским cozenage (то есть мошенничеством) — отсюда оскорбление в замечании о том, что это типично для системы правосудия.


65 Царь Николай II был инициатором первой Гаагской мирной конференции 1899 года, в результате которой были предприняты шаги по основанию там ”Дворца мира", для чего промышленника и филантропа Эндрю Карнеги убедили выделить финансирование (1 500 000 долларов) в 1903 году. (Сейчас здесь находится Международный суд, где один из авторов последней балканской кровавой бани в настоящее время находится в сетях процессуальной системы, которая, вероятно, удивила бы Пьера Лабрика почти так же, как e-harmony удивила бы клиентов Института Милнера.)


66 Пьер Пюви де Шаванн (1824-1898) написал несколько знаменитых фресок, в том числе одну в Сорбонне и одну в Пантеоне.


67 Главный герой представлен шотландцем — или, как гласит оригинальный подзаголовок, “вождем шотландского клана", — хотя Балланш явно говорит о себе, потому что “Клан Хебал” - это анаграмма от Ballanche.


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Дж.-Ж. Арно. Компания Ice


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса


26 Альбер Блонар. Все меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


40 Félicien Champsaur. Человеческая стрела


Félicien Champsaur. Оуха, Царь обезьян


03 Дидье де Шузи. Ignis


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


17 К. И. Дефонтене. Звезда (PSI Кассиопея)


05 Шарль Дереннес. Люди полюса


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


49 Альфред Дриу. Приключения парижского воздухоплавателя


-- Дж.-К. Дуньяч. Ночная орхидея;


-- Дж.-К. Дуньяч. Воры тишины


10 Henri Duvernois. Человек, который нашел себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Анри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


70 Арнольд Галопин. Доктор Омега и Люди-тени.


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия


24 Nathalie Henneberg. Зеленые боги


29 Мишель Жери. Хронолиз


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть овального портрета


Alain Le Drimeur. Город будущего


27-28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по Солнечной системе (в 2 т.)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Тайна Циппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Разрушители Золота


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Жертвы одержали победу


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


Луиза Мишель. Микробы человека


Луиза Мишель. Новый мир


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Вражеская сила


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну четвертого измерения


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Морис Ренар. Голубая опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 Морис Ренар. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Мастер света


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Небесное шале


69 Альберт Робида. Приключения Сатурнина Фарандула


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Покорители космоса


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгвор с Голубой реки


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


09 Хан Райнер. Сверхлюди


20 Брайан Стейблфорд. Немцы на Венере


19 Брайан Стейблфорд. Новости с Луны


63 Брайан Стейблфорд. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд. Немовилл


Брайан Стейблфорд, 80 лет. Расследования будущего


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ortog


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Жонкелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея; (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты временного сдвига


54 Пол Вибер. Таинственная жидкость


Английская адаптация и введение Авторское право


Авторские права на иллюстрации для обложки


Посетите наш веб-сайт по адресу www.blackcoatpress.com