# Война Кортни

Уилбур Смит

Уилбур Смит


Война Кортни


Каждый день я благодарю Бога за то, что люблю тебя, моя прекрасная жена Мохинисо. Твое лицо — самая красивая картина, которую я когда-либо видел, твоя улыбка — самая красивая музыка, которую я когда-либо слышал. Любить тебя — величайший опыт в моей жизни.


Париж, 1939 год, начало апреля: город, построенный для влюбленных весной, в пору романтики. И из всех пар, которые шли рука об руку по Тюильри в тот день Страстной пятницы, ни одна не была влюблена так трансцендентно, как высокая, стройная девушка и мужчина рядом с ней, который смотрел на нее с недоверчивой улыбкой, как будто он мог Не поверю своему счастью. Ветер все еще был прохладным, и девушка прижалась к его широкому плечу и посмотрела на него, зная, что он не сможет устоять перед искушением поцеловать ее, несмотря на неодобрительные взгляды прохожих.

В другом месте стремление к женскому совершенству и мужской элегантности могло бы быть отвергнуто как бессмысленное и неважное хвастовство. Однако в Париже красота всегда считалась моральным долгом, и эти мужчина и женщина представляли собой два великолепных образца. У нее была фигура, за которую все кутюрье на улице Камбон или авеню Монтень боролись бы за ее услуги в качестве модели, если бы они еще не боролись за ее клиентку. Ее лицо было таким же поразительным. Черты ее лица, обрамленные густой шевелюрой блестящих черных волос, указывали на сильный характер. Линия подбородка и скулы у нее были острые, подбородок решительный, нос четкой линии вместо милого курносого носа, а губы призывно полные. Однако все это было настолько элегантно, что никто не мог назвать ее мужественной. А ее огромные голубые глаза, яркие, как африканское небо, под которым она родилась, окруженные густыми черными ресницами, почти не нуждающимися в туши, завершали картину чарующей женственности.

Он был достойным партнером для такого образца совершенства. К ее радости, даже когда она носила каблуки, он был на голову выше. Любая женщина, проходившая мимо, заметила бы темно-русые локоны в его небрежно зачесанных назад волосах и сияние нежной улыбки кинозвезды. Поскольку это был Париж, она также заметила бы, что, хотя он и был одет небрежно: вместо костюма на нем были темно-серые фланелевые брюки и твидовый пиджак, под ним рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и шелковый шейный платок вместо костюма. галстук – все предметы одежды были идеально сшиты, а туфли безупречно начищены.

Что ценила девушка рядом с ним, чего не могли оценить все остальные женщины, так это то, что серые глаза этого мужчины были окнами в душу, которая была более чувствительной и вдумчивой, чем кажется на первый взгляд. Она знала, что, хотя у него были сильные, мускулистые предплечья, у него были руки художника. Его длинные, изящные пальцы могли рисовать все, на что он смотрел, могли гладить ее тело, играть с ней и доставлять ей удовольствие, которое она никогда не считала возможным и которое превосходил только экстаз, который был самой волнующей и мощной частью ее души. его к ней.

Шафран Кортни и Герхард фон Меербах, казалось, действительно были благословлены всеми богами, поскольку они были богаты, имели хорошие связи и красивы на вид. Только самое холодное сердце могло бы завидовать их счастью.

«Мы действительно встретились всего три месяца назад?» — спросил Герхард. «Я не могу представить свою жизнь без тебя. Как я прожил двадцать семь лет, не зная о твоем существовании? А потом…'

«Я упала к твоим ногам», — сказала Шафран и захихикала. «Вверх ногами в куче снега и одет как мужчина».

Когда два человека были влюблены, мало что было для них более захватывающим, чем сама их любовь. Герхард и Шафран постоянно придумывали новые способы пересказать историю своей первой встречи, как дети, которым каждый вечер хотелось слушать одну и ту же сказку на ночь.

Шафран притворилась мужчиной, скрывая свою женственность под объемистой одеждой, решив испытать азарт забега Cresta Run в Санкт-Морице, хотя трасса была открыта только для мужчин. Она мчалась по катку на полной скорости, ни разу не сбавив скорости, и в конце концов на одном из поворотов ее сбросили с саней, и она упала в снег. По дороге она потеряла темные солнцезащитные очки, и ее взгляд заглянул Герхарду в душу.

'Я знаю!' он сказал. «Один взгляд на тебя и… бум! Как будто меня ударило миллионом вольт, как в фильме «Франкенштейн», понимаешь? Когда доктор пропускает через монстра все это электричество. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Действительно, любовь с первого взгляда. И я подумал: как это возможно? Как возможно, что я испытываю такие чувства к мужчине? А когда ты ушел…

«На мгновение я покачал бедрами. Я знаю, я должен был это сделать. Я чувствовал то же самое, и мне просто нужно было сообщить вам об этом».

«И все потому, что ты был таким храбрым… и таким невероятно упрямым». Герхард рассмеялся. «Типичный шафран! Тебе пришлось спуститься по Креста-Ран, хотя ты знал, что туда допускаются только мужчины.

Шафран ухмыльнулась. «Естественно! Почему только вам, мужчинам, должно быть позволено развлекаться?

Внезапно настроение Герхарда, казалось, изменилось, как будто облако закрыло солнце. «О, бедная Чесси. Я до сих пор чувствую себя виноватым… Это была ночь, когда я…

«Шшш!» Шафран прижала палец к его губам, чтобы заставить его замолчать.

Франческа фон Шендорф была ее лучшей подругой в школе. Две руки на одном животе, Чесси и Саффи: одна — милая, разумная немецкая девочка, другая — едва прирученный ребенок из Африки, который только что прибыл в Англию после того, как вырос в горной местности Кении. Шафран не раз приезжала в Германию, чтобы погостить у фон Шендорфов, и видела, как страна менялась на ее глазах, когда нацисты преобразовывали всю нацию в соответствии со своими извращенными идеями.

На Рождество, когда Шафран проводила каникулы в Оксфордском университете у родственников в Шотландии, Чесси написала ей. В своем письме она объяснила, что будет в Санкт-Морице в канун Нового года, где устроит вечеринку в шале в надежде, что мужчина, которого она любит, сделает ей там предложение.

Шафран мчалась через всю Европу, желая разделить этот момент со своей подругой и испытать волнение забега «Креста». Она понятия не имела, что там ее будет ждать любовь всей ее жизни, а тем более о том, что он был человеком, за которого, как думала Чесси, она выйдет замуж.

Но любовь была беспощадна и ее нельзя было отрицать.

«Вам и Чесси не суждено было быть вместе», — сказала Шафран. — Если бы ты это сделал, ты бы не встретил меня. И даже если бы ты встретил меня, ты бы помог мне подняться, сбил с меня снег и пошел дальше. И я бы больше о тебе не думал.

«И если бы мы встретились снова в тот вечер на вечеринке…»

«Тогда нам потребовалось бы некоторое время, чтобы узнать друг друга, и мы бы посмеялись над тем, что произошло. Вы рассказали всю историю Чесси, и она тоже засмеялась. Никто из нас не воспринял это всерьез. Тогда ты был бы тем, кто нужен Чесси. Но ты не был, ты для меня единственный. И… Ох!

Шафран вскрикнула, когда порыв ветра ударил в ее шляпу.

Вместе они бежали по Гранд Алле, смеясь, как дети, гоняясь за кувыркающейся штучкой из черного фетра и солнечных шелковых цветов.

Эта радость сопровождала их до конца дня. Они остановились перед Эйфелевой башней, чтобы сфотографироваться у одного из фотографов, ожидавшего там клиентов.

«Куда месье хочет, чтобы я отправил фотографию?» — спросил мужчина.

«Мы остановимся в отеле «Ритц».

Мужчина посмотрел на эту идеальную пару и улыбнулся. 'Но конечно.'

Они ужинали в La Tour d'Argent и смотрели на огни речных судов на Сене, поедая «утку с пеной», которой славился ресторан. Как обычно, месье Терай вручил им пронумерованные открытки в качестве свидетельства об обеде.

После этого, приятно сонная от коктейля с шампанским перед едой и бутылки «Шеваль Блан» 1921 года, которая сопровождала утку, Шафран склонила голову к Герхарду и нежно дразнила его. «Я хочу спать», — пробормотала она. «Я слишком устал, чтобы дурачиться».

Герхард кивнул и преувеличенно нахмурился. — Хм, мне это кажется разумным. У тебя был долгий день, и тебе лучше немного отдохнуть. Ты не против, если я уложу тебя спать, а потом уйду, верно? Я слышал, что танцовщицы в «Фоли Бержер» особенно красивы в это время года».

«Негодяй!» Она надулась и лениво шлепнула его.

Они вернулись в свой номер, не обратив внимания на элегантные кремовые, бежевые и золотые детали. Без колебаний они пробежали мимо высоких стеклянных дверей, открывших балкон с видом на город. На следующее утро у нас будет достаточно времени, чтобы уютно устроиться на одном из шелковых диванов или насладиться видом.

Шафран сбросила туфли, стянула платье через голову и уронила его на пол, не заботясь о хрупком шифоне. Она расстегнула бюстгальтер и вышла из французских трусиков, которые со смехом пнула в Герхарда снарядом из белого атласа. Она не сняла чулки, зная, что ее мужу нравится контраст цвета и текстуры.

Она вскочила на кровать и элегантно устроилась спиной на подушках у изголовья, смело и бесстыдно, глядя на Герхарда. Он безумно медленно, пуговица за пуговицей, расстегнул рубашку, обнажая грудь с тонким слоем золотистых волос. Затем она смогла увидеть очертания его пресса. Герхард посмотрел на нее и наслаждался ее взглядом. Он остановился и изучил каждый дюйм ее тела, и она почувствовала, как внутри нее кипит жар. Началось плавление.

Его улыбка стала шире. Он знал, что делал с ней. Но когда он расстегнул ремень и расстегнул верхнюю пуговицу брюк, она увидела, что оказывает на него столь же сильное воздействие. Он снял брюки.

«Хороший мальчик», — подумала Шафран, когда увидела, что он уже снял носки.

А потом он лег на нее, он вошел в нее. Благодаря ему она чувствовала себя целостной, словно они были двумя половинками одного организма. Ее стоны переросли в крики. Она отдала себя, тело и душу, мужчине, которого любила, так же, как он отдал себя ей.

Позже, когда они насытились и Шафран лежала в его объятиях, лениво пробегая кончиками пальцев по волосам на его груди, Герхард сказал: «Это будет последний раз, когда мы можем быть вместе, любовь моя… прежде чем разразится буря».

Шафран почувствовала, что замерзла. Она обняла его, как будто могла заставить его остаться с ней. «Тебе не следует этого говорить».

«Фюрер не остановится на Австрии и Чехословакии. Есть еще вся та старая прусская территория, которая была отдана Польше. Он хочет вернуть его. Он будет использовать Гданьск в качестве оправдания, просто подождите и увидите».

— Тогда дайте ему это. Для нас это ничего не значит, не так ли?

Герхард пожал плечами. «Это правда… но Чемберлен и Даладье пообещали полякам, что Великобритания и Франция будут уважать их границы».

«Разве это не остановит Гитлера от вторжения туда?»

'Почему? Он делал это уже много раз. Британцы и французы всегда отступали. Он предположит, что сейчас они сделают это снова.

«А как насчет русских? Они не оценят того, что граница Германии станет еще ближе к границе Советского Союза».

— Не знаю... Но я могу тебе сказать вот что: мой дорогой брат Конрад горд, как павлин, говорящий всякому, кто будет слушать, что весь мир потрясется до основания. «Они получают железный кулак правительства прямо себе в лицо», — любит говорить он. Затем он обычно просит меня надеть летный костюм, потому что он мне понадобится».

«Он тоже будет драться, если до этого дойдет?»

— Конрад? Нет, не он. Он будет сидеть очень удобно и безопасно в Берлине, засунув голову как можно глубже в нору генерала Гейдриха.

Это рассмешило Шафран, но она резко остановилась. — В этом нет ничего смешного, не так ли? Наступила тишина. «Я знаю, что это эгоистично с моей стороны, поскольку весь мир вот-вот сгорит, но единственное, что приходит мне в голову: что с нами будет?»

«Я создаю систему с Иззи, чтобы мы могли отправлять друг другу письма. Это будет сложно и займет целую вечность, чтобы наши сообщения дошли друг до друга, но это сработает. Я обещаю.'

«Разве это не опасно для него?»

«Он говорит, что будет в безопасности. Последнюю войну он провел на фронте. Как, черт возьми, он мог оказаться в опасности, проведя деньги в Швейцарии?

— Они и там смогут связаться с ним, верно? Если они узнают? Шафран почувствовала, как Герхард кивнул.

'Да, это правда. Но Иззи это не волнует. Он говорит, что хочет поблагодарить меня за то, что я вытащил его из Германии».

Исидор Соломонс был героем Первой мировой войны и был награжден Голубым Максом, высшей наградой за храбрость. Он вернулся в Мюнхен и взял на себя работу своего отца в качестве адвоката семьи фон Меербах и их самого доверенного советника.

Однако Соломонс был евреем, а Конрад фон Меербах был фанатичным нацистом, чья страсть к Адольфу Гитлеру и всем его действиям намного перевешивала лояльность или порядочность. Он уволил Соломона без предупреждения и компенсации.

Однако Герхард был сделан из другой ткани, чем его брат. Ему было стыдно за то, как обошлись с таким преданным сотрудником и другом, и он убедил Конрада, что ему нужно пять тысяч рейхсмарок из семейного фонда, чтобы купить спортивный автомобиль «Мерседес». Вместо этого он отдал деньги Исидору Соломонсу, позволив всей семье бежать в безопасную Швейцарию.

На следующий день после того, как Шафран встретила Герхарда, она поехала с ним в Цюрих, чтобы встретиться с Соломонами. Она слышала эту историю от самого адвоката, видела уважение местной еврейской общины к Герхарду и узнала цену, которую Конрад, испытывая отвращение к своему «любящему евреев» брату, заставил его заплатить за преступление наличия совести. . Затем Шафран понял, что он был человеком, который знал разницу между добром и злом и был готов действовать на основе этого знания, независимо от последствий. Сердцем и разумом она знала наверняка: она выбрала подходящего мужчину для любви.

«Мне нравится Иззи», сказала она. «Хорошо, что он сделал это для нас».

— Поверь мне, ты ему тоже нравишься. Он продолжает говорить мне, что его моральный долг — держать нас вместе: «Ты никогда больше не встретишь такую женщину, если я этого не сделаю».

'Ну, это правда. Вы с ними тоже не встретитесь.

«И ты никогда не встретишь такого мужчину, как я?»

'Нет никогда. Я клянусь. Я всегда буду твоим».

Они снова занимались любовью… снова и снова в те пасхальные выходные.

В воскресенье вечером Шафран попрощался с Герхардом на Восточном вокзале, где он сел на спальный поезд до Берлина. Ей удалось не заплакать, пока поезд не отошел от станции, но она разрыдалась, когда ужасную правду уже нельзя было скрывать.

Ее любовь к Герхарду фон Меербаху была еще так молода, но была большая вероятность, что она никогда больше его не увидит. Возможно, она жаждала того времени, когда они смогут быть вместе и вместе построить мирную жизнь. Она могла сказать себе, что их любовь выживет и что их мечты сбудутся, и постараться поверить в это всем сердцем. Но затем тихий голос в ее голове задал вопрос: каковы шансы?

Менее чем пять месяцев спустя, рано утром в пятницу, 1 сентября 1939 года, Гитлер обрушил власть нацистской Германии на Польшу.

Два дня спустя Великобритания объявила войну Германии, и по всему миру прокатились массовые убийства, страдания и ужас.


Снова был апрель, но в другой стране, вечером ранней весны 1942 года. Шафран Кортни была одета в большой черный шерстяной комбинезон, скрывавший ее фигуру. В каблуке одного из ее жестких кожаных ботинок был спрятан небольшой нож, а пуговица кармана для карты на левой ноге была замаскированной таблеткой-самоубийцей.

Она наклонилась над рельсой и вдавила полуторакилограммовый блок взрывчатки в полость между основанием и верхним рельсом. Блок, состоящий из шести кусков Nobel 808, был податливым, как глина, что позволяло Шафрану плотно прижимать его к металлу.

В ночном воздухе сильно пахло миндалем, запахом взрывчатки на основе нитроглицерина.

Она вставила запал, к которому был прикреплен тридцатиграммовый капсюль с пистолетной ватой. Как только она была удовлетворена размещением, она выхватила из рюкзака рулон грязно-коричневой ленты шириной два дюйма, оторвала часть зубами и обернула ею пластиковую взрывчатку и рельс. Затем она оторвала еще один кусок и повторила процедуру, так что теперь осталось две точки крепления на расстоянии примерно трех пальцев друг от друга, чтобы удерживать бомбу на месте.

Она присела и оглядела след в обоих направлениях. Затем она взглянула на обе стороны глубокого раскопа. Было почти девять часов вечера, но в северной части нацистской империи, простиравшейся от пустыни Сахара до Полярного круга, все еще было достаточно света, чтобы ясно видеть без фонарика. Она решила, что за ней не шпионят.

Несколько мгновений она наслаждалась мирной, нежной красотой северного вечернего неба. Мягкий синий цвет с переливами облаков устричных цветов: светло-розового, серого и перламутра. Она вдыхала воздух, наполненный мягким ароматом можжевельника, чьи смелые желтые цветы цвели сквозь остатки снега, соли и морских водорослей.

Следующим предметом из ее рюкзака была металлическая пуговица диаметром чуть меньше двух дюймов. Он был прикреплен к металлическому проволочному зажиму в форме перевернутой буквы «U». Он надевался на перекладину так, чтобы узел лежал сверху. В Управлении специальных операций, к которому принадлежал Шафран, это устройство также было известно как «переключатель туманного сигнала», потому что оно напоминало маленькие, наполненные взрывчаткой пистоны, которые устанавливались на пути для предупреждения водителей. Давление колес поезда на устройство привело в действие взрывчатку, издав звук большой петарды. Это предупреждало водителей об опасности впереди или, если был туман, сообщало им, что они приближаются к станции и что им следует сбросить скорость.

Ни один железнодорожный или железнодорожный служащий не удивился бы, увидев этот узел на перекладине, и кому-то пришлось бы внимательно присмотреться, чтобы увидеть, что Шафран прикрепил кусок детонирующего взрывателя между узлом и блоком взрывчатки. Если бы следующий поезд прогремел над переключателем туманного сигнала, капсюль инициировал бы процесс воспламенения предохранителя, хлопок пистолета и заряд 808. И тогда начнется настоящий ад.

Поезд вез пятьсот членов Ваффен-СС и должен был прибыть менее чем через десять минут. Если заряд сработает, поезд сойдет с рельсов, и многие люди на борту погибнут или будут ранены. Что еще более важно, это разрушит путь и заблокирует проход. Узкое пространство и отвесные гранитные стены, закрывавшие все, означали, что расчистка завалов и ремонт пути потребуют дополнительных усилий и времени, что серьезно затруднит немецкую коммуникационную цепь.

«Теперь слушай, Кортни», — сказал ей неделю назад ее командир, подполковник Джей Ти «Джимми» Янг. — Ваши языковые навыки не совсем подходят для долгосрочных секретных операций. Во всяком случае, пока нет. Но эта миссия действительно должна быть для вас. Это просто случай входа и выхода. Посмотри на это.'

Он развернул карту на столе с картами, занимавшем одну сторону его спартанского кабинета. «Вы садитесь на шетландский автобус», — начал он, имея в виду флот переоборудованных траулеров, начиненных скрытыми пулеметами, которые переправляли офицеров через Северное море. — Они высадят вас у входа в эту длинную бухту в пять часов, примерно за полчаса до восхода солнца. Весло вглубь страны, на восток. У вас есть компас и первый солнечный свет, который определит ваше направление, поэтому следуйте за светом, цельтесь в горы на горизонте, и вы не ошибетесь».

— Не волнуйтесь, сэр. Я успею приземлиться.

— Вот как мне нравится это слышать. Итак, ваша точка приземления — вот эта маленькая бухта… — Янг указал на точку, отмеченную буквой А на карте. «Он не занят, а ближайший наблюдательный пункт Джерри находится дальше по побережью, так что вы сможете заниматься там своими делами незамеченными».

Он подарил ей черно-белую аэрофотоснимку. «Этот снимок был сделан на прошлой неделе разведывательным самолетом британских ВВС. Это дает представление о местности. Самое важное, что нужно сделать в этот момент, — это сойти с лодки. Мы не можем допустить, чтобы Джерри увидел это и узнал о вашем присутствии. Есть два варианта. Первый: вы берете нож, протыкаете его и отпускаете от берега. Затем вам придется пройти последнюю часть по воде. Это, конечно, идеально, если эта штука останется на дне, но мы не хотим, чтобы полупустая лодка жалко плыла у берега, где все могли ее видеть.

— Конечно нет, сэр.

В голосе Шафран прозвучал веселый тон, и Янг посмотрел на нее строгим, испытующим взглядом. Он всю жизнь руководил «богатырями с волосатыми задницами», как он их называл, и все еще привыкал к мысли, что большая часть его новых подчиненных — молодые женщины с мягкой кожей и приятным запахом. Возможно, они не выглядели и не звучали как обычные солдаты, но при правильной подготовке они были столь же смертоносны.

Шафран подстригла волосы короче, чтобы было легче замаскироваться. У нее был жесткий, энергичный взгляд, но она сохраняла неотразимую женственность, когда улыбалась и ее голубые глаза сияли. «Мне очень жаль, сэр», сказала она. «Но я мог только представить себе эту жалкую спущенную лодку. Вы можете рассказывать истории очень наглядно».

Янг скептически хмыкнул.

Однако Шафран знала, что он был доволен ее комплиментом, и она также знала, что за его суровой внешностью скрывался порядочный, чувствительный человек, который глубоко заботился о своих агентах, даже когда отправлял их на миссии, из которых некоторые не возвращались.

«Дело в том, Кортни, что тебе нужны камни или что-то еще, чтобы придавить эту штуку. Но мы не можем быть уверены, окажутся ли они где-нибудь поблизости, понимаешь?

'Да сэр.'

— Второй вариант: на фото видно, что возле вашего причала есть узкая полоска пляжа, где со стороны берега растут какие-то кустарники. Эти кусты будут лучшим укрытием, когда лодка сдуется. Вам предстоит проявить инициативу и принять решение на месте».

«Я понимаю, сэр».

'Потрясающий. Итак, как только вы окажетесь на суше и сойдете с лодки, идите сюда, к точке Б». Он ткнул карту указательным пальцем. Точка Б находилась к юго-востоку от точки А и немного дальше от суши. — Это всего четыре мили, и никуда не торопишься. Местность холмистая, деревьев, которые могли бы служить укрытием, практически нет, поэтому самое главное – не попасться на глаза никому и не пораниться. Никто не принесет тебе никакой пользы, если ты будешь прыгать на одной ноге, сломаешь руку или что-нибудь в этом роде. Перед началом работы должно быть достаточно времени, чтобы отдохнуть, перекусить и ознакомиться с местностью».

'Да сэр.'

«Здесь находится железная дорога. Посмотрите, как он следует вдоль побережья, совершив несколько экскурсий немного дальше вглубь страны. Она проходит через все холмы, ведущие к морю. Это единственная линия, проходящая вдоль побережья, и в этом районе практически нет дорог, тем более ни одной, по которой без проблем могли бы проехать грузовики или артиллерийские орудия, не говоря уже о танках. Если мы сможем нарушить этот маршрут, это серьезно ограничит способность «Джерри» реагировать на все, что мы делаем. Они не смогут переместить свои войска или послать подкрепление».

Шафран знала, что лучше не спрашивать, что может означать «что бы мы ни делали». Вместо этого она спросила: «Вы хотите, чтобы я взорвала след, сэр?»

Теперь настала очередь Джимми Янга выглядеть удивленным. «Похоже, вы спрашиваете, хочу ли я еще кусок торта. И ответ — да, мисс Кортни. Я хочу, чтобы ты взорвал след. Более того, я приказываю тебе сделать это». Он снова посмотрел на карту. «Именно здесь, в этом проходе, около десяти часов вечера пятнадцатого числа проезжает поезд, полный лучших идиотов герра Гиммлера. Это ровно через неделю.

Янг дал Шафран еще две аэрофотоснимки: на одной были показаны раскопки и окружающая местность, на другой — очень крупный план. Он пояснил, что эта линия использовалась как для военного, так и для гражданского транспорта. — Без четверти девять мимо этого места проезжает пассажирский поезд. Мы не хотим, чтобы с этим что-нибудь случилось. Конечно, мы не можем допустить, чтобы граждане оккупированной страны считали нас врагами. Подождите, пока все закончится, прежде чем закладывать взрывчатку возле рельсов. Когда проедет поезд с войсками, оставайтесь там достаточно долго, чтобы убедиться, что бомба взорвалась. Если да, то уходи отсюда. Пилоты фотографируют результат на следующее утро, и мы получаем их задолго до возвращения. Вы ждете, пока не услышите хлопок, а затем начинаете бежать. Понял?'

«А что, если бомба не взорвется?»

«Да, потому что эти бомбы всегда взрываются, если их правильно собрать на место. И ты собираешься хорошо поработать, правда, Кортни?

'Да сэр.'

— Тогда тебе придется сделать все возможное, чтобы сбежать. Место вашей встречи примерно в двух милях от прохода… здесь. Янг указал на место, отмеченное буквой C, на несколько миль дальше по побережью, чем место приземления Шафран. Вместе точки A, B и C образовали три угла узкого треугольника.

Еще одна черно-белая фотография лежала на столе. На нем был виден залив с двумя выступающими скалами по обе стороны, а в самой дальней точке — участок пляжа с более ровной травянистой местностью за ним. С одной стороны между скалами шла тропа, ведущая к ступенькам к вдающемуся в воду причалу.

— В половине одиннадцатого к этому причалу пришвартуется член местного Сопротивления на скоростной моторной лодке. Он будет ждать до полуночи. Итак, у вас есть полчаса, чтобы сбежать. Если вы доберетесь до него вовремя, он отвезет вас в море, на другой траулер, который доставит вас домой. Если по какой-либо причине рандеву сорвалось и у вас нет другого способа выжить, направляйтесь в бар отеля «Армор». Это тот самый город, в котором вы окажетесь, если пойдете по следу от прохода. Затем поговорите с парнем за стойкой и скажите: «Миссис Андерсен тоже здесь? У меня для нее послание от ее племянницы. Он отвечает: «Вы имеете в виду Джули?» А потом вы говорите: «Нет, ее другая племянница, Карин». Затем он поднимает его. Но, Кортни, я буду с тобой честен, тебе следует связываться с ним только в том случае, если альтернативы действительно нет. Я не хочу рисковать, что ты приведешь Джерри к нашим людям.

Шафран кивнула. С того момента, как она устроилась на эту работу, она поняла, что ее жизнь ничтожна. Безопасность всей Сети Сопротивления была гораздо важнее, чем выживут они или нет. По крайней мере, она могла бы заставить врага заплатить за это, если бы она умерла.

И вот время пришло. Шафран еще раз проверила бомбу и детонацию. Все выглядело хорошо. Она отошла от колеи и пошла как можно спокойнее (ибо ничто не бросалось в глаза проходящему немцу и не вызывало такого подозрения, как кто-то, бегущий по путям) до конца перехода. Затем она вернулась, но на этот раз она пошла по тропинке вдоль склона холма, где тропа продолжалась, пока она не подошла к месту недалеко от того места, где она заложила бомбу. Достаточно близко, чтобы все ясно видеть, не находясь в радиусе действия взрыва или летающих обломков.

Это место давало еще два преимущества. Это было со стороны моря, что облегчило бы ей побег, и это было одно из немногих мест, где были деревья, вплоть до края рукотворной пропасти. Спрятавшись между стволами двух сосен, в черной шерстяной шапке и с лицом, покрытым черной боевой раскраской, она могла следить за всем с минимальной вероятностью, что кто-нибудь ее увидит.

Затем она услышала немецкие голоса и топот ног. Туда прибыло не менее дюжины мужчин. С тошнотой в животе она поняла, что они идут по тропе, ведущей мимо ее позиции, в нескольких метрах от того места, где она сейчас стояла.

Они шли прямо к ней. Они бегали. И тоже быстро.

Шафран быстро отправила слова благодарности за сосны, скрывавшие ее путь, и за обучение маскировке. Но как бы хорошо она ни пряталась, все равно царил бледно-серый свет, и любой, кто присмотрится достаточно внимательно, обязательно ее увидит. И что еще хуже, чем большее расстояние она устанавливала между собой и тропой, тем ближе она приближалась к краю прохода, где была уязвима для острого взгляда снизу.

Когда она присела на ствол одного из деревьев, страх быть обнаруженным поглотил ее, а бесчисленные вопросы проносились в ее голове, как тявканье и щелканье собак. Они знают, что я здесь? Меня кто-то предал? Но кто?

Немцы подошли ближе. Их голоса стали яснее, и она могла слышать, что они говорят.

Внезапно ее осенило. Мужчины не патрулировали и вообще не искали ее. Они тренировались, и самым громким голосом был их лидер, кричавший: «Давайте, мальчики!» Никакого безделья! Чуть быстрее, там сзади! сопровождаемый низкими жалобами и жестокими, если не сказать отчаянными, солдатскими криками: «Ах, давай, сержант!» Мы покончим с этим здесь!

Шафран знала это чувство. Последние двенадцать месяцев она бегала в любое время дня и ночи, и каждый раз забегала так далеко, как только могла, и даже больше. И каждый раз послание было одно и то же: «Вы сильнее, чем думаете». Вы можете идти дальше, бежать быстрее, чем вы думаете, достичь точки, в которой вы знаете, что умрете, если сделаете еще шаг… и все равно продолжать бежать».

Ей почти стало жаль бегунов, но потом она вспомнила, что они враги и что они будут безжалостно преследовать ее, если хотя бы заподозрят, что она здесь. Она почувствовала оглушительный стук своего сердца и тяжелое дыхание, заставила себя замедлить пульс и очистить разум.

Они были почти у цели, менее чем в двадцати метрах… десяти…

Кролик, испуганный появлением людей, выскочил из кустов на другой стороне тропы. Он пробежал по голой земле прямо перед топающими ногами в сапогах и нырнул под защиту деревьев, к Шафран. Но существо остановилось, почуяв запах другого человека, и снова убежало обратно по тропе.

Шафран слышала, как люди смеялись, наблюдая за бешеными попытками животного сбежать. Они прошли мимо нее, и она услышала, как один мужчина сказал: «Мне сегодня вечером хотелось бы тушеного кролика». Другой ответил. «Ммм… Как моя мама готовила, с фасолью, замоченной на ночь, со специями и…» Остальная часть рецепта потерялась, когда они исчезли на тропинке. Мир вернулся, и Шафран снова обратила внимание на след. Последний кусочек света исчез, и она нервничала меньше, чем ожидала. Тот факт, что бегуны ее не заметили, был положительным, как знак свыше, что все будет хорошо. Ее единственной заботой была сама бомба, и она знала, что для этого не было никакой рациональной причины. Она собрала и расположила вещь правильно. Переключатель туманного сигнала работал на сто процентов надежно. Предохранитель зажигания и Nobel 808 были в идеальном состоянии.

Это будет работать. Ты знаешь что.

Время прошло. Шафран взглянула на часы: четверть одиннадцатого. Она нахмурилась. Этот район был оккупирован немцами, и немецкие поезда никогда не опаздывали.

Где эта чертова штука?

И тут вдалеке она услышала свисток, а через мгновение пыхтение паровоза и стук-клак-клак стальных колес по решетке.

Бомба была на месте.

Шафран увидела приближающийся к проходу поезд — темную тень, выкрашенную полностью в черный цвет, чтобы ее не заметил вражеский самолет. Она думала обо всех случаях, когда отец брал ее с собой на охоту, когда она была еще девочкой, в Лоэсиму, семейное поместье в горах Кении. Теперь, когда она увидела приближающуюся добычу, ее охватило то же чувство волнения и напряжения, что и тогда, хотя присутствовал и намек на меланхолию. Смерть приближалась. Да, была разница между убийством благородного, дикого существа и солдатами, сражавшимися на стороне диктатора, который хотел сокрушить мир каблуком своих сапог. Но это были молодые люди и как люди мало чем отличавшиеся от других, носивших британскую, канадскую или американскую форму. Она знала, что правители Германии были отвратительными и злыми людьми, но она также знала, что были немцы, которые были порядочными и добросердечными и совсем не были похожи на стереотип нацистских отбросов без шеи.

Одним из них был мужчина, которого она любила.

В этом поезде будут и другие мужчины, которых любят другие девушки. И теперь ее задачей было убить и покалечить как можно больше из них.

Луна в тот вечер была почти полной, но скрылась за облаком. Облако исчезло, и поезд, достигший перехода, осветился серебряным светом. У него была значительная скорость, а это означало, что сход с рельсов будет еще более разрушительным.

Шафран посмотрела на переключатель туманного сигнала. Оно было меньше двух дюймов в ширину, но теперь казалось ей размером с суповую тарелку. Ее сердце замерло, когда инженер высунулся из клетки, чтобы осмотреть дорогу впереди. Выключатель был таким поразительным, прямо здесь, на стержне. Он увидит его. Он собирался замедлиться… Но затем втянул голову обратно.

Две секунды спустя поезд проехал мимо переключателя противотуманных сигналов.

Все пошло по плану.

Шафран побежала в лес, зажав уши руками. Внезапно она испугалась учиненной ею резни, ударной волны, которая наверняка лишит ее сознания. Звуки в ее голове были настолько пронзительными, что напоминали галлюцинации, настолько сильными, что она услышала пронзительный визг. Она просто надеялась, что это прозвучало не из ее собственных уст. Она могла представить себе сцену опустошения, кровавую бойню там, на раскопках, когда поезд сошел с рельсов, а машины за ним тянулись вперед, раскачиваясь и врезаясь друг в друга. Мужчины внутри вообще ничего бы не заметили. Они пролетели бы сквозь вагоны, врезались бы в стены, двери и сиденья или влетели бы через окно в жестокий гранит, возвышавшийся над ними с обеих сторон. Кости ломались, конечности неестественно выкручивались.

Она могла просто представить себе все это. Но любая мысль о том, что она сделала, быстро уступила место опасности, угрожавшей ее собственной безопасности. Ее чувства сосредоточились на земле перед ней, и она побежала, спасая свою жизнь.

В те дни, когда Джимми Янг рассказал Шафран о своей миссии, она изучала карты и фотографии, пока не узнала каждую тропинку, каждое поле, каждую укрывающую рощу деревьев и каждую открытую площадку между проходом и бухтой, где пристань встречается с берегом. свободы.

Она знала, куда идет, когда бежала сквозь темную ночь, и ее не удивляла болотистая земля, полная ям и ям, где можно было легко подвернуть лодыжку или сломать ногу, или жестокие камни неправильной формы, скрывавшие под мхом или полевыми цветами. Она привыкла к такому типу местности, как и любой другой агент ЗОЕ, и ее ноги инстинктивно приспособились к подъемам и спускам местности под ней.

Она проделала примерно треть пути до пункта назначения, когда ей пришлось сбросить скорость, чтобы прокрасться по деревне. Это заняло почти пятнадцать минут, но она учла это при планировании маршрута. Однако некоторых вещей никто не мог предвидеть, например, чуть не споткнуться о немецкого солдата и местную девушку, которые целовались за изгородью.

Первым признаком их присутствия Шафран был женский голос, спрашивающий: «Почему ты сейчас останавливаешься?»

Мужчина сказал: «Мне показалось, что я что-то услышал».

Шафран упала на землю.

«Мне правда пора пойти посмотреть», — сказал солдат.

Сквозь кусты, которые были единственным, что отделяло ее от влюбленных, Шафран увидела руку, тянущуюся к пистолету. Она провела правой рукой по своему телу, пока не почувствовала рукоять коммандосного ножа Фэйрберна-Сайкса, прижатую к ее бедру. Нож имел острое, как бритва, лезвие, что делало его смертоносным колющим оружием, но стороны этого лезвия были острыми, как лезвия бритвы, и могли скользить сквозь человеческую кожу, как разделочный нож.

Шафран не боялась, что ее застрелят. Она была обучена гораздо более смертоносным боевым приемам, чем мог себе представить средний пехотинец. Она могла убить немецкого солдата еще до того, как он узнал, что она здесь. Но потом была девушка. Ее тоже придется вытащить, прежде чем она сможет кричать. Шафран знала, что девушка будет слишком потрясена, чтобы издать хоть один звук, хотя этого времени было более чем достаточно, чтобы разобраться с ней. Но одно дело убить вражеского противника, и совсем другое — убить безоружного гражданского человека, даже если она была коллаборационисткой. И, если отбросить все моральные соображения, ей нужно было избавиться от двух тел.

Если бы солдат посмотрел через изгородь, Шафран пришлось бы сражаться. Она собралась с духом, готовая наброситься на него.

Но потом девушка сказала: «Не глупи. Должно быть, это животное… лиса, барсук или что-то в этом роде. Ее тон звучал гораздо более соблазнительно, когда она промурлыкала: «Иди сюда, я скучаю по тебе…»

Мужчина промолчал.

Шафран понял, что разрывается между похотью и чувством долга.

«Мне очень понравилось то, что ты сделал, это было так приятно», — вздохнула она.

Пистолет упал на землю, и солдат вернулся к ней.

Шафран молилась, чтобы он был плохим и эгоистичным любовником. Торопиться. Убедитесь, что вы получили то, за чем пришли. Застегните штаны и вперед!

Но нет. Как раз в этот момент ей попался Казанова в военной форме. Он сделал это от всего сердца и души. Он обратил внимание на своего партнера. Что бы он ни делал, это сработало, поскольку девушка стала настолько страстной, что ему пришлось зажать ей рот рукой, чтобы она не закричала.

Шафран почувствовала укол ревности. Она так давно не знала такого удовольствия.

Прошло пять минут, десять.

Шафран подумывал о том, чтобы сбежать, пока у мужчины еще были штаны на лодыжках, но если он снова услышит шорох, он обязательно проведет расследование.

Наконец взаимная страсть достигла своего апогея. К удивлению Шафран, девушка сразу же встала, подтянула трусики и сказала: «Тогда мне пора идти». Моя мать будет задаваться вопросом, куда я пошел. Она повернулась и ушла.

Солдат последовал за ней. 'Когда я смогу увидеть вас снова?'

Шафран наконец смогла пошевелиться. Она убедила себя, что времени еще достаточно и что ей не хочется опаздывать слишком рано, чтобы ей пришлось прятаться между скалами, пока не подойдет боец Сопротивления на своей лодке. Луна все еще светила, и было достаточно света, чтобы видеть, куда она идет.

Шафран была в восторге и воодушевлена. Ее миссия увенчалась успехом, и она находилась примерно в полумиле от залива. Возможно, ей все-таки удастся добиться успеха. Потом она услышала нытье. На мгновение она погрузилась в темный фантастический мир ведьм, волков и зла, но когда она взяла под контроль свое буйное воображение, она поняла, что это собаки.

Гончие были спущены с привязи, и она стала их добычей.

Шафран убежала с маршрута к заливу. Она знала, что не дальше, чем в трёхстах-четырёхстах ярдах отсюда есть ручей, через который она могла бы избавиться от своего запаха. К тому времени, когда они снова поймут это, она, возможно, доберется до бухты и лодки и сбежит.

Это была талая вода, ледяная. Она бежала вниз по течению, чуть не поскальзываясь тут и там на скользких, покрытых мхом камнях на дне, но оставалась на ногах и сохраняла скорость, даже отклоняясь все дальше от своего пути, ибо течение вступало немного севернее бухты в море. .

Ручей протекал через канал, берега которого были заросли кустарниками и деревьями, что давало Шафран убежище от преследующих ее собак и немецких солдат. Вскоре она снова окажется на суше и направится к заливу. Она посмотрела вверх. Ночное небо было заполнено облаками, но они как будто не проходили перед луной, которая стояла ярким маяком на небе, освещая своим сиянием землю.

Если бы она хотела укрыться, ей пришлось бы найти укрытие, а это означало бы, что она пропустила лодку. Но чтобы добраться до залива вовремя, ей придется пойти на риск быть замеченной. Ее единственной надеждой была скорость. Ей пришлось создать преимущество, которое ее преследователи не смогли преодолеть, и молиться, чтобы у бойца Сопротивления хватило смелости дождаться ее, даже когда он увидел, что за ней следят немцы, и что его моторная лодка была достаточно быстрой, чтобы уйти до того, как они преследуют ее. оба были изрешечены пулями вражеских орудий.

Она продолжала бежать по узкой дороге, которая на самом деле была просто тропой, вьющейся вдоль береговой линии и обеспечивающей доступ к фермам и рыбацким деревням в этом районе. Она заметила, что уже прошло несколько минут без лая, но как только она подумала об этом, то уловила звук в тихой ночи, едва слышный среди тихого плеска моря о берег.

Беги быстрее! Давай, медленная улитка... Быстрее!

Теперь Шафран поняла, почему ее обучение было таким жестоким, а инструкторы такими беспощадными. Они подготовили ее к такому моменту, когда ее жизнь зависела от ее способности упорствовать и увеличивать скорость, в то время как ее легкие молили о пощаде, ее сердце казалось, что оно вот-вот взорвется, а мышцы ног свело судорогой и наполнилось молочной кислотой. за пределами болевого порога.

Справа был поворот: тропинка, ведущая вниз по склону к большому дому в нескольких сотнях ярдов от бухты, защищенному от моря странно деформированными деревьями, которые, должно быть, какой-то давно умерший владелец посадил в качестве ветрозащитной полосы.

Шафран хотела незаметно прокрасться по территории, но теперь было уже слишком поздно. Она сбежала с холма и свернула с тропы, прежде чем она достигла фасада дома. Затем она перелезла через декоративные камни, побежала по замысловатым тропинкам, соединенным каменными ступенями, и осторожно спустилась по самому крутому склону холма. Когда-то здесь можно было совершить приятную и очень цивилизованную прогулку теплыми летними днями. Теперь она бежала, спасая свою жизнь, по камням и растениям. Она спрыгнула с лестницы по три за раз, а ее враги и их звери следовали за ней по пятам. В конце альпинария она оказалась почти на уровне моря, свернув на неровную тропинку, пролегавшую между клумбами огорода.

Собаки теперь кричали намного громче, и Шафран услышала грызущие команды своих хозяев. Вспышка света позади нее привлекла ее внимание, и она оглянулась. На первом этаже окно спальни открылось, и я увидел силуэт человека, выглядывающего наружу. Окно резко закрылось, и свет погас. Кто бы там ни был, он не хотел вмешиваться.

Шафран добралась до деревьев в конце огорода, пересекла немного открытой местности и увидела электрический забор, окружающий территорию, достигавший высоты груди. Она стояла там, ее грудь вздымалась, и она задавалась вопросом, сможет ли она с этим справиться. Она посмотрела налево и направо. Метрах в десяти находились металлические ворота, обращенные к морю, закрытые на цепь. Она подбежала, перелезла и приземлилась на мягкую морскую траву на другой стороне.

Там была бухта. Трава простиралась до самого пляжа, как и было показано на аэрофотоснимке. Она посмотрела налево, на камни и ступеньки, ведущие к пристани.

Нет лодки.

Но затем она увидела тень, поднимающуюся над уровнем причала. Мужчина указал на нее. Естественно! Он пришвартовал свою лодку на другом берегу, вне поля зрения.

Шафран снова активизировал свою игру. Она слышала звуки собак по ту сторону забора, но знала, что окажется в лодке до того, как их хозяева доберутся до них и взломают ворота.

Я собираюсь получить это!

Ее правая нога соскользнула. Там, где под травой должна была быть твёрдая поверхность, её ногу присасывала вязкая грязь. Ей пришлось применить силу, чтобы вырваться на свободу. То, что с воздуха казалось лугом, на самом деле оказалось болотом. Через него должен был быть путь к берегу, но она его потеряла, и единственный способ найти его — вернуться к воротам и начать все сначала.

Но это приведет ее прямо в объятия немцев.

Она отчаянно пыталась продолжать идти, но ее прогресс был мучительно медленным. Она совершенно не могла понять, пойдет ли она на кусок сухой земли, на водянистую грязь или на неровный камень.

'Здесь!' - крикнул мужчина на причале.

Она увидела, как он указал на ее левую сторону. Вот где должен был быть путь. Она повернулась и пошла дальше.

'Ну давай же!' он крикнул.

За ее спиной раздались выстрелы.

Немцы прострелили цепь ворот. Слышалась какофония криков и лая, а также тяжелый гул набирающего обороты двигателя.

'Быстрее быстрее!' - отчаянно кричал мужчина.

Звук выстрела сигнального пистолета эхом разнесся по бухте, и пуля взорвалась над головой Шафран, озарив всю сцену ослепительным белым светом.

Она увидела бородатое лицо своего спасителя, шляпу на голове, рыбацкий свитер. Затем он нырнул за леса. В следующий момент лодка помчалась по воде, направляясь к морю. Наконец она бросилась в болото из травы, грязи и соленой воды, когда раздались выстрелы и трассирующие пули пронеслись в воздухе по направлению к убегающему кораблю.

Орудия замолчали, хотя затихающий звук двигателя подсказал Шафран, что боец Сопротивления скрылся. К счастью, она не хотела, чтобы его смерть была на ее совести. Она подтянулась.

Менее чем в десяти метрах стояли восемь мужчин в немецкой форме. Они направили на нее свое оружие, а их собаки беспокойно расхаживали, сердито рыча и бросая на нее голодные взгляды.

У одного из солдат на рукаве был лейтенантский значок. Он указал на Шафран и приказал двум своим людям привести ее, пока остальные прикрывали.

У Шафран были нож и пистолет. Если бы она могла двигаться, укрываться или иметь элемент внезапности, она могла бы сопротивляться. Но она увязла по голени в грязи, без всякого укрытия, и знала, что противник вооружен автоматами МП-40 – «шмайссерами», как называли их инструкторы, – которые могут стрелять пятьсот выстрелов в минуту. К тому времени, как она потянется за пистолетом, они уже расстреляли бы ее на куски.

Возможно, ей все равно придется это сделать, и в конечном итоге она закончится вот так. По крайней мере, тогда ее не смогут пытать, и она не сможет выдать то немногое, что знала о Движении Сопротивления. Но что-то остановило ее. Дело было не в том, что она боялась умереть, а в том, что она отказывалась сдаться. Пока она жива, всегда оставался шанс, что она найдет способ сбежать. За всю свою жизнь она ни разу не позволила никому и ничему расстроить ее.

Даже когда солдаты схватили ее, вытащили из болота и потащили на тропу, Шафран держалась за эту веру. Они еще не добрались до меня.

Шафран отвезли в большой особняк, который, как она знала, присвоили СС.

«Это филиал всех различных полицейских операций», — сказал ей Джимми Янг. «Криминальная полиция, тайная полиция и СД или Sicherheitsdienst, разведывательная служба самой нацистской партии. На практике все дублируется, особенно на оккупированных территориях. Они все одинаково неприятны.

Они забрали у нее пистолет, нож, сумку и ее содержимое. С нее сняли одежду и оставили на три часа в неотапливаемой подземной камере, освещенной голой лампочкой. Там не было ни мебели, ни уединения, и только жестяная кастрюля, в которой она могла заниматься своими делами.

В двери было отверстие, через которое охранники могли видеть внутреннюю часть, прикрытую узкой задвижкой. Охранники не скрывали, что регулярно ее проверяли.

Шафран сидела спиной к стене, обхватив руками поднятые колени, чтобы прикрыться. Она не спала с трех часов ночи. В какой-то момент ее голова ударилась о коленные чашечки, когда она заснула. Через несколько секунд вошел охранник, поднял ее на ноги, ударил кулаком по лицу и повалил на землю. Он посмотрел на нее, позволяя своему взгляду скользить по ее телу, заставляя ее чувствовать себя настолько уязвимой, обнаженной и беспомощной, насколько это было возможно.

Шафран знала, что это было частью процесса, направленного на ее утомление. Лишение сна было основной формой пыток, а ущемление достоинства и самооценки человека было первой стадией разрушения его человечности. Ну, она могла обходиться без сна. Она была обучена этому. И хотя она застряла в этой адской дыре, ее разум мог свободно идти куда угодно.

Она вспомнила тот день, когда впервые явилась в Norgeby House, анонимное современное офисное здание на Бейкер-стрит. Мистер Браун, загадочный человек, который завербовал мать Шафран для Первой мировой войны так же, как он завербовал Шафран для этой Второй мировой войны, поприветствовал ее, а затем сказал: «Я подумал, что ты, возможно, захочешь увидеть кого-то, кого ты уже знаешь. ."

Он отвел ее наверх, постучал в простую офисную дверь, дождался «Войдите!» залаяла и пошла впереди нее.

Шафран потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, кто этот мужчина в офицерской форме за столом напротив двери, и даже тогда она с трудом могла в это поверить. — Мистер Эмис? — сказала она, задыхаясь. "Это правда ты?"

Еще до войны Харди Эмис сшил несколько любимых платьев Шафран.

— Капитан Эмис, если вы не возражаете, мисс Кортни, — сказал он строго. — Или «сэр».

«Ох…» сказала Шафран, теперь еще более сбитая с толку. — Да, сэр, конечно.

Эмис встал, обошел стол и с улыбкой протянул руку. — Как твои дела, Шафран? Он посмотрел на мистера Брауна. «Эта молодая леди была одной из моих любимых клиенток. Идеальная фигура! Она могла бы носить сумку из мешковины, и она все равно выглядела бы как парижская мода».

«Дайана Купер однажды сказала мне то же самое», - сказал г-н Браун. «Я редко слышал, чтобы она так преувеличенно хвалила другую женщину. Итак, если вы не возражаете, меня ждут на Кинг-Чарльз-стрит. Министр иностранных дел хочет поговорить со мной. Я оставлю тебя в покое, чтобы ты мог возобновить знакомство. Хорошего дня, Эмис, и вам тоже, мисс Кортни.

«Какой странный старик», — сказал Эмис, когда мистер Браун ушел. Он сел на край стола и жестом предложил Шафран сесть на один из стульев напротив. «Никто не знает наверняка, чем он занимается, но мало в чем можно увидеть его влияние, и почти нет никого важного, чего бы он не знал. Я вижу в нем своего рода земного Бога, потому что его пути также неисповедимы».

«Я встретила его в Оксфорде», — сказала Шафран, оправляясь от шока. «Хотя я слышал о нем и раньше».

— Ах, да, связь с твоей семьей. Он говорил об этом туманно. Итак, давайте начнем с самого начала... Я полагаю, что мистер Браун называл эту организацию по-разному... Межведомственное исследовательское бюро, Министерство неджентльменской войны и так далее...

«Он сказал настоящее имя: Спецоперации…»

Прежде чем Шафран успела произнести слово «руководитель», Эмис подняла руку и рявкнула: «Тихо! Эта организация официально не существует, насколько это известно никому за пределами этого здания и некоторым избранным в Уайтхолле. Мы говорим о себе с «Бейкер-стрит». Понял?'

'Да.'

Эмис посмотрела на нее взглядом, которого она никогда раньше не видела. Вместо кутюрье, очаровывающего клиентку, он был офицером, дающим понять подчиненной, что она терпит неудачу. Ей потребовалось время, чтобы осознать свою ошибку. 'Да сэр.'

— Так лучше… Что ж, я буду честен: в настоящее время у тебя нет языковых навыков, которые обычно необходимы начинающему агенту. Вы не сможете нормально функционировать в стране, если не владеете языком. Мы всегда искали новобранцев, говорящих на двух языках, а затем обучали их навыкам, необходимым для выживания в полевых условиях. Но ты совсем другой, не так ли?

Эмис остановилась и вопросительно посмотрела на Шафран. Он знал ее только как красивую девушку, которая так элегантно носила его платья. «Ты уже убил человека».

Шафран, хотя и неохотно, привыкла к болезненному любопытству, которое ее военные подвиги вызывали у других, и когда в 1939 году разразилась война, ей не хотелось лениво переплывать реку Черуэлл недалеко от Оксфорда, пока все мужчины, которых она знала, защищались. Она была полна решимости внести свой вклад, даже если это было просто вождение автомобиля или грузовика.

«Более одного», — ответила она. «Когда я служил водителем генерала Вильсона в Западной пустыне, нас преследовала машина, полная итальянских солдат. Я застрелил водителя. Машина разбилась, и, насколько мне известно, все остальные пассажиры тоже погибли».

Это был 1941 год, и Шафран был водителем генерала Генри Мейтленда Вильсона из британской армии на передовой в Северной Африке, Греции и Палестине. Когда его горчично-желтый седан Humber преследовал вражеский итальянский автомобиль, Шафран, вооружившись своим пистолетом Beretta 418, выстрелила водителю двумя пулями в голову.

Она на мгновение замолчала, а затем добавила: «И я застрелила своего дядю Фрэнсиса. Он был предателем. Он заслужил это.' Она вспомнила то ужасное событие. Дядя Фрэнсис Кортни стал жестоким и циничным человеком. Он предал Шафран и ее отца немцам, в результате чего они оба чуть не погибли. Шафран столкнулась с Фрэнсисом и во время завязавшейся драки вонзила ему пулю между глаз. Она утверждала, что это была самооборона.

«Мне бы хотелось в это поверить. Итак, в ваших записях указано, что Уилсон упоминал о вашем приключении в пустыне в официальных отчетах. И что вас наградили Георгиевской медалью…»

'Да сэр.'

«…за защиту торгового судна от нападения «Штуки». Здесь я вижу ваше почетное упоминание: «Когда вражеский огонь оставил один из корабельных пулеметов «Виккерс» бездействующим, мисс Кортни, не заботясь о собственной безопасности, подбежала к пулеметам и управляла ими, подвергаясь непрерывному обстрелу. Она наверняка поразила и повредила один из самолетов противника и оставалась на позиции до тех пор, пока капитан не отдал приказ покинуть корабль. Затем она оттащила своего раненого отца и позаботилась о том, чтобы его спасла единственная оставшаяся спасательная шлюпка. Уже тогда, безоружная, она демонстративно грозила кулаком низколетящему вражескому бомбардировщику». Вы улыбаетесь, могу я спросить, почему?

«Я помню выражение лица немецкого пилота».

И я также помню, кто был этот пилот.

«Ну, это история. Имейте в виду, в вашей ситуации нет ничего более неожиданного, чем моя. Оказывается, у нас обоих были ранее не подозреваемые таланты. Моя связана с тайными операциями. Я довольно свободно говорю по-французски, поэтому в течение первого года войны я несколько раз ездил туда и обратно в Бельгию».

Даже в то время, не имея никаких знаний о миссиях Эмиса, Шафран понимал, что «туда и обратно в Бельгию» потребовалось бы необычайное мужество и умение.

«Сегодня моя работа — отбирать потенциальных агентов, контролировать их обучение и готовить их к полевой работе. Скажите, мистер Браун объяснил нам нашу организацию?

'Нет, сэр.'

— В таком случае я мог бы сделать это. Как вы, возможно, заметили, в мире военных и разведывательных служб существует система инициалов. Бейкер-стрит не является исключением. Людей, которые решают вашу и мою судьбу, называют по инициалам, обозначающим их ранг: CD, D/R, A/CD, AD/E… Список можно продолжать бесконечно. Но есть только один человек, имя которого вам следует запомнить, и это имя — Габбинс.

Шафран хихикнула, думая, что Эмис подшучивает над ней. «Кто такой Габбинс?»

«Полковник Габбинс — невысокий, вспыльчивый артиллерист с необычайно пронзительными голубыми глазами, чье точное звание не важно, потому что, в конце концов, он — Человек, который делает все возможным. Он еще не имеет полного контроля над Бейкер-стрит, но однажды он обязательно это сделает. Мой совет, мисс Кортни: «Остерегайтесь Габбинса». Не делай ничего, что ему не нравится. Убедитесь, что он рад вашему присутствию. От этого может зависеть ваше будущее».

«Я обязательно попробую».

«Это правильное отношение. Итак, оперативная часть Бейкер-стрит разделена на секции, каждая из которых, конечно же, имеет свой инициал, который также идентифицирует рассматриваемого босса. Возможно, это связано с тем, что эти начальники регулярно меняются, поэтому легче запомнить одну букву, чем бесконечную череду новых имен. Французская секция и босс известны как F, что означает Франция. Голландская секция и босс известны как N, что означает Нидерланды. Мы с вами сейчас обсуждаем раздел, посвященный Бельгии и Люксембургу, известный как Т. Не спрашивайте меня, почему. Теперь вы можете задаться вопросом, почему вас обнял Т. Ответ частично в том, что мы с вами знаем друг друга, но также и в том, что ваше воспитание может помочь вам приобрести специальные языковые навыки, которые нам нужны».

— Как это?

— Потому что половина Бельгии говорит по-французски, а другая половина — по-фламандски, вариант голландского языка. Я, конечно, уже знаю, что вы родились и выросли в Кении, но здесь я вижу, что вы получили образование в Южной Африке...»

— Да, сэр, в Роэдине в Йоханнесбурге.

«Вы выучили какой-нибудь африкаанс за время пребывания там?»

'Немного.'

'Хороший. Тогда вы знаете, что африкаанс — это тоже форма голландского языка. Тогда появится возможность улучшить ваш фламандский язык, и это будет означать, что мы сможем отправить вас во Фландрию. Я вижу, что ваша мать была немки по происхождению и что вы до войны какое-то время жили в Германии…»

«Правильно, сэр. Одним из моих лучших друзей в школе был немец. Я несколько раз останавливался у ее семьи».

«Вы случайно не научились там языку?»

«Да… я понимаю это и тоже могу немного говорить на этом языке».

«Ну, это только начало. Большая часть нашей работы на Бейкер-стрит заключается в том, чтобы поддерживать связь с сетями Сопротивления в различных местах, помогая им расти, снабжая их оборудованием и информируя их. Но мы полностью намерены со временем играть активную роль: диверсии, убийства и тому подобное».

— И именно для этого ты меня имеешь в виду?

'Действительно. А пока, как насчет того, чтобы угостить тебя сегодня вечером? Сегодня в «Дорчестере» вас накормят настолько хорошо, насколько вы можете ожидать, и Малкольм Макэлпайн, построивший его, клянется, что он бомбобезопасен.

«Спасибо, сэр, это было бы здорово», — сказала Шафран.

'Хороший. Во время ужина ты можешь называть меня Харди, но при одном условии…

Шафран вспомнила, что тогда чувствовала себя немного неловко. Все в SOE было настолько загадочным, что она не была уверена, что хочет знать, о чем ее спросят. "И что это может быть, сэр?"

«Я настаиваю, чтобы ты носила одно из моих платьев».

«О, это сработает, сэр», — заверил его Шафран, довольный его приказом.

Она вернулась в квартиру, купленную ее отцом перед войной, в Чешем-Корт, современном здании в одном из самых элегантных районов Лондона, на полпути между Найтсбриджем и Слоан-сквер. Роясь в своем шкафу, у нее возникло ощущение, что она смотрит на одежду другой женщины: женщины, которой она была до войны, которая влюбилась в Герхарда фон Меербаха.

В тот вечер в Лондоне с Эмис Шафран думала о Герхарде, выбирая коктейльное платье из темно-синего шелка, точно так же, как она думала о Герхарде сейчас, спрятавшись в холодной, голой камере.

Нет! «Не делай этого», — уговаривала она себя. Это слишком больно. Подумай об этом наряде, о той ночи с Харди, и ни о чем другом.

Эмис создал это платье в качестве главного дизайнера модного дома Lachasse. Ткань была настолько красивой, настолько великолепного покроя, что платье заставляло каждую женщину, которая хотела носить его должным образом, приспосабливаться к высоким ожиданиям, которые оно вызывало. Прежде чем Шафран взяла его на работу, она приложила те же усилия к своей внешности, которая когда-то была такой нормальной, но теперь исчезла в ходе жизни на войне.

Шафран сидела там, обнаженная и ужасно уязвимая, ее тело прижалось к холодному, влажному бетонному полу, и она старалась не дрожать. Она вновь пережила каждый приятный, пышный момент своих приготовлений в тот вечер. В своем воображении она лежала в ванне и смотрела, как ее кожа розовеет в горячей, вкусно пахнущей воде. Она вытерла себя насухо и намазала себя густыми лосьонами, наслаждаясь ощущением, как ее пальцы распределяют скользкую кремовую смесь по ее мягкой, гладкой коже. Она надела атласный халат, прошла в гардеробную и выбрала лучшее нижнее белье и шелковые чулки.

Для нее было так важно, чтобы ее прическа и макияж были безупречны, чтобы каждая деталь ее украшений, обуви, пальто, перчаток и шляпы соответствовала друг другу, ей самой и случаю. Она чувствовала себя новобранцем, облачившимся в парадную форму, и ее внимательно осматривал суровый сержант-майор. Эти тонкие детали стали ее униформой, а Дорчестер стал ее тренировочной площадкой.

Прежде чем покинуть квартиру, Шафран рассмотрела себя в зеркале в полный рост. Она знала, что люди считают ее красивой, потому что ей говорили это всю жизнь. Но ее оценка не имела ничего общего с тщеславием. Намерение заключалось не в том, чтобы похлопать себя по плечу, а в том, чтобы обнаружить все ошибки и недостатки. Ее руки, например. Большую часть прошлого года она держала им руль штабной машины Джамбо Уилсона. Будучи его водителем, она часто также была его механиком. Женщине, которая должна была быть готова сменить колесо, заменить свечу зажигания или творчески использовать один из своих чулок в качестве ремня вентилятора, не было необходимости в накрашенных длинных ногтях или обычном маникюре, особенно при работе в пыли и песке Западной пустыни. .

Шафран вытянула руки перед собой, посмотрела на их тыльную сторону, затем перевернула их, чтобы посмотреть на ладони. Она изо всех сил старалась отшлифовать мозоли пилкой и покрыла короткие потрескавшиеся ногти лаком, но все равно вздыхала. Скандальный.

Она также выглядела удрученной тем, как упало ее платье. У нее никогда не было лишнего веса, но война сделала ее еще стройнее, потому что юбка немного свободно болталась на талии и бедрах. Нормальный человек этого не заметил бы, но Харди сразу это заметил бы.

И это было. «Ты выглядишь восхитительно, дорогая», — сказал он, когда они встретились в вестибюле «Дорчестера». Он открыл рот, но затем покачал головой. «Дайте мне это платье утром, и одна из моих швей сможет ушить три дюйма в талии и шесть дюймов в бедрах».

— У вас есть швеи? Учитывая войну и все такое...»

Эмис улыбнулась. 'Ах, да. Я по-прежнему создаю коллекции, но, боюсь, только для американских женщин».

— Но что нам делать в Англии? Почему мы не можем получить ваши платья?

«Потому что ты не платишь в долларах, дорогая. Страна отчаянно нуждается в нем, чтобы расплатиться с Америкой за продовольствие и военное оборудование. Министерство торговли поручило мне и Норману Хартнеллу создать необычные дизайны, которые можно будет отправить в Америку. Кстати, я часто рисую, работая на Бейкер-стрит. Это помогает мне думать».

Пока они шли в ресторан отеля, он продолжал говорить. «Теперь я расскажу вам о Бейкер-стрит кое-что, что особенно важно для вас. Мы самая варварская и беззаконная команда в этой стране. Наша задача — обмануть, в любом случае навредить врагу и игнорировать все правила. Вот почему наиболее ограниченные люди в военном министерстве ненавидят нас. Несмотря на это или, возможно, благодаря этому, на Бейкер-стрит больше женщин выполняют больше интересной работы, чем в любой другой сфере службы».

«Я видел много девушек моего возраста, когда пришел к вам в офис».

«Там полно умных, интеллигентных и решительных женщин. Габбинс клянется в этом. Но все же… — Эмис остановилась в нескольких метрах от входа в ресторан, сделала шаг назад и посмотрела на Шафран, как эксперт смотрит на произведение искусства. «На Бейкер-стрит, во всем Лондоне нет женщины, более красивой, чем ты сегодня вечером».

Шафран крепче обхватила колени руками, отчаянно пытаясь подавить стук зубов, но улыбнулась при воспоминании о том, как чудесно было чувствовать себя женственной, окруженной заботой и восхищением после всех этих месяцев работы, войны и мертвых. .

Эмис заказал шампанское и развлекал ее веселым рассказом о своей офицерской подготовке.

— Как ты можешь себе представить, дорогая, они на самом деле не ожидали, что женоподобный портной, который даже отдаленно не напоминал идеал большого, жесткого, мужественного секретного агента, завершит курс. Но могу с гордостью сообщить, что сдал экзамен с честью. Я просмотрел запись, как меня приняли на Бейкер-стрит. В нем говорилось… — Эмис поднял голову, как шекспировский актер, собирающийся произнести монолог, и торжественно произнес: — «Этот офицер гораздо крепче, как физически, так и морально, чем можно было бы предположить по его несколько наигранному виду».

Шафран хихикнула.

'Я знаю!' Эмис кричала преувеличенно устало. «Должен сказать, что мне было очень больно. Честно, дорогая… Пострадало? Я!' Он позволил Шафран на мгновение успокоиться, а затем продолжил свой рассказ. «Он обладает острым умом и изобилием хитрого инстинкта». Как вы понимаете, у меня с этим проблем не было. В любом случае вывод был таков: «Его единственный недостаток — это его наигранная внешность и поведение…» Он посмотрел на Шафран. «Я знаю, дорогая, почему ему снова пришлось быть таким грубым?» Но в конце был приятный поворот: «… но ожидается, что они изнашиваются». Ну, я бы не ожидал чего-то другого. Если кутюрье что-то и понимает, так это понятие комильфо. В армии надо быть крутым, и точка».

Шафран глубже погрузилась в воспоминания о том счастливом вечере. После ужина Эмис пригласила ее на танцы в клуб «Посольство» на Бонд-стрит. Мечтательно, между бодрствованием и сном, она вспоминала, как чудесно было идти под руку с Харди Эмисом, надеть ее красивое шелковое платье и танцевать фокстрот, не беспокоясь о ее неуклюжих заигрываниях. никогда бы не попросил большего, чем танец и целомудренный поцелуй.

Дверь ее камеры распахнулась. Вошла коренастая женщина, нахмуренная, в мужском комбинезоне, с ремнем, едва обхватывающим ее широкую талию. Она бросила на пол связку грязных тряпок. 'Привлекать!' — рявкнула она.

Шафран взяла сверток тряпок, оказавшихся тусклой светло-серой хлопчатобумажной сорочкой. Спереди были коричневые пятна.

«Пятна крови», — сказала женщина. «Они не выходят при стирке».

Шафран натянула халат через голову и просунула руки в короткие рукава. Ткань казалась грубой на коже. «Это меньше всего меня беспокоит», — подумала она.

Женщина повернулась в коридор. «Пленник готов!»

Вошли двое солдат. Один из них протянул женщине кусок черной ткани, который она заправила за пояс. Затем он подарил ей набор наручников.

'Руки!' она приказала.

Шафран вытянула руки перед собой, сведя запястья вместе, не пытаясь сопротивляться. На данный момент ее целью было вести себя как можно более пассивно и тихо, не отдавая ничего врагу.

Женщина достала из-за пояса черную ткань.

Шафран увидела, что это был капюшон, а затем этот предмет натянули ей на голову, и она больше ничего не видела. Она почувствовала, как женщина схватила ее за плечи и повернула к двери.

'Гулять!'

Шафран сделала несколько нерешительных шагов вперед, боясь удариться о стену или дверной косяк.

'Останавливаться! Поверните налево! Гулять!'

Приказы продолжали поступать, когда Шафран вытащили из подвала дома и вывели на холодный воздух снаружи. Она почувствовала под босыми ногами холодный камень, затем болезненно острый гравий, затем длинную полосу ледяной травы. Ледяной ветер дул в ее киль, как будто она все еще была обнажена. Она не ела и не пила уже несколько часов, и, как бы она ни старалась оставаться начеку, от усталости у нее кружилась голова.

Они остановились.

Шафран услышала, как металлическая дверь отперлась, открылась и закрылась за ней. Ее толкнули вперед, поскольку она была заперта. Ее толкнули на деревянный стул. Наручники сняли, но затем ее запястья были крепко привязаны к подлокотникам кресла, а лодыжки — к передним ногам. Капот был снят.

Шафран открыла глаза и тут же была ослеплена ярким светом, направленным на нее.

Кто-то сильно ударил ее по лицу.

Она невольно вскрикнула от боли и испуга.

'Открой свои глаза!' — рявкнул голос. «Вы держите глаза открытыми. Если ты закроешь его, тебя ударят.

Шафран ничего не могла поделать, ее инстинкты взяли верх: она снова закрыла глаза.

Она получила пощечину.

Она заставила себя держать глаза открытыми и смотреть на свет. За ним она увидела темный силуэт. Он говорил с ней с холодной, спокойной угрозой.

«Ах, так… Позвольте мне представиться. Меня зовут Старк. Я офицер Geheime Staatspolizei, тайной полиции. Возможно, вы знаете аббревиатуру: Гестапо. Ваша жизнь в моих руках. Я решаю, жить тебе или умереть. Я не дам тебе спать или позволю тебе поспать. Я позволю тебе голодать или накормлю тебя. Я буду относиться к тебе правильно, или я буду пытать тебя так, как ты не мог себе представить в своих самых темных кошмарах. У тебя нет власти, нет контроля над своей судьбой… За исключением одного. Если вы будете сотрудничать, вас не освободят, потому что вы больше никогда не будете свободны. Но ты проживешь еще немного и, самое главное, избежишь той боли, которую испытаешь, если не заговоришь».

Лицо Шафран оставалось бесстрастным. Свет теперь настолько ослепил ее, что не имело значения, открыты у нее глаза или закрыты.

«Помните это: у вас нет никаких прав, никакой защиты согласно Женевской конвенции или правилам войны. Вы не солдат в форме. Вы шпион, диверсант и убийца. Из-за тебя погибло много хороших людей. Их души жаждут мести. Знайте, что я им это дам. Давайте начнем. Как тебя зовут?'

Шафран подумала о том, что ее инструктор, сержант Гринвуд – маленький, жилистый, но ужасно крепкий кокни из трущоб Восточного Лондона – рассказал ее группе. «Вы можете забыть все эти «имя, звание и идентификационный номер». У тебя нет звания или идентификационного номера, потому что ты не в этой чертовой армии, и у тебя нет имени, потому что под твоим прикрытием стоит тот, кого даже не существует. Значит, тебе нечего сказать этим чертовым фрицам? Так что заткнитесь и ничего им не говорите».

Она молчала.

Старк повторил вопрос. 'Как тебя зовут?'

Она не ответила. На этот раз она получила сильный удар в живот со всей мужской силой. Удар вытолкнул воздух из легких Шафран, и она поперхнулась, задыхаясь и чувствуя тошноту от боли. Она мысленно повторила любимую фразу сержанта Гринвуда: «Обида не причиняет вреда».

Его рассуждения были столь же логичны, как и рассуждения профессора философии. «Пуля, ну, она что-то с тобой делает. Это может убить тебя. Штык в живот, это плохо. Но боль? Что это может сделать сейчас? Боль существует только в твоей голове. Это чувство. Больше не надо. Тебе это совсем не повредит... Я имею в виду, что, если тебя схватит какой-нибудь кровожадный нацистский ублюдок, который вырвет тебе все ногти один за другим. Это больно? Блин, конечно. Но убьет ли это тебя? Конечно, нет. Кто когда-либо умирал от вырванных ногтей? Никого, черт возьми.

Он продолжил. «И вот что тебе нужно помнить, понимаешь? Эти нацисты вообще не хотят тебя убивать, не так ли? Нет, пока они думают, что могут получить от вас выгоду. Пока вы им ничего не говорите – я имею в виду абсолютно ничего – что самое худшее они могут сделать? Больно тебе, и теперь вдруг: больно… больно… тебе… ничего!

Итак, Шафран ничего им не сказала.

Старк снова и снова задавал одни и те же вопросы:

'Как тебя зовут?'

«Кто ваш командир?»

'Где вы расположены?'

«Каковы были ваши инструкции по контакту с Сопротивлением?»

«Кто были ваши агенты в этой области?»

Ни разу он не получил ответа.

Его люди били Шафран кулаками и избивали ее до тех пор, пока ее лицо не опухло и не начало кровоточить, а верхняя часть тела, от живота до груди, не превратилась в большое скопление фиолетовых, черных и синих синяков, но она хранила молчание.

В комнату вошли двое солдат, и один из них натянул ей на голову капюшон. Внезапно она упала назад, когда они отодвинули стул, к которому она была привязана, но прежде чем ее голова ударилась о бетонный пол, кто-то грубо схватил ее за шею.

Она могла плакать от облегчения.

Через несколько секунд ледяная вода хлынула ей на нос и рот. Ее сразу же охватила паника, поскольку она могла утонуть. Прежде чем она потеряла сознание, ее стул снова подняли, и ее сильно рвало, пока из желудка ничего не вышло, в то же время она вдыхала еще больше воды через намокший капюшон, хватая ртом воздух. Они снова повалили ее на пол, и вода снова попала ей в ноздри и рот, пока все ее чувства не сказали ей, что она может умереть в любой момент.

Она подумала о докторе Магуайре, еще одном инструкторе, но он был более вежлив, чем сержант Гринвуд, который объяснил, что инстинкт выживания — наиболее глубоко укоренившаяся сила во всех живых существах. Тело не хочет умирать. Он посылает предупреждающие сигналы, как только появляется вероятность того, что это произойдет. Но эти сигналы посылаются заблаговременно, чтобы дать разуму возможность сформулировать ответ на угрозу. Самое главное — поверить в свою способность выжить и не поддаться сигналам паники.

Шафран не раз тонула, но каждый раз ее поднимали, и она всегда приходила в сознание.

Но она ничего не сказала.

Ее жизнь превратилась в простой и беспощадный цикл. Старк и еще один мужчина, Нойер, по очереди допрашивали ее. Между тем ее отвели в камеру. Ни в ее камере, ни в комнате для допросов не было окон, хотя там всегда горел свет. Во время прогулок туда и обратно она носила капюшон. Вскоре она уже не имела ни малейшего понятия, день сейчас или ночь, и сколько времени прошло.

Кормили ее время от времени. Она не знала, сколько раз. Еда, если ее можно было так назвать, всегда была одна и та же: миска водянистой каши с куском хряща, который, как она представляла, должен был принадлежать какому-то животному, даже если раньше она его не ела. ел. К нему подавали небольшой кусочек старого черного ржаного хлеба.

Когда ей удалось помочиться в жестяную кастрюлю, вместе с мочой выступила кровь. И они не давали ей спать ни на секунду. Она была пьяна от усталости, у нее были галлюцинации во сне наяву, из-за которых она потеряла всякую грань между кошмарами в своей голове и кошмарами в реальном мире. Ее разум и чувства терпели неудачу, и именно этот постепенный психический распад медленно сломил ее волю к сопротивлению.

«Постарайтесь продержаться хотя бы двадцать четыре часа», — сказал доктор Магуайр. «Это даст нашим людям шанс уйти или замести следы». Если вы сможете выдержать сорок восемь часов, это значительно повысит их шансы не быть обнаруженными, хотя мы знаем, что требовать слишком многого. Просто делайте все возможное. Это все, что ты можешь сделать.

Шафран сделала все, что могла. Она так старалась. Но теперь она знала, что достигла своего предела. Еще одно избиение, и она заговорит. И то не из-за побоев, а потому, что ей надо спать... Пусть даже это будет вечный сон.

Ее тащили по тропинке в комнату для допросов, потому что она едва могла стоять, не говоря уже о том, чтобы ходить. Они толкнули ее на стул и связали запястья и лодыжки.

Она открыла глаза на ослепительный свет. Она едва могла держать голову.

Старк задавал вопросы.

Шафран бросила ему вызов в последний раз. Затем ее силы иссякли. Ее глаза закрылись… Ее подбородок упал на грудь.

Следующее, что она почувствовала, это то, что веревки на ее запястьях и лодыжках ослабли. Она приоткрыла глаза и увидела руку, держащую дымящуюся чашку горячего чая.

Английский голос – он звучал как сержант Гринвуд – сказал: «Пожалуйста, пошутите. Просто бросьте это в свинцовую трубу. Ты заслужил это.'

Она подняла глаза и увидела, что свет погас. За этим стоял не офицер гестапо по имени Старк, а Джимми Янг. Он встал, и его голос сорвался от эмоций, когда он сказал: «Боже мой, Кортни, это была самая смелая вещь, которую я когда-либо видел. Чертовы почти семьдесят два часа. Никто еще не продержался так долго.

«Мне очень жаль, мисс», — сказал Гринвуд. «Просто чтобы вы знали: я ненавидел это делать… Это касается всех нас. Но это нужно было сделать, понимаете, чтобы эти нацистские ублюдки не могли сделать ничего, что вы не можете терпеть». Он сочувственно улыбнулся ей. «Черт возьми, шутка, ты можешь быть таким же богатым, как царица Савская, и таким же шикарным, как я не знаю что, но ты крутой. Мне жаль бедного Джерри, пытающегося сломить тебя. Он осмотрелся. «Да ладно, ребята, трижды ура мисс Кортни. Хип-гип…

Но к тому моменту, когда в комнате раздалось первое «ура», Шафран рухнула на пол.

Ранним весенним утром солнце почти поднялось над горизонтом, и холодный ветерок дул по бетону берлинского аэропорта Темпельхоф ранним весенним утром, когда доктор Вальтер Хартманн поднимался по коротким ступенькам к пассажирской двери трехмоторного транспортного самолета Junkers Ju 52. Он остановился и потер волнистый фюзеляж, который делал Ju 52 таким узнаваемым. Он всегда был нервным пассажиром, и теперь, когда он проводил в воздухе больше времени, чем когда-либо, для него стало суеверием прикасаться к фюзеляжу любого самолета, на котором он летал, как всадник, обнимающий лошадь, на которой он собирался сесть. маунт. похлопал.

Хартманну было сорок четыре года. Это был человек не впечатляющий, скромного роста, с лицом, которое всегда было совершенно незапоминающимся, даже в юности. Добавление усов в честь фюрера не изменило ситуацию. Он носил невзрачные очки в коричневых тонах с круглыми линзами, а когда снял шляпу, обнажил почти лысый череп. Но хотя Хартманн не полагался на свою внешность, он обладал определенной властью. Он был государственным секретарем Министерства оккупированных территорий и подчинялся непосредственно министру Альфреду Розенбергу. Его работа охватила все недавно завоеванные территории, которые Империя приобрела благодаря вторжению Советского Союза. Расстояние, которое ему пришлось преодолеть, в сочетании с его положением позволяло ему путешествовать стильно.

Его встретил стюард в форме и провел на свое место. Стандартный Ju 52 перевозил пассажиров в восьми рядах по два сиденья, разделенных центральным проходом. Однако этот самолет был адаптирован для использования высокопоставленными государственными чиновниками, вплоть до самого высокого в стране.

Когда Хартманн добрался до задней части каюты, он обнаружил два красных кожаных дивана, выстроенных в ряд друг напротив друга, с проходом посередине.

Стюард провел Хартманна в следующее купе, конференц-зал, где попарно стояли четыре кожаных кресла с высокими спинками, лицом друг к другу, со столом между ними.

Стюард предложил Хартманну одно из мест лицом вперед. Чуть дальше он заметил открытую дверь, ведущую в третью часть каюты, где к хвосту была обращена более крупная и роскошная версия его сиденья. Это место действительно подходило фюреру, и Хартманн подумал, что человек, которого он так преданно обожал, которому была посвящена вся его жизнь, вполне мог путешествовать на этом самом самолете.

Это была вдохновляющая мысль, но ее заглушало напряжение, которое всегда влечет за собой посадка на самолет. Хартманну потребовалось время, чтобы сделать несколько медленных и глубоких вдохов — он всегда делал это, чтобы успокоиться. Он мысленно обдумывал день, который растянулся перед ним.

Ему предстояло проехать тысячу километров от Берлина до Ровно, административной столицы рейхскомиссариата Украина, как называлось новое название южной половины оккупированной нацистами России. Дорога займет около семи часов с остановкой для дозаправки по пути. Его задачей по прибытии было поговорить с рейхскомиссаром Эрихом Кохом, хозяином этих обширных владений, и рядом его региональных подчиненных: местными чиновниками Рейхсбана, государственных железных дорог, а также высокопоставленными чиновниками как СС, так и Вермахта. Их повестка дня касалась практических шагов, необходимых для реализации политического документа под названием Ванзейский протокол. Это был важный и деликатный вопрос, близкий сердцу фюрера и требующий координации на самом высоком гражданском и военном уровнях.

Хартманн резко кивнул, когда стюард спросил, хочет ли он чашку кофе перед отъездом. Он положил портфель на стол перед собой, открыл его и вытащил тонкую папку с надписью «Совершенно секретно». В нем было два документа. Первый представлял собой копию протокола, а второй — подробный комментарий к протоколу, подготовленный его коллегой доктором Георгом Лейббрандтом, присутствовавшим на конференции тремя месяцами ранее. 20 января 1942 года политика была обсуждена и принята. Хартманн уже знал каждую деталь протокола и все комментарии Лейббрандта, но еще раз просмотреть все это никогда не помешает. Нет ничего более обнадеживающего, чем прийти на встречу с уверенностью, что вы знаете больше по обсуждаемой теме, чем другие участники.

Хартманн взял портфель и поставил его у своих ног. Он подробно описал административную проблему, окончательным решением которой станет протокол. Он почти мог процитировать его по памяти, столько раз он читал его, и на самом деле это был не тот текст, который заслуживал повторного изучения. Это были сухие бюрократические вещи:

Работа, связанная с эмиграцией, в дальнейшем была не только немецкой проблемой, но и проблемой, с которой пришлось столкнуться властям стран, в которые был направлен поток эмигрантов.

Было восемь утра. Накануне вечером Хартманн работал допоздна. Его глаза потускнели, но он выстоял.

Из-за финансовых трудностей, таких как требования различных иностранных правительств о все более высоких суммах, подлежащих уплате во время приземления, нехватки грузовых помещений, увеличения ограничений на въездные визы или их отмены, трудности, связанные с эмиграцией, исключительно возросли.

Хартманн потянулся за кофе, который стюард подал в чашке с блюдцем из лучшего фарфора на столе, и разлил горячий горький напиток. Он отклонил предложение сахара и сливок. Он уже собирался вернуться к тексту протокола, когда его внимание было отвлечено прибытием еще одного пассажира.

Хартманн нахмурился. Его заверили, что во время полета его не потревожат. Он с раздражением уставился на другую сторону салона, задаваясь вопросом, у кого было достаточно влияния, чтобы сесть на самолет, предназначенный для использования министерством.

Новичок был настолько высоким, что ему пришлось наклонить голову, чтобы не наткнуться на себя, когда он шел по проходу. Его темно-русые волосы упали на лоб, и он пригладил их на место. Он носил форму Люфтваффе.

Если Хартманн правильно помнил, его награды были гауптманом или капитаном, а это означало, что он, вероятно, командовал эскадрильей из дюжины самолетов. Также на его куртке были Железный крест первого класса, несколько предвыборных лент, значок пилота и значок штурмовика. Это предполагало почетное, но, возможно, не выдающееся служение стране. Но последняя медаль, попавшаяся на глаза Хартманну, пришитая к правой стороне формы неизвестного авиатора, изменила все. Это был Немецкий крест в золоте, которым награждали за неоднократно проявленную храбрость, но только военнослужащих, имевших по крайней мере Железный крест первого класса.

Хартманн понял, почему этот человек оказался на борту. Он был героем Люфтваффе. На Ju 52 пилотировали военнослужащие Люфтваффе. Они были бы только рады взять его куда угодно.

Хартманн вернулся к работе.

Новичок занял другое место лицом вперед рядом с Хартманном, расстояние между ними составляло менее метра. 'Доброе утро.' Он слегка повысил голос, когда двигатели начали грохотать. Он улыбнулся.

Хартманн посмотрел на мужчину. Он был завидно красив, но во внешних уголках его серых глаз были глубокие морщины с темными кругами под ними, а кожа, казалось, натягивалась на его изящные черты лица. В эти дни Хартманн видел это повсюду. Это было лицо воина, который месяц за месяцем шел в бой и прожил жизнь со слишком большим стрессом и слишком мало сна. «Добрый день», — сказал он. 'Позвольте мне представиться. Я доктор Вальтер Хартманн и имею честь быть государственным секретарем Министерства оккупированных территорий». Хартманн позволил себе роскошь легкомыслия. «Это мой побег, где ты… Как люди говорят это в наши дни? Ах, да, меня «подвозят».

Пилот добродушно улыбнулся. «Прости меня, как грубо с моей стороны». Акцент у него был баварский, но изысканный, даже аристократический. «Как я мог забраться в ваш самолет, не представившись?» Он протянул правую руку. — Герхард фон Меербах, к вашим услугам. Я капитан эскадрильи Люфтваффе. Но я осмелюсь сказать, что ты это уже знал.


Герхард никогда не считал себя воином. По профессии он был архитектором. Он хотел строить, а не разрушать. Его мечтой было использовать мощь индустриальной империи Меербаха для создания доступного и легкого в строительстве жилья, чтобы трущобы остались в прошлом и каждый житель Германии мог жить в чистых, современных и функциональных домах.

Но все изменилось после того, как он помог семье Соломоновых бежать в Швейцарию. СС это узнало, и в условиях лихорадочного настроения в Германии начала 1930-х годов, когда новый нацистский режим изменил не только законы страны, но и всю ее моральную основу, действия Герхарда были признаны преступными. Его старший брат Конрад уже поднялся в иерархии СС и стал личным помощником группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, одного из самых влиятельных людей в Рейхе.

Конрад никогда не питал к Герхарду братской любви. Он был бы рад, если бы его бросили в недавно открывшийся концентрационный лагерь Дахау. В конце концов, сам Гейдрих решил, что от заключения в тюрьму отпрыска одной из самых выдающихся промышленных династий Империи можно больше потерять, чем получить. Вместо этого он наложил гораздо более тонкое наказание.

Герхард, заявил Гейдрих, станет послушным гражданином Рейха. Он продолжал работать на Альберта Шпеера, личного архитектора фюрера, и помогал проектировать впечатляющие здания нового города Германия, который должен был быть построен на месте Берлина. Адольф Гитлер считал его столицей своей Имперской империи.

Герхарда предупредили, чтобы он никогда не отклонялся от нацистской ортодоксальности на работе и в общественной жизни. Если бы он высказал мнение, то оно было бы абсолютно соответствующим партийной политике. Если бы он поднял руку и крикнул «Хайль Гитлер», он сделал бы это с искренним энтузиазмом, чтобы это увидел весь мир.

«Мне нужна твоя душа», — сказал Гейдрих и, чтобы убедиться, что Герхард понял, добавил: «Если ты каким-либо образом бросишь мне вызов, тебя отправят в Дахау. А потом вот что: жизнь всех твоих друзей, твоих сокурсников, женщин, которых ты любил, всех, кто когда-либо имел с тобой какое-то отношение, будет расследована гестапо в мельчайших подробностях. Они будут арестованы и допрошены. Их имущество будет подвергнуто обыску. И если мои люди обнаружат что-нибудь, даже самое незначительное, что указывает на их нежелательность, они присоединятся к вам в концентрационном лагере».

Герхард с радостью рискнул бы собственной жизнью, чтобы спасти свои принципы, но он не мог проклинать и многих других. Он заставил себя сыграть роль, которую презирал. Но не все было потеряно, поскольку Гейдрих потребовал еще одной видимой демонстрации статуса Герхарда как «хорошего нациста». Он приказал ему провести летнее обучение в качестве резервиста Люфтваффе, чтобы, когда начнется война, он был готов отдать свою жизнь за Третий рейх.

Это было задумано как форма крепостного права, но с того момента, как Герхард сел за приборную панель учебного планера, он влюбился в чудо полета. Высоко в небе, один в кабине, он почувствовал себя свободным от всех оков, которые приковывали его к земле. Там, внизу, его жизнь была ложью. Здесь он действительно мог быть самим собой. Гейдрих неосознанно подарил Герхарду фон Меербаху подарок, который изменил его жизнь.

Герхард был прирожденным авиатором. Все годы, которые он провел в качестве пилота до войны, подготовили его к битве, когда она придет. Ему почти не требовались какие-либо инструменты для полета, потому что он чувствовал, как реагирует самолет, насколько больше он может дать и каковы его ограничения.

И хотя он всем сердцем презирал нацизм и ненавидел его все больше каждый раз, когда ему приходилось отдавать гитлеровское приветствие, он все равно любил свою страну: Германию, которая существовала до того, как Гитлер сделал свой первый вздох, и которая существовала бы сегодня, если бы провозглашенный фюрером был не более чем сноской в учебниках истории. Это была Германия, за которую он сражался, и, будучи летчиком-истребителем, он мог поддерживать иллюзию участия в честном бою, рука об руку, в последнем слабом отголоске старой традиции военного рыцарства.

Природа воздушного боя для пилота-истребителя означала, что нужно бросить в бой все, чтобы вообще выжить. Негде было спрятаться, не было стен, за которыми можно было бы нырнуть, или траншей, в которые можно было бы прыгнуть.

Герхард летал, сражался и, прежде всего, выжил. Он вышел невредимым из польской кампании 1939 года, вторжения во Францию и битвы за Британию в 1940 году, Балканской кампании и вторжения в Грецию весной 1941 года, а также операции «Барбаросса», последовавшего вторжения в Россию.

Когда Герхард и его товарищи сопровождали флот бомбардировщиков, они бомбили аэродромы британских ВВС на юге Англии, прежде чем обратить свое внимание на Лондон. Там они встретили равных им пилотов, летавших на самолетах, которые в некоторых отношениях превосходили их собственный Мессершмитт Bf 109. Но в остальном они почти везде пользовались полным господством в воздухе. И в те первые месяцы в России их задачами были не столько борьба с равными, сколько стрельба по рыбе в бочке.

У «Иванов» были ужасно плохие самолеты, худшая тактика и, что больше всего шокировало бойцов Люфтваффе, столкнувшихся с противником, большинство пилотов были женщинами. Для поддержки своих войск на земле они использовали тяжелый истребитель «Штурмовик». Его также называли «летающим танком», потому что он имел тяжелую броню, а 23-мм орудия были столь же мощны, как и воздушная артиллерия. Это делало «Штурмовик» смертоносным для немецких наземных войск, но единственным оружием, которым он мог защититься от воздушного нападения, был одиночный пулемет, стрелявший из задней части кабины.

Советы управляли своими штурмовиками строем, как бомбардировщики, и никому не разрешалось отклоняться от этого. При атаке они продолжали лететь прямо вперед аккуратными линиями, как бы близко ни подходили люфтваффе. Чтобы пробить их броню, Герхарду и его товарищам-пилотам приходилось стрелять в упор, но шанс попасть в цель при заходе на посадку был практически нулевым и единственная опасность заключалась в расстреле штурмовика с воздуха, потому что при взрыве разлетались острые осколки. броневая сталь во всех направлениях. Они сбили больше немецких солдат и уничтожили больше «Мессершмиттов», чем пуль.

Герхард потерял ящик от осколков штурмовика, но он выпрыгнул из самолета невредимым и приземлился в тылу своих. В остальном он оставался физически невредимым, поскольку число его погибших росло, пока он не сбил в бою более сорока вражеских самолетов и не уничтожил столько же на земле. Его это больше не волновало. Он убивал только для того, чтобы сохранить себе жизнь. Он получал одно повышение и награды за другими, поскольку они улучшали его репутацию.

И Герхард действительно заботился о своей репутации. Он улыбнулся военным корреспондентам и вернулся на родину для серии публичных выступлений, где его встречали как кинозвезду. Чем больше его считали идеальным нацистским воином, тем легче становилось скрывать его истинную цель.

Однажды он еще не знал, как и когда он найдет способ положить конец тирании Гитлера и уничтожить нацистскую империю.

И поэтому, когда Герхард доброжелательно улыбнулся своему попутчику, ему в голову пришла более опасная идея. Госсекретарь Хартманн, расскажите нам больше. Я хочу знать все твои секреты. 'Нервный?' — спросил он, увидев побелевшие костяшки рук Хартмана, сжимающих подлокотник его кресла. — Я понимаю это. Я провожу каждый день в самолетах, но иногда даже удивляюсь, как может летать вещь, сделанная из тысяч фунтов металла, дерева и топлива. Но это так.

Хартманн кивнул, показывая, что он его услышал. Его страх был почти осязаем.

Герхард наблюдал, как пилот увеличил скорость, вывел самолет за взлетно-посадочную полосу и затем поднялся в воздух Пруссии. Визг двигателей потащил «Юнкерс» вверх. Однако это был не истребитель; чтобы подняться на высоту, нужно было потрудиться, и всегда наступал момент, когда даже опытные пассажиры задавались вопросом, увенчается ли попытка успехом.

Хартманн подождал, пока пилот не уменьшит скорость набора высоты и двигатели не заработают менее интенсивно, что снова сделает разговор возможным.

«Мы достигнем высоты полета около четырех тысяч метров, может быть, немного выше», — сказал ему Герхард деловым тоном, чтобы усилить напряжение. «Это далеко внизу, не так ли? Но самолеты не падают просто так с неба. Если я вылету на боевое задание, какой-нибудь чертов Иван может меня сбить. Но уверяю вас, между Берлином и Ровно нас никто расстреливать не будет. Мы пролетаем всю дистанцию над своей территорией. Нет никаких шансов, что мы встретим вражеский самолет. Нисколько.' Он вопросительно посмотрел на Хартманна. — Вы верите мне, не так ли, герр доктор?

Хартманн кивнул.

'Потрясающий. Этот Юнкерс — хороший, крепкий сундук. Он выдержит суровые погодные условия. Хотя не исключено, что дело закончится ураганом или грозой или настолько густым туманом, что пилот потеряет зрение и улетит в гору. Но я проверил прогноз погоды: небо чистое, ветер небольшой, видимость идеальная вплоть до Ровно. Это дает вам душевное спокойствие, верно?

«Полагаю, да», — ответил Хартманн. На столе отчетливо виднелась папка с маркой «Стренг Гехайм».

«Возможно, двигатель вышел из строя. Очень маловероятно, особенно если это сделала моя семья, но это возможно».

Хартманн оживился. 'Ваша семья? Ты хочешь сказать, что ты…

— Что я один из этих Меербахов? Да, мой дедушка основал компанию, а мой старший брат Конрад граф фон Меербах по-прежнему является председателем правления, когда он не занят своими обязанностями в Шуцстаффеле. Возможно, вы столкнулись с ним в Берлине. Он один из самых доверенных подчиненных обергруппенфюрера Гейдриха».

'Нет нет…'

На лице Хартманна было выражение человека, внезапно осознавшего, что он находится в компании человека, обладающего большей властью и влиянием, чем он имел.

«Но, конечно, я слышал о нем… и всегда в самом положительном ключе».

«Мой брат действительно замечательный человек. Вы не найдете такого преданного национал-социалиста в Империи. Я уверен, что он самым решительным образом заверит вас, что этот хороший немецкий самолет легко может летать с двумя двигателями вместо трех. А что если заглушить два двигателя? Ну, тогда полет пройдет не так гладко, но до ближайшего аэропорта мы еще успеем добраться. А что, если три двигателя выйдут из строя чисто по механическим причинам? За почти десять лет полетов я ни разу об этом не слышал. Но не бойтесь, самолет может улететь очень далеко на большой высоте, прежде чем достигнет земли. Я уверен, что пилот сможет найти землю, на которую можно приземлиться. И если он не уверен в этом, то я рад попробовать. Бывали случаи, когда во время миссии у меня заканчивалось топливо, и мне приходилось использовать шоссе в качестве взлетно-посадочной полосы. Я сделал это в Греции. Я оказался перед колонной танков, направлявшихся в Афины. Командир очень расстроился, что я перегораживаю дорогу. Боже, как весело!

Хартманн нервно рассмеялся.

«Я точно знаю, что тебе нужно, чтобы чувствовать себя лучше», — сказал Герхард. Он подозвал стюарда. — Дорогой друг, свари себе крепкий кофе, с большим количеством сахара и щедрой дозой шнапса в каждой чашке.

Стюард ухмыльнулся. "Конечно, сэр!"

'Потрясающий.'

Хартманн приготовился протестовать.

«Это пойдет тебе на пользу, я обещаю», — заверил его Герхард. «Я выполнил по меньшей мере триста боевых вылетов и, думаю, половину из них начал с жестяной кружки кофе и шнапса. Мы все это делаем. Таким образом, человек встает на ноги рано утром, когда холодно и воздух согревает его. Это чертовски холодная работа — летать на 109-м на большой высоте».

Затем приходит кофе.

Герхард поднимает голову. «Тост… за фюрера и за победу».

Чуть позже Герхард жестом предложил стюарду принести еще две чашки. Он произнес еще один тост: «Смерть евреям, большевикам и всем врагам Империи».

Хартманн почувствовал себя обязанным принять участие и выпил кофе.

Алкоголь совершенно не подействовал на Герхарда. Как и любой другой человек на русском фронте, он выпил океан водки, выкурил целую кучу сигарет и проглотил бесчисленное количество таблеток первитина, метамфетамина, который все жаждали из-за его способности снижать усталость, повышать выносливость и вызывать чувство дикой, безрассудной смелости. Его организм настолько привык к тому, что в его крови течет какой-то наркотик, что требовалась огромная доза, чтобы заметить какой-либо эффект.

Однако Хартманн был скучным государственным служащим. Он явно был не из тех, кто часто пил. Две хорошие порции шнапса рано утром сделают его менее осторожным и заставят заговорить.

«Итак, что привело вас в рейхскомиссариат Украина?» — спросил Герхард. — Судя по вашему делу, это явно важная работа. Дайте угадаю, связано ли это с изгнанием евреев?»

Хартманн посмотрел на Герхарда и прищурился. "Почему ты это сказал?"

Герхард ухмыльнулся и пожал плечами. «Я тоже обязан держать некоторые вещи в секрете… но у меня есть связи, как вы знаете, и я вращаюсь в определенных кругах, и люди иногда ввязываются в интересные разговоры».

Правда оказалась гораздо менее захватывающей. Герхард вернулся в Германию в то время, когда на поле боя велось мало боевых действий, чтобы взять долгожданный отпуск. Там он получил свой Немецкий крест и занимался рекламной деятельностью для пропагандистов в Берлине. Затем он поехал в южную Баварию на заседание правления Meerbach Motorenfabriek, акционером которой он по-прежнему был, хотя имел меньшее влияние и меньшую долю, чем Конрад.

После встречи два брата вместе пообедали в частной столовой компании. Конрад, который в пьяном виде становился еще более агрессивным и мстительным, выпил большое количество вина.

Герхард дразнил его, рассказывая истории о некоторых воздушных боях и наземных атаках, за которые он получил свою последнюю награду за храбрость. Он знал, что Конрад ненавидел, когда ему напоминали о контрасте между работой Герхарда на фронте и его собственными военными подвигами, которые в основном совершались за столом.

— Ты думаешь, что обманываешь их всех, не так ли? С этим твоим трюком в воздухе, — отрезал Конрад. — Ну, ты не сможешь меня обмануть. Я знаю, что ты коммунист и любишь евреев. Так было всегда и ничего не изменилось, я уверен.

«Если я коммунист, то почему я убил так много своих русских товарищей? У меня не просто руки в крови. Я в нем по локоть».

'Хорошо! Мне все равно, сколько Иванов ты сстрелишь с неба, в моих глазах ты все еще грязный предатель и опасен для государства».

«Скажите это доктору Геббельсу. Он думает, что я герой. Это было во всех газетах за прошедшую неделю».

«Но это еще не все, что я знаю…»

Герхард знал, о чем говорил. Прошел почти год с тех пор, как он получил письмо обычным способом. Но вместо любовного послания от Шафран он получил сообщение о том, что она погибла в результате воздушного налета. Он был опустошен, не хотел жить до тех пор, пока по чистой случайности не обнаружил, что она еще вполне жива.

Нетрудно было понять, что произошло. Хотя Конрад был женат, он сделал Франческу фон Шендорф своей любовницей. Герхард был глубоко опечален, обнаружив, что он наполнил Чесси такой ненавистью, что она таким образом унизила себя. Она была слишком хороша для этого. Но если бы она была готова отдаться Конраду в качестве какой-то извращенной формы мести, она наверняка была бы готова сказать ему, что его брат влюбился в британца. Это была информация, которая могла нанести большой ущерб. Герхард был уверен, что Конрад принял меры и нашел способ перехватить их письма.

С тех пор Герхард старался никогда не раскрывать, что знает, что Шафран жива. Конрад не смог раскрыть, что он был автором лживых некрологов (Герхард предполагал, что Шафран тоже получила некролог о нем). Это была тайная месть Конрада, хранившаяся в тайне даже от Гейдриха, которого давно уже не волновала тема Герхарда фон Меербаха. Он хотел, чтобы его подчиненный думал только о своих служебных обязанностях.

Герхард не отреагировал на удар под водой и воцарилась тишина. Они ели венский шницель из телят, выращенных и забитых в собственном поместье, с картофельным пюре с большим количеством сливочного масла, квашеной капустой и луком-пореем — все со своих ферм. Во время войны в Германии об этом празднике большинство сограждан Рейха могли только мечтать. Они бы с завистью смотрели, как Конрад запихивает в рот вилку с мясом и картошкой, а затем запивает ее глотком «Ла Таш» 1929 года, одного из лучших красных вин в мире.

Конрад снова взял вилку и резко направил ее на Герхарда. «Вы ничего, абсолютно ничего не знаете о том, что на самом деле представляет собой эта Империя и чем она станет. Пока ты в грязи, снеге и дерьме России, я в Берлине, где сила вершит судьбу. И у меня есть новости для тебя, братишка. В будущем вам не придется беспокоиться обо всех своих еврейских друзьях. Вам больше не придется тратить деньги этой семьи на этих крючконосых вредителей. И знаете почему? Их там больше не будет!»

'Что ты имеешь в виду?' — спросил Герхард, хотя и боялся, что уже знает ответ.

«Потому что они все будут мертвы, до последнего человека!» Конрад триумфально заявил. «Перед окончанием этой войны мы собираемся убить каждого еврея в Европе, России и Северной Африке».

«Я думал, ты собираешься выгнать их из Империи и дать им собственный дом».

«Это был первоначальный план, но он не сработает. Их перемещение обходится слишком дорого, и куда нам их поместить? Знаешь, о каких жидах идет речь?

'Без понятия.'

— Тогда давай, угадай.

Герхард ничего не сказал.

«Одиннадцать миллионов! Нам так много нужно обработать. Кстати, это официальный термин: «обработка».

— Это то, что они делали в «Бабьем Джаре» в прошлом году? "Процесс"?'

Конрад жевал с преувеличенной осторожностью пьяного человека. — Это очень интересный вопрос, младший брат. Очень интересно. Почему ты вспоминаешь о Баби Джаре?

«В сентябре прошлого года, возвращаясь с миссии, я пролетел над оврагом недалеко от Киева. Мне показалось, что я видел, как расстреливали людей. Когда я приземлился, я посмотрел на карту и увидел название этого места. Потом я задал несколько вопросов, и мне сказали, что евреев собирают по всему городу, но никто не знает почему. Я полетел другим рейсом и присмотрелся. Их всех расстреляли, Конрад. Обнаженным мужчинам и женщинам пришлось выстроиться в очередь возле огромной дыры. За ними стояли люди с оружием. Их подстрелили, они упали в эту яму, а их место у ямы пришлось занять другим… Это был Бабий Джар».

— Что ж, тогда вы отлично выступили. Если я правильно помню… Да, я почти уверен, что за два дня было убито около тридцати пяти тысяч человек. Хорошая работа, проделанная порядочными, преданными своему делу людьми...»

Герхард был настолько потрясен, что потерял дар речи. Его ошеломило количество убитых людей… и всего за два дня! Потом ему удалось сказать: «Значит, Баби Баночек было больше?» Ваши замечательные ребята сделали еще какую-нибудь хорошую работу?

«О да, так много. Не совсем в таком масштабе, но был ряд более мелких действий. Несколько сотен здесь, несколько тысяч там; это все еще складывается. Но это слишком медленно, вот в чем проблема. И слишком многие из наших людей слабы. Мы заверяем их, что они делают важную работу, что мир станет лучше и здоровее после ликвидации еврейского вируса. Но расстрелы вредны для их морального духа и к тому же обходятся дорого. Этот метод требует слишком много людей, слишком много пуль. Он недостаточно эффективен.

«То, как вы это говорите, звучит как проблема на одной из наших производственных линий».

«Но это на самом деле так. И, как и в промышленности, в этом стремлении мы должны найти решение наших проблем. И теперь оно у нас есть: окончательное решение еврейского вопроса. Это работа Гейдриха, понимаешь? Этот человек — гений, вдохновитель для всех нас. Он был вдохновителем всего плана».

— И что это за окончательное решение?

«Это план, с помощью которого мы убьем все эти одиннадцать миллионов евреев. Это чудо подготовки, логистики, транспортировки, переработки и утилизации. Я не собираюсь рассказывать вам, как будет выполняться эта работа. Это засекречено. Если вы спросите меня, это позор. Это одно из величайших начинаний в истории человечества, но оно не может быть записано для потомков».

'Почему нет? Почему бы вам не рассказать остальному миру об этом достижении? Вам стыдно за это?

«Дело не в стыде, а в проницательности. Слишком много людей были обмануты, заставив их принять еврея и даже оценить его. Они не понимают необходимости истребления».

— Вы имеете в виду, что они могут возражать против убийства одиннадцати миллионов человек? О Боже! Как они могут этого не понимать?»

Конрад сердито посмотрел на Герхарда. — Ты сейчас издеваешься надо мной, братишка? Вы подвергаете сомнению волю фюрера? Вы настолько умственно отсталы, что полагаете, что то, что мы делаем, неправильно?

«Я вообще ничего не предлагаю. Вы те, кто держит это в секрете. Ты сказал мне, что беспокоишься о том, что думает остальной мир. Похоже, это ты сомневаешься.

Конрад пытался опровергнуть логику точки зрения Герхарда, но он выпил слишком много вина, и его аргументы в конечном итоге оказались не чем иным, как бессвязной тарабарщиной.

Вскоре Герхард покинул стол и вернулся в Берлин. У него кружилась голова от ужасов, о которых только что рассказал его брат.

И вот он уже летел в самолете с человеком из Министерства оккупированных территорий, направляясь в Ровно для переговоров на высоком уровне по совершенно секретной теме. Во время войны было много тайн, но Герхард чувствовал, что знает, о чем идет речь.

Он наклонился через проход, приблизил свое лицо к лицу Хартмана и очень сдержанно сказал: «Ну, расскажите мне по-человечески, каково ваше мнение об окончательном решении еврейского вопроса?»

Первой мыслью доктора Хартманна было: меня сейчас проверяют? Но если это было так, то что именно представляло собой это испытание? Должен ли он доказать свою осмотрительность, отказавшись сказать ни единого слова об итогах Ванзейской конференции, или ему следует доказать свою лояльность, заявив о своей поддержке планов, которые Гейдрих и его подчиненный Адольф Эйхман раскрыли своей изумленной публике? Возможно, за вопросом фон Меербаха не было ничего. Возможно, он действительно был героем войны, удостоенным множества наград, членом одной из самых богатых и откровенно пронацистских семей в Рейхе и обладателем лучших связей, который случайно польстил министерскому служащему, спросив его мнение.

Хартманн глубоко вздохнул. «Я считаю, что «Окончательное решение» — это исключительное мероприятие жизненной важности, и для меня большая честь сыграть небольшую, но в некотором смысле, возможно, важную роль в его реализации».

Фон Меербах кивнул. «Если вы позволите оккупированным территориям сыграть свою полную роль в операции, то я уверен, и простите меня, если я говорю как инженер, вы станете важным винтиком во всем предприятии».

«Спасибо, капитан. Я, конечно, сделаю для этого все возможное».

«Есть один аспект, который меня интригует. Я видел, э-э, процессию в Бабьем Джаре в сентябре прошлого года, когда находился неподалеку со своими людьми. В той ситуации был использован традиционный метод пули, но я так понимаю, что с точки зрения исполнения был достигнут большой прогресс?»

'Ах, да. В настоящее время мы завершили строительство ряда установок, которые преобразуют этот процесс из того, что можно было бы назвать ручным трудом, в промышленную форму с устранением большей части человеческого участия».

«Я думаю, это должно быть очень эффективно».

'Действительно.'

«А также более человечным», — добавил фон Меербах. «Я имею в виду, что это снижает нагрузку на тех, кто вообще должен был выполнять эту работу».

«Насколько я понимаю, рейхсфюрер Гиммлер был глубоко впечатлен бременем, возложенным на плечи его эсэсовцев и вспомогательного персонала».

Фон Меербах задумчиво кивнул. «Это многое говорит о рейхсфюрере. Я знаю, что мой брат очень им восхищается».

«И он прав». Хартманн остался доволен тем, как прошел разговор. Ему казалось, что он застраховался от любой возможной интерпретации разговора. Он также не раскрыл конкретных оперативных подробностей, но намекнул на свой энтузиазм по поводу этого плана и ответил на вопросы капитана фон Меербаха.

Он решил быть немного смелее. «Могу ли я спросить, следует ли вам немедленно вернуться в свою часть, капитан фон Меербах?»

Фон Меербах пожал плечами. «Наверное, мне стоит вернуться. Я не смею думать о том, что мои люди сделали в мое отсутствие!

Хартманн решил, что улыбка в этот момент будет уместна.

«Но официально мне не придется возвращаться на свой пост еще два дня», — продолжил фон Меербах. «Я учел, что дорога из Берлина на фронт может занять несколько дней, но благодаря этому перелету я сэкономил много времени. Почему ты спрашиваешь?'

«Я случайно знаю, что завтра в селе под Ровно будет практическая демонстрация. Там проходит испытания одно из наших мобильных подразделений. Не хотите ли пойти со мной на демонстрацию?»

— Спасибо, герр доктор. Я был бы очень признателен за такую возможность».

«В таком случае я организую, чтобы вас включили в инспекционную группу. Подробности расскажу, когда приедем в Ровно. А до тех пор, если вы меня извините, впереди еще много работы, требующей моего внимания.

Фон Меербах подарил ему одну из своих улыбок кинозвезды. «Мой дорогой Хартманн, конечно, я не буду больше вас беспокоить».


Туманный выключатель действительно существовал, и его сработали колеса паровоза. Однако остальная часть груза, который Шафран положила на гусеницу, не представляла собой ничего более смертоносного, чем большой кусок глины для лепки. А поезд из Форт-Уильяма в Маллейг не был полон солдатами Ваффен-СС, следовавших через оккупированную Европу, а фактически был пуст.

Солдаты, пробежавшие мимо укрытия Шафран над проходом, тоже были ее товарищами с Бейкер-стрит, хотя, если бы они ее увидели, то наверняка подобрали бы ее. Целующаяся пара, мимо которой она должна была пройти незамеченной, оказалась солдатом и местной девушкой. Они понятия не имели, что кто-то знает об их занятиях любовью, поскольку Шафран была расплывчата в своих сообщениях об этих занятиях, поскольку не хотела доставлять им неприятности.

Приморский дом, мимо которого пробежала Шафран по пути к пристани, где ее ждали члены Сопротивления, на самом деле был домом Арисейг. Это было на западном побережье Шотландии, в нескольких минутах езды на пароме от островов Эйгг, Рам и Скай. Это был штаб учебных миссий Бейкер-стрит в Шотландском Хайленде. Неподалеку стояло бесчисленное множество загородных домов, окруженных захватывающими дух пейзажами озер, холмов и диких пустынных пляжей. Эти дома были реквизированы в качестве жилья и тренировочных площадок для британских агентов Бейкер-стрит, а также агентов Великобритании, Чехословакии, Норвегии и других европейских стран, которые сейчас находятся под властью Германии.

Камни и огород, мимо которых она пробежала, деревья, забор и даже болотистая местность между садом и пляжем, где она свернула с тропы и застряла в грязи, — все это было частью собственности Дома Арисейг. Это также относилось и к двум сараям из красного кирпича, к которым можно было добраться по тропинке через поле, где обычно стоял скот. Они были построены для использования персоналом Бейкер-стрит. Один для хранения боеприпасов, другой для обучения допросам.

Сам Шафран жил в Гарраморе, викторианском охотничьем домике примерно в трех милях к северу от Арисейга, на некотором расстоянии от песчаного пляжа Камусдарах. Но после трехдневного беспощадно жесткого допроса ее состояние было признано достаточно серьезным, чтобы ей предоставили комнату в главном доме, где доктор Магуайр мог следить за происходящим.

Похоже, ей не требовалась неотложная помощь, и это было хорошо. Ближайшая больница находилась в Форт-Уильяме, в пятидесяти шести милях отсюда. Однако была небольшая вероятность внутреннего кровотечения, но даже если и нет, она определенно заслуживала нескольких дней, чтобы дозаправиться.

После невзгод в подвале и комнате для допросов Шафран по-настоящему оценила свой новый дом. Дом Арисейг был построен в 1863 году как охотничий домик для богатого промышленника из Мидлендса Англии, но в большем масштабе, чем Гаррамор или любое другое местное здание. Ничего не менялось в течение семидесяти лет, пока пожар не нанес такой ужасный ущерб внутренней части дома, что его пришлось полностью отремонтировать.

Работы велись по самым высоким стандартам 1930-х годов. В больших спальнях была собственная роскошная ванная комната. Электричество было подведено повсюду и питалось от собственных генераторов дома, поскольку проводка не доходила до этой отдаленной части Шотландии. Центральное отопление сделало Арисайг невосприимчивым к ледяному холоду, который, как к своему удивлению обнаружила Шафран, когда она впервые приехала в Британию, все еще охватил большинство загородных домов.

Ей выделили комнату в углу первого этажа с видом на две стороны. Окна напротив ее кровати выходили на небольшой розарий, который вместе с лужайкой и деревьями, а за ними морем, порадовал бы пейзажиста на несколько недель. Из окна справа от ее кровати и из окна в ванной открывался вид на маленькое помещение, где постоянно было видно: сотрудники Бейкер-стрит, спешащие взад и вперед, и студенты, занимающиеся своими различными задачами.

Ее кровать была большой и невероятно удобной. Ванна была глубокой, и ей было приказано использовать столько горячей воды, сколько она хотела, чтобы расслабить свои бедные мышцы. Еда тоже была великолепной, так как школы специального обучения, как официально называлось Арисайг и окружающие здания, были обеспечены не только лучшими пайками, но и большим огородом при доме, а также оленями, тетеревами, лососем и морепродуктами, выращиваемыми в окрестностях. холмы и охота в воде предоставили удивительное разнообразие вкусных свежих ингредиентов.

Лицо и тело Шафран все еще болели, а жестокое обращение, которому она подверглась, возвращалось снова и снова в кошмарах, которые будоражили ее по крайней мере два-три раза за ночь. Потом она просыпалась вся в поту, с колотящимся сердцем и широко раскрытыми от страха глазами. Но для нее все это было частью работы, ради которой она вызвалась добровольно. Однако спокойное пребывание в роскошной обстановке стало неожиданным бонусом, и она решила им насладиться.

Ее настроение значительно улучшилось, когда на второе утро медсестра, которая ее лечила, вошла с подносом, на котором был чай, свежеиспеченные булочки и большая стопка писем и открыток от других членов банды с Бейкер-стрит. Они поздравили ее с достижением и пожелали скорейшего выздоровления. Однако одно сообщение, похоже, пришло гораздо дальше.

Вверху бланка была тисненая свастика, окруженная лавровым венком, а внизу - адрес рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе, 77, Берлин-Митте. Слова внизу были написаны тонким почерком, который научился узнавать весь мир.

Моя дорогая фройляйн Кортни,

Прошу прощения за плохое знание вашего языка. Но мое славное будущее требует, чтобы я написал вам это письмо, настолько меня впечатлило ваше длительное сопротивление допросу (это одно слово, да?).

Мои друзья герр Геринг и герр Гиммлер согласны со мной. Я должен сказать, что мой дорогой Химми такой забавный человек. Вы тоже это обнаружите, когда познакомитесь с ним. Если нет, мне придется тебя пристрелить.

Доктор Геббельс тоже без ума от вас. Он все время просит меня заверить вас, что песня неправда, что у него «вообще нет яиц». Он говорит, что у него их двое, и они очень большие и волосатые.

У меня тоже двое. Ни одного, это ложь. Я должен прояснить это для вас.

Ева тоже передает тебе самые теплые приветы, хотя у нее и случается сильная вспышка гнева, потому что все говорят, что ты гораздо красивее ее. (Я тоже так думаю, но не говорите Еве.)

Искренне Ваш,

Адольф Гитлер

Шафран сразу понял, что бумага подлинная и что даже фюрер не сможет сказать, что он не сам написал эти слова. Однако личность писателя можно было различить мелкими буквами на другой стороне листа: «Как продиктовано фальсификатору».

Шафран рассмеялась. Фальсификатор, как его обычно называли, был странным человеком, обучавшим начинающих агентов темному искусству обмана, шпионажа и подделки документов. Он всегда был безупречно одет и несколько покорен, как излишне внимательный управляющий отелем или продавец в магазине шикарной мужской одежды. Но вскоре выяснилось, что он чрезвычайно умен, обладает острым глазом и злым чувством юмора. В этом отношении его кроткий вид был просто еще одним способом обмануть людей. Все считали, что это бывший преступник, специализирующийся на мошенничестве или обмане, хотя никто не осмеливался задать ему этот вопрос напрямую.

Как бы он ни приобретал свои навыки, Фальсификатор был замечательным мастером. Он всегда приходил на занятия с портфелем, в котором было несколько бутылочек с чернилами разных цветов и составов, а также огромный выбор ручек, карандашей, воска, скальпелей и ластиков. При этом он учил своих учеников подделывать подписи и создавать заслуживающие доверия «официальные» документы, так что даже самый неуклюжий студент мог, например, создать проездной документ, достаточно хороший, чтобы обмануть кондуктора в переполненном, дергающемся и тускло освещенном поезде. ...и подделать подлинные документы в свою пользу. Еще они научились вынимать письмо из конверта, читать его и класть обратно, не оставляя следов.

Каждую новую группу студентов Фальсификатор убеждал, что он достоин их внимания, поскольку способен воспроизвести все их отдельные рукописи в течение недели после первого урока у него.

Фактически, когда Шафран прочитала письмо Гитлера, она задалась вопросом, были ли все остальные письма тоже от него.

Через несколько минут она определила, что подписи внизу различных сообщений подлинные. Решающим было послание чешских студентов, проживающих в Traigh House. Чехи пользовались большой симпатией со стороны других офицеров Бейкер-стрит и местного населения из-за их решимости вывести нацистских оккупантов из своей страны и их энтузиазма. Одного взгляда на дурацкие замечания и кричащие рисунки на чехских картах было достаточно, чтобы убедить Шафран, что даже Фальсификатор не мог прийти в голову такого естественного дикого энтузиазма.

Вдохновленная всеми этими добрыми пожеланиями, Шафран решила, что было бы неплохо повторить некоторые из ее уроков. Она попросила две книги из библиотеки Дома Арисейг. Названия были All-In Fighting, написанные WE Fairbairn, и Shooting to Live, также написанные WE Fairbairn, но совместно с неким EA Sykes.

Во многих отношениях книги имели тот же общий тон, что и другие учебные пособия, написанные английскими писателями для своих соотечественников. Обе книги имели формат логических инструкций, сопровождавшихся простыми иллюстрациями и произносимых голосом джентльмена средних лет, занимающего авторитарную позицию. Если бы она попросила у нее справочник по ведению домашнего хозяйства или руководство по посадке клумб, Шафран нашла бы тот же стиль и тон. Однако эти две книги сильно отличались по содержанию. Их вдохновил опыт этих двух мужчин, которые, будучи полицейскими, боролись с бандами в Шанхае, самом опасном городе мира, в 1920-х и 1930-х годах. Это были лучшие из когда-либо написанных руководств по самообороне и максимально эффективному убийству противника. Сценаристы были главными инструкторами в Арисайге по рукопашному бою. Или, как они предпочитали это называть, «тихое убийство» и расстрел. В большей степени, чем кто-либо другой в организации на Бейкер-стрит, Фэйрберн и Сайкс несли ответственность за превращение начинающих офицеров из невинных гражданских лиц в обученных убийц.

Это была не развлекательная сфера, но в книгах были и более легкие аспекты, даже если юмор не всегда был преднамеренным.

Шафран с трудом прошла первую часть All-Inn Fighting. Здесь читателя учили, как наносить удары ладонью, ботинком и коленом, а также избегать различных приемов, включая удушающий захват и захват головы. Затем что-то ударило ее.

Она вернулась к началу и полистала книгу в поисках того же слова. Она продолжала считать, хихикая, и не заметила, как дверь открылась и вошли двое мужчин: Фэйрберн и сам Сайкс.

На первый взгляд, они не были очевидными кандидатами на звание самых крутых и смертоносных людей в мире. Оба были маленькими джентльменами в очках лет под пятьдесят. Они больше походили на кучку пасторов или комиков на пенсии. У Сайкса была очаровательная улыбка и ямочки на щеках, и только когда Шафран присмотрелась поближе, она заметила упрямый угол его подбородка и ширину шеи. Фэйрберна также называли «Шанхайским разбойником». Его лицо было длиннее и уже, чем у Сайкса. Глубокие бороздки очертили его впалые щеки. Его самой выдающейся чертой лица был нос, который был сломан так много раз, что врачи уже отказались от попыток его выпрямить, и шрам, идущий от подбородка вдоль челюсти до мочки левого уха.

Сайкс поднес кулак ко рту и закашлялся.

Шафран подняла глаза. Когда она увидела обоих инструкторов, стоящих там, оба в боевой форме с капитанскими звездами на погонах, ей показалось, что она вернулась в общежитие в Роудине, где патрулирующая надзирательница застала ее за чтением под одеялом.

«О, здравствуйте, сэр… и капитан Фэйрберн». Она изо всех сил старалась казаться спокойной и села на кровати. — Как мило с твоей стороны посетить меня. Я как раз читал книгу капитана Фэйрберна.

«Кажется, вам это показалось довольно забавным, мисс Кортни», — сухо заметил Сайкс. «Я должен сказать, что это не должно было быть смешным».

«Извините», сказала она. «Мне показалось забавным, как часто читателю советуют толкнуть колено или схватить яички противника. Я встречал это семь или восемь раз на первых страницах вместе с некоторыми очень наглядными иллюстрациями».

Сайкс нахмурился, как будто это была шутка, которую он слышал впервые. — Ну, женщине это может показаться более забавным, чем мужчине. Большинство парней съеживаются, просто думая об этом».

Фэйрберн был человеком немногословным, если вообще говорил что-нибудь. Однако теперь он почувствовал себя обязанным внести свой вклад. «Женщины являются лучшими бойцами, если их правильно тренировать».

— Почему вы так говорите, сэр? — спросил Шафран.

Фэйрберн начал то, что для него было длинным монологом.

«Первое: женщин обучают лучше, чем мужчин. Мужчины всегда думают, что они знают лучше, что они уже умеют драться. Ерунда. Второе: женщины более открыты, чем мужчины, и не страдают от отказов от военной службы по соображениям совести. В-третьих, женщины не играют в крикет. Они не полны этой чепухи о том, чтобы быть хорошим спортсменом, соблюдать правила и давать шанс другой стороне. Спортивные парни бесполезны на войне, что бы ни говорили эти идиоты из военного министерства.

Среди высокопоставленных военнослужащих существовало мнение, что обучение агентов ЗОЕ равносильно обучению обману. Эта точка зрения особенно раздражала всех, кто имел отношение к Бейкер-стрит. Шафран была на стороне Фэйрберна. Мысль о том, что война — это своего рода игра, в которую нужно играть по джентльменским правилам, была в ее глазах абсурдной.

«Нужно понимать, что, столкнувшись с безжалостным врагом, который намерен стереть эту страну с лица земли, нет места угрызениям совести или раскаянию в отношении методов, используемых для предотвращения этого», - сказала она. Слова из вступления к All-Inn Fighting. — Видите ли, сэр. Я настолько согласен с вами, что запечатлел это в своей памяти».

Фэйрберн кивнул. «Ты вырос в Африке, верно?»

'Да сэр.'

— Значит, вы привыкли видеть жестокую, примитивную сторону природы.

'Да сэр.'

«Держу пари, что местные жители не сдержатся в бою».

«Они не дерутся так часто, как раньше, и не так часто, как им хотелось бы», — сказал Шафран. «Мы этого не допустим. Я вырос рядом с масаи, сэр. Они замечательные люди. Манджоро, вождь нашего местного племени, был сержантом взвода моего отца в Королевских африканских стрелках. Он знает наш способ борьбы».

Сайкс в восторге захлопал в ладоши. — Послушай, Фэйрберн, в Шанхае они преуспели бы. Среднестатистический член Триады полностью поймет такое отношение.

Фэйрберн кивнул. — Никакой пощады, не сдавайтесь. Единственный позор — это потерпеть поражение, убежать или проявить слабость».

Шафран кивнула. — Манджоро согласился бы с вами, сэр. Масаи воспитаны для борьбы со львами, используя только щит и копье. Мой отец говорит, что они самые храбрые люди в мире».

Фэйрберн кивнул, на мгновение задумался, а затем заговорил. — Я слышал об этом в Каире. Ваш дядя, который работал немецким шпионом, с этим нужно было что-то делать. Ты убил его и представил это как самооборону.

Дядя Фрэнсис дезертировал, и независимо от того, была ли семья или нет, пролилась кровь.

Шафран вздохнула, задаваясь вопросом, сможет ли она когда-нибудь избежать насилия, которое она совершила. Наверное, когда закончилась эта ужасная война. Лицо ее оставалось бесстрастным. 'Да сэр.'

'Отличная работа. Это только подтверждает то, что я сказал о женщинах, верно, Сайкс?

'Действительно! Что меня поразило, так это то, что все это было сделано без какой-либо подготовки. Я понимаю, почему на Бейкер-стрит вы как рыба в воде, мисс Кортни.

«Я не знаю, воспримут ли большинство девушек это как комплимент, сэр. Это говорит о том, что у меня есть предрасположенность к убийству».

— Именно, — сказал Фэйрберн. — Это то, что мы ищем. Нам предстоит выиграть войну».

«И здесь нет места угрызениям совести и раскаянию», — сказала Шафран.

Фэйрберн кивнул, поскольку необходимости говорить не было.

«Я вижу, у вас также есть наш справочник по использованию огнестрельного оружия», — отметил Сайкс.

'Да сэр.'

— Ну, я уверен, мне не нужно говорить тебе, что ты первоклассный стрелок. Осмелюсь сказать, что ты поставил в неловкое положение достаточно парней на тетеревовой пустоши.

«Один или два, сэр».

— Есть еще несколько. Но имейте в виду, что существует значительная разница между наведением дробовика на птицу, которая не может стрелять в ответ, и вступлением в перестрелку на близком расстоянии с вооруженным противником».

'Да сэр.'

«Тогда нет смысла кого-то преследовать, на это нет времени».

Существовало два фундаментальных правила, которые Сайкс и Фэйрберн внушали всем своим ученикам. Первое: всегда предпочитайте бить противника открытой ладонью, а не сжатым кулаком. Второе: всегда стреляйте как можно быстрее и инстинктивнее.

«Я понимаю, сэр», — заверила его Шафран. «Я просто смотрю на цель, доверяю своей руке следить за моим взглядом, а затем дважды стреляю».

«Действительно, Двойное касание».

— Тебе не обязательно читать лекции, Сайкс. Девушка уже доказала, что может это сделать», — сказал Фэйрберн.

— Ты прав, старина. В любом случае, нам нужно двигаться дальше... Сайкс хотел было уйти, но затем остановился. «Скажите, Фэйрберн, я не думаю, что мы раскрыли цель нашего визита».

Шафран улыбнулась. «Вам нужна цель, сэр? Уже очень приятно принимать гостей».

'Отличная работа!' Фэйрберн рявкнул. «Это была цель. Чертовски молодец.

«Капитан Фэйрберн говорит о вашем сопротивлении допросу», — сказал Сайкс. «Мы оба были впечатлены и хотели вам это сказать».

"Спасибо, большое спасибо."

— И поправляйся скорее. На следующую неделю у нас запланировано кое-что интересное».

— Бойня, — сказал Фэйрберн.

— Это новая версия дома убийств, сэр? — спросил Шафран.

Фэйрберн и Сайкс спроектировали специальное стрельбище недалеко от Арисейга. Он представлял собой переоборудованную ферму, полную фигур, которые появлялись и исчезали в полутьме, давая ученикам задание убить вражеских солдат, но оставить в живых невинных мирных жителей.

«Нет, это настоящая бойня в Форт-Уильяме», — объяснил Сайкс. «Мы используем его, чтобы продемонстрировать, каково это — воткнуть нож в сырое мясо».

— Как только зверь будет убит. Еще теплый. Иди, вставь нож, — говорит Фэйрберн.

«Вы обнаружите, что это совсем не то, что застрять в соломенном человечке. Кажется, что сухожилия держат лезвие. Вытащить его снова может быть на удивление трудно».

«Есть только один способ научиться… Ты еще никого не зарезал?»

'Нет, сэр!' Шафран возразила. «Я не совсем убийца».

«Это произойдет», сказал капитан Фэйрберн.


Герхард находился в номере гостиницы недалеко от центрального железнодорожного вокзала Ровно. Стены здания все еще были полны пулевых отверстий от боев прошлого лета. Половина стекла в его комнате была заменена картоном. Обои были настолько старыми и выцветшими, что узор был едва виден, а единственным украшением был портрет Гитлера. Он висел посередине листа менее потертой бумаги, который, как рассудил Герхард, когда-то, должно быть, был защищен наличием более крупной фотографии, вероятно, изображения царя, Ленина, Сталина или всех троих. Не было ни горячей воды, чтобы помыться, ни еды, но он приготовил еду в офицерской столовой местного штаба Люфтваффе, откуда также организовал полет в свою эскадрилью.

«Завтра около обеда к нам придет группа новобранцев», — сказал адъютант. «Самолету необходимо дозаправиться. Мы дадим новым ребятам что-нибудь поесть и место, где они смогут поссать, а затем отправим их к вашим людям. Идите с ними, и вы сможете познакомиться с ними по пути».

Герхард кивнул. «В моей эскадрилье не хватает нескольких человек».

— Тогда вы сможете отобрать тех, у кого есть шанс стать хорошим пилотом.

«Или, по крайней мере, выберите тех, кто никогда этого не сделает».

«Нет смысла тратить на это время».

Герхард вернулся в свой холодный, неуютный гостиничный номер и задумался о том, что, как маленькие мальчики всегда знали, над кем в их классе наверняка будут издеваться, были и новые пилоты, источавшие ощущение неминуемой смерти. Конечно, любого летчика могли сбить в любой день, но для некоторых это был не риск, а скорее уверенность. И все же, несмотря ни на что, я, кажется, выжил, но, возможно, есть причина, подумал он, ложась полностью одетым на кровать, зная, что только дурак подставит свою кожу паразитам, скрывающимся среди постельного белья.

Он расстегнул нагрудный карман форменного пиджака и вытащил обветренный, тусклый, испачканный конверт, из которого вытащил фотографию, почти такую же выцветшую, как обои на стенах вокруг него. На нем было видно, как он стоит под руку с Шафран Кортни перед Эйфелевой башней. Дата съемки – 7 апреля 1939 года – была напечатана в правом нижнем углу. Ему не нужно было смотреть на эту фотографию, просто держа ее между пальцами, он мог визуализировать каждую деталь.

Герхард вспомнил красивые, сверкающие голубые глаза Шафран, ее лучезарную улыбку, ветерок, сорвавший шляпу с ее головы, когда они шли по Тюильри, и звук их смеха, когда они бежали за ними. Он вспомнил сладкую мягкость ее губ и тепло ее рта, когда он ее целовал. Он чувствовал ее гладкую кожу, проводя руками по полным изгибам ее груди, спины, ягодиц, бедер; пышный аромат розы за ушами и насыщенный, волнующий мускус ее женского аромата. Он помнил дикий экстаз их занятий любовью, последовавшее за этим чудесное утомление и поразительную скорость, с которой они отдышались и начали все сначала.

Но, несмотря на все чувственные удовольствия, которые могла предложить такая красивая и влюбленная женщина, как Шафран, именно ее характер сохранил о ней память: дерзкая, бесстрашная, преданная всему, во что она верила. Они оба знали, что приближается война. Была уверенность, что они будут разделены пропастью между двумя странами. Но Шафран никогда не позволила бы этому знанию или даже сознанию того, что она и Герхард посвятят свою жизнь служению своей стране, повлиять на ее абсолютную преданность их любви. Что бы ни случилось, она поклялась, что в конце концов вернется к нему.

Конрад перехватил их письма и подделал отчеты об их смерти. Из-за интриг своего брата Герхард ошибочно решил, что она мертва. А затем, однажды весной 1941 года, эти непостоянные, жестокие ветры сблизили их так близко, что они практически убили друг друга. Когда Греция попала в руки Германии, а последние оставшиеся войска союзников бежали через Эгейское море на каждой машине, которую они могли найти, эскадрилья Герхарда сопровождала пикирующие бомбардировщики «Штука», которым было приказано покинуть, казалось бы, скромное затонувшее торговое судно, которое пришлось уничтожить. по срочному приказу высших властей Берлина.

Герхард выполнил свою часть работы, чтобы обеспечить выполнение приказа, не зная, что корабль принадлежал флоту Кортни Трейдинг и что на борту находились Шафран и ее отец.

Когда Герхард пролетал над кораблем и стрелял из пулеметов, он мельком увидел Шафран. Он не мог поверить своим глазам: как это возможно? Она была мертва.

Но пули, попавшие в его самолет, были вполне реальными. Несмотря на повреждения, «Мессершмитт» остался в воздухе. Однако корабль, как и было приказано, затонул на дно темного моря. Но Шафран выжила, и он видел ее, гордую и дерзкую, в единственной спасательной шлюпке: явно настоящую и живую.

Он пролетел низко над крошечной лодочкой, так низко и так близко, что, когда он откинул фонарь кабины, она тоже могла его увидеть. Он помахал ей рукой и мог бы поклясться, что она улыбнулась ему. Они оба знали правду. Они оба были еще живы.

Теперь он делал все с учетом этого знания и надежды, что, когда эта война закончится, он сможет предстать перед ней, зная, что поступил правильно и что он достоин быть ее мужем.

«Капитан эскадрильи фон Меербах, позвольте мне представить вам обергруппенфюрера СС Фридриха Йеккельна», — сказал Хартманн, когда инспекционная группа собралась во дворе штаб-квартиры нацистов в Ровно.

'Хайль Гитлер!' Герхард немедленно отдал честь, выпрямив спину и вытянув руку.

Как и подобало старшему офицеру, Йеккельн кивнул и ответил более небрежным приветствием.

— Как видите, капитан фон Меербах — летчик-истребитель, получивший множество наград. Он был слишком скромен, чтобы упомянуть свой текущий «результат», но я провел небольшое исследование и узнал, что он сбил сорок шесть самолетов противника в воздушных боях и уничтожил еще пятьдесят три на земле. Еще один, и он достигнет ста!

«Поздравляю, капитан, это действительно впечатляет», — сказал Джекельн. Это был крупный мужчина лет под сорок, который смотрел на мир глубоко посаженными пронзительными глазами из-под нахмуренных бровей.

'Спасибо, сэр.'

«Я знал, что капитан фон Меербах будет особенно рад встретиться с вами, поскольку ему довелось стать свидетелем части операции «Бабий Джар».

Нахмуренный взгляд Йеккельна стал суровым, а выражение лица – подозрительным. — Могу я спросить, как это произошло, капитан?

«Моя эскадрилья стояла под Киевом. Я пролетал над оврагом на обратном пути с задания, и то, что я там увидел, произвело впечатление».

«Обергруппенфюрер Йеккельн — это тот, кто разработал процедуру сбора евреев на определенной территории и доставки их в подготовленное место, где с ними будут бороться наиболее эффективным образом», — пояснил Хартманн. «На оккупированных территориях она известна как система Еккельна или сардинская система, по тому, как евреи располагаются после того, как они, э-э…»

«Инкорпорация?» — предложил Герхард.

'Хороший.'

— Тогда, кажется, я должен вас поздравить, сэр. Твой текущий результат выше моей скудной попытки».

Прежде чем Йеккельн успел ответить, подошел невысокий мужчина в плаще, ремне и офицерской фуражке и рявкнул: «Покажи мне эту чертову канистру с бензином».

Это был рейхскомиссар Эрих Кох. Он обладал полной гражданской властью над личной империей, простиравшейся от ледяных вод Балтийского моря до черноморского побережья Украины. Он шел вперед по асфальту мимо нескольких офицерских автомобилей «Мерседес» и полугусеничного автомобиля «Ханомаг», вооруженного парой МГ-34 и десятью пехотинцами, которые должны были сопровождать их. Кох остановился рядом с грузовиком. За кабиной водителя находился грузовой отсек, достаточно высокий, чтобы в нем можно было стоять вертикально, с названием производителя, написанным большими заглавными буквами по бокам.

Рядом стоял мужчина в комбинезоне, нервно сжимая в руках кепку. Увидев сановников, он выпрямил спину.

«Господа, это герр Шмидт», — сказал доктор Хартманн. «Он механик в Reichssicherheitshauptamt в Берлине и весь этот путь проделал на своей машине… Верно, Шмидт?»

— Да, сэр, — сказал Шмидт, покорно кивнув головой.

«Ну ладно, пожалуйста, объясните, как работает этот грузовик».

'Да сэр.' Шмидт нахмурился. «Идея принадлежит генералу Небе, самому главе криминальной полиции. Однажды вечером он пришел домой пьяный... Я уж не придираюсь, господа, так сказал сам генерал, когда нам это объяснял. Он припарковал машину в гараже и уснул, не выключив двигатель. Он проснулся, кашляя, отплевываясь и чувствуя себя ужасно. Он подумал: я мог умереть в этой машине. Почему бы нам не использовать выхлопы грузовиков, чтобы избавиться от людей, которых мы не можем использовать? Он поручил это дело ученым Управления имперской безопасности. Они передали свои идеи ребятам в мастерских и вот результат. Могу ли я показать это вам, джентльмены?

Кох кивнул, поэтому Шмидт отвел инспекционную группу назад и указал пальцем. «Есть выхлопные газы, которые мгновенно задушат кого-нибудь. Все дело в угарном газе, вы понимаете?

Кох смог проследить за наукой до этого момента, и Шмидт указал своей аудитории на металлический ящик на боковой стороне машины. — Там шланг диаметром шестьдесят миллиметров. Я вынимаю его и прикрепляю один конец к выхлопной трубе... Она очень легко скользит по ней. Теперь, если вы заглянете под машину.

Герхард присел на корточки вместе с остальными и наклонил голову, чтобы осмотреть нижнюю часть.

Шмидт указал на короткую металлическую трубу, торчащую прямо из пола грузового отсека. — Ты видишь эту трубу? Одна его сторона приварена к отверстию в полу автомобиля. Вы перекидываете этот шланг на другую сторону. Таким образом, газ поступает прямо из выхлопной системы через шланг в грузовое отделение. Как только вы закроете заднюю дверь, там будет герметично. Они не вдыхают ничего, кроме выхлопных газов, ядовитого угарного газа, а вскоре и вовсе перестают дышать».

«Спасибо, Шмидт, это все», — сказал Хартманн. — Итак, пойдем на тренировочную площадку? Я полагаю, там все готово? Он посмотрел на Йекельна.

Мужчина кивнул. — Подопытных собрали вчера вечером. Семьдесят евреев, как и просили, с равным распределением мужчин и женщин. Возраст от десяти до шестидесяти пяти лет. Без одежды, а ценные вещи, в том числе золотые зубы, были изъяты еще до нашего приезда».

С каждым произнесенным словом Герхарду становился все очевиднее ужас того, что он увидит. Он лихорадочно думал, сможет ли он что-нибудь сделать, чтобы саботировать повозку, или выкрикнуть предупреждение евреям, которых вот-вот затолкнут в нее. Однако он знал, что, хотя он и сможет ненадолго успокоить свою совесть каким-нибудь благородным жестом за несколько секунд до того, как его застрелят, это не изменит судьбу мужчин, женщин и детей, которые будут принесены в жертву.

«Я должен взглянуть на это», — сказал он себе. Я должен быть свидетелем этого. Я должен нести свою долю вины за зло, причиненное моей стране.

Офицерские машины проезжали по бесплодной неприметной местности в сопровождении «Ханомага». Через несколько месяцев здесь будет волноваться золотое море пшеницы, но пока это была бесплодная, темная земля, насколько хватало глаз. Спустя чуть больше часа повозки свернули с главной дороги и въехали в деревню, состоящую из бревенчатых домов с соломенными крышами, традиционных жилищ русских крестьян.

Колонна остановилась перед еще одним зданием без окон, которое было темнее остальных. Рядом с ним были припаркованы два крытых брезентом грузовика, и около дюжины мужчин в камуфляжных куртках Ваффен-СС стояли, курили и разговаривали.

Герхард увидел, как унтер-офицер бросился ставить их в очередь, прежде чем важные пассажиры вылезли из машин.

Солдаты СС стояли двумя аккуратными рядами на площадке для отдыха, пока гауляйтер Кох не вышел. Они сразу же встали по стойке смирно.

Йекельн подошел к унтер-офицеру, судя по всему, лейтенанту, обменялся с Гитлером приветствиями и провел краткую консультацию. Он вернулся к группе зрителей и поговорил с Кохом. «Герр гауляйтер, имею честь сообщить вам, что мы готовы начать».

«В таком случае двигайтесь дальше», — ответил Кох.

Светило солнце, и не было видно ни облачка, но северный ветер был ледяным, а земля под ногами Герхарда была твердой как камень от мороза. Ледяной воздух был не единственной причиной, по которой он плотнее запахнул свое серое пальто, ожидая, пока события дня раскроются перед ним. Его охватил ледяной страх, который только усилился, когда двери сарая открылись.

Прозвучал строгий приказ: «Идите!» Гулять! Быстрый!'

Там вышли первые евреи, дрожащие и моргающие от яркого света.

Шмидт припарковал бензовоз задом к сараю. Он вышел, обошел машину и открыл двойные двери в задней части грузового отсека. Он сложил металлическую лестницу, чтобы они могли пройти прямо в эту комнату. Он схватил шланг, просунул один конец через выхлопную трубу, а другой конец скрылся под машиной.

Эсэсовцы сгоняли евреев, заставляя их бежать криками, ударами и ударами кнутов и дубинок, как рычащие собаки вокруг отары овец.

Поток обнаженных людей прошел мимо Герхарда так близко, что он чувствовал запах их пота, фекалий и страха. Он ловил неожиданные проблески отдельных людей, как несколько кадров в быстро проигрывающемся фильме: женщина, сжимающая своего испуганного, плачущего сына, пытающаяся его успокоить, хотя она, должно быть, знала, что они оба были на пути к смерти; старик, закрывающий кровоточащий рот рукой (Герхард сначала подумал, что его избили, но потом понял: боже мой, у него из челюсти вырвали золотые зубы), женщины, сложившие руки на груди или руки вперед, держали их лобковые места, чтобы сохранить некоторую скромность; мужчины средних лет, которые, возможно, когда-то были врачами или юристами (немедленное осознание: это мог быть Иззи Соломонс).

Молодой человек лет двадцати с небольшим остановился и повернулся к одному из солдат СС, который, должно быть, был примерно его возраста. Он помахал сжатым кулаком в воздухе, выкрикнул оскорбление и плюнул на землю. Эсэсовец ударил еврея прикладом пистолета в лицо, повалив его на землю. Второй эсэсовец подбежал и помог товарищу поднять молодого человека под мышки, дотащить до бензовоза и бросить в него.

Погрузочная площадка заполнялась.

— Они все подходят? — спросил Хартманн, потому что из сарая вышло еще около дюжины евреев.

Йекельн кивнул. «Семьдесят — стандартное число для автомобиля такого размера».

Шмидт снова вылез из-под машины. Он говорил авторитетно: «В машинах меньшего размера, таких как «Опели» и «Рено», вмещается всего пятьдесят человек. Но такой большой «Зауэр» или «Магирус» легко поместят туда семьдесят штук, если их сложить близко друг к другу.

Лицо Герхарда оставалось невыразительным, хотя ему пришлось удержаться от крика: «Стой, ради бога!» Ему хотелось стереть с лица Шмидта глупую ухмылку. Как мог этот дурак сказать, что евреи «легко» поместятся в грузовой отсек, когда он услышал отчаянные крики, доносившиеся из того же места, где людей давили и топтали?

Герхард заставил себя выглядеть беззаботным, оставаясь в роли упрямого главного авиатора Люфтваффе, преданного нациста, для которого «Окончательное решение» было высшим достижением фюрера, которого он обожал.

«Если я не могу ничего сделать, чтобы предотвратить это, то, по крайней мере, мне не следует отводить взгляд», — подумал он.

Ему хотелось быть трусом и закрыть глаза и уши на правду.

Нет... Смотри. Слушать. Запомните все, каждую деталь этого ужаса, а затем, когда придет время, будьте готовы дать обо всем этом показания и принять любое наказание, которое вы получите за то, что допустили это.

Потребовалось четыре эсэсовца, чтобы закрыть двери машины, а затем запереть их, чтобы их нельзя было открыть изнутри.

— Джентльмены готовы начать? — спросил Шмидт.

— Может, нам пойти назад? – спросил Кох.

— О нет, сэр. Автомобиль полностью герметичен. Газы не выходят и свежий воздух не поступает. Вот что самое замечательное: настоящее немецкое мастерство».

«Тогда продолжай».

Шмидт подошел к кабине, сел в нее и завел двигатель.

На мгновение ничего не произошло. Шланг вокруг выхлопной трубы заглушал обычный шум, и дыма не было видно.

«Он работает правильно?» — спросил Хартманн.

«Просто подожди», — ответил Йеккельн.

Затем сквозь металлические стенки машины послышался кашель людей. Кашель перешел в ругательства, крики паники, мольбы, чтобы его выпустили. Затем по бокам начали бить кулаками, пинать и пинать людей, пытавшихся вырваться наружу. Шум достиг крещендо человеческого страдания и отчаяния, шум напоминал глухое, скулящее, какофоническое излучение из самых дальних глубин ада.

Звук затих, пока не остался лишь слабый шлепок руки по металлу, последний стон, а затем наступила тишина, хуже, чем ужасный шум, который ему предшествовал, потому что это было беззвучие стертых жизней, окаменевшее дыхание.

«Тогда нам лучше открыть двери и посмотреть, что произошло», — сказал Хартманн, пытаясь казаться очень беспечным, но его бледное лицо противоречило этому.

«Теперь ты знаешь, как звучит смерть, когда ты близок к ней», — подумал Герхард с презрением, которое воины испытывали к ложной браваде тех, кто никогда не был рядом со свистящей пулей.

«Просто подожди», — снова сказал Йеккельн. Затем он посмотрел на Коха и уважительно добавил: «Меня заверили, что на данном этапе субъекты находятся без сознания, но смерть не наступит еще минуту или две». Наши люди всегда ждут пять минут, прежде чем заглушить двигатель, а затем еще пять минут, прежде чем открыть двери. Быть уверенным.'

«Ага», — сказал Кох. — Скажите мужчинам, что они могут выкурить сигарету, пока ждут. Думаю, кофе и пирожные уже приготовлены, джентльмены. Мы могли бы также наслаждаться этим сейчас. Тогда нам не придется оставаться здесь дольше, чем необходимо.

Сотрудник Koch открыл багажник автомобиля и достал раскладной столик, большую бутылку кофе, молоко, сахар, печенье и пару полированных стальных чашек для пикника.

Герхард принял предложенный кофе, выпил его за один присест, хотя обжигающая жидкость никак не рассеяла внутренний холод, и закурил. Его рука дрожала, когда он зажег ее зажигалкой.

«Капитан, пожалуйста, съешьте один из этих вкусных тортов. Наш пекарь чрезвычайно талантлив. К сожалению, он еврей, поэтому нам придется наслаждаться его талантами, пока мы можем».

Кох и Йеккельн были единственными членами инспекционной группы, которые взяли один.

«Может быть, остальное можно разделить между мужчинами», — предложил Йеккельн. «Хорошо для морального духа».

Кох на мгновение задумался.

Герхард знал, что он из тех, кто никогда не видел смысла проявлять внимательность к подчиненному.

Поскольку это предложение было сделано, даже Кох понял, что отношение королевской щедрости принесет ему больше пользы, чем алчность. Он резко кивнул. «Да… но скажи им, чтобы они съели это побыстрее».

Гауляйтеру не о чем беспокоиться. Эсэсовцы ели с удовольствием. Тарелка опустела за считанные секунды.

Йеккельн посмотрел на часы. Прошло десять минут. Он посмотрел на старшину. 'Работать!'

Приказы были отданы. Двое мужчин надели противогазы, подошли к задней части машины, сняли балку и открыли двери. Они заглянули и попятились, как будто то, что они там увидели, ударило по ним, как пощечина. Один из них отшатнулся, сорвал маску с головы и его вырвало на мерзлую землю.

Герхард подождал, пока ветерок рассеет газы, а затем взглянул на Хартмана, Йекельна и Коха. Он знал, что они не хотели заглядывать в машину. Но они должны, подумал он, они должны увидеть, что они натворили. Он бросил сигарету на землю и положил на нее пятку, чтобы потушить ее, расправил плечи и сказал: «Тогда пойдем и оценим ущерб, джентльмены?»

Герхард подчинялся трем другим мужчинам, но он был героем войны с Железным крестом на шее; он надел его нарочно, оставив верхние пуговицы пальто расстегнутыми, чтобы выставить его напоказ. Остальные не могли позволить ему кастрировать их, во всяком случае, в присутствии наблюдавших за ним солдат СС.

— Если вы настаиваете, — сказал Йеккельн.

Герхард знал, что для него это всего лишь часть дела. Он хотел увидеть реакцию Коха и Хартмана. Он повел их к бензофургону. Он верил в свою способность вынести любой возможный ужас. Он участвовал в войне уже почти три года. Он видел почерневшие и искалеченные останки тех, кто когда-то был его товарищами или даже друзьями, сожженными в разбившихся самолетах. Он видел, как женщины, управлявшие штурмовиками, тщетно пытались вырваться из кабин, падали на землю и хватались руками за стекло в тот момент, когда евреи только что ударили по боку машины. Во время беспощадно суровой русской зимы, которую они только что оставили позади, он видел людей, полностью замерзших под снегом и льдом. Он видел измученные останки немецких солдат после того, как их захватили русские партизаны, и чувствовал запах жареного человеческого мяса в деревнях, которые были уничтожены в отместку.

Но ничто из этого не подготовило его к тому, что произошло в бензовозе. Сначала его поразил вонь: невыносимый запах крови, мочи, рвоты и человеческих фекалий плавал на дне тележки, окружая тела, словно прогорклая подливка, стекающая с мяса в тушеное мясо. Тут и там он видел в зловонной жиже пряди волос и зубные протезы, оторванные от своих прежних владельцев в безумии, охватившем пленных евреев в последние минуты их существования.

Когда он услышал, что газ является средством, с помощью которого «Окончательное решение» устранит близость и стоимость индивидуального расстрела миллионов людей, он где-то цеплялся за надежду – совершенно абсурдную, как он теперь понял, – что это будет менее ужасная смерть. .было бы для жертв.

Он не мог ошибаться дальше. По крайней мере, пуля в затылок была быстрой, но Мрачный Жнец не торопился в бензофургонах. Он играл со своими жертвами. Он дал им свободу биться, царапаться и кричать друг на друга в своей тюрьме, в бездонном колодце бессмысленности, пока они изо всех сил пытались найти выход, чтобы положить конец своим мучениям.

Многие обнаженные тела были покрыты глубокими царапинами по бокам и конечностям. Некоторые из них были настолько покрыты рваными ранами, что казалось, будто их растерзали дикие животные, а не другие мужчины и женщины.

Герхард увидел старуху, у которой были вырваны глаза; маленькая девочка, голова которой висела под неестественным углом из-за сломанной шеи; двое мужчин, которые умерли, все еще держа друг друга за горло; мужчина и женщина крепко держатся друг за друга; и лицо за искаженным лицом, чьи смертельно разинутые рты и тусклые, пристальные глаза навсегда появлялись в его кошмарах.

Герхард увидел, как Кох тяжело сглотнул. Ему пришлось приложить усилия, чтобы не отреагировать так же, как эсэсовец. Глаза Хартманна остекленели, а затем он рухнул, как мешок с картошкой. Некоторым из подчиненных Коха пришлось его реанимировать и отвезти в одну из машин. Герхард контролировал себя, заставлял себя рассматривать и фиксировать в памяти все образы, словно он был фотоаппаратом. Когда он следовал за Екельном обратно к их машине, ему в голову пришла еще одна мысль: я навсегда потерял Шафран.

Он был запятнан, виновен в связи с этим чудовищным преступлением, которое было лишь крошечной частью бесконечно большего преступления против всего человечества. Что бы он ни делал, чтобы искупить свой грех и грех своего народа, он не смог спастись. И он не мог спросить ее, не говоря уже о том, чтобы ожидать, что она полюбит его. Она уничтожит себя, пытаясь спасти его.

Как и большинство баварцев, Герхард был воспитан католиком. Он не смог поверить в Бога, но церковные ритуалы оказали сильное влияние на его воображение и совесть. Часть его все еще верила в концепцию признания и прощения… но не для этого.

Это был грех, непростительный в самом буквальном смысле этого слова. Он также не мог просить кого-либо участвовать в этом или оскверняться этим.

Когда он сидел в офицерской машине и ехал по бескрайнему, бесплодному ландшафту, он вернулся к этой первой мысли.

Он никогда больше не сможет быть с Шафран Кортни, как бы сильно он ее ни любил или она любила его. Эта надежда ушла навсегда.

Для Герхарда уже не имело значения, выживет он или умрет, потому что какую цену имеет жизнь, лишенная любви?

Тот факт, что он умрет, уже не имел значения, важно было только то, каким образом он умрет.

«Я должен что-то сделать, даже самое незначительное, чтобы попытаться исправить ситуацию», — подумал он. Если мне придется умереть, то, по крайней мере, я смогу умереть, делая что-то хорошее, что-то ценное. Я должен умереть, делая что-то важное.


Конрад фон Меербах вытер пот со лба шелковым носовым платком. В Лиссабоне стоял теплый весенний день, и холмы, на которых был построен город, оказались неожиданно напряженным занятием. С самой ранней юности он был грузным и сильным человеком, но большую часть войны провел за письменным столом. Теперь его мышечная масса превращалась в жир, пояс и воротник затягивались, а физические нагрузки были скорее бременем, чем удовольствием.

Официально фон Меербах отправился в нейтральную Португалию, чтобы обсудить вольфрамит: минерал, из которого добывали металлический вольфрам. Вольфрам был твердым и термостойким, что делало его полезным для самых разных целей, включая ту, которую правительства Германии и союзников считали наиболее важной: в качестве наконечника проникающих снарядов, таких как танковые или артиллерийские снаряды. Был достигнут компромисс, согласно которому Португалия поставляла обеим сторонам вольфрам в обмен на соглашение о том, что они будут соблюдать нейтралитет и не будут вторгаться в страну.

Однако Адольф Гитлер не любил компромиссов. Ему нужен был весь вольфрам, который могли произвести португальцы. Как высокопоставленный офицер СС, а также крупный промышленник, Конрад фон Меербах считался идеальным человеком, чтобы бросить вызов Салазару, премьер-министру Португалии, и его ключевым министрам. Фон Меербах провел несколько встреч с Салазаром, где с характерной для него бестактностью он подчеркнул, что в личных интересах Португалии было сохранить всепобеждающую Германию счастливой и отказаться от лояльности слабой, побежденной Британии. Салазар упорно отказывался. Теперь фон Меербах имел дело со своими личными интересами.

Генрих Гиммлер посоветовал фон Меербаху добавить к поездке несколько дней отпуска. «Расслабьтесь, почувствуйте солнце на своей коже, зарядитесь энергией. Вы это заслужили», — сказал рейхсфюрер СС. — Иначе иди на рыбалку. Я слышал, что Португалия очень подходит для этого».

Фон Меербах действительно питал надежду на хороший улов, но это произойдет в казино или борделе, где он, возможно, сможет удовлетворить свою постоянную, мучительную потребность во власти и деградации.

Фон Меербах наслаждался редким временем, проведенным в одиночестве, в нейтральном иностранном городе, вдали от шума войны и разочарований женщины, чье безразличие к его нуждам приводило его в ярость.

В тот день он крупно проиграл в казино, но за правильную цену нашел шлюху, которая была вполне готова поддаться его самым темным побуждениям.

Фон Меербах остановился перед самым вершиной крутой мощеной улицы, чтобы отдышаться, и снова вытер лицо носовым платком. Он вошел в большой старый жилой комплекс, где остановился. Его поблекшее величие наводило на мысль, что когда-то это был особняк аристократа. Он поднялся по скрипучей деревянной лестнице на верхний этаж.

Фон Меербах сварил на кухне кофейник крепкого черного кофе и вынес его на балкон. Вид был прекрасен. Он посмотрел на Мар-да-Палья, защищенный участок воды, где река Тежу заканчивалась, прежде чем достичь моря. Фон Меербах ненадолго закрыл глаза, просто чтобы почувствовать солнце на своем лице, как приказал ему сделать его лидер. Он открыл их снова и осмотрел город. Его поразило отсутствие дирижаблей, артиллерийских огневых точек и сгоревших зданий, которые портили каждый крупный немецкий город. Паромы пересекали реку, переправляя пассажиров с одного берега на другой, а грузовые суда курсировали в порты и обратно под бдительным присмотром португальского военно-морского фрегата.

Его солнечные мечты были разбиты, когда его мысли обратились к старым ранам, которые гноились в его разуме, как глубокие кратеры, портящие идиллический пейзаж. Кортни. Он очень серьезно относился к своей ненависти к этой семье. Он не мог не сосредоточиться на деталях тех, кого презирал.

Сентейн Кортни. Возраст: сорок два. Дата рождения: Новый год 1900 года. Основное место жительства: поместье Велтевреден, Кейптаун, ЮАР. Владелец алмазного рудника Хани. Единственный ребенок Саша Кортни, 24 года, потеряла глаз, когда служила летчиком-истребителем в ВВС ЮАР в Сомалиленде.

Фон Меербах сделал глоток кофе, наслаждаясь опьяняющим вкусом свежемолотых зерен, столь же сладким, как и чувство мести, бурлившее в его венах.

Сентейн была племянницей Леона Кортни. Возраст: пятьдесят четыре. Дата рождения: 6 августа 1887 года. Основное место жительства: поместье Лоэсима, долина Ванджохи, Кения. Основной акционер компании Courtney Trading со штаб-квартирой в Каире, Египет. Единственный ребенок Шафран Кортни, возраст: двадцать два. До недавнего времени она служила водителем у генерала Генри Мейтленда Вильсона из британской армии на передовой в Северной Африке, Греции и Палестине. Ее нынешнее местонахождение неизвестно, хотя Конрад считал, что она вернулась в Великобританию.

Кортни не представляли интереса для Империи, хотя, если бы война была выиграна и мир реорганизовался бы к удовлетворению фюрера, для британских империалистических паразитов не было бы места, и все их активы были бы конфискованы.

Для фон Меербаха этого было бы недостаточно. Ему не нужны были деньги семьи Кортни. Он был очень богат. Но он познал потерю. Его отца забрали у него, когда он был всего лишь десятилетним мальчиком. Он умер в Африке. Его убийцей был Леон Кортни.

Фон Меербах поморщился, вспомнив историю ужасной резни: его отца заставили спрыгнуть со своего дирижабля, и ему не повезло, и он застрял на парашюте в деревьях. Леон нашел его там, бьющегося, как рыба на леске, и без колебаний хладнокровно выстрелил ему в грудь. Сообщницей этого ублюдка-убийцы была любовница его отца, женщина, называвшая себя Евой фон Веллберг. На самом деле это была британская шпионка по имени Ева Барри. Она сбежала с Кортни и родила ему дочь.

Фон Меербах смотрел перед собой, прищурив глаза. Волна удовольствия прокатилась по его телу при мысли о боли и разрушениях, которые он причинит. Под его безупречно сшитым костюмом скрывался беспощадный мучитель и убийца. Он не успокоится, пока не заставит Леона Кортни заплатить за все, что он сделал со своей семьей. Он хотел, чтобы тот умер медленной, мучительной смертью, причинение которой было процессом, с которым Конрад был хорошо знаком. Когда он умрет, и его крики и мольбы о пощаде наполнят воздух, Кортни будет знать, что его любимая дочь, свет его существования, ушла раньше него и страдала так же сильно.

Фон Меербах почувствовал почти эротическое возбуждение, обдумывая мелкие детали своей мести.

Шафран предполагала, что одной или двух ночей приличного сна и дня в постели будет достаточно, чтобы вернуть ее в нормальное состояние, но физическое наказание, которое она пережила во время инсценированного допроса, оказало на нее большее влияние, чем она предполагала. Спустя три дня после окончания испытаний она все еще чувствовала себя слабой, как кухонное полотенце, и хотя отек на ее лице спал, цвет синяков на этом месте и на верхней части тела стал только ярче. Переломов костей не было, так что необратимых повреждений не было, но на данный момент она представляла собой довольно потрепанную красавицу.

Был почти полдень, но она дремала, и ее экземпляр «Стрельбы, чтобы жить» лежал на покрывале. Она проснулась от стука в дверь и мужчины, говорящего: «Извините, мисс…».

Шафран издала бессловесный стон в знак признания. Она перевернулась на бок, чтобы увидеть дверь, и увидела, что кто-то высунул голову из-за угла.

— Это удобно?

Шафран проснулась, когда три мысли следовали друг за другом в быстрой последовательности:

Это американский акцент.

Боже мой, он красивый.

И потом: я выгляжу ужасно.

Она провела рукой по волосам, пытаясь сделать их менее похожими на безжизненное, засаленное птичье гнездо. «Могу ли я спросить, кто вы?»

Мужчина вошел в комнату расслабленной, небрежной походкой. Он был одет в легкую форму цвета хаки, ноги у него были длинные, а плечи широкие. Улыбка, появившаяся на его лице, имела уверенное, почти дерзкое очарование.

«Привет», сказал он.

Шафран могла бы поклясться, что ее сердце начало биться быстрее, хотя она и не шевелилась. Она задавалась вопросом, сможет ли она найти предлог, чтобы быстро нырнуть в ванную и сделать что-нибудь, что сделало бы ее менее похожей на боксера, проигравшего титульный бой.

— Лейтенант ВМС США Дэниел П. Доэрти к вашим услугам. Мои друзья зовут меня Дэнни. Люди здесь, кажется, предпочитают Дэнни Боя. Единственный, кто называет меня Дэниелом, — это моя мать».

«Я не буду звать тебя Дэнни Бой», — подумала Шафран. Я не сдамся так легко. И, кстати, мое сердце с Герхардом, хотя мы уже так давно не были вместе и эта война отрывает мою душу от тела. «Спасибо, лейтенант Доэрти», — сказала она, надеясь, что держит свой голос и выражение лица под контролем. «Это был тщательный брифинг. Меня зовут Шафран Кортни. Мои друзья зовут меня Саффи. Как гражданин я не имею звания. Я просто «мисс».

Доэрти увидел простой деревянный стул, которым пользовалось большинство посетителей, и спросил: «Можно?»

Прежде чем Шафран успел отреагировать, он уже повернул его спиной к Шафран. Он оседлал кресло, положил руки на спинку и подпер подбородок кулаком, глядя на нее.

У него были красивые глаза, заметила Шафран, такие темно-карие, что казались почти черными, но они были теплыми и приветливыми, и ей было трудно оторвать взгляд. Она почти не заметила, как он что-то сказал.

«У меня есть звание, мисс Кортни, но вы на шаг впереди меня, потому что у вас есть медаль за отвагу. Медаль Георгия, не так ли?

«Да…» Она сосредоточилась на всем, кроме его глаз. "Как ты узнал?"

«Ну, ты заработал здесь хорошую репутацию. Я прибыл, когда ты еще находился в той дыре, лечась от гестапо. Ходили слухи, что вы пробыли там целый день. В любом случае, некоторые из ваших инструкторов отвезли меня в отель «Морар» и сказали, что у вас там отдельная комната.

«Некоторые вечера здесь больше похожи на частный зоопарк», — сказала Шафран.

Доэрти рассмеялся. «Ну, все животные говорили о тебе. Кто-то завел пул, чтобы понять, как долго ты продержишься. Никто не прошел дольше тридцати шести часов. Я сказал: «Черт, я говорю, что она может продержаться сорок восемь часов». Оказалось, что я был ближе всех, поэтому и победил».

— Насколько велик был горшок?

— Семь фунтов, девять шиллингов и шесть пенсов.

Шафран кивнула. Она была впечатлена его победой. «Поздравляю. Вы богатый человек.

'Я знаю. Я думал, что должен отблагодарить тебя.

— Не упоминай об этом. Что еще эти животные сказали обо мне?

«О, ты знаешь, ты из Африки, и у твоего отца огромная бизнес-империя, а ты…» Он остановился, как человек, который увидел мину перед тем, как наступить на нее.

— Это я что? — спросил Шафран.

Доэрти пытался отмахнуться от этого. 'О ничего…'

— Да ладно, лейтенант Доэрти, вам от меня так легко не избавиться. Ты хотел что-то сказать?

Доэрти вздохнул. «Я тоже с моим большим ирландским ртом… Что ты потрясающе красива. Это было недостающее слово: потрясающий».

Шафран наслаждалась кокетливой перепалкой. Доэрти подбодрил ее больше, чем других посетителей. Теперь ее хорошее настроение было подорвано. Ей внезапно стало грустно, и она почувствовала, что ей ближе плакать, чем смеяться. Она судорожно сглотнула и пробормотала: «Ой. Я понимаю… а потом ты приходишь сюда и находишь меня вот так.

Доэрти наклонился вперед с обеспокоенным выражением лица и заговорил с ней гораздо более мягким и менее высокомерным тоном. «Эй… эй… Пожалуйста, мисс Кортни, не говорите так. Прежде всего, я приехал сюда не как турист-катастрофа. И во-вторых, даже если это была первоначальная причина моего приезда, это не была пустая трата времени. Поверьте мне, мисс Кортни. Конечно, тебя немного избили, но, Господи, насколько я могу судить, ты выглядишь как чертова кинозвезда.

Казалось, он имел это в виду, но Шафран не сразу в это поверила. 'Настоящий?'

'Да мадам.' Доэрти снова откинулся назад и тихо и долго насвистывал, оценивая ее взглядом. «Если бы Дэвид О. Селзник когда-нибудь вас увидел, он бы сказал: «К черту Вивьен Ли, это наша Скарлетт О'Хара!»

Шафран грустно улыбнулась. «Я знаю, что ты не это имел в виду, но это мило».

Игривость Доэрти исчезла, и он стал серьезным. «Есть одна вещь, которую вам нужно знать обо мне, мисс Кортни… Когда я что-то говорю, я имею в виду именно это».

«Это необычно».

— Вам не обязательно мне это говорить. Я живу в Англии уже несколько месяцев, и люди здесь не говорят то, что имеют в виду, или не имеют в виду то, что говорят. Иногда говорят прямо противоположное. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что когда англичанин говорит: «Эй, старина, нам действительно нужно пообедать вместе», он не имеет в виду, что он тоже хочет сходить куда-нибудь перекусить, приятно поболтать и, может быть, выпейте немного пива. Вместо этого он не хочет видеть тебя снова, пока жив.

Шафран рассмеялась. «Это так верно!»

«Но я американец. Когда я говорю, что хочу тебя видеть, это потому, что я хочу тебя видеть. А если нет, то вам лучше уйти с моей территории».

— Со мной вы в безопасности, лейтенант. Я африканец, и у нас одинаковое отношение. Мы говорим прямо там, откуда я родом».

«Я рад слышать, что здесь есть кто-то, кто чувствует то же самое».

Шафран немного расслабилась. «Итак, скажите мне, лейтенант Доэрти, откуда вы родом и что привело вас в дом Арисейг?»

«Я начну со второго вопроса, потому что на него есть самый короткий ответ. Я здесь, потому что людям в Вашингтоне невероятно интересно узнать об этой схеме на Бейкер-стрит, и они задаются вопросом: «Может быть, нам тоже стоит сделать что-то подобное?» Несколько человек пришли, так сказать, осмотреть палатку».

«О, ты говоришь как гангстер…» Шафран улыбнулась. — Вам следует поговорить с капитаном Фэйрберном. Он большой поклонник Аль Капоне. Он считает, что мы все можем многому научиться у Капоне и его банды в области эффективного использования пулемета».

Теперь настала очередь Доэрти ухмыляться. 'Ах, да! Я встретил Фэйрберна и его приятеля… Как его зовут?

«Сайкс».

'Это то, что я имею в виду. Какая пара! Они выглядят как невинные старики, и будь они прокляты, если не знают больше способов убивать людей, чем кто-либо на этой зеленой планете».

«Значит, вы занимаетесь тем же бизнесом, что и мы».

«Пока нет…» Доэрти пожал плечами. — Но, возможно, через некоторое время.

Шафран кивнула. — Хорошо, я больше не буду задавать никаких вопросов по этому поводу. Я знаю эту историю. Но как насчет того, откуда ты родом? Расскажи мне что-нибудь об этом.

— Эй… У тебя есть минутка?

«Хм, посмотрим… Похоже, у меня пока ничего не запланировано».

«Ну, через полчаса я встречусь с ребятами из оккупированных стран – думаю, с норвежцами и чехами – так что буду краток».

«Пожалуйста, не надо», — подумала Шафран. Пожалуйста, не торопись.

«Итак… я родился и вырос на скотоводческом ранчо недалеко от города Термополис в прекрасном штате Вайоминг».

— Настоящий ковбой?

— Очевидно.

«Как вы оказались на флоте?»

«Я зарегистрировался в 35-м. Тогда были тяжелые времена, очень тяжелые… Знаете, Великая депрессия и все такое. Я младший из четырех мальчиков, учился в старшем классе средней школы и понятия не имел, что делать. Все, что я знал, это то, что на ранчо для меня не было работы и денег там не было. Однажды в город приехал офицер по набору персонала ВМС США. Он сказал, что военно-морской флот — лучший способ для молодого человека увидеть мир, получить образование, заработать разумную зарплату и при этом получать трехразовое питание. Я подумал: что мне терять?

«Твой дом, твоя семья?»

— Я их не потерял. Они все еще здесь. Но я прошел обучение в Аннаполисе, нашей Военно-морской академии. У меня отличная работа. Я был в Калифорнии, на Гавайях, а теперь и в Англии и Шотландии... и еда тоже была довольно хорошей. То есть до тех пор, пока я не приехал в Англию.

— Ты не скучаешь по дому?

— Конечно, иногда… А ты?

Шафран кивнула. «Вы думаете, что это очень грубо с моей стороны спрашивать, где находится Вайоминг?»

«Нет... И я тебе даже скажу, если ты скажешь мне, где найти Чехословакию».

Хороший вопрос… Шафран закрыла глаза и представила карту Европы. «Пока герр Гитлер не прогремел над ней и не превратил ее в Протекторат Богемии и Моравии, Чехословакию можно было найти прямо к востоку от Германии, прямо под Польшей... И прежде чем вы спросите, Польша находится или была непосредственно к востоку от Германии, немедленно над Чехословакией». Шафран откинулась на подушки и была очень довольна своими географическими познаниями и юмором.

«Хорошо, мисс Смарти… Вайоминг находится дальше на западе Соединенных Штатов и немного дальше на юге. Если вы пойдете дальше на север, вы доберетесь до Монтаны, а затем до границы с Канадой… Я полагаю, вы знаете, где находится Канада?

Шафран нахмурилась и сделала вид, что очень напряженно задумалась. «Хм, я думаю… вроде того».

Доэрти на мгновение колебался.

Ха! «Боится, что это была не шутка», — подумала она.

Он продолжил. «В любом случае, Скалистые горы проходят прямо через Вайоминг. Там, откуда я родом, холмистая местность, почти у подножия гор Биг-Хорн. Черт возьми, если бы я только знал, как это описать... Это немного похоже на эту часть Шотландии, но здесь каждый день льет столько же дождей, сколько и за год. А дома дико и намного жарче – во всяком случае летом – и это примерно в двух тысячах километров от моря. В любом случае, я вырос на ранчо Блу-Крик, примерно в тридцати двух милях от этого города. Это почти восемь квадратных километров и, по моему мнению… Ну, это просто самое красивое место в мире».

Шафран понимала это чувство. «Расскажи мне о ранчо».

«Боже, с чего мне начать? Да, я знаю... С небом... Там оно как-то шире. Земля моей семьи простирается от полутора тысяч футов над уровнем моря до примерно восемнадцати сотен футов. Воздух такой чистый и свежий. Есть места, откуда можно смотреть на горы, но во всех направлениях, насколько хватает глаз, нет людей или зданий».

«С таким же успехом он мог бы говорить о Лоэсиме», — подумала Шафран. Небо, высота, бесконечный вид. Лосима, одно из самых красивых поместий Восточной Африки, было названо в честь целителя и мистического провидца. Это было волшебное королевство, наследной принцессой которого она была, где она испытала глубокий, сверхъестественный мир и чувство безопасности.

«Если вы стоите на крыльце ранчо, ближайший дом находится примерно в семи милях», - продолжил Доэрти. «Возможно, вам покажется это немного одиноким, но у нас есть природа, которая составит нам компанию. Есть каменные стены, где беркуты любят вить свои гнезда. Затем вы видите, как они высоко в небе смотрят вниз на землю, ну, знаете, в поисках следующей еды. Ночью можно услышать крики американских филинов. Кстати, ты когда-нибудь ходил на охоту?

— На лисах?

«Нет, я на самом деле имею в виду стрельбу. Ну, знаешь, дикие птицы, олени и тому подобные животные.

«Да, оба», — сказала Шафран. «Я ездил на стаях гончих и стрелял в фазанов, тетеревов, диких уток и так далее».

— У тебя это хорошо получалось?

«Хм… Как мне на это ответить? Я ненавижу британскую привычку к ложной скромности и верю в то, что нужно говорить правду, но меня также воспитали не для того, чтобы хвастаться собой».

Доэрти почесал ухо. — Ооо-ке, это звучало как закодированное сообщение, но если я слушал внимательно, ты имел в виду, что ты умеешь очень хорошо ездить на лошади и что ты отличный стрелок. Но поскольку вы милая, скромная, порядочная барышня, вы предпочитаете так не говорить... хотя и молчать не хотите.

Шафран ухмыльнулась. «Очень хорошо, лейтенант! Вы явно прирожденный криптограф.

— Я правильно понял?

«Совершенно верно», призналась Шафран. Ей нравилось, что он так хорошо ее понял. «Своя первая пони у меня появилась, когда я едва научился ходить. Думаю, с тобой было то же самое».

"Ага." Доэрти кивнул.

«У моего дорогого отца не было сыновей, поэтому он научил меня всему, чему бы научил их. Я уже стрелял из пневматической винтовки, когда мне было шесть или семь лет».

'Я тоже.'

Шафран немедленно пошел в атаку. Она посмотрела прямо на Доэрти и сказала: «Однажды мы должны проверить нашу подготовку… Знаете ли вы, лейтенант Доэрти, что я очень конкурентоспособна?»

Он посмотрел на нее с такой же решимостью. «Даже мужчинам?»

«Особенно против мужчин».

— Я это запомню. Возможно, однажды я приму этот вызов».

— А пока расскажи мне побольше о своем ранчо.

«Это место называется Ранчо Блу-Крик, потому что оно богато водой, но земля имеет насыщенный темно-красный цвет. У нас много пастбищ для скота и около ста двадцати тысяч квадратных метров для сена, но возле ручьев вы найдете много тополей и ив. На холмах растут сосновые леса и кусты можжевельника».

«Что за звери у вас там есть?»

— Помимо крупного рогатого скота у нас есть… хм, посмотрим… лось, олень-мул, белохвостый олень, антилопа… У нас точно не будет недостатка в оленине и коже. То и дело мимо проходят и лоси. А если у вас так много животных-жертв, вы бесплатно получаете хищников, которые на них охотятся, так это пумы, рыси, волки и койоты. Да, и медведи, я чуть не забыл о них. В детстве я всегда искал крыжовник и смородину, которые росли возле ручья. Тогда мне всегда приходилось внимательно следить за тем, чтобы черный медведь не подумал о том же. Они любят пухлые, сочные ягоды».

«Это похоже на настоящую новаторскую территорию».

— О, это определенно было. Дилижанс проезжал через нашу территорию. Но индейцы шошоны и их предки жили возле ручья за тысячи лет до прибытия белого человека. Когда я был ребенком, несколько ребят приехали из Ларами, Университета Вайоминга. Они начали копать, искать доисторическую жизнь, и будь они прокляты, если не наткнулись на остатки древних стоянок и каменных кругов. Моим родителям сказали, что останки датированы примерно десятью тысячами лет назад. На нашем ранчо работает несколько человек, в которых течет шошонская кровь. Говорят, что вы можете увидеть духов, эльфов и огров, а также женщину-дух воды, гуляющую возле источников и ручьев. Ха, ты, наверное, думаешь, что это звучит безумно.

Шафран покачала головой. 'Нисколько. Я вырос среди африканских племен… Их взгляд на мир схож с индейским. Они видят больше, чем мы».

«Ну, черт возьми», — сказал Доэрти. «Ты ездишь на лошадях, ты стреляешь, ты понимаешь коренной народ. Должен признаться, я этого не ожидал. Большинство английских девушек видят во мне тупого ковбоя из кино».

«Ну, эта кенийская девушка знает, что ты чувствуешь. И забавно, что мы выросли в разных концах света, но многое из того, что вы сказали о своем ранчо, применимо и к нашей собственности. Мы тоже находимся высоко, с невероятно широким небом, красной землей и дикими животными… хотя я уверен, что у вас там не так уж много слонов, зебр или жирафов».

«О, они у нас были, но я их всех сбил».

Шафран рассмеялась.

Доэрти посмотрел на часы. 'Посмотрите на время! Меня ждут норвежцы и чехи. Итак, Чехословакия находится к востоку от Германии и, хм, к югу от Польши. А где Норвегия?

— На полпути отсюда до России. Страна длинная и узкая и простирается от Балтийского моря через Атлантический океан до Северного Ледовитого океана».

— Понятно… Увидимся позже!

Когда он ушел, Шафран снова легла. Она вдруг почувствовала себя намного лучше.

Прошло несколько недель после испытания Шафран, и она полностью оправилась от него. Тем временем миссия по сбору информации на Арисейге, похоже, заняла очень много времени. Дэнни клялся, что это был бизнес.

«Мне дали новые приказы. Они хотят, чтобы я не просто наблюдал за тренировкой, они хотят, чтобы я участвовал. Так что я действительно хорошо понимаю, как это работает».

Шафран часто бегала по мрачным, но красивым холмам в сопровождении высокого и стройного американца, стреляла вместе с ним по консервным банкам, которые тащили на веревочках за шкив над одним из местных холмов, или ныряла в ледяные черные глубины озера Лох-Морар, самого глубокого и, по ее мнению, это самая жуткая внутренняя вода на всех Британских островах.

Его выносливость, атлетизм и меткость не вызывали удивления. От настоящего ковбоя иного и ожидать нельзя, не так ли? Но ее больше впечатлил сдержанный, но острый как бритва ум, который он скрывал за своим беспечным фасадом. Дело не только в том, что он преуспел на всех их курсах. Он выполнял каждую задачу, которую ему давали, и умудрялся вовлекать других в свои ряды, при этом они не осознавали, что он берет на себя инициативу, что свидетельствует о проницательном и наблюдательном уме.

Одним из их инструкторов был молодой человек по имени Гэвин Максвелл, окончивший Оксфорд. Его мать была дочерью герцога Нортумберленда, а отец — баронета, чей семейный дом находился недалеко от далекого юго-западного побережья Шотландии. Максвелл был источником информации о земле и природе.

«Глубина здесь тысяча шестьсот футов», — сказал он Шафран, когда они вместе стояли на берегу озера однажды утром. Вода, огромные холмы и небо делали его похожим на панорамную черно-белую фотографию, настолько абсолютным было отсутствие цвета. «Говорят, на дне обитает монстр, из-за которого озеро Лох-Несс похоже на головастика».

С этого момента Шафран не мог избавиться от образа огромного доисторического морского существа, скрывающегося в чернильных глубинах. Она начала страдать от бессмысленного, иррационального страха, который, как она думала, могли испытывать другие, более слабые женщины, но не она.

Однако на уме у Дэнни были более обыденные вещи. «Здесь когда-нибудь светит солнце?» — спросил он, когда их повели на тренировку в одно несчастное утро. Дождь хлестал горизонтально по их лицам благодаря ледяному морскому бризу. Когда он вытер воду, стекавшую с его волос на лицо, он явно был человеком, скучающим по жаре, солнцу и чистому сухому воздуху Вайоминга.

«Время от времени», — ответил Максвелл. «А потом объявляется национальный праздник».

Дэнни разместили в Арисейг-Хаусе, а Шафран вернулась на свою базу в Гарраморе. Она работала долгие и тяжелые часы, поэтому на общение оставалось мало времени и сил. Если и были какие-то вечеринки, то в задней комнате отеля «Морар». В этом скромном заведении был единственный приличный бар на многие мили вокруг, но он закрывался в девять часов по будням, когда студенты с Бейкер-стрит только что закончили работу, и не работал по воскресеньям.

Джимми Янг понял, что его людям нужно выпустить пар, и убедил владельца отеля сделать исключение для сотрудников и студентов Бейкер-стрит, снабдив эту комнату столько виски и пива, сколько необходимо, чтобы успокоить утомленное настроение. и оживить больные конечности. Местная полиция согласилась закрыть глаза на происходящее в отеле, но это было мало по сравнению с постоянной стрельбой, драками и взрывами, которые происходили в течение дня. Отель «Морар» стал местом, куда отправлялись развлекаться начинающие секретные агенты.

Однажды вечером в конце мая Дэнни одолжил машину в гараже дома Арисейг и поехал в Гаррамор, где спросил о Шафран.

Она подошла к двери с улыбкой, которая говорила о том, что она была удивлена, увидев его, но в приятной форме. «Смотрите, это ли не лейтенант ВМС США Доэрти!» она сказала. — Вы приедете нас осмотреть?

Он грустно улыбнулся. — Я только что получил новое задание. Они хотят, чтобы я приехал в Лондон и написал там свой окончательный отчет».

Радость тут же исчезла с лица Шафран. — Когда тебе нужно идти?

«Завтра утром, рано».

— Ох… — Шафран была потрясена, неожиданный шок ощущался как удар в живот: шок, разочарование и, как она поняла, потеря. «Я буду скучать по тебе», сказала она. Не было смысла притворяться, что это не так.

«Да, я тоже тебя люблю…» Дэнни выглядел грустным, но затем взял себя в руки: «В любом случае, поскольку это моя последняя ночь здесь, мне интересно, не хочешь ли ты выпить со мной на прощание в отеле».

Она улыбнулась. — Это было бы очень хорошо, но… — Она посмотрела на свою блузку и брюки цвета хаки. «Я все еще ношу форму и ботинки. Может быть, мне стоит переодеться.

— Нет, ты так хорошо выглядишь. И я знаю, сколько времени вам, дамы, понадобится, чтобы переодеться ночью. Пойдем.'

Они покинули территорию через ворота Гаррамор-хауса и свернули на узкий переулок, который вывел их на Морар-роуд. Ослепительный луч солнечного света внезапно проник в машину, заставив Дэнни резко нажать на тормоза.

Он провел рукой по глазам. — Посмотри на это сейчас, — пробормотал он. «Будь проклят, если это не голубое небо».

«Сегодня вечером может быть красивый закат, хотя мы не сможем увидеть его с дороги», — сказал Шафран. — Тогда нам нужно отправиться на побережье. Камюсдарах находится всего в нескольких минутах езды. Остановимся там по пути в Морар. Достаточно лишь минуты, чтобы посмотреть на небо там. И вы знаете, что происходит в отеле. Все остаются там до рассвета, так что мы не собираемся их скучать».

'Звучит отлично.'

Дэнни поехал в крошечный прибрежный городок Камусарач, который находился примерно в полумиле от него.

Они были знакомы с пляжем, потому что это было одно из мест, где инструкторы регулярно водили их для плавания в открытой воде на длинные дистанции, одного из самых напряженных аспектов их тренировок. У студентов Бейкер-стрит слова «пляж Камусдарач» вызывали бесконечную дрожь, вздутие легких, животы, наполненные морской водой, и изнуренные конечности, синие от холода.

Это было не очень хорошее место, но это было лучшее, что могли придумать Дэнни и Шафран. Он припарковал машину на обочине дороги, ведущей к деревне, и они пошли по прибрежному пейзажу, который был так типичен для этой местности: одинокие, обветренные деревья на песчаной поверхности, удерживаемые травой, вереском и кустами метлы. , с кое-где кустами можжевельника и ручьями, сбегающими к морю. Вдалеке ряд высоких дюн преграждал путь к пляжу и не позволял увидеть заходящее солнце.

Они шли в непринужденной тишине, пока Дэнни не сказал: «Подожди, я хочу тебе кое-что показать…» На нем была коричневая кожаная куртка-авиатор. Он открыл карман рубашки, достал бумажник и сфотографировался. «Это Мэг. Наверное, она моя девушка…

Шафран нахмурилась, не понимая, почему он выбрал именно этот момент, чтобы сказать ей, что у него есть девушка. 'Ты думаешь?'

«Ну, мы не помолвлены. Она находится за тысячи миль отсюда, в Вашингтоне, округ Колумбия, и там идет война. Тогда может случиться что угодно, верно?

«Не пытается ли он приставать ко мне сейчас?» — подумала она. Или, может быть, он использовал свою девушку, чтобы избавиться от нее. Она заставила себя не делать поспешных выводов. — Где вы познакомились? — спросила она, пока они продолжали идти.

«В здании сената Рассела, всего в нескольких шагах от Капитолия. Я работал в Пентагоне. Она была секретарем сенатора, входившего в сенатский комитет по военно-морским делам. Однажды я зашел к нему в офис, чтобы позаботиться о чем-то для моего босса, и там была она. Я взглянул на нее и подумал: мне нужно придумать, как пригласить эту девушку на свидание».

«Я не удивлен этим. Она красивая. Думаешь, ты женишься на ней?

'Хороший вопрос. Если бы японцы не бомбили Перл и если бы все еще был мир, и если бы я остался в Вашингтоне…

Шафран равнодушно вздохнула. — Неважно это «если», почему ты просто не спросил?

«На это не было времени. После Перл-Харбора страну нужно было немедленно готовить к войне. Я работал круглосуточно, как Мэг и все остальные. Не успел я опомниться, как меня прикомандировали к группе под названием «Управление координатора информации…»

«Ха!»

Дэнни вопросительно посмотрел на Шафран.

— Разве вы не смеетесь над названиями, которые они дают подразделениям, подобным нашим? Мы были созданы как Межведомственное исследовательское бюро».

«Что ж, скоро у нас будет новое имя и совершенно новая структура. Это одна из причин, по которой я здесь. Мой босс Билл Донован очень впечатлен вами. Он приезжал сюда в прошлом году, чтобы посмотреть. Теперь мы серьезно относимся к этому, и он хочет знать все о том, как вы это делаете».

«Итак, вы вернетесь в Вашингтон, чтобы отчитаться, а затем вы с Мэг сможете пожениться».

'Может быть. Или, возможно, они скажут, что письменного отчета достаточно и я могу остаться в Англии. Или, может быть, мне прикажут убираться к черту из Лонг-Бич, штат Калифорния, потому что я нахожусь на линкоре, направляющемся в южную часть Тихого океана. Слушай, правда в том, что никто из нас не знает, что произойдет. Меня могла взорвать бомба в Лондоне. Мэг могла бы влюбиться в кого-то другого. Могу поспорить, что сейчас вокруг Капитолийского холма стоит очередь из парней, желающих попытать счастья.

«Она будет ждать тебя», — не раздумывая, сказала Шафран. Она сама была удивлена скоростью и убедительностью своего ответа.

'Настоящий? Вы думаете?'

'Да.'

Дэнни собирался спросить ее, почему она так думает, но потом замолчал. В этом не было необходимости. Шафран уже ответила на вопрос, судя по тому, как она говорила.

— Почему ты рассказал мне о Мэг?

«Господи, я не знаю». Дэнни отвернулся, избегая зрительного контакта и пытаясь выразить свои мысли словами. «Думаю, я надеялся узнать о тебе немного больше. И я подумал, что если я сначала буду честен с самим собой, возможно, ты…»

'Поболеть за?'

'Что-то вроде того.' Теперь он снова посмотрел на нее. — Это было не очень умно с моей стороны, не так ли? Ты девушка, которая три дня продержалась в гестапо. Зачем тебе ломаться ради меня?

Она посмотрела прямо на него. «Вы всегда можете спросить».

'Хм, с чего мне начать? Хорошо, ты не носишь обручальное кольцо. Это что-то из Бейкер-стрит? Я имею в виду, если бы вы были просто гражданским человеком…

— Если, если, если… Только не снова, а! - сказала она с дразнящей улыбкой.

«Да, да… но ты понимаешь, о чем я».

«Нет, я не женат и не помолвлен».

'Ух ты! Она говорит!

«Ой, да ладно, я точно так говорю».

«Это не было моим намерением».

Они почти достигли линии дюн и были так близко, что шли в их тени. Теперь настала очередь Шафран встать. Она хотела полного внимания Дэнни и ждала, пока он остановится. «Забудьте Бейкер-стрит. Забудьте всю эту чушь о секретных агентах. Думайте обо мне как о девушке, которая идет на прогулку по пляжу с мужчиной, который она… мужчиной, который является ее хорошим другом. Я узнала массу вещей, о которых большинство девушек никогда бы не подумали, но я не такая уж и другая. Я люблю носить красивую одежду и танцевать всю ночь. А любовь для меня важнее всего остального».

«Вы когда-нибудь были влюблены… я имею в виду, по-настоящему влюблены?» — спросил Дэнни.

Ее ответ был немедленным. 'Да.'

— Не знаю.

— Даже с Мэг?

— Не знаю. Я имею в виду, она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. И я уверен, что она была бы лучшей женщиной, о которой мужчина мог мечтать. И она мне очень нравится, не поймите меня неправильно, но влюблен ли я? Как вы можете быть уверены?

— Потому что тебе не нужно об этом думать. Любовь наполняет ваше сердце, вашу душу и каждую молекулу вашего тела. Ты знаешь, что сделал бы что угодно, что угодно, хотя бы еще одну минуту вместе.

Дэнни вздохнул. «Ух ты… Я завидую парню, который заставляет тебя чувствовать себя так. Ты светишься, когда говоришь об этом. Ты был похож на кого-то другого. Кто он?'

«Что мне ему сказать?» — подумала она. Простота. Пожалуйста, соблюдайте правила Бейкер-стрит. Держите свое прикрытие как можно ближе к истине. «Он летчик-истребитель».

'Впечатляющий. Один из избранных, да?

'Не совсем. Он… — Она подыскивала подходящее, ни к чему не обязывающее слово. '… за границей. Мы не виделись с тех пор, как началась война… Шафран грустно улыбнулась. «Ну, он однажды пролетел надо мной, около года назад, и мы помахали друг другу, но… я… Легче сказать себе, что мы не будем вместе, пока не закончится вся эта ужасная война. Нет смысла надеяться.

'Как его зовут?'

«Джерри… с буквой Г». Это было очень похоже на Герхарда.

«Ну, это облегчение. Джерри с буквой J — это была бы совсем другая история. Скажи, у тебя есть фотография этого парня? Я показал тебе свою девочку…»

Шафран на мгновение задумалась над этим, а затем решила, что было бы странно отказываться. Она схватила свою холщовую сумку, которую носила с собой всю войну, нашла свою сумочку и достала единственный сувенир о Герхарде фон Меербахе: фотографию, на которой они вдвоем возле Эйфелевой башни. 'Смотреть. Это был Париж, апрель 39-го года.

— Красивый парень, да?

«Не волнуйся, именно это говорят все друзья Мэг, когда она показывает им твои фотографии», — сказала Шафран. Хотя это было сказано легкомысленно, она не могла скрыть тот факт, что имела это в виду. Она увидела, что Дэнни тоже это услышал.

«Держу пари, что другие парни из команды Джерри продолжают просить его фотографии его подруги-кинозвезды». Хотя его улыбка указывала на то, что он шутит, он посмотрел прямо на нее.

«Не стоит снова начинать эту ерунду…»

«Эй, а в Королевских ВВС тоже рисуют красивые дамы в самолетах? Может быть, Джерри накинул тебя на корпус двигателя с надписью «Hot Saffy» внизу. Он положил одну руку на бедро, а другую на затылок, откинувшись назад, как пин-ап.

«Я заставлю тебя заплатить за это!» Она сделала шаг к нему.

Дэнни, смеясь, побежал вверх по дюне.

Она побежала за ним, но он был быстрее и исчез, прежде чем она успела его поймать. Как бы она ни была в форме, это был почти вертикальный склон, а песок под ее ногами был мягким и гладким, поэтому к тому времени, когда она достигла вершины, ее сердце колотилось. Она огляделась, ожидая увидеть стоящего там Дэнни, призывающего ее снова последовать за ним. Вместо этого он стоял немного ниже, спиной к ней, глядя на море. Она глубоко вздохнула, откинула волосы с лица и посмотрела в том же направлении. И тогда она поняла, почему он потерял интерес к их глупой игре.

Солнце висело низко над горизонтом, сияя между островами Рам и Скай, придавая им мягкий силуэт фиолетового и серого цвета. Вода между побережьем и островами была подобна черному атласу, усеянному бесчисленными золотыми и серебряными блестками там, где ее касался солнечный свет. Песок на пляже, такой ослепительно белый в полдень, теперь стал нежно-оранжевым, и каждая рябь и овраг выделялись волнистыми линиями темно-серой тени.

Но самым прекрасным было небо. Шафран не могла себе представить, как какой-либо художник или фотограф мог бы отдать должное тому, как ослепительное сердце солнца прожигало высокие облака и превращалось в кружащийся огненный шар из белого золота. По обе стороны закат озарялся яркими оттенками розового, красного, синего, сиреневого и глубокого королевского фиолетового цвета, который сливался с серо-голубым цветом самих облаков.

Она едва смела дышать, пытаясь навсегда запечатлеть в своей памяти это величественное видение. А потом она почувствовала соленый запах, почувствовала ветерок на своем лице и прислушалась к успокаивающему шуму спокойного моря там, где оно встречается с пляжем, и к неравномерному карканью чайки вдалеке.

Когда она снова посмотрела на Дэнни, он повернулся и уставился на нее. Это был не беззаботный взгляд, а настолько напряженный, что она почувствовала его, и тело ее откликнулось на него, как цветок, раскрывающийся под солнцем.

Он коротко кивнул, приглашая прийти.

Она прошла через вершину, не бегая, спотыкаясь и хихикая, как могла бы сделать минуту назад, а медленно, целенаправленно, не отрывая взгляда.

Он широко раскинул руки, и она остановилась только тогда, когда ее тело коснулось его. Он крепко обнял ее.

Прошло так много времени с тех пор, как она чувствовала сильные и безопасные объятия мужчины. Напряжение и сопротивление исчезли из ее тела, и она расслабилась. Она прижалась лицом к его груди и едва уловила запах пота, который вызвал его бег по дюне. Его грудь поднималась и опускалась, как будто он все еще бежал, хотя они оба стояли на месте. Она почувствовала, как свидетельство его возбуждения прижалось к ее животу, и ее тело ответило тающим жаром.

Его глаза были такими темными в вечернем свете. Она подняла руки, которые прижимала к его телу, и коснулась его лица, так что почувствовала под кончиками пальцев мягкую щетину его бороды.

Затем он слегка приподнял ее, пока она не встала на цыпочки. Она подняла подбородок, чтобы посмотреть на него, когда он опустил голову. Они посмотрели друг на друга, их губы соприкоснулись, и Шафран была очарована настойчивостью и страстью его поцелуя.

Они пошли рука об руку обратно к машине, их тела были близко друг к другу. Время от времени они останавливались поцеловаться, но почти ничего не говорили.

До отеля «Морар» было всего несколько минут езды, и поездка тоже прошла в тишине, хотя Дэнни одной рукой управлял автомобилем, а другой перенесся с рычага переключения передач на бедро Шафран. Каждый раз, когда он прикасался к ней, она дрожала.

Она чувствовала себя крайне виноватой, но не стыдилась случившегося. Ее сердце ожило от его поцелуя, словно она была сказочной принцессой, пробудившейся от глубокого сна. Как это могло быть неправильно? Она так долго отказывала себе в возможности возбудиться от другого мужчины, что это стало образом жизни.

И теперь там был Дэнни. Она знала, что он скоро уйдет. Была большая вероятность, что они больше никогда не увидятся. Он был просто красивым, привлекательным, обаятельным мужчиной, благодаря которому она почувствовала себя лучше, чем за долгое время. Он никогда не мог составить настоящего соперника Герхарду. Но что, если Дэнни вернется к ней? Можно ли было страстно и всей душой любить одновременно двух мужчин, таких разных, какими они были?

Они остановились у отеля.

Он наклонился к ней не для поцелуя, а для пытливого взгляда. «На мне есть помада?»

Шафран посмотрела на него сквозь полумрак машины. — Насколько я вижу, нет.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Ей нужно было поправить прическу, и помада, вероятно, была хорошей идеей. Применяя его, она думала: другие девочки поймут, что мы что-то сделали. Они увидят это во мне. О, кого это волнует? Они должны знать!

Они вошли в отель, в бар, который на вечер был официально закрыт. Мэри Макдональд убирала беспорядок на столах.

Шафран улыбнулась, увидев, как хозяйка отеля подняла голову, а когда увидела Дэнни, не задумываясь об этом, заправила прядь волос за ухо и разгладила ей платье. Он оказывает одинаковое влияние на всех нас!

Но то, что Мэри Макдональд боготворила лейтенанта Дэнни Доэрти, было известно мафии на Бейкер-стрит и местным жителям.

Через несколько дней после прибытия в Арисайг он отправился в отель «Морар» и понял, насколько важен его владелец для тренировочной операции. Однажды вечером Дэнни зашел в бар отеля. Местные жители все еще пили. Он прошел через комнату в стиле Джона Уэйна, оперся одной рукой о стойку, сдвинул назад свою военно-морскую кепку, одарил ее своей лучшей ковбойской улыбкой и сказал: «Здравствуйте, миссис М.».

Она покраснела, как школьница. — Что вам налить, лейтенант?

— Ничего, мадам, большое вам спасибо. Сегодня все о том, что я могу сделать для вас. Я думал, ты так много сделал для нас в Арисейге, что заслужил знак признательности от дяди Сэма. Пожалуйста… Он достал что-то из своей коричневой кожаной куртки и положил на стойку перед миссис Макдональд.

Она ахнула, потому что там была пачка настоящих нейлоновых чулок. Она, конечно, слышала об этих современных чудесах, как и любая другая женщина в Британии, но видела их впервые.

И в довершение всего, Дэнни вытащил две плитки шоколада «Херши» и положил их рядом с чулками.

В стране, полуголодающей из-за нормирования, они были символами чистой снисходительности.

«Спасибо, лейтенант», — сказала, затаив дыхание, миссис Макдональд.

— Нет, мэм, спасибо! Мы просто не знаем, что бы мы делали без вас».

С тех пор Мэри Макдональд обожала Дэнни Доэрти. Для него не было ничего слишком хорошего, и ее лицо сияло, когда он вошел в ее отель.

Дэнни нахмурился от удивления, заглянув в открытую дверь комнаты, служившей питейным заведением на Бейкер-стрит, и обнаружил только темноту и тишину. 'Где все?'

«О, они все ушли», сказала она. «Один из чешских мальчиков пришел и сказал, что они получили фантастические новости и что они устраивают вечеринку в Трейге, чтобы отпраздновать это событие. Там вы найдете всех.

Дэнни на мгновение задумался. «Мне бы очень хотелось остаться здесь с вами, миссис М, но мне действительно нужно пойти со всеми поздороваться».

'Привет?'

«Да, мне нужно уйти утром».

На лице миссис Макдональд было такое же разочарование, как и на лице Шафран, когда она услышала ту же новость.

Дэнни схватил Мэри Макдональд за руку, как будто собирался сделать ей предложение, и сказал: «Я не могу отблагодарить вас, миссис М. Я буду помнить этот отель и ваше гостеприимство всю свою жизнь». И когда эта чертова война закончится, клянусь, я вернусь. Потом мы вместе откроем бутылку твоего лучшего виски и поговорим о старых добрых временах. Договорились встретиться?

«О, лейтенант Доэрти…» Миссис Макдональд вытерла слезу.

— Вот, мисс. Он дал ей чистый носовой платок. — Слушай, у меня есть для тебя прощальный подарок. У меня закончились чулки, но у меня еще остался один из этих парней». Он дал ей еще одну плитку шоколада. — Знаешь, ты должен оставить это себе. Я слышал, ты поделился последним со своими постоянными клиентами.

«Ну, это казалось эгоистичным не сделать».

— Это невероятно щедро с вашей стороны. Что ж, нам с мисс Кортни пора идти, так что я попрощаюсь…

Дэнни послал Шафран к двери.

Миссис Макдональд последовала за ним.

Прежде чем они вышли, он повернулся и сказал: «Я вернусь, обещаю».

Они поехали по прибрежной дороге мимо Камудараха к Трей-Хаусу, скромному побеленному семейному дому, стоявшему на берегу моря рядом с полем для гольфа на девять лунок, на которое ни у одного студента с Бейкер-стрит никогда не было времени. Вдоль дороги стояло множество автомобилей, мотоциклов, велосипедов и армейского грузовика. Дэнни встал в конце очереди, вышел из машины и открыл дверь Шафран.

Когда она вышла, он пинком закрыл дверь и взял ее на руки. «Я хочу, чтобы ты знал: я говорю тебе об удивительной, красивой, умной… Ах, ты просто чертовски крутая женщина». Он улыбнулся, но не пытался скрыть, что ему грустно.

Из-за его искренности Шафран подумала, что это лучший комплимент, который он ей сделал. 'Спасибо.' Она нежно поцеловала его в губы.

— Если бы все было по-другому… кто знает? Может быть, у нас был бы шанс, понимаешь… у нас могло бы получиться что-то великое».

«Если и возможно», сказала она. «Давайте будем благодарны за то, что у нас было».

«Один последний поцелуй?» он спросил. «Чтобы помнить тебя…»

Она кивнула.

Он сжал руки и поцеловал ее. Это продолжалось и продолжалось, потому что никто из них не хотел, чтобы это заканчивалось.

Наконец, Шафран неохотно вырвалась, зная, что в противном случае они окажутся вместе в постели. А это, пыталась сказать она себе, было бы плохой идеей. «Теперь у тебя на лице помада. Вот, дай мне свой носовой платок. Она вытерла Дэнни. «Ладно, посмотрим, чему так радуются чехи».

Ответ действительно был достоин празднования.

Новости пришли из Праги. Двое чехов, работавших на британцев, напали на Рейнхарда Гейдриха, имперского протектора Богемии и Моравии, когда его везли на открытом «Мерседесе» из поместья в штаб-квартиру в Праге. Гейдрих был ранен осколками гранаты, брошенной офицерами. Сообщается, что его состояние было критическим.

«Мы даем отпор!» — заявил взволнованный чешский студент, размахивая в воздухе бутылкой виски. «Эти нацистские ублюдки больше не в безопасности. Мы обратили их в бегство!

Конрад фон Меербах узнал о нападении, как только оно достигло Берлина. Он был опустошен, напуган и чувствовал отчаяние, которого не чувствовал с тех пор, как пришло известие о смерти его отца. Он почитал Гейдриха как героя и любил его как отца. Чистое-чистое восхищение, которое он испытывал к нему, было сильнее, чем его чувства к жене или любовнице.

Он получил место в самолете, который доставил доктора Карла Гебхардта, личного врача Гиммлера, в больницу Буловка, где он должен был наблюдать за лечением Гейдриха. Фон Меербах почти не покидал комнату своего хозяина и коридор перед ней. В ходе серии операций Гейдриху удалили селезенку. Повреждения ребер, диафрагмы и левого легкого были устранены. Ему сделали огромное количество переливаний крови.

Некоторое время лечение казалось успешным. У Гейдриха была лихорадка, но его температура почти нормализовалась. Через несколько дней прибыл сам Гиммлер. Фон Меербах отвел его в комнату Гейдриха, который сидел прямо на кровати.

«Как вы знаете, господа, мой отец писал оперы», — сказал Гейдрих. «Я думал о том, что он написал». Он напевал какое-то время и пропел слова. «Мир — это всего лишь орган, который приводит в движение наш Господь, и каждый должен танцевать ту мелодию, которая звенит в этот самый момент».

«Что ж, это, несомненно, будет веселая мелодия», — сказал Гиммлер с улыбкой, которая не доходила до глаз-бусинок за круглыми металлическими очками.

— Да, сэр, — сказал фон Меербах, пытаясь скрыть в голосе нарастающее отчаяние. Он повернулся к Гейдриху. — Я уверен, тебе скоро станет лучше. У тебя телосложение быка и храбрость льва».

К сожалению, на Земле не было системы, даже системы пресловутого быка, которая была бы достаточно сильна, чтобы противостоять смертельному токсину, полученному из бактерии Clostridium botulinum, под кодовым названием компонентов гранат, изготовленных на заказ Сесилом Кларком.

Той ночью Гейдрих впал в кому, из которой так и не вышел. 4 июня, через восемь дней после нападения на крутом повороте возле Голешовице, Рейнхардт Гейдрих скончался.

Фон Меербах вернулся в Берлин на пышные государственные похороны, которые транслировались в прямом эфире по радио по всему Рейху и на оккупированных территориях. Он был опустошен и в своих страданиях обратился к одной черте, которая никогда его не подводила: желанию причинять вред другим.

Мир забрал у него отца и героя. Теперь Конрад фон Меербах отомстит.

Слушая трансляцию похорон через громкоговорители своего аэропорта, Герхард отреагировал совсем иначе. Для него это успешное нападение на одного из самых видных лидеров всей нацистской иерархии было признаком надежды, а не отчаяния.

В конце концов, если эти двое мужчин могли убить Рейнхарда Гейдриха, почему другие не могли убить Адольфа Гитлера?

— Почему эта улыбка? - спросил Берти Шрампп. «На похоронах не стоит смеяться».

Герхард оторвался от своих мыслей. — Нет, ты прав… Я сидел очень далеко.

«Ты, должно быть, думал о женщинах, да, старина?»

«Мой дорогой мальчик, ты слишком хорошо меня знаешь. Давай найдём где-нибудь бутылку шнапса. Нам следует выпить за Гейдриха, ты так не думаешь?

— Естественно!

«И к чудесному известию о его смерти», — подумал Герхард.

Шафран покинула Арисейг и направилась на аэродром Рингвуд недалеко от Манчестера, где ее обучали парашютисту, чтобы ее можно было высадить на территорию противника. Затем она пошла в школу SOE в Beaulieu Palace House в Хэмпшире, чтобы освоить основы. По прибытии сразу же стало ясно, что в Болье не потерпят тех эксцессов, на которые в дикой природе Шотландского нагорья закрывали глаза.

К агентам, проходящим обучение, относились как к ученикам школы-интерната, и они должны были соблюдать строгие правила. Их помещали в дома под присмотром коменданта дома, и им не разрешалось покидать территорию в одиночку, если им не было приказано сделать это. Им никогда не следовало раскрывать, что они посещали эту школу, или узнавать кого-либо, кого они там встречали, если они встретятся друг с другом в обстоятельствах, не связанных с официальными делами.

Шафран было приказано сдать свой бумажник вместе со всем имеющимся у нее оружием, фотоаппаратом или блокнотами, а также деньгами свыше пяти фунтов и личными ценностями. Все исходящие письма должны были открыто передаваться коменданту палаты на предмет возможной цензуры.

«Даже цензура подвергается цензуре», — сказала Шафран однокурснице, потому что вам не разрешалось ничего об этом написать в письме. Телеграммы разрешалось отправлять – конечно, после цензуры – в серьезных чрезвычайных ситуациях. Телефонные звонки в Болье и его окрестностях были запрещены. «Что в любом случае невозможно, потому что нам не разрешено покидать это место».

После того как у студентов отобрали практически все свободы, им без всякой иронии сказали: «Цель этой организации — подрывная деятельность». Арисейг научила Шафран азам работы агента: умению защищаться и убивать своих врагов, совершать диверсии, подделывать документы, проводить дни без сна и, конечно же, проводить допросы.

Целью этой школы было дать ей и другим ученикам понимание контекста, в котором будут использоваться эти новые таланты. Их учебником было руководство ГП «Как быть агентом в оккупированной Европе». Их инструкторы использовали его, чтобы научить их искусству вербовки и управления группами бойцов Сопротивления. Шафран научилась работать под прикрытием на территории противника. Снова и снова ей напоминали о ключевых элементах прикрытия, информации, бдительности, ненавязчивости, осмотрительности, дисциплины и принятия во внимание чрезвычайных ситуаций. Она научилась избегать каждой детали, которая могла ее выдать, от одного слова, сказанного по-английски, до компрометирующего листка бумаги, оставленного в кармане или на дне сумочки, чтобы его мог обнаружить враг.

По мере прохождения курса она узнала, что при планировании и проведении миссий, общении с Лондоном или поддержании чувства единства между отдельными людьми и группами местных движений Сопротивления необходимо учитывать как политические, так и практические соображения. Временами ограничения ее свободы становились для Шафран слишком велики, и ей становилось невероятно скучно в течение бесконечных часов в классе.

Только когда она вернулась в Лондон после окончания курса, Шафран осознала, что ей пора рассчитывать на свои благословения. Ни одна другая женщина никогда не проходила такого обучения, которое получили она и другие студентки SOE. Дело не только в том, что Бейкер-стрит создавала новое поколение агентов с новыми навыками и технологиями в своем распоряжении; дело в том, что женщины прошли такое же обучение, как и мужчины.

«Если я выживу в этой чертовой войне, я ничего не смогу сделать», — подумала она, выходя из поезда на станции Ватерлоо.

Было странным ощущением наблюдать, как самые большие и сильные мужчины уверенно шагают по платформам в своей разнообразной форме, и знать, что лишь некоторые из них, если таковые вообще есть, могут сравниться с ней в физическом бою или перестрелке. Но она уже убедилась в этом в Шотландии. Болье дал ей уверенность в том, что она сможет отдавать приказы уверенно и убедительно, чтобы люди реагировали инстинктивно и послушно.

Когда она добралась до своей квартиры в Найтсбридже, ее ждала куча почты. Даже во время войны счета приходилось оплачивать. «Но не сейчас», — подумала Шафран, откладывая коричневые конверты в сторону. Она увидела конверт, исписанный кенийскими марками, разорвала его и нашла длинное приятное письмо от мачехи Гарриет. В частности, она рассказала о выздоровлении отца Шафрана после серьезных травм ноги, которые он получил при затоплении «Звезды Хартума».

Мне не нужно вам говорить, что все эти разговоры о том, что ему нужна инвалидная коляска, оказались полной ерундой. Он просто отказался это рассматривать. Потребовалось немало усилий, чтобы заставить его использовать трость, даже когда он настаивал на том, чтобы попытаться прогуляться по территории. Я должен сказать, что жизнь была намного проще, когда он был прикован к постели. По крайней мере, тогда я знал, где он!

Шафран рассмеялась при мысли о том, что ее отец говорил своим врачам, жене и всем, кто осмелился сказать обратное, что он не позволит такой незначительной детали, как его почти оторванная нога, остановить его. В этом отношении Кортни были примером «как отец, так и дочь». Затем она увидела еще один конверт с почерком, который она не узнала. Однако интуиция Шафран подсказала ей, кто был отправителем, еще до того, как она увидела имя вверху страницы. И то, что сообщение было отправлено, а не доставлено лично, могло означать только одно: он уехал из страны… и я по нему скучал. Она собралась с духом и прочитала:

Дорогая Шафран,

Я пытался вас найти и позвонить, но никто из вашей организации не сказал мне, где вы находитесь. Можно подумать, что это секретная банда или что-то в этом роде!

В любом случае, мне придется уйти. Мы открываем нашу собственную школу обучения, и Билл Донован хочет, чтобы я вернулся на нашу сторону пруда, чтобы помочь в этом. Правда в том, что я предпочитаю участвовать в действии, а не преподавать, но если дядя Сэм этого хочет, я не могу сказать нет.

Мне бы хотелось увидеть вас снова. Такое ощущение, что это незаконченное дело, но что-то мне подсказывает, что эта война продлится какое-то время, так что, возможно, мы встретимся снова. Как поётся в песне: «Не знаю где, не знаю когда».

А пока: подумай обо мне, Саффи. Потому что я обязательно буду думать о тебе.

Твой Дэнни, мальчик

Шафран плакала, потому что ей тоже это казалось незавершенным делом. Но как бы ей ни хотелось снова увидеть Дэнни, если бы они оба были в Лондоне одновременно, это сделало бы ее жизнь намного сложнее. Она почувствовала, что разрывается на две части. Ее душа была с Герхардом; она хотела отдать ему все. Но был ли он еще жив? В тот день она видела его в самолете; он помахал ей рукой. Он все еще любил ее, верно? Как бы сильно ни болело ее сердце от любви, а тело жаждало прикосновений мужчины, ее разум говорил ей, что романтика — это роскошь, которую она не может себе позволить.

Мужчины могли подождать. Она завершила свое образование. Настало время вернуться к войне.

Когда на следующее утро Шафран вошла в Норджби-хаус, она была полна энергии и готова к действию. Вместе с другими женщинами-офицерами на Бейкер-стрит она была официально зачислена прапорщиком в отряд медсестер первой помощи, что соответствует званию, эквивалентному армейскому лейтенанту. Она поднялась по лестнице и прошла по коридорам в Т-палату с ощущением возвращения домой. Другие женщины, которых она встретила во время своего пребывания на Бейкер-стрит, приветствовали ее дружелюбными улыбками. Мужчины радостно здоровались, и даже прозвучало несколько шуток о ее способности терпеть пытки. Новости о допросе дошли от Арисейга до самого юга.

— О, привет, Шафран, — сказала секретарь Харди Эмиса. 'Заходи. Вас ждут.

Ее отвезли в кабинет начальника, и она сразу заметила, что три капитанских знака на его погонах были заменены золото-красной короной. Теперь он был майором Эмисом.

— Поздравляю, сэр, — сказала Шафран.

Эмис снисходительно кивнула. 'Спасибо, дорогая. Так почему бы тебе не присесть, мы выпьем чашку чая и посмотрим, что мы будем с тобой делать.

Шафран села на край сиденья и наклонилась вперед, чтобы услышать то, на что она больше всего надеялась и с уверенностью ожидала: миссию в Европе.

Эмис, который после своего повышения стал более достойным и серьезным, молча просмотрел несколько напечатанных документов.

Шафран поняла, что это, должно быть, ее отзывы. Она улыбнулась, вспомнив, как ждала в библиотеке отца Лоэсиму, пока он просматривал ее школьные отчеты и результаты тестов. Однако напряжение, которое она чувствовала в ожидании приговора, исчезло. Она знала, насколько хорошо она успевала на разных уроках. Результат мог быть только один, верно?

«Конечно, я просматривал их раньше», — заметил Эмис, кладя бумаги на свой стол. «Я просто хотел проверить, действительно ли они так хороши, как я помнил. Как ни странно, они даже лучше. Ты проделала отличную работу, Шафран.

'Спасибо, сэр.'

«Тебе не обязательно меня благодарить, ты заслуживаешь каждого комплимента, который я могу тебе сказать. Ты привлекла внимание людей, Шафран. Даже бригадный генерал Габбинс спрашивал о вас. Его послание заключалось в том, что я должен максимально использовать такого выдающегося кандидата».

— Не могу дождаться, сэр. Я бы хотел, чтобы меня направили.

— И это произойдет… но не сейчас.

Шафран не могла поверить своим ушам. Имела ли Эмис в виду, что ей не поручили задание? 'Почему нет?' — выпалила она, настолько потрясенная, что не смогла сдержать возмущенный тон в голосе.

«Потому что я не хочу отправлять тебя на смерть», — ответил Эмис. «И, по моему мнению, если бы я отправил вас немедленно, вы были бы мертвы, взяты в плен или и то и другое в течение недели после того, как ступите на бельгийскую землю».

«Я не понимаю… Что я сделал не так?»

— Ничего, мисс Кортни. Вы ни в чем не потерпели неудачу. Но ни одно из ваших выдающихся достижений не может скрыть того факта, что вы до сих пор не можете сойти за бельгийца, даже за южноафриканца с фламандско-бельгийскими корнями».

Шафран пришлось изо всех сил пытаться контролировать свой гнев. Беспокоиться ей не пойдет на пользу. — Я, конечно, мог бы, сэр. У меня есть все необходимые навыки для этой работы».

— Хорошо, тогда представь, что мы едем на поезде из… Ну, скажем, из Левена в Антверпен. Захожу в купе, вижу красивую девушку и конечно же сажусь напротив нее. Я ношу форму гауптштурмфюрера СС, капитана. Я буду говорить с вами по-фламандски. Тебе трудно отказаться разговаривать со мной. Я говорю: «У меня отпуск на несколько дней, и я хотел бы поехать в особенное место, о котором не все знают. Можете ли вы мне что-нибудь порекомендовать?» Пожалуйста, дайте свой ответ на этот вопрос. Опишите место где-нибудь на севере Бельгии, на фламандском разговорном языке, с индивидуальностью человека, который знает и любит это место».

Шафран открыла рот, но потом поняла, что не знает, что и как сказать, и на мгновение задумалась.

— Вы, кажется, немного растеряны, мисс…

Эмис говорил по-фламандски. Он сделал паузу, как сделал бы мужчина, ожидающий, что женщина назовет свое имя.

— Суд… — начала Шафран, не раздумывая, ошеломленная тем, что сказал Эмис и тем, что он делал сейчас.

— Извините, я вас не расслышал. Ты сказал Кор… или что-то в этом роде?

Шафран лихорадочно искала имя, звучащее по-голландски или по-фламандски. «Корпман», — сказала она, хотя наиболее подходящим именем было имя врача Купмана, который ухаживал за больными девочками в ее школе в Йоханнесбурге.

«Ну, миссис Корпман, не сочтете ли вы это очень грубым с моей стороны, если я спрошу у вас ваше имя?» Эмис придал этому, казалось бы, вежливому вопросу намек на угрозу, которую наверняка будет содержать любой вопрос, заданный офицером СС.

"Канун."

— Итак, Ева Корпман, меня зовут Эберхард Мизель, хотя друзья зовут меня Харди. Я понимаю, что был очень груб. Вы просто хотели дать мне совет относительно моего отпуска и того, где я могу его провести. Пожалуйста, продолжайте…'

Шафран покачала головой. «Я не могу этого сделать», сказала она тихим голосом. Вся ее уверенность в себе исчезла, как снег на солнце.

«Не волнуйтесь», — сказала Эмис. Он больше не говорил по-фламандски. «Тот факт, что тебе это не удалось, ничего не говорит о твоих способностях. Это просто доказательство твоего самого слабого места. Вы все еще не можете думать как молодая африканка, не говоря уже о бельгийке. Ваш фламандский адекватен, но не очень беглый. Вам нужно проводить больше времени с бельгийцами, разговаривать с ними, узнавать больше об их стране и о том, что ими движет».

— Но как я могу это сделать, сэр? Если только я действительно не поеду в Бельгию».

— Очень просто, дорогая… Бельгия едет к тебе.

Шафран вопросительно посмотрела на него.

«Я думал об этом и знаю, как подготовить тебя».

«Правда, сэр?» Глубоко внутри вспыхнула первая искра надежды. «О, это было бы очень здорово».

Он открыл на своем столе покрытую черным лаком пачку сигарет, достал сигарету, зажег ее и выдохнул клуб дыма, прежде чем продолжить. «Я предлагаю вам присоединиться к моему штабу в Секции Т. Затем я назначу вас офицером связи с изгнанной бельгийской общиной в Лондоне. Обязательно доберитесь до Итон-сквер. Здесь обосновалось бельгийское правительство в изгнании. Если подумать, разве ты не живешь где-то там?

'Да сэр. Чешем Корт. Это немного натянуто.

'Отличный. Вы обнаружите, что там, как и в большинстве правительств мира, они разделены разногласиями, соперничеством и мелкой ревностью. Они все не соглашались друг с другом, когда им нужно было править Бельгией, а теперь их даже это больше не отвлекает. Но я уверен, что они объединятся в своем восхищении вами, и чем больше Бейкер-стрит будет связываться с различными режимами, обосновавшимися в Лондоне, тем лучше будет для нас. Конечно, цель всего этого состоит в том, чтобы вы всегда говорили по-фламандски, если только перед вами не окажется кто-то, кто настаивает на разговоре по-французски».

— Целый день говорить по-фламандски — не проблема, сэр, но мой французский не очень хорош.

«Ну, это только начало. Я уверен, что вы быстро освоитесь, если понадобится. Вы наверняка найдете эту работу интересной, а опыт бельгийской повседневной жизни бесценным. Узнай их как людей, Шафран. Почувствуйте мельчайшие детали: что они любят есть, их любимую музыку, книги, которые они читают, истории, которые они рассказывают».

«А места, которые они бы порекомендовали для отдыха на выходных?»

«Особенно этот», — сказала Эмис с улыбкой. «И тогда ты можешь сделать кое-что еще». Он затушил сигарету.

'Да сэр?'

«С бельгийцами, и в частности с их Государственной службой, идут довольно интенсивные политические дебаты».

«Разве это не служба государственной безопасности?»

'Именно так. Теперь они начинают немного раздражаться из-за работы, которую мы здесь делаем».

— Серьезно, сэр? Я думаю, все прошло хорошо.

— О, это тоже правда… С нашей точки зрения. Мы сбили поезда с рельсов, саботировали несколько немецких самолетов; мы взорвали участки пути, грузовики и электростанции и даже убили высокопоставленного офицера гестапо и нескольких его бельгийских сотрудников. Это проблема.'

— Я не совсем понимаю вас, сэр. Разве бельгийцы не должны быть счастливы, что мы наносим ответный удар людям, оккупирующим их страну?»

«Это разумное предположение, Кортни, но, к сожалению, оно неверно. Бельгийцы очень негативно относятся к нашей деятельности и настаивают на том, чтобы иметь право одобрить или, если их это устраивает, наложить вето на наши операции. Они правы: их народ страдает, когда немцы наносят ответный удар. Хотя я не думаю, что это их самая большая проблема. Больше всего их волнуют две вещи: во-первых, они не могут вынести потери лица, когда видят, что мы управляем делами, и, во-вторых, они не хотят, чтобы бельгийская промышленность, железные дороги или что-то еще пострадали». Он поднял брови. «Если вы услышите, как они блеют, вы почти подумаете, что это их чертова страна».

Шафран рассмеялась. — Ну, так оно и есть… но не до тех пор, пока там немцы правят. И они не могут рассчитывать, что окажутся единственными людьми в Европе, которые останутся невредимыми. В конце концов, идет война.

«Это правда, и если вы сможете заставить наших любимых бельгийских союзников осознать это, вы окажете союзникам большую услугу. Мне нужно провести брифинг через полчаса. Мы везём троих агентов в Бельгию на торпедном катере. Я обсудю с ними их миссию. Предлагаю вам сделать заметки, ознакомиться с планами и познакомиться с агентами. Никогда не знаешь, возможно, тебе придется начать работать с ними раньше, чем ты думаешь».

Эмис нарисовал образец новой жизни Шафран, как он мог бы нарисовать дизайн нового платья. Теперь ей предстояло воплотить это в жизнь. Она взялась за дело со своей обычной энергией. Через несколько недель она стала знакомым лицом в штаб-квартире бельгийского правительства, в пабах, ресторанах и кафе, куда ходили отдыхать министры, государственные служащие и их сотрудники.

Шафран было выгодно быть молодой, женственной и привлекательной, и ее часто приглашали провести время с важными политиками, которые не проявляли интереса к мужчинам ее возраста и ранга.

Однажды вечером она была в пабе с министром иностранных дел Бельгии и главой Службы безопасности и задавалась вопросом, знают ли другие гости о том, насколько возбуждены были два иностранных джентльмена, сидевшие в углу бара.

Министр сказал: «Скажите мне, мисс Кортни, почему ваш народ так решительно настроен оставить мою страну в руинах?»

«Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр», — ответила Шафран, которая была рада, что бельгийцы подняли тему, которую Эмис хотела, чтобы она обсудила.

«Министр имеет в виду, — прервал ее начальник службы безопасности, — что диверсанты, выполняющие британские приказы, наносят огромный ущерб нашей собственности в нашей стране».

«Ну, сэр, я уверен, что не знаю подробностей таких миссий». Она мило улыбнулась. — Это мужская работа, тебе не кажется? Прежде чем на ее вопрос можно было ответить, она продолжила. «Но я полагаю, что эти миссии направлены против немцев с целью нанести им вред, чтобы мы могли выиграть войну и чтобы Бельгия снова могла стать свободной».

«Может быть и так», — сказал министр. «Но мы не хотим найти ничего, кроме развалин, когда вернемся в нашу страну».

«Хм…» — задумчиво сказала Шафран. «Интересно, что скажут на это лондонцы в этом пабе. Они пережили Блиц. Подумайте об ужасном опустошении, которое они пережили. Ночь за ночью они проводили в бомбоубежищах, задаваясь вопросом, сохранились ли бы их дома или даже улицы, если бы они туда пошли. Я уверен, что каждый здесь знает кого-то, кто умер или был серьезно ранен, возможно, даже близкого человека. Можете ли вы посмотреть им в глаза и сказать, что Бельгия отказывается внести свой вклад?»

Министр не ожидал такой реакции. — Вы хотите сказать, что бельгийский народ — трус?

— О нет, совсем нет. Я бы никогда этого не сказал. Напротив, я уверен, что бельгийцы так же храбры, как и британцы, и так же полны решимости победить немцев. Вот почему они, безусловно, будут готовы пойти на жертвы».

«Это то, что они сделали», — сказал начальник службы безопасности. «Они пожертвовали своей свободой».

«Тогда нам придется сделать все возможное, чтобы вернуть им это, чего бы это ни стоило», — сказал Шафран. «Прошу прощения, если я прозвучу грубо. Боюсь, я вырос не в Англии. Я из Кении, и там, где я жил, нас окружала дикая природа. Некоторые из них очень опасны. И если мой отец научил меня чему-то, так это тому, что как только лев почувствует вкус человеческой плоти, нет смысла избегать зверя: его нужно убить. Вы должны убить его, положить этому конец раз и навсегда».

- И это то, что, по вашему мнению, нам следует сделать с Ле Бошами, мадемуазель?

«Я надеюсь выполнить свой долг, сэр».

Начальник службы безопасности задумчиво кивнул. — А если это… Еще раз как ты это назвал? Если для этого тебе придется выполнять мужскую работу?

«Если мне прикажут это сделать, я выполню эти приказы в меру своих возможностей».

«Желаю вам удачи в ваших начинаниях. А пока могу я пригласить тебя пообедать со мной? В молодости я провел некоторое время в Конго. Было бы приятно поговорить с таким же африканцем…»

Три дня спустя Шафран вызвали в офис Эмиса.

«Вы производите большое впечатление на наших бельгийских друзей», — сказал он.

«Надеюсь, это хорошее впечатление, сэр».

«Конечно, эффективный. Кажется, вы сделали некоторый акцент на аргументах в пользу проведения диверсий на их территории».

«Они подняли эту тему, сэр, и я знал, как много она для нас значит. Надеюсь, я никого не обидел».

«Возможно, вы задели тщеславие хотя бы одного бельгийского министра, но это пойдет ему на пользу. Самое главное, что они знают наше мнение, и я понимаю, что вы ясно дали понять, что неразумно говорить британцам, что они не хотят видеть ущерба в Бельгии».

«У меня возникло искушение сказать: «Ну, если ты так думаешь, то, возможно, нам стоит оставить тебя немцам».

«Я рад, что ты не сказала этого, Кортни… Это сложная ситуация».


— Я уже краснею, Маша? — спросила Юлия Соколова свою лучшую подругу Марию Томащеву, когда они лежали на лужайке в одном из аккуратно ухоженных скверов на западном берегу Волги: две семнадцатилетние девушки из Сталинграда, греющиеся на солнышке на прекрасном безоблачном дне Воскресное утро августа.

Мария застонала и приподнялась на локте, чтобы изучить обнаженную спину Юлии. — Нет, Юлюшка, ничего страшного. Теперь дай мне поспать. Я так устал. Ты знаешь, вчера у меня была поздняя смена.

Юля повернула голову набок, откинула большую прядь соломенных светлых волос от васильковых глаз, чтобы можно было посмотреть на Марию, и спросила: «Ты знаешь, какой сегодня день?»

«Ох…» Мария вздохнула, покачав головой, потому что не могла отдохнуть. У нее были золотые локоны и голубые глаза, как у Юлии. Люди часто говорили, что они больше похожи на сестер, чем на друзей. Она потерла глаза. — Двадцать третий. Как же так?' И тут к ней пришел ответ. «Ох… это снова».

«Не говори «это снова». До именин моей мамы еще три дня, а я все еще не знаю, что ей купить. Ты знаешь, как много это для нее значит.

— О, я знаю, милый, я знаю…

Прежде чем Мария успела закончить предложение, низкий гул тихого городка был нарушен звуком сирены воздушной тревоги. Девочки вскочили. Они хватались за ремни и пуговицы, чтобы снова выглядеть прилично, а затем упаковывали полотенца, книги и бутылки с водой в сумки.

Через секунду они услышали вдалеке первые взрывы. Они посмотрели в сторону звука и с ужасом увидели, что небо заполнено самолетами, движущимися к ним стройными рядами, размеренными, как марширующие солдаты.

«Бомбардировщики!» - крикнула Юля. «Фашистские бомбардировщики!»

Девочки с трепетом и ужасом смотрели вверх, когда в поле зрения появлялось все больше и больше немецких самолетов. Взрывы стали громче, и земля начала трястись. Мария схватила Юлю за руку и закричала во все горло: «Бегите к оружию!»

Герхард летел на высоте шесть тысяч метров. Его эскадрилья была организована вокруг него в три звена по четыре самолета. Они были частью огромного парка самолетов, насчитывавшего более тысячи тысяч человек, который летел на восток над степями в первый день бомбардировки Сталинграда генерал-полковником Вольфрамом бароном фон Рихтгофеном, командующим 4-го Люфтфлота.

Герхард мысленно представлял город, на который они собираются напасть. Он считал его огромной змеей, протянувшейся на двадцать извилистых километров вдоль западного берега реки Волги. На севере, возле головы змея, находился промышленный район, построенный вокруг четырех огромных заводов, каждый из которых был окружен домами для рабочих.

В брюхе змеи находился центр города, современный образец офисов, магазинов и жилых комплексов, перемежающийся величественными широкими бульварами.

К югу тянулся длинный, ветхий хвост деревянных домов, в которых жило так много русских, большей частью одноэтажных, внешний вид и конструкция которых почти не изменились за двести лет.

Гигантский элеватор стоял в самом центре города, словно огромная каменная стена, возвышающаяся над травянистой равниной. Первая волна бомбардировщиков Люфтваффе использовала его как ориентир для достижения своей цели на подходе к Сталинграду. Сопротивления практически не было, но три года почти непрерывных действий научили Герхарда, что в такие моменты самоуспокоенность представляет наибольшую опасность.

Герхард по радио напомнил своим людям об этом. 'Будь настороже. Никогда не знаешь с этими Иванами. Это может быть ловушка.

«Ну, если они прячутся, значит, у них есть волшебная синяя краска», — ответил Берти Шрумп. «Здесь прекрасная видимость, иванов нигде не видно. Может быть, они сдались.

Бывший ведомый Герхарда был назначен командиром одного из трех звеньев эскадрильи, а также был их клоуном.

«Просто внимательно осмотритесь вокруг», — настаивал Герхард. «Не теряйте концентрацию, именно так вы умрете». Он посмотрел вперед, сузив глаза, пока они летели на восток. Небо вдалеке было темным, синева испачкалась черным и серым. «Они похожи на грозовые тучи на горизонте», — сказал он. «Иванам там достаточно места, чтобы спрятаться». Голос Герхарда звучал сурово, но он вряд ли мог винить Берти. В течение последних нескольких месяцев танки Вермахта ехали прямо через Украину, через Крым и на Кавказ, с перерывом лишь на то, чтобы не успевать за поставками топлива. К миллионам взятых в плен или убитых солдат, пытавшихся предотвратить вторжение на родину, добавились бесчисленные русские потери. Теперь фюрер и его высшие генералы были уверены, что у Красной Армии не осталось резервов.

Затем Герхард снова услышал голос Берти в своих ушах, звук удивления. «О, боже мой… Посмотри на это!»

Темнота в дневном небе была вызвана не грозовыми тучами, а дымом. Над Сталинградом навис густой черный слой.

На город только что обрушилась первая волна бомбардировщиков. Герхард сопровождал вторую, а на подходе были третья и четвертая волны. И это был только первый день из трёх дней атак.

Сталинград будет стерт с карты мира, его жители и здания уничтожены. Герхард не мог себе представить, как там вообще что-то могло выжить. А когда Сталинград исчезнет, как долго сможет продержаться сама Россия?

«Это конец», — сказал Берти, как будто прочитав мысли Герхарда. «Иваны не смогут больше этого вынести, не так ли?»

Большинство способных сражаться мужчин ушли на фронт, поэтому женщины и дети Сталинграда были призваны подготовить город к предстоящей битве. Той весной Юлия и Мария присутствовали на собрании своего комсомола, молодежной группы Коммунистической партии, когда к ним обратился партийный чиновник. Он стоял там, высокий и красивый, в военной форме, с грудью, полной орденских лент. Пустой левый рукав его куртки был сложен пополам и приколот к плечу.

«Товарищи», — сказал он. «Молодые и гордые, ленинистки Сталинграда!»

Девушкам понравились именно эти слова. Что такой герой будет считать их своими товарищами!

«У меня к вам один вопрос… Вы хотите защитить Родину?»

'Да!' кричала одинокая девушка.

А потом они все присоединились к ней. «Да, да, да!»

В тот вечер Юлия, Мария и их близкая группа друзей явились на дежурство на городские зенитные посты. Они понятия не имели, во что ввязались, понятия не имели, из какого оружия будут стрелять и как им пользоваться.

Но вскоре они это поняли.

Девушки работали на тракторном заводе, где вместо сельхозтехники на конвейере выпускали танки. Между сменами они получали информацию, уроки и днем и ночью практиковались в обращении с зенитной установкой 52-К.

Юлия, у которой был зоркий глаз и быстрый деловой ум, была выбрана для прицеливания пистолета. Мария, которая была выше ростом и имела более широкие плечи, была частью живой цепи, которая доставляла тяжелые патроны из боекомплекта к оружию.

Теперь, всего через два месяца после того, как они впервые увидели зенитку, они с яростью ею воспользовались. Их пост находился на заграждении на северо-западной границе тракторного завода. Огромный комплекс был одной из главных целей фашистов, атаки продолжались бесконечно.

«Штуки» падали с неба почти вертикально, как разъяренные вороны-падальщики, пикирующие за объедками, с такой скоростью, что тяжелое 85-мм орудие не могло их отследить. Их оглушительные крики напугали Юлю не меньше, чем удары бомб. Тем временем более тяжелые бомбардировщики проносились над городом ряд за рядом.

Спустя несколько мгновений бомбы отклонились от фюзеляжа, падая все быстрее и быстрее, поскольку гравитация взяла верх. Этот массированный бросок взрывчатки на Землю был таким же ошеломляющим, как вой «Штук» в начале дня, но теперь Юлия думала только о самолете в поле зрения, его высоте и курсе, а также о том, что нужно, чтобы поразить его.

Она была крошечной точкой сопротивления, подобно ползущему таракану среди развалин самого ужасного воздушного налета, который когда-либо видела родина.

Мария теперь была не чем иным, как человеческой машиной, повторяющей одну и ту же процедуру снова и снова. Она тащила образцы, которые передавались по цепочке, снова и снова. Сначала ею двигал страх, но когда она стала невосприимчивой к нему, наступило истощение. Еще позже она почувствовала, как будто ее разум отделился от тела. Это было где-то в другом месте, а мышцы и суставы ее спины, рук и ног кричали от боли. Усталость ушла, и смерть могла бы стать еще одним состоянием ума.

С каждым прошедшим часом воздух становился все более грязным от дыма и пыли. Девушкам завязывали носы и рты тряпками, чтобы было легче дышать. Они были покрыты потом и грязью и стали похожи на шахтеров глубоко под землей. В коротких перерывах между волнами бомбардировщиков им давали пить воду и куски черного хлеба. Лишь когда они перестали есть этот скудный запас, они заметили, как пересохло у них во рту, как голод гложет их пустые желудки.

Их офицером был лейтенант, молодой человек по фамилии Морисов, едва старше их. Он выкрикивал слова поддержки отделениям под своим командованием, когда орудия стреляли с хорошей, быстрой регулярностью, и ругался, когда они замедляли ход. В какой-то момент, рано днем, он принес всем бутылку водки и таблетки-стимуляторы, которые, как он обещал, дадут им новую энергию и смелость.

Таблетки подействовали. Когда произошла следующая атака, девушки решительно взялись за работу. Все пошло быстрее, от перемещения ствола до транспортировки патронов. Затем они увидели новую опасность: целая рой немецких истребителей выпала из строя и направилась прямо на них.

Летчики-истребители ненавидели наземные атаки. Земля была их врагом, и нырять туда противоречило всем их инстинктам. Высоко в воздухе они могли избежать угроз, поворачиваясь и разворачиваясь. Но наземная атака требовала устойчивого курса на цель, без возможности уклониться от зенитных орудий внизу, направленных прямо в их направлении.

Эскадрилье Герхарда было приказано защищать бомбардировщики, которые они сопровождали. Опасности с воздуха не было: несмотря на все его предупреждения, над Сталинградом еще не появлялось ни одного русского самолета. Но внизу большая часть зенитной артиллерии уцелела от атак «Штук», и их точность улучшалась. В небе сбивали один бомбардировщик за другим. Его долг был ясен.

Его эскадрилья пролетела над промышленной зоной к северу от города. Он увидел связку оружия недалеко от границы одного из гигантских заводских комплексов. Небо над головой было черным от множества шлейфов разрывающихся снарядов.

Герхард сказал по рации: «Приготовьтесь к наземной атаке. Цель — зенитные орудия на заводе, два часа, низко. Атака звеньями по четыре человека, эшелонированный левый строй.

Двенадцать самолетов выстроились в три диагональных ряда, в каждом из которых командир звена находился вверху справа.

'Законченный?' — спросил Герхард. Он подождал менее пяти секунд положительного ответа, а затем выкрикнул немецкий охотничий клич: «Хоридо!» Он резко свернул вправо, оторвался от других ящиков и нырнул к возвышающемуся огню Сталинграда.

«Мессершмитты» падали почти в пяти тысячах метров с неба, пролетая над крышами самых высоких зданий города. Тогда Герхард расправил коробку и по поврежденному силуэту завода определил свое местоположение, слегка скорректировал курс и выстрелил в сторону орудий.

Под своими крыльями он увидел разрушения, причиненные бомбардировщиками: городской пейзаж с воронками, опустошенными зданиями и заблокированными дорогами. Каждый кратер мог предоставить солдату место, где можно было бы укрыться. Мимо промелькнула еще одна фабрика, поменьше, которая, должно быть, была сделана из стекла и стали. Стекла уже не было, но стальные колонны, балки, опорные балки и оконные рамы образовывали огромную поверхность из перекрученного, изогнутого и перекрученного металла.

«Никто не сможет перелезть через эти руины», — подумал он. Ни один танк не мог там протаранить. Кратеры и разрушенные здания напоминали полосу препятствий, на которой могли укрыться бесчисленные защитники.

Боже мой, а что, если бы мы не разрушили Сталинград? Что, если мы сделаем его неприступным?

Герхард был почти у цели. Стволы были направлены низко и стреляли почти прямо по приближающимся истребителям, как пушки, стреляющие в атакующую кавалерию. Он был достаточно близко, чтобы видеть команду. Это были женщины.

Пилоты Люфтваффе уже давно привыкли атаковать российские самолеты, пилотируемые женщинами-пилотами и стрелками, но это не означало, что они не находили это ужасающим и неестественным. Каждый инстинкт подсказывал им, что война — дело мужчин, что роль женщины — создавать жизнь, а не отнимать ее. Однако на русском фронте таким настроениям уже не было места. Это была жестокая, безжалостная бойня, в которой каждый был либо мясником, либо мясом.

Герхард стиснул челюсти и отказался от сомнений. Его самолет был вооружен тремя пушками MG/FF, которые могли разнести вражеский самолет на куски своими фугасными 20-мм патронами. Стационарные зенитные орудия и незащищенный расчет были гораздо более легкой мишенью. Герхард нажал спусковую кнопку и увидел, как три ряда взрывных снарядов ударили в землю перед ним, словно иглы, пронзающие ткань, прямо в сторону ближайшей пушки.

Девочки кричали, но Юлия не могла их слышать из-за грохота немецких орудий и рева моторов прямо над ней, так близко, что ей почти казалось, что она может протянуть руку и коснуться нижней части самолетов, летящих так сея хаос среди людей. противовоздушная оборона.

Она увидела, как девочку разорвало пополам, ее ноги оторвались от туловища силой пуль. Другая была подброшена в воздух и врезалась в стену в пяти метрах позади нее. Разрушения вокруг нее были хуже, чем те, что вызвали «Штуки».

Юля не унывала. Она знала, что у нее будет время только на один выстрел, и была полна решимости, что он попадет. Фашистам пришлось заплатить цену за свое убийственное вторжение. Она дождалась, пока ствол ее пушки полностью опустится и у нее в прицеле окажется один из передовых самолетов фашистского соединения. Она выстрелила.

Ее узор уничтожил стремительно приближающийся самолет. Юлия бросилась на землю, когда пылающие обломки пролетели над ней и врезались в стену фабрики. Она все еще была там, когда прилетели остальные самолеты.

А затем, так же быстро, как и прибыли, немецкие самолеты исчезли, и оглушительный грохот их атаки сменился жуткой тишиной, нарушаемой лишь воплями и стонами раненых. Юлия огляделась в поисках Марии. Страх угрожал одолеть ее, когда она не смогла разглядеть своего друга среди дыма, пыли, обломков и упавших тел. Затем из темноты появилась фигура. Ее светлые волосы потемнели от крови, стекавшей по ее лбу и одной стороне лица.

'Мэри!' - закричала Юля, подбегая к ней. Ее подруга шла очень неуверенно, и ее глаза смотрели пустым взглядом. Кожа, покрытая кровью и грязью, на ее лице была мертвенно-бледной. Юля взяла Марию на руки. Она посмотрела на свою голову, осторожно откинула несколько прядей волос и увидела на макушке глубокую рану. На первый взгляд это выглядело как серьезная рана, но Юля поняла, что кость под разорванной кожей все еще цела. Мария была ошеломлена, но она справится. Юля услышала голос Морисова.

«Вы двое, вернитесь к своим постам». Молодой лейтенант собрал выживших и разделил их на команды, чтобы укомплектовать два оставшихся орудия.

— Моя подруга ранена, товарищ лейтенант. Ей нужна медицинская помощь».

"Медсестра оказывает помощь раненым", - сказал Морисов. «Самые серьезные случаи лечат в первую очередь. Он придет к твоей девушке, когда придет ее очередь. Но сейчас она может ходить, а это значит, что она может сражаться». Он пришел к Юле и дал ей еще одну свою волшебную таблетку. «Отдай ей это».

Девочки вернулись к своей пушке, стараясь не смотреть на тела на своем пути. Мария заняла свое место в цепочке патронов. Юля подождала, пока ствол снова укажет на небо, и осмотрела небо. Менее чем через две минуты над головой появилась еще одна волна вражеских бомбардировщиков, и бой возобновился.

Вернувшись в Тази, летчики были допрошены, после чего пошли в столовую выпить за подстреленного при обстреле зениток летчика. Берти Шрумп сделал все возможное, чтобы разрядить атмосферу.

«Боже мой, эти русские люди, должно быть, ничего не стоят», — сказал он презрительно. «Нет ничего, что их женщины не могли бы сделать лучше, чем они».

«Может быть, они умнее, чем вы думаете, сэр», — сказал один из новых пилотов по имени Отто Браун. «Они позволяют своим женщинам делать всю грязную работу».

«Вот где он тебя взял, Берти», — сказал Герхард.

«Ах, это, должно быть, мудрость юности», — признал Берти.

— Тогда нам не о чем беспокоиться, приятель. Он здесь долго не продержится.

— Это правда, — сказал Берти. «Браун, мальчик, поверь мне, ты скоро станешь глупым пьяным стариком, как и все мы… Если тебе повезет».

Последние бомбардировщики ушли. Солнце стояло низко в небе. Юля и Мария лежали со своими выжившими товарищами возле зенитки, неподвижные, едва сознательные, видимо, не намного более живые, чем лежащие вокруг них на асфальте трупы.

Морисов сидел на низкой стенке вокруг ружья, положив подбородок на грудь. Он едва мог держать глаза открытыми. Он почувствовал вибрацию земли. Это был не характерный для взорвавшейся бомбы шок, а скорее равномерная дрожь. Затем он услышал звук, эту комбинацию тихого гудения двигателя и металлического скрежета стальных гусениц, которая могла означать только одно даже для солдата, у которого все еще были мокрые уши. Танки. И они подошли ближе.

Морисов услышал звуки пистолетов и ручных гранат. Он схватил каску, подбежал к орудию и крикнул: «Танки! Бак!'

Девочки вскочили на ноги, не зная, что делать. Их обучали атаковать самолеты. Они понятия не имели, что делать с бронетехникой.

Однако Морисов был умным мальчиком, хотя всего три недели назад окончил военную академию. Он знал, что 85-мм орудия под его командованием были практически такими же орудиями, установленными на башнях танков Т-34, которые были самым грозным оружием Красной Армии. Т-34 мог легко уничтожить все танки, которые Германия когда-либо использовала на поле боя. Неужели эта пушка могла бы сделать то же самое? «Опустить ствол!» - крикнул он девочкам. «Приготовьтесь стрелять с уровня земли».

Батарея была расположена на углу перекрестка. С позиции девушек перед ними была одна дорога и еще две по обеим сторонам.

Пока ствол 52-К медленно опускался, как стрелка часов, идущая от двенадцати до трех, Морисов изучал перекресток. Многие здания вокруг них пострадали от бомб. Некоторые горели, другие были разрушены, в третьих были пробиты дыры. На улице валялся мусор в виде кусков кирпича или бетона размером с крупные камни.

За своей спиной молодой офицер услышал крики и бегущие люди, а мимо проносились солдаты Красной Армии. Один из них подошел к ним.

Морисов увидел, что бегущий человек был капитаном. Он привлек внимание.

«Они идут с той стороны!» - крикнул капитан, указывая на дорогу впереди. «Вы должны снять их броню. От этого зависят наши жизни!»

Прежде чем Морисов успел подтвердить приказ, капитан снова взлетел. Он догнал своих людей и махнул им рукой в сторону приближающихся немцев.

Звуки битвы вокруг них становились все громче. Юлия пыталась привыкнуть к опыту смотреть через перекрестие, указывающее в новом направлении. Впервые за несколько часов она испугалась. Она боялась, что может обмочиться на глазах у друзей, и это было досадно. Она огляделась и увидела только грязные лица и испуганные глаза. Юля была не одна. Они все были в ужасе.

Стук и гул стали громче. Вдалеке улицу заполнил туман пыли и кордита. Пришли мужчины, русские. Они бежали, занимая новые позиции, прятались в подъездах, прятались за грудами мусора, где только можно было укрыться.

Грохот танков стал оглушительным, и из грязной дымки появился длинный узкий ствол, а за ним последовала широкая, неуклюжая, неизящная геометрическая форма танка Panzer IV, а чуть позади него - еще два с каждой стороны. Они приблизились стрелами.

Немецкие пехотинцы в касках с угольными комплектами маршировали позади танков. Солдаты Красной Армии бросали в танки ручные гранаты, но взрывы не могли помешать им продвигаться медленным, скрежетающим и неудержимым темпом. Пулеметы были заложены под куполом в корпусе танка. Они торчали с боков и стреляли по любому признаку русской жизни.

Две перепуганные пожилые женщины спрятались на крыльце. Один из них прижал маленького ребенка к ее юбке. Юля увидела направленный в их сторону пулемет, заколебалась, а затем появилось устрашающее мерцание ствола, косившее женщин и детей.

В начале того дня, целую жизнь назад, Юля расплакалась бы при этом виде. Теперь ее гнев придал ей сил, когда она посмотрела в прицел, нацелилась на один из танков и отдала команду. 'Салют!'

Патрон пробил здание позади танка, который отреагировал, как огромный стальной зверь, и начал искать источник новой угрозы. Башня поворачивалась слева направо в поисках новой цели.

«Перезагрузить!» - крикнул Морисов. 'Быстрее! Быстрее!'

Командир танка Panzer IV нашел то, что искал. Ствол его пулемета остался лежать на зенитке.

Юле казалось, что дуло направлено прямо на нее, как пустой глаз. Она посмотрела в ответ. Она знала, что враг откроет огонь в любой момент, но хотя на самом деле это длилась доля секунды, ей казалось, что прошла вечность. Она проверила, находится ли цель в прицеле, и снова закричала: «Огонь!»

В результате лобового удара танка произошел немедленный взрыв. Вражеское орудие едва не сбило с башни, и пламя вспыхнуло высоко. Мужчины попытались сбежать, вылезая наружу, но были тут же застрелены стоявшими перед ними российскими солдатами.

Одно из орудий батареи также поразило один из немецких танков, но это была всего лишь царапина. Морисов увидел это и крикнул: «Налево!» Возьми этот танк!

Девочки принялись за работу, быстро вращая колеса, приводившие в движение пушку. Они сосредоточились на битве перед ними. Юля посмотрела через козырек, и что-то полетело ей в глаз. Это была не более чем пылинка, но она закрывала ей обзор. Она отпустила козырек и вытерла глаз рукой. И в этот момент она это увидела. Немцы заставили еще один танк совершить фланговый маневр, и машина незаметно прокатилась по одной из переулков.

Юля видела, как ствол направлен в ее сторону, как и другая, но не могла на это отреагировать. Таким способом они никогда не смогут получить собственное оружие. Времени бежать не было.

«Мы все умрем», — подумала она.

Танк выстрелил и поразил цель. Юля, Мария, Морисов и остальные погибли, испарились в одно мгновение.

Однако Сталинградская битва только началась.


Шли недели, и Шафран не только улучшила свои знания фламандского и французского языков, но и расширила ее знакомство с деталями бельгийской жизни. Она стала более уверенной в том, что, если бы она сидела в поезде напротив офицера СС, она могла бы завязать разговор, который заставил бы его увидеть в ней скорее женщину, на которую он хотел произвести впечатление и соблазнить, чем офицера, которого нужно арестовать. допрошен и расстрелян.

«Это отличная новость», сказала Эмис, когда она рассказала ему. «Чем больше вы сможете заставить человека думать яйцами, а не мозгами, тем в большей безопасности вы будете».

«Что, если мне придется дать ему то, о чем просят его яйца?»

— Лучше это, чем быть допрошенным в гестапо. Ну, извините, но мне надо догнать некоторых офицеров.

«Да, сэр», — сказала Шафран, изо всех сил пытаясь скрыть разочарование из-за того, что не пошла с ним.

Однажды Эмис впустила Шафран в комнату на Бейкер-стрит. Стены были увешаны картами, разведывательными фотографиями, изображениями контактов Сопротивления и немецких целей, а также всевозможными другими документами, которые могли понадобиться для миссии. В качестве меры предосторожности, поскольку были предприняты все усилия для сохранения секретности операций каждого отдела, можно было проводить сбор материалов, касающихся одной страны, в то время как агенты другой страны подвергались инструктажу.

В центре комнаты стоял большой стол, на котором можно было развернуть карты или разместить крупномасштабные модели целевых территорий. Эти модели были чрезвычайно точными: каждый холм, река, железная дорога, каждое важное здание или другая деталь ландшафта были четко обозначены, вплоть до последнего дерева, так что любой, кто приступает к диверсионной миссии, знал, как выглядит местность. Модели были построены внутри больших неглубоких квадратных деревянных ящиков размером примерно шесть на шесть футов.

«Когда я дам информацию, я буду стоять здесь», — сказала ей Эмис, поставив одну ногу на край гроба. «А потом я воспользуюсь этим…» Он взял длинную заостренную палку, похожую на бильярдный кий. «…указать на несколько важных особенностей, которые офицерам следует запомнить».

«Вы уверены, что я не смогу присутствовать на брифингах, сэр?» Шафран умоляла. «Я бы промолчал, но я верю, что время от времени могу внести полезный вклад».

«Я не сомневаюсь в этом», — ответил Эмис. «Я бы пошел еще дальше. На мой взгляд, вы прекрасно подходите для взаимодействия с агентами, как при подготовке к миссии, так и во время их работы в полевых условиях».

'Но…'

Эмис закончила за нее предложение. «Почему бы вам не сделать это вместо того, чтобы попытаться угодить бельгийцам и совершить поездку по нашим тренировочным базам?»

'Да сэр.'

— Потому что, энсин Кортни, здесь, на Бейкер-стрит, действуют нерушимые правила. Как только кто-то узнает общую стратегию национального отдела или его текущий статус, или имена агентов, находящихся на местах или собирающихся отправиться на миссию, включая меня, он больше не сможет выполнять миссию. Это слишком рискованно. Если их поймают, они могут предать всю нашу сеть в этой стране. Вы это понимаете, не так ли?

'Да сэр.'

— Но я оставляю выбор за тобой. Если вы хотите приехать и работать в помещении, пока это длится, я буду рад предложить вам работу. Вы будете чрезвычайно компетентны, будете выполнять работу, жизненно важную для военных действий, и быстро получите повышение по службе».

«Я не хочу тратить зря свои тренировки, и у меня также будет такое чувство, будто я убегаю, а не сражаюсь».

'Ерунда. Ваше обучение будет чрезвычайно полезным, поскольку даст вам реальное понимание работы наших агентов и стандартов, которым они должны соответствовать. А что касается побега, моя дорогая, то ты уже подвергла себя большей опасности, чем должна испытывать женщина. За это никто не будет думать о тебе хуже. Нас бесконечно критикуют за то, что мы используем женщин в качестве агентов, а не за то, что мы держим их дома».

'Да сэр.'

«Значит, у вас есть такой вариант. В этом случае ваше присутствие на брифингах и многих других встречах было бы не только возможным, но и полезным. Или вы можете работать над своим развитием, пока не будете готовы к работе в качестве агента. Однако в этом случае переговорная комната и все контакты с действующими офицерами запрещены. Выбор ваш.'

«Я хочу быть полицейским, сэр», — без колебаний сказала Шафран.

«Тогда в следующий раз, когда ты увидишь эту комнату, мы обсудим твою миссию».

Шафран вернулась к своей роли офицера связи с бельгийским правительством в изгнании. С каждым днем она все больше запутывалась в странном, нереальном мире людей, выдававших себя за истинных правителей страны, находившейся под властью другой, более сильной страны. Бельгийские министры и чиновники, возможно, рассказывали ей о политике и истории, но именно женщины, работавшие на правительство в изгнании, были лучшим источником подробностей, описанных Эмисом: подробностей повседневной жизни в стране, которую они покинули. позади.

Они рассказывали ей, как вести себя на публике, чтобы не выделяться, или как носить прическу, или как общаться с продавцами или людьми на рынке, как настоящая бельгийка. Они знали актеров и певцов, которых она должна была любить, книги и журналы, которые она должна была читать. И они знали, что могло бы заставить других женщин относиться к ней с подозрением. В мире, где любой мужчина или женщина могут стать сообщниками, готовыми предать ее, такие вещи могут стоить ей жизни.

Другие женщины также были лучшим источником информации для Шафран на Бейкер-стрит. Не было ни одной новости о частной жизни жительниц Бейкер-стрит, которая бы в конечном итоге не попала в сеть женской разведки. То же самое можно сказать и о бесконечных интригах между Бейкер-стрит и конкурирующими британскими и американскими агентствами, которые в некотором смысле представляли даже большую угрозу их выживанию, чем гестапо.

Шафран получила руководство для начинающих по войне между различными подразделениями британских секретных служб от красавицы Маргарет Джексон с каре-зелеными глазами. Она была секретарем и незаменимой правой рукой Габбинса. Маргарет и Шафран какое-то время молча, но обоюдно обсуждали свои личные отношения. Обе были красивыми молодыми женщинами, привлекавшими много внимания мужчин, но они ясно дали понять, что, хотя и не возражают против того, чтобы ими восхищались, они были недоступны.

Они могли быть заклятыми соперниками или лучшими друзьями. Каждый из них беспокоился, что другой может оказаться манипулятором, ненадежным или раздражительным. Когда стало ясно, что это не так и что они оба прямолинейны, они стали хорошими друзьями.

Однажды в воскресенье октября 1942 года Шафран пригласила Маргарет в Чешам-Корт на обед. Свой недостаток, связанный с безнадежностью на кухне, она обошла, воспользовавшись услугами двадцатидвухлетнего дешифровщика по имени Лео Маркс, который был известен двумя вещами. Первой была его сверхъестественная способность расшифровывать невероятно зашифрованные и неправильно закодированные сообщения от агентов на местах; талант, за который были благодарны все офицеры Бейкер-стрит, поскольку отправлять сообщение дважды было огромным риском, зная, что у немцев повсюду есть устройства слежения и определения местоположения. Вторым даром этого юного гения было то, что он мог добывать вкусную еду, которую нельзя было получить по официальным продовольственным талонам. Он притворился, что это потому, что он племянник сэра Саймона Маркса, владельца Marks & Spencer. Правда заключалась в том, что он все еще жил со своими родителями, респектабельным книготорговцем и женой, которые, как оказалось, также имели лучшие контакты на черном рынке во всем Лондоне.

Шафран смогла предложить Маргарет незаконный, но восхитительный выбор холодного ростбифа, ветчины и курицы-гриль со свежим зеленым салатом, а затем самые нежнейшие пироги с заварным кремом, которые они оба ели за последние годы. Для женщин, которые обычно жили на военной диете, это была королевская еда.

После этого, когда они расслабились за чашкой лучшего кофе, который Шафран пробовала с тех пор, как покинула Ближний Восток, Маргарет сказала: «Теперь, когда мы собираемся стать такими хорошими друзьями, может быть, мне стоит рассказать вам о том, как наше любимое Министерство по делам неджентльменов Война действительно работает».

«О, да, пожалуйста», — ответила Шафран.

«Я начну сверху, с бригадного генерала Габбинса».

"Тебе он очень нравится, не так ли?"

Маргарет приложила руку к щеке, как бы проверяя, светится ли она. «О боже, это так очевидно?»

— Просто ты очень много работаешь для него. Независимо от того, в какое время я прихожу домой, когда я смотрю на верхний этаж, в вашем офисе всегда горит свет».

«Не то чтобы я без ума от него, если ты понимаешь, о чем я. Он женат. Но я безмерно восхищаюсь бригадиром и должен быть там, потому что он сам очень много работает. Это для копов, понимаешь? Он чувствует, что мы должны сделать все возможное, чтобы помочь им. Я не могу его подвести.

«Он очень настойчивый, не так ли? Я встречал его всего несколько раз, но то, как он смотрит на тебя своими холодными голубыми глазами... Как будто он может заглянуть тебе в душу. Мне не хотелось бы его злить!

«Я знаю, он может быть жестким, — согласилась Маргарет, — но сильнее всего он относится к себе. И вы даже не представляете, сколько времени он тратит на поддержание жизни Бейкер-стрит».

'Настоящий? Я думал, Черчилль любит нас. Разве он не говорил, что мы должны «поджечь» Европу?»

«Премьер-министр — фанат, но есть много людей, которые целыми днями говорят ему, чтобы он избавился от нас».

Шафран кивнула. — Ну, я знаю, что ребята из военного министерства нас не любят. Они думают, что мы не соблюдаем правила».

— Да, но они не самые худшие. Настоящая проблема в том, что С…»

«Ах… ублюдки Бродвея», — сказала Шафран. Как и предсказывала Эмис, она провела на Бейкер-стрит достаточно времени, чтобы привыкнуть к бесконечному вихрю инициалов. Но С был, пожалуй, самым загадочным из всех. Речь шла о Секретной разведывательной службе (SIS), которая была более известна внешнему миру как МИ-6. Однако в мире шпионажа и диверсий они были известны как С, потому что это был инициал, которым босс подписывал все свои письма и записки. Их офис располагался на улице под названием Бродвей, недалеко от здания Парламента. — И почему эти ублюдки хотят от нас избавиться? Разве мы не все на одной стороне?

Маргарет рассмеялась. — Я уже давно оставил эту надежду! Они ведут себя как школьники. Что касается них, то они раньше увлекались шпионской игрой и не хотят, чтобы мы портили им удовольствие.

— Но мы делаем что-то другое, не так ли? Мы посылаем наших агентов для поддержки групп Сопротивления и саботажа. Это другой способ ведения боя, нечто среднее между тем, как работают шпионы и обычные солдаты».

«Я полностью с вами согласен, но министерство иностранных дел полностью поддерживает C, и они делают все возможное, чтобы убедить премьер-министра, что он тратит на нас ресурсы и что мы никогда ничего не добьемся. Это одна из причин, по которой бригадный генерал так стремится обеспечить бесперебойную работу всех наших операций. Он не может позволить себе совершить ошибку. После этого Маргарет замолчала. Что-то ее беспокоило.

— Хотите еще чашку кофе? — спросил Шафран.

Маргарет кивнула. 'Спасибо.'

Шафран дала подруге выпить немного, а затем спросила: «Что происходит?» Я вижу, что тебя что-то беспокоит. Могу ли я чем-нибудь помочь?

«Это очень мило с твоей стороны, но нет… Никто из нас ничего не может с этим поделать».

Иногда самым эффективным методом допроса было промолчать. День был прекрасный, достаточно теплый, чтобы окна оставались полуоткрытыми. Шафран пила кофе и наслаждалась светом осеннего солнца, заливавшим ее гостиную. Она слушала проезжающие мимо машины, голоса болтающих детей. Ей показалось, что она уловила чудесный дымный аромат. Когда она подошла к окну и посмотрела вниз, на углу Чешам-сквер стоял первый в этом году продавец жареных каштанов.

«Если я скажу тебе что-то, чего не должен говорить, ты поклянешься держать это при себе?» — спросила Маргарет.

— Конечно… Но не считай себя обязанным что-либо говорить. Нет, если это вызывает у тебя чувство вины.

Маргарет вздохнула. «Я ношу его с собой уже несколько недель».

'Что такое?'

— Я думаю, что-то не так… в полевых условиях, я имею в виду. Я не могу сказать, где…

— Конечно нет, я понимаю.

— Но… Ну… Возможно, в какой-то стране существует серьезная проблема. Это именно то, на что надеялся Си».

— Ты имеешь в виду что-то, с помощью чего они смогут добиться своего?

«Если все так плохо, как кажется, это может стать концом для всех нас. Тогда двери Бейкер-стрит закроются навсегда».


Было начало ноября, третий месяц Сталинградской кампании, и город превратился в ад из бомб, гранат и воющих «Катюш»; ад пламени и удушающего дыма; мясорубка человеческой плоти. Сотни тысяч людей были брошены в бой, свежие трупы лежали на гниющих останках их предшественников, но русские все еще удерживали последний угол города на западном берегу Волги. Пока у них это было, они могли снабжаться и получать подкрепления с другой стороны, на востоке, который все еще находился в советских руках. Красная Армия могла бы поддерживать огонь в печи с помощью пуль, патронов и людей, и бойня продолжалась бы.

Усталость сказалась на истребительных эскадрильях. Казалось, что каждый день пилоты Герхарда сталкивались с новыми советскими самолетами, и их число становилось ошеломляющим. Эскадрилья Герхарда сократилась вдвое с двенадцати пилотов до шести. Молодой Отто Браун вместе со многими другими давно исчез с неба. Часто не хватало рабочих ящиков или топлива, чтобы поднять их в воздух.

Герхард провел утро в ангарах Питомника; аэродром, который находился в двадцати километрах к западу от Сталинграда и был его базой с середины сентября. Там он вместе с несколькими опытными членами наземной команды осмотрел каждый миллиметр оставшихся в его эскадрилье «Мессершмиттов». Видимость была близка к нулю из-за густого ледяного тумана, который с рассвета удерживал немецкие и русские самолеты на земле. Но был шанс, что вылет состоится позже в тот же день, поэтому он хотел убедиться, что некоторые из его самолетов готовы к вылету.

Когда задание было выполнено, он пошел в офицерскую столовую. Фюрер произносил речь, которую должны были передать по радио, и горе тому солдату, который ее не слушал. У Герхарда не было другого выбора, кроме как слушать бред человека, которого он теперь считал маньяком-убийцей, но будь он проклят, если собирался вынести это испытание без помощи хорошей выпивки.

Пока он шел через аэропорт, туман немного рассеялся, но все еще было невозможно видеть дальше, чем на тридцать футов перед собой. Внезапно из мрака появилась еще одна фигура, армейский офицер в накинутом на плечи пальто, с опущенной головой, по-видимому, не обращающий внимания на происходящее.

'Присматривать за!' - крикнул Герхард.

Солдат чуть не врезался в него. Шинель у него была грязная и рваная, как лохмотья нищего, но эполеты у него были майорские, того же звания, что и Герхард. Он поднял голову, обнажив меловую белую кожу и пустые полумертвые глаза с красной оправой, которые были у каждого пехотинца, которого Герхард встречал в эти дни.

«Мои извинения», — сказал мужчина. «Меня зовут Верт… майор Андреас Верт».

— Майор Герхард фон Меербах. Ему было жаль своего товарища-офицера. — Верт, я надеюсь, ты не против, что я это говорю, но ты выглядишь так, будто тебе не помешало бы сытно поесть и выпить. Я планирую насладиться этим, слушая, как фюрер благословляет нас своей мудростью. Могу я пригласить вас на это?

— Сытный обед… что это?

Герхард ухмыльнулся. — Особая, старая традиция. Может быть, тебе это понравится.

«Как я могу отказать этому? Спасибо, фон Меербах. Чертовски любезно с вашей стороны.

Питомник был точкой, откуда по воздуху перебрасывали тяжелораненых из Сталинграда. Неудивительно, что по пути в офицерскую столовую они встретили армейского врача, представившегося штабным доктором Клаусом Пройссом. Его звание было эквивалентно званию армейского или люфтваффе-капитана, что делало его вышестоящим в военном отношении, но врач всегда имел определенный статус, и Пройсс, казалось, нуждался в еде даже больше, чем Верт. Герхард также пригласил его.

Дневная трапеза состояла из тушеного мяса какого-то неопределенного вида, которое, судя по всему, состояло в основном из жира, костей или хрящей, а также пюре из брюквы и черного хлеба. Двое военных проглотили непривлекательное блюдо, как будто это был деликатес. Когда Герхард предложил им обоим бутылку настоящего немецкого пива, чтобы запить еду, они чуть не заплакали от благодарности.

«Боже мой, ребята из Люфтваффе, берегите себя», — заявил Верт, когда его тарелка и бутылка опустели.

«Это поможет, если вам придется следить за самолетами снабжения», — отметил Герхард.

'Это показывает. Мне определенно нужно посетить это место еще раз».

— Месье всегда рады.

— А… — Верт вздохнул. «Не напоминайте мне Францию. Легкие бои, солнечная погода, вкусная еда и гостеприимные женщины... Вот такие были дни».

Прежде чем они успели сказать что-нибудь еще, из динамиков раздались фанфары и голос объявил: «Ахтунг! Ахтунг! Фюрер говорит вот так».

Наступила тишина. Единственным звуком в комнате был голос Адольфа Гитлера.

Герхард почти не обратил на это внимания, пока в середине речи не услышал слова: «Я хотел приехать на Волгу, в поразительное место, в поразительный город». Теперь он, вместе со всеми остальными мужчинами в Питомнике, в окрестностях Сталинграда и на обширных просторах Восточного фронта, наклонился немного ближе к громкоговорителям, пока их фюрер говорил равнодушно и беспечно.

«Кстати, он носит имя самого Сталина, но не подумайте, что именно поэтому я сделал его мишенью. У него могло быть даже совершенно другое название. Там был огромный терминал, который я хотел захватить. И знаете что, мы это тоже взяли. Осталось всего несколько очень маленьких кусочков». Гитлер расслабленно рассмеялся, а затем продолжил: «Я прикажу взять его несколькими скромными ударными отрядами. Я не хочу, чтобы это был еще один Верден!»

Контраст между шутливым тоном речи и горькой реальностью Сталинградской битвы был гротескным. Герхард взглянул на Верта, который закатил глаза и закусил нижнюю губу, борясь с желанием крикнуть по радио.

Верт поймал взгляд Герхарда и покачал головой в молчаливом недоверии. Он наклонился к Герхарду и прошептал: — Думаешь, он знает? Он вообще имеет какое-нибудь представление?

Герхард посмотрел на него и сказал: «Скажите мне, если бы у меня был выбор между «да» и «нет», какой ответ был бы худшим?'

После выступления Герхард обратился к гостям. — Могу я предложить джентльменам выпить?

Они оба приняли предложение.

Герхард собирался спросить их, чего они хотят, когда увидел Берти Шрумпа, идущего к ним с бутылкой водки в одной руке и четырьмя стаканами, зажатыми между пальцами другой руки. Герхард ухмыльнулся. «Ах, кажется, у одного из официантов есть некоторая предусмотрительность».

«Вы выглядели жаждущими», — заявил Шрумп. Он раздал стаканы и наполнил каждый до краев водкой. «Я думаю, что это была отличная речь», - сказал он. «Мне особенно понравилось упоминание об использовании «скромных ударных войск». Могу поспорить, вы все об этом знаете, не так ли, герр майор?

Наступила пауза, пока Верт обдумывал ответ. Политически корректным ответом было бы подтверждение того, что фюрер, как всегда, прекрасно оценил стратегическую ситуацию и что победа обязательно последует. Вместо этого Верт ответил: «Как ни странно, несколько дней назад я возглавил аналогичный ударный отряд для еще одной атаки на эту чертову фабрику «Красный Октябрь». Это была компактная группа, состоящая ровно из тридцати пяти человек. Когда-то это был полный инженерный батальон численностью в восемьсот человек, но если фюрер потребует меньшие группы, мы будем рады подчиниться».

Молодец, подумал Герхард. Кому-либо будет трудно доказать, что за этими словами скрывалось что-то предательское, но все знали, что имел в виду Верт. Он считал своим долгом ответить тем же. «Вы должны знать, что мы, «авиаторы», как вы нас называете, тоже вносим свой вклад. Наши эскадрильи первоначально состояли из двенадцати самолетов. Теперь они состоят максимум из шести сундуков, иногда даже из двух-трех. Мы обнаружили, что они намного более подвижны. Ты так не думаешь, Шрампп?

'Действительно. Хотя я думаю, что мы по-настоящему реализуем свой потенциал только тогда, когда каждый из нас выполняет отдельные миссии, по одному самолету за раз».

Пройсс печально покачал головой.

На мгновение Герхард испугался, что он будет возражать против тона разговора.

Но затем врач сказал: «Мне стыдно признаться, что послание фюрера еще не дошло до полевых госпиталей. «Я боюсь, что у наших лидеров сложится о нас очень плохое впечатление».

«Не толстейте», — заверил его Шрумп. — Мы никому не скажем. Вот, выпей еще.

— Как дела на фронте? – спросил Герхард Верта. «Конечно, я вижу это с воздуха, но…»

Верт сделал глоток. «Вчера утром мы немного поели и попили воды, пока было еще темно. Мы атаковали на рассвете. Мы находились среди развалин фабричного здания. Иваны находились в другом опустевшем здании примерно в ста футах от них. Чтобы преодолеть это расстояние до русских, потребовалось все утро. Они удерживали нас на месте с помощью тяжелых пулеметов. Когда мы туда приехали, их было всего человек десять, поэтому нам удалось их прогнать, а затем забрать у них оружие и боеприпасы. Но прежде чем мы смогли обезопасить территорию, они атаковали более крупным отрядом. К вечеру мы вернулись к тому, с чего начали. Только теперь нас было меньше двадцати, ударный отряд еще меньше. Я потерял девять человек мертвыми. Трое были в таком тяжелом состоянии, что мы не смогли вернуть их в исходную точку».

«Русские добрались до них?» — спросил Герхард, но сразу почувствовал себя идиотом, когда Верт посмотрел на него холодными, бесстрастными глазами.

«Мы никогда не оставляем русских раненых».

Никто не должен был спрашивать, что это значит. Верт был из тех офицеров, которые настаивали на том, чтобы самому выполнять самые худшие работы, так что был хороший шанс, что именно он их пристрелит.

«В любом случае, — сказал он, отводя взгляд, — еще пятеро мужчин были ранены до такой степени, что стали непригодны к бою, но нам удалось их вытащить оттуда. Слава Богу, сегодня мы не развертываемся, поэтому я пришел сюда, чтобы убедиться, что они смогут сесть в самолет. Мне пока не удалось.

«Туман почти рассеялся», — сказал Герхард. — Вероятно, мы сможем быстро подняться в воздух. Если вы покажете мне своих людей, я сделаю все, что смогу, чтобы о них позаботились.

Верт кивнул и изо всех сил старался сохранить улыбку на лице. — Спасибо, майор. Я был бы очень признателен за вашу помощь».

Шрупп прервал их. «Тем временем сегодня утром мы получили прогноз погоды от метеорологов Люфтваффе. Холодный фронт приближается с Северного полюса. Оно должно прийти к нам в ближайшие два-три дня. Волга должна полностью замерзнуть в течение недели».

«И это начало еще одной русской зимы», — сказал Верт.

«Именно», — согласился Шрумп. «И сколько нас останется встречать весну?» Он оглянулся на троих других мужчин. «Кто-нибудь еще хочет водки?»


Шаффрон была в Норджби-Хаусе, печатая свой последний отчет о деятельности и мнениях бельгийского правительства, когда Маргарет Джексон подошла и остановилась рядом с ее столом.

«Бригадир хочет вас видеть».

'Мне?' Шафран задумалась, не сделала ли она что-то достаточно серьезное, чтобы в это вмешался командир отделения. «О боже, я обидел бельгийцев?»

«Нет, это не имеет к этому никакого отношения, это…» Маргарет пыталась найти компромисс между своим естественным желанием рассказать подруге, что происходит, и непреодолимой потребностью в секретности, укоренившейся в каждом жителю Бейкер-стрит. Когда они вместе поднялись по лестнице на верхний этаж, где находились Габбинс и другие высокопоставленные чиновники, она добавила: «Это оперативный вопрос. Это как-то связано с той штукой, о которой мы говорили... в твоей квартире.

Прошло некоторое время, прежде чем пенни упал. Затем Шафран вспомнила их разговор за воскресным обедом о том, как что-то могло пойти не так с миссиями на Бейкер-стрит: что-то настолько серьезное, что могло означать конец ЗОЕ. 'О да.'

Маргарет до сих пор не рассказала Шафран, в чем именно заключалась проблема, но у нее было сильное подозрение, что она скоро узнает. Мгновение спустя они стояли у двери кабинета бригадного генерала Габбинса. Маргарет постучала.

'Внутри!' была кора.

Она открыла дверь Шафран и сказала: «Энсин Кортни здесь, сэр, как вы и просили».

Шафран стояла позади нее, ее обзор был частично закрыт, поэтому только когда ее подруга ушла, она смогла как следует изучить бригадного генерала Габбинса.

Он выглянул из-за края документа и уставился на нее из-под густых густых бровей.

Шафран сразу поняла, что это человек, который сразу раскусит любую ложь, каждое оправдание, каждую непродуманную идею. Она стояла по стойке смирно, потому что расслабиться перед этим мужчиной было невозможно, если он не дал разрешения. Выросшая в Африке, она приобрела привычку судить о мужчинах с точки зрения животных и отделять немногих доминирующих самцов от многих покорных членов стада; сильные от уязвимых; здоровые и сильные от слабых и нездоровых. Хотя Габбинс сидел, она могла сказать, что он не крупный мужчина. Она была уверена, что в чулках она будет на семь с половиной-четыре дюйма выше и что на каблуках она будет возвышаться над ним. Но недостаток роста не имел значения, поскольку он источал жизненную силу, стойкость духа, подавляющую силу воли и природное лидерство.

«Неудивительно, что Маргарет так очарована им», — подумала она. Краем глаза она увидела Харди Эмиса, сидящего на простом деревянном офисном стуле с мужчиной помоложе – это был Лео Маркс! - рядом с ним.

Как и Шафран, они ждали, пока Габбинс начнет разговор.

Он продолжал смотреть на Шафран, барабаня кончиками пальцев по столу.

Она привыкла к тому, что мужчины ее изучают, но в осмотре Габбина не было ничего сексуального: он судил ее совсем по другим причинам.

Он указал на третий деревянный стул. 'Сидеть.'

Шафран подчинилась приказу.

«Добрый день, Кортни», — сказал Габбинс.

'Добрый день, сэр.'

«Прежде чем мы пойдем дальше, позвольте мне прояснить одну вещь. Мы обсудим чрезвычайно секретную и крайне опасную миссию. Поэтому я приказываю вам не обсуждать ничего, сказанное на этом собрании, с кем-либо, кто не присутствовал, если только вам не дано специальное указание сделать это. Понял?'

'Да сэр.'

«Очень хорошо… Итак, хотя в моих силах распоряжаться вашим мнением, я, как армейский офицер, не имею права приказывать вам, как гражданскому лицу, выполнять опасные задания на территории противника или где-либо еще. Кроме того, многие порядочные люди сочли бы неправильным, чтобы такой человек, как я, сознательно и намеренно ставил молодую женщину в ситуацию, в которой она могла умереть. Поэтому я не могу заставить вас выполнить эту миссию, и вас не будут винить, если вы откажетесь это сделать».

«Я не буду, сэр», — сказала Шафран. «Я знал, во что ввязываюсь, когда приехал на Бейкер-стрит. Я прошел подготовку для выполнения работы, и я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы применить эту подготовку на практике».

Габбинс кивнул. — Хорошо, тогда я объясню нашу цель на сегодня. Мы пытаемся ответить на вопрос, который может иметь серьезные последствия для нашей работы в Нидерландах и, следовательно, также в оккупированной Европе. Мы боимся – мы не знаем наверняка, но мы опасаемся этого – что в Нидерландах может произойти серьезное нарушение безопасности. Возможно, хотя и предположительно, что аналогичная ситуация существует в Бельгии. Вы, наверное, заметили, что сегодня здесь нет руководителей бельгийской и голландской секций. Я неохотно работаю за спиной офицеров, наиболее пострадавших от этого кризиса. Это для их безопасности. Я могу представить себе обстоятельства, при которых им было бы полезно отрицать, что знают о миссии, которую я собираюсь описать, и при этом говорить правду».

Габбинс сделал короткую паузу, словно давая Шафран время обработать информацию. «Короче говоря: мы боимся, что немцы взломали наши радиокоды. Если так, то вполне возможно, что они знали обо всех наших миссиях за последний год и захватили многих наших агентов. Поэтому вполне возможно, что по крайней мере один из них перешел на сторону и использовал его как двойного агента против нас».

Теперь Шафран поняла, почему Маргарет так расстроилась. Если бы немцы действовали как кукловоды и использовали британских агентов в качестве оружия против Лондона, это была бы катастрофа. И если бы МИ-6 хотела добиться ликвидации ГП, это дало бы им оправдание для этого.

«Я уверен, что вы знаете Маркса», — сказал Габбинс.

'Да сэр.' Шафран покосилась на Лео Маркса, который озорно ухмылялся. Как и Габбинс, он был невысоким человеком с острым глазом и энергией человека, вдвое крупнее его. Однако Маркс был моложе Шафран, всего двадцать два года, и у него был мальчишеский, почти безумный гений. Он был интуитивным экспертом в расшифровке едва слышимого аудиоматериала и преобразовании его в текст, который имел смысл.

Его сверхъестественное умение работать с кодами вызвало трепет у офицеров Бейкер-стрит, которые знали, что делает Маркс, хотя понятия не имели, как это сделать. Еще более поразительным было то, что он творил свои чудеса с помощью команды женщин, многие из которых были моложе его. Практически ни у кого не было формальной математической подготовки, которая считалась необходимой для криптографии высокого уровня, но он успешно научил их читать сообщения снова и снова, пробовать один ключ за другим, вплоть до того, что зашифрованные буквы раскрывали свое скрытое значение.

«Вам лучше объяснить свою теорию энсину Кортни», — сказал Габбинс.

Возможно, это было потому, что его ум был занят более важными вещами или потому, что он работал так быстро, что ему было трудно уважать менее умных людей, но Марксу было трудно занять уважительное отношение к начальству.

— Конечно, я мог бы объяснить факты. И, конечно же, какие выводы я из этого делаю. Итак, Шафран… Могу я тебя так называть?

«Если бригадный генерал Габбинс не возражает…» Она посмотрела на мужчину со строгим лицом за столом.

«Говори с ней как хочешь, чувак, но дай ей информацию».

'Тогда все в порядке. Полагаю, вы прошли полное агентское обучение…

'Да.'

«Тогда вы знаете, что мы всегда использовали код, который объединяет текст из определенного стихотворения с числовой формулой для преобразования текста в код. И агент, и человек, который расшифровывает его сообщение, знают стихотворение и цифры, никто другой не знает. И каждый агент работает со своим стихотворением, чтобы сгенерировать свой конкретный код, так что даже если один агент будет скомпрометирован, остальные будут в безопасности».

«Я понимаю этот принцип, — сказала Шафран, — и я научилась его применять».

— Тогда вы можете знать, а можете и не знать, что в этом коде есть один явный недостаток. Это работает хорошо, пока кто-нибудь, например офицер гестапо или абвера, не обнаружит, какое стихотворение использует офицер. Если этот человек сам что-то знает о криптографии или имеет доступ к обученным взломщикам кодов, то этот код можно взломать довольно легко. Хуже всего то, что как только он сломается, враг сможет использовать его для отправки нам сообщений».

Шафран нахмурилась. — Но это не должно быть возможным. Нас учат использовать элементы управления безопасностью – в начале сообщений и в самом тексте – именно для того, чтобы не дать кому-либо притвориться одним из нас».

'Это верно. Но слишком многие офицеры ими не пользуются. И даже если они их используют или пытаются отправить нам предупреждение, неправильно пройдя контроль, эти предупреждения игнорируются идиотами, которые не обращают внимания или не хотят верить тому, что там написано».

Габбинс пристально посмотрел на него. — Хватит, Маркс. Вы не знаете, что происходит.

— Напротив, сэр, я уверен на сто процентов. В любом случае, теперь у нас есть то, что я бы назвал доказательствами. Как известно, все агенты действуют по расписанию: в оговоренное им время отправки и получения сообщений. Ну, есть один агент, чья схема, я полагаю, полностью находится под контролем Германии. Мы сейчас здесь, потому что эти подозрения разделяют все больше людей».

«Но пока это всего лишь предположение», — сказал Габбинс. «Придерживайтесь фактов».

— Очень хорошо, сэр. Дело в том, что во время последнего контакта с этим офицером дежурил старший сигнальщик Хауэллс. У него было ощущение, даже подозрение, что что-то не так».

'Как же так?' — спросил Шафран.

— Потому что кодирование было идеальным. Безупречный. Знаешь, Шафран, офицеры действуют в крайне напряженных условиях, боясь быть обнаруженными в любой момент. Ошибки практически неизбежны. Если, конечно, они не боятся, потому что им ничего не угрожает… потому что они немцы. В конце момента контакта у Хауэллса появилось вдохновение. Немцы стандартно заканчивают все сигналы двумя буквами «HH», что означает «Хайль Гитлер». Как только Джерри говорит «Хайль», парень, которого он только что приветствовал, получатель, обязан ответить тем же. Хауэллс закончил фразой «HH», и сразу же последовал ответ «HH». По рации работал не офицер, а немец».

— Ох… — сказала Шафран.

— Я сообщил об этом офицеру менее четырех недель назад. Вскоре после этого его сбросили над Голландией, а первые сообщения поступили неделю спустя. Если все эти сообщения исходят из офиса герра Гискеса, представителя абвера в Гааге, то это предполагает, что офицер, должно быть, был арестован при приземлении или вскоре после этого».

— Вы хотите сказать, что они знали о его прибытии? — спросил Шафран.

— Да, это то, что я имею в виду. И это может означать только две вещи. Или у нас здесь, в голландском отделении, есть двойной агент, который рассказывает немцам все о том, что мы здесь делаем, во что я не верю, несмотря на мое почти полное отсутствие уверенности в интеллекте или воображении некоторых задействованных офицеров».

Маркс взглянул на Габбинса и, прежде чем бригадный генерал успел его отругать, добавил: «Извините, сэр, иногда я не могу устоять». Он продолжил. «Я полагаю, что немцы знали, потому что они получили все сообщения в Голландию о высадке, месте приземления, дате, времени… То есть о каждой детали операции».

— Значит, они захватили и обработали и других агентов?

— Это я знаю точно. Даже если это не относится к остальным».

Габбинс вздохнул. — Маркс, я уже говорил вам раньше, что в этой организации есть место эксцентричности, но не неподчинению. Я осознаю ваше мастерство и вашу ценность, но есть пределы моей снисходительности. Следи за языком.'

'Да сэр. Но вы знаете, что я прав, сэр. Может, ты и не говоришь этого вслух, но я знаю, что ты со мной согласен».

«Я согласен, что есть вопросы, на которые необходимо ответить», — признал Габбинс. «Вот почему я хочу, чтобы вы, Кортни, под руководством майора Эмиса попытались получить для нас эти ответы. Если Маркс прав, то отправка вас в Нидерланды может быть крайне рискованной. Также может быть неразумно использовать обычные каналы связи, чтобы подготовить для вас прием».

«Нет, если только вы не хотите, чтобы на месте приземления вас встретила группа уродливых парней в касках из угольных шахт, пахнущих квашеной капустой», — вмешался Маркс.

Габбинс проигнорировал комментарий. — Вот почему вас свергли в Бельгии, не предупредив об этом никого из членов Сопротивления. Майор Эмис даст вам контактные данные членов бельгийского Сопротивления, которым он полностью доверяет. Ни при каких обстоятельствах вы не будете следовать примеру слишком многих других агентов, записывая эту информацию. Агенту не нужна чертова шпаргалка на задании.

'Нет, сэр.'

«Если вы вступите в контакт, вам следует постараться как можно лучше определить текущую ситуацию в Бельгии. Сообщите об этой ситуации майору Эмису. Тогда вам придется поехать в Нидерланды. Оказавшись там, вы проведете аналогичное расследование. Вы действуете, исходя из того, что никому, с кем вы встречаетесь или пытаетесь встретиться, нельзя доверять. Вы также получите контактные данные Нидерландов, но вам следует относиться к ним с подозрением. Наблюдайте за людьми и их жильем, как деловым, так и частным. Не приближайтесь к ним, пока не убедитесь, что им можно доверять».

«Я не буду этого делать, сэр».

Теперь Эмис впервые внес свой вклад. «Помни, Кортни, для нас так же важно знать о любых опасениях, которые могут у тебя возникнуть по поводу наших агентов или местных контактов, как и получать новости от тех, кому ты доверяешь. Так что в любом случае держи меня в курсе».

Габбинс кивнул в знак согласия, а затем сказал: «Если вы решите, что в нашу сеть проникли, то вам следует попытаться выяснить, что случилось с нашими агентами, как можно подробнее. Нам нужно знать, сколько их у немцев и что они с ними делают».

Габбинс хранил молчание, зная, что теперь он подошёл к своему самому большому требованию. «Единственные люди в Нидерландах, которые обладают всей необходимой нам информацией, — это высокопоставленные офицеры абвера, и особенно герр Гискес. Я очень уважаю Гискеса как соперника. Он не какая-то карикатура на нацистского хулигана. Это хитрый и безжалостный офицер разведки, который вполне мог бы сейчас смеяться над нами. Должен сказать тебе, Кортни, мне было бы очень приятно стереть эту усмешку с его лица.

«Тогда мне лучше подойти к нему поближе, сэр», — сказала Шафран.

— Если это сработает, то да. Проникнуть в пронацистское движение в Бельгии. Найдите предлог, чтобы поехать в Нидерланды, а затем выясните, что, черт возьми, Гискес знает о нас и наших агентах».

'Да сэр.'

Габбинс посмотрел на Лео Маркса, который ерзал на своем месте, как умный школьник в классе, отчаянно пытаясь доказать, как много он знает. — Хотите что-нибудь добавить к этому, Маркс?

— Просто тебе не нужно беспокоиться о запоминании стихотворения, Шафран. У меня есть гораздо лучший метод кодирования. Тот, который немцы не смогут сломать… Если, конечно, бригадный генерал Габбинс разрешит мне его использовать».

Взгляд, которым Габбинс наградил Маркса, сказал Шафран, что это была одна из тем, вызвавших трения между двумя мужчинами.

«Это как-нибудь в другой раз», — сказал бригадир. — Сейчас приоритетом для тебя, Эмис, является информирование Кортни о различных пронацистских группах и разработка плана действий. Дайте мне знать, как будет висеть флаг к концу недели».

'Да сэр.'

'Отлично. Итак, если вы меня извините, энсин Кортни, мистер Маркс, мне нужно кое-что обсудить наедине с майором Эмисом. Маргарет вас выпустит.

Габбинс подождал еще несколько секунд после того, как дверь за Шафран и Лео закрылась, и они прошли через внешний офис, где работали Маргарет и другие секретари, а затем спросил Эмис: «Как ты думаешь, она справится с этим?»

«Сэр, если честно, я не уверен, что кто-нибудь с Бейкер-стрит сможет справиться с тем, о чем мы сейчас просим».

— Вы хотите сказать, что нам следует отменить миссию?

— Нет, это слишком важно. И, честно говоря, это стоит жизни одного офицера».

— Это подводит меня к моему вопросу. Это тот офицер?

Эмис пожал плечами и сосредоточенно поджал губы. «Свободное владение языком энсина Кортни значительно улучшилось, и у нас никогда раньше не было женщины с такими боевыми навыками».

«Это не совсем то, к чему призывает эта миссия».

— Возможно, сэр, если станет опасно. Но это нечто большее. Эта девушка сохраняет хладнокровие. Некоторые люди могли бы описать ее как холодную. Я бы заплатил немалые деньги, чтобы увидеть, как она сразится с герром Гискесом. Он может просто обнаружить, что встретил себе равных.

«Было бы здорово увидеть, как он получит возмездие», — признался Габбинс.

«И еще есть ее преимущество: сила соблазнения. Тот, кто возьмет на себя эту миссию, должен убедиться, что несколько злодейских и коварных личностей готовы помочь ему или ей. Им нужно выявить кого-то с другой стороны, у кого есть важная информация о наших агентах, а затем убедить его раскрыть ее. Я могу вспомнить немногих офицеров, мужчин или женщин, которые бы подходили для этого лучше, чем Шафран Кортни.

Габбинс нахмурился. «Разве не ужасно то, как нам приходится думать об этой работе? Мы сидим здесь и согласны с тем, что получение нужной нам информации стоит жизни молодой женщины, а теперь вы говорите, что мы готовы заняться и ее проституцией.

«Вот к чему все сводится. Мои извинения, сэр, это было невежливо с моей стороны.

«Может быть… но я с тобой согласен. Кортни, возможно, придется соблазнить мужчину, и у нее есть для этого необходимые качества. Я уверен, что она лучший агент, который у нас есть для этой миссии, но я хочу, чтобы у нее был шанс выжить. Я не дам зеленый свет, пока не буду уверен, что у нас есть наилучший план с максимально возможными шансами на успех. Понял?'

— Да, сэр, — сказал Эмис. Но когда он вышел из офиса, он был разорван. Он хотел придумать что-то, что удовлетворило бы бригадного генерала Габбинса. Он знал, что Шафран тоже этого захочет. Однако почему-то он надеялся, что ей это не удастся, хотя бы для того, чтобы избежать того ужасного момента, когда, с какой стороны на это ни посмотри, он почти наверняка отправит ее на смерть.

Когда Шафран в тот вечер вышла из офиса, она купила экземпляр Evening Standard в одном из газетных киосков на Бейкер-стрит. Первая полоса была полна новостей из Северной Африки. Генерал Монтгомери обеспечил первую победу британской армии в войне, разгромив генерала Роммеля и его элитный Африканский корпус в Эль-Аламейне. Теперь американские войска высадились на атлантическом побережье Северной Африки. Они атаковали войска Роммеля с тыла, а 8-я армия Монтгомери разбила их на фронте.

Днем ранее Уинстон Черчилль сообщил стране, что после всех этих лет лишений и поражений «яркое сияние победы» наконец-то появилось на горизонте. «Это не конец», — заявил премьер-министр. «Это даже не начало конца. Но, возможно, это конец начала».

Слезы навернулись на глазах Шафран, когда она внезапно подумала о Герхарде. Если бы на горизонте была победа, то были бы и побеждённые люди, и ещё больше смерти, жестокости и ненависти. Как он мог выжить? Герхард погибнет в потоке возмездия. Но их любовь превосходила обыденность, грязь и развалины; это была духовная связь, она никогда не умрет. В горле у нее сжалось, и она заплакала, отворачиваясь от прохожих, от своего сомнения, чтобы скрыть слезы.

Шафран стояла и ждала на автобусной остановке, ее пальто было застегнуто на все пуговицы, воротник поднят от холода и дождя, и она слушала веселую болтовню вокруг себя. Какой контраст жизнерадостной уверенности лондонцев с мрачными лицами и напряжением старшего персонала Norgeby House.

Шесть человек, ожидавших на остановке, продвинулись вперед, к обочине, когда из мрачной темноты появился автобус. Из-за затемнения салонное освещение было выключено, и был виден лишь небольшой осколок фар. Это был ее автобус номер 74, и Шафран вошла в нее через задний вход, дала кондуктору монету и сказала: «Билет в один конец до Найтсбриджа, пожалуйста».

Кондуктор повернул ручку билетного автомата, оторвал полоску бумаги и протянул ее Шафран. — Не унывайте, дорогая, все не может быть так плохо. Следите за своим шагом, — сказал он, протягивая руку, чтобы позвонить в звонок, сигнализируя водителю, что он может выйти. Он стоял на открытой площадке, как тенор, готовящийся к своей великой арии. Голосом, который доносился до каждого угла двухэтажного автобуса, он крикнул: «Это автобус номер 74. Мы едем до Бенгази через Мерса-Матрух, Сиди-Баррани и Тобрук…»

Пассажиры смеялись, потому что названия этих малоизвестных мест на карте Северной Африки за последние два года стали такими же знакомыми, как названия любого английского города. Линии боевых действий то ослабевали, то сменяли друг друга по пустыне, поскольку одни и те же места снова и снова переходили из рук в руки. Но теперь ситуация изменилась навсегда.

Через несколько мест перед Шафран кто-то сидел и кричал: «Трижды ура Монти!»

Она кричала во всю силу легких, когда каждое «Гип-гип-гип» сопровождалось еще более громким «Ура!» был дан ответ.

Когда волнение улеглось, Шафран подумала о чем-то, что беспокоило ее во время встреч с Габбинсом и Эмис, об аспекте их плана, который не имел для нее смысла. Она взглянула на проблему со всех сторон, приготовив омлет из яичного порошка и сыра, а затем кусок хлеба, увенчанный ее самым роскошным лакомством: малиновым вареньем, приготовленным ее кузиной Марджори Баллантайн из фруктов из обнесенного стеной огорода ее дома. на шотландских границах.

Только когда в тот вечер она лежала в постели и читала последнюю книгу Агаты Кристи, разгадка пришла к ней в готовом виде с таким же удовольствием, как если бы она узнала личность убийцы.

На следующее утро она явилась в офис Харди Эмиса и спросила, есть ли у него время для нее.

«Конечно», сказал он. 'Что я могу сделать для вас?'

— Речь идет о плане Нидерландов, сэр. Что-то меня вчера вечером не устраивало.

— Меня это не удивляет. Это рискованный план. Есть что-нибудь особенное?

'Да сэр. Я думал о том, как представиться местным фашистам. Предположим, я явлюсь в их партийный офис и представлюсь молодой женщиной, желающей внести свой вклад в национал-социализм...»

Эмис откинулась назад и посмотрела на нее сквозь клубы дыма. 'Да?'

«Ну, разве они не задаются вопросом, почему это заняло у меня так много времени? Я имею в виду, что война идет уже более трех лет, и немцы тоже большую часть этого времени находятся в Бельгии. Тогда что я сделал?

«Я уверен, что мы сможем придумать хорошую историю. Вы позаботились о старом родственнике или позаботились о семейном бизнесе в отсутствие всех мужчин, сражающихся в бельгийских дивизиях Ваффен-СС, поскольку они такие же фанатики, как и вы. Что-то вроде того.'

«Я тоже так думал, но потом подумал, что даже самый глупый пронацистский партийный чиновник может что-то заподозрить и решить проверить мое прошлое. Тогда я, по крайней мере, смогу предъявить документы, подтверждающие мою историю».

«Я понимаю проблему. Мы можем найти решение этой проблемы, хотя сейчас у меня нет на это времени».

— Не волнуйтесь, сэр. Это не обязательно. Если я хочу быть убедительным… — Она сделала паузу, чтобы усилить напряжение. «…тогда мне придется прибыть в Бельгию с помощью немцев. Даже под их защитой.

Эмиса это удивило. Он затушил сигарету, наклонился вперед и нахмурился, глядя на Шафран. «Вы серьезно говорите, что собираетесь использовать немцев для проникновения в оккупированную Европу?»

— Да, сэр… но сначала мне нужно поехать в Африку.

— И как ты планируешь всего этого добиться?

«Я пока не могу вам рассказать, сэр, не подробно, но я работаю над этим».

Две минуты спустя Шафран шла по коридору, когда увидела впереди Лео Маркса. 'Лео! Лео!' - крикнула она. 'Сторожить!'

Маркс посмотрел на нее с яркой улыбкой, когда она подбежала к нему. «Это должно было произойти в какой-то момент», - сказал он. «Наконец-то ты поклонился мне. Я знал, что ты влюбишься в меня.

«Это из-за всей той вкусной еды, которую ты мне приносишь», — промурлыкала Шафран. «В наши дни любовь девушки действительно проходит через желудок».

'Что я могу сказать? Что угодно, лишь бы работа была выполнена… Итак, прежде чем мы начнем планировать наш медовый месяц, что я могу для тебя сделать?

«Мне было интересно… Предположим, я захочу отправить сообщение в Министерство внутренних дел ЮАР в Претории, как бы я это сделал?»

— Это зависит от сообщения. Если это конфиденциальная информация, мне придется отправить что-нибудь в нашу Высшую комиссию, используя стандартный код Министерства иностранных дел. Кто-то там мог его расшифровать и передать текст получателю, желательно лично. Если это что-то, что не имеет стратегического значения для Берлина, вы можете послать телеграмму».

Шафран рассказала Леону, что у нее на уме.

Он задумался на мгновение. — Телеграмма была бы в порядке. У немцев на уме другие вещи, кроме местной южноафриканской политики».

'Спасибо.'

— Не упоминай об этом. Кроме того, моя мать захочет узнать, намечаете ли вы дату свадьбы?

Два дня спустя Шафран зашла в паб возле Трафальгарской площади, в двух шагах от Дома Южной Африки. Она оглянулась и увидела за столиком в углу мужчину с рыжими волосами, усами и румянцем на щеках, который махал ей рукой. К тому времени, как она подошла к нему, он уже встал и протянул руку.

«Добрый день», — сказал он. «Эдди МакГилврей. Вы, должно быть, Шафран Кортни, верно?

'Это верно.'

— У вас есть высокопоставленные друзья, мисс Кортни. Господин Малкомесс, министр внутренних дел, лично поручил мне отвечать на любые вопросы, которые вы мне захотите задать. Я сделаю все возможное.'

'Спасибо.'

— И правая рука министра, мистер Кортни, прислал мне отдельное сообщение. Там было написано: «Остерегайтесь Шафран Кортни. Жесткий, как носорог, и мерзкий, как черная мамба». МакГилврей подождал, пока смех Шафран утих, а затем спросил: «Я так понимаю, вы родственники?»

'Боюсь, что так.'

'Правильный. Могу я предложить вам выпить, прежде чем мы приступим к работе?

— Джин с тоником, пожалуйста.

'Приходящий.'

МакГилврей подошел к бару, а Шафран провела несколько минут, наслаждаясь всеми своими планами отомстить кузену.

Он вернулся с напитками и сел. «Значит, вы хотите узнать больше о наших южноафриканских фашистах?»

'Да, пожалуйста.'

«Могу ли я спросить, насколько вы знакомы с Южной Африкой и ее историей?»

— Я вполне информирован. Я вырос в Кении, но несколько лет ходил в школу в Йобурге и навещал свою семью в Кейптауне».

«Итак, вы знаете, что территория, которая сейчас является Южной Африкой, была заселена голландцами, а затем британцами».

— Естественно. Голландцы стали африканерами. Они сражались в англо-бурской войне против британцев, и многие из них ненавидят нас по сей день. Вот о чем я хотел с тобой поговорить.

«Ну, не все африканеры ненавидят рунеков…»

МакГилврей проверил ее. «Это их прозвище для нас», — сказал Шафран. «И я знаю, что некоторые африканеры выступают за примирение с Британской империей… премьер-министр Смэтс, например. Оу Баас — друг и герой в глазах моей семьи». Она улыбнулась.

МакГилврей улыбнулся в ответ. «Туше, мисс Кортни. Вы знаете, о чем говорите. Чем я могу вам помочь тогда?

«Расскажите мне о фашистских элементах в сообществе африканеров. Я знаю, что есть. Я знаю, что они питают те же идеи, что и нацисты, о превосходстве белой расы. Но мне нужно знать, кто они.

"Могу я спросить, почему?"

«Ты можешь это сделать… Но я не могу дать тебе ответ».

— Строго секретно, да?

Шафран беспечно пожала плечами.

МакГилврей сделал глоток пива, вытер пену с усов и приступил к делу. «Внутри правого крыла африканерской политики есть два основных движения: традиционное и крайнее. Традиционную тенденцию можно обнаружить в Национальной партии. Эти ребята не любят британцев, отказываются принять идею равных прав для чернокожих и не хотят, чтобы Южная Африка встала на сторону Британской империи в войне против Гитлера. Но их оппозиция во многом является проявлением подлинного политического недовольства. Это не является подрывной деятельностью или предательством, и они вольны делать и говорить все, что хотят. Я не голосую за Национальную партию, но у меня есть коллеги, которые голосуют. Это свободная страна».

«Если ты белый», — подумала Шафран. «А как насчет экстремистов?»

«Ах, вот и все. В Южной Африке существует нацистская партия. Полное название — Южноафриканское нееврейское национал-социалистическое движение».

«Так что их отношение к евреям вполне понятно».

'Действительно. И у них много друзей в Национальной партии, вплоть до самого верха. Это не самая важная фашистская группировка с точки зрения угрозы. Эта честь принадлежит банде под названием Ossewabrandwag. Давайте для удобства будем называть их «ОБ», а? Они активно поддерживают Гитлера и хотят, чтобы он выиграл войну. Гитлер оказал им такую же услугу. Немцы, насколько нам известно, отправили по крайней мере одного агента в Южную Африку, и мы уверены, что ему помогало ОБ».

«Расскажи мне о них побольше».

— Их лидером является человек по имени Йоханнес ван Ренсбург, Ганс для своих друзей. Он получил образование юриста и до войны служил в правительстве министром юстиции. Он ездил в Германию по правительственным делам и встречался со всеми известными людьми: Герингом, Гиммлером и даже Адольфом. Он поддался всей этой истории. Он ушел от националистов, перешел в ОБ и поднялся там наверх. Но ведь наш Ганс — старый хитрый лис, не так ли? Сам он рук не пачкает, он предоставляет это горячим головам партии. Они называют себя Stormjaers или штурмовиками и совершают всякие гадости. Они устроили беспорядки в Йобурге, напав на людей в форме и назвав их предателями. Они совершили бесчисленное количество диверсий: взорвали железные дороги, вывели из строя электрические кабели, перерезали телефонные линии...»

Шафран не сказала МакГилврею, что ее научили делать все это самой.

«Мы собрали худших из группы вместе с людьми, которые планировали их операции, и поместили их в лагерь. Это место в провинции Свободного штата под названием Коффифонтейн. Если вы ищете хорошее место для отдыха, я бы не рекомендовал его».

«Звучит увлекательно», — сказал Шафран. «Итак, последний вопрос… Что они думают о женщинах?»

Леон Маркс не смог получить свежие продукты на черном рынке, поэтому, когда Шафран и Эмис встретились на следующий день, им пришлось довольствоваться теплыми бутербродами с рыбной пастой и чашкой чая, чтобы продержаться в течение дня.

Эмис откусил от сэндвича, поморщился и потянулся за сигаретой. «Ба! Это ужасно на вкус. А этот запах… Его просто невозможно вежливо описать».

Шафран рассмеялась. «Вам не стоит беспокоиться о моих нежных чувствах, сэр».

— Да, а как насчет моего? Эмис втянул легкие дыма, медленно выдохнул и вздохнул. «Вот, так лучше». Он сделал еще одну затяжку, затушил сигарету и сосредоточил свое внимание на Шафран. «Скажите, пожалуйста, как вы планируете проникнуть в оккупированную Европу с помощью Третьего рейха?»

«Мое прикрытие — это ключ. Честно говоря, я не знаю, смогу ли я быть убедительным бельгийцем даже после всего времени, которое я провел здесь с ними. Но что, если я притворюсь южноафриканцем, у которого есть семья во фламандской части Бельгии?»

«Да, это объясняет незнание местных условий… и африканский акцент может быть для вас проще, чем фламандский».

«И это также объяснило бы, где я был последние несколько лет. Представьте себе, что на одной из фашистских вечеринок в Нидерландах появляется молодая женщина. Предположим, она сможет доказать, что является страстной последовательницей пронацистского движения в Южной Африке и что у нее есть рекомендательные письма от высшего руководства, фотографии с ними и тому подобное. И я даже не упомянул южноафриканское свидетельство о рождении, паспорт и бельгийский паспорт».

— И ты действительно думаешь, что сможешь получить все это?

— Возможно, вам придется помочь мне с южноафриканским паспортом, но я думаю, что смогу устроить все остальное. Было бы полезно, если бы я поехал для этого в Южную Африку. Тогда я мог бы поехать оттуда в Европу. Мы забираем и вывозим агентов через Лиссабон, верно?

Эмис ничего не ответила, но слегка пожала плечом.

Это все, что нужно было знать Шафран.

— Мне нужно знать, как вы планируете получить этот материал. Я хочу убедиться, что нет нарушений безопасности».

«Я буду работать с министром внутренних дел. Он…» Он любовник моей племянницы, и все в Кейптауне об этом знают. '...друг семьи. Его самый надежный помощник — моя двоюродная сестра Саша Кортни. Они уже связали меня с кем-то из Верховной комиссии ЮАР, чтобы получить информацию об ОБ. И нет, я ни слова не сказал о том, почему я хочу это знать».

Эмис закурил еще одну сигарету и задумался над предложением. — Думаю, о вашем плане можно многое сказать. Я также могу придумать тысячу разных причин, почему все может пойти не так, но так происходит с каждой миссией, которую мы выполняем. Что бы мы ни делали, мы не должны допускать, чтобы вы хлопали ресницами и просили хороших друзей об одолжении. Оно должно идти по правильным каналам, чтобы охватить всех. И прежде чем мы приступим к делу, Габбинс должен дать нам свое одобрение. Он не сделает этого, пока мы не устроим все аккуратно. Итак, представьте, что вы начинаете в Лиссабоне. Также представьте, что все идет гладко. Вы стучите в дверь немецкого консульства, и они верят вашей истории. Прежде чем вы это заметите, вы приедете в Бельгию стильно. Если вы правильно разыграете свои карты, вам не придется столкнуться с местными нацистами. Они встретят вас в аэропорту духовым оркестром и красной дорожкой. Вопрос в том, с какими бельгийскими нацистами мы хотим, чтобы вы познакомились? Все остальное ты, кажется, уже придумал. '

Шафран смущенно покачал головой. — Боюсь, что нет, сэр. Бельгийцы с Итон-сквер мало что рассказывают о фашистах у себя дома. Время от времени я слышу ругательства по поводу предателя, который ведет себя особенно плохо, но это не та тема, которую они открыто обсуждают со мной».

«Я не удивлен этим. Им мало смысла признавать, что некоторые из их соотечественников приветствовали немцев как давно потерянную семью».

«Я думаю, что именно так здесь и произошло».

'Действительно.'

«Что я должен знать, чего мне не рассказали жители Итон-сквер?»

«Как обычно в Бельгии, всего есть две: французская фашистская партия и фламандская. Ваша южноафриканская девушка, естественно, будет тяготеть к фламандской партии, так что давайте сосредоточимся на этом».

Когда Эмис описал ситуацию в Бельгии, параллели с Южной Африкой стали очевидны. Здесь также существовала традиционная партия Vlaams Nationaal Verbond или VNV, а также несколько более крайних отделений.

«Двое высокопоставленных членов ВНВ покинули партию, чтобы создать фламандскую версию СС. У них та же униформа, звания и подлые привычки, что и у версии Джерри, и они с любовью выполняют грязную работу, которую им предлагает Гиммлер. Собирать евреев для ссылки на Восток — одно из их любимых занятий. Еще есть группа под названием ДеВлаг, которую финансирует СС. На самом деле это не политическая партия, но существует ожесточенное соперничество с другими бельгийскими фашистами, хотя бы для того, чтобы увидеть, кто сможет наиболее фанатично угодить немцам. Ты же понимаешь, что тебе тоже придется это сделать, верно?

'Да сэр.'

— Но ты понимаешь, что это значит? Если вы делаете это, вы должны делать это от всего сердца и души. С этого момента вы убедите себя, что любите национал-социализм и все, что он означает. Вы будете стоять перед нацистами и полностью соглашаться с каждым подлым, злым словом, которое они говорят. И тогда вы сами ответите еще более презренными словами. Так ты завоюешь их доверие… а если нет, у тебя нет шансов».

«Я знаю, насколько это важно, сэр. Что бы мне ни пришлось сделать или сказать, оно того стоит».

Эмис смягчилась. — Ты делаешь что-то очень смелое, Шафран. А теперь давай подумаем о твоей новой личности. Вам никогда не удастся пройти мимо немецких властей, если у вас есть бельгийские проездные документы, выданные правительством в изгнании, поэтому Итон-сквер вынужден предоставить нам чистый паспорт, использованный до войны. Чтобы ваша новая личность была максимально реалистичной, она должна будет включать имя и дату рождения настоящей южноафриканской женщины примерно вашего возраста, а также вам понадобится подлинное свидетельство о рождении».

«Мне трудно украсть личность другой женщины. Что, если она будет возражать против этого?

— Такого не бывает. Нам нужно найти кого-то, кому не повезло и он умер. Если ее родители тоже мертвы, то это еще лучше». Он энергично потер руки. — Хорошо, тогда нельзя терять времени. Нам лучше приступить к работе».


— Держись, Берти, держись! - крикнул Герхард. «Это меньше трех миль… Ты успеешь!» Он наблюдал за подбитым «мессершмиттом» по диагонали под ним, оставляя за собой густой столб черного дыма, который дергался и дергался над заснеженной пустошью в сторону Питомника.

Шрумп не ответил. Он использовал свою тающую силу, чтобы не дать гробу разбиться о твердую, как камень, замерзшую землю, находившуюся всего в сотне футов под ним. Он был серьезно ранен. Пулеметная очередь, пробившая нижнюю часть крыльев и фюзеляжа его 109-го самолета, также задела его правую ногу.

«У меня царапина», — пробормотал Шрампп.

Герхард не смел думать о том, насколько серьезной была рана.

Они начали наземную атаку, тщетный жест в поддержку остатков танковой дивизии, пытающейся сдержать всю российскую армию без артиллерии, вооруженной поддержки или даже боеприпасов. Прошло два месяца с тех пор, как Советы начали движение в клещи, пробивая румынские, венгерские и итальянские войска, дислоцированные к северу и югу от Сталинграда. Русским потребовалось всего несколько дней, чтобы окружить город и заманить Шестую армию в ловушку, которую сами солдаты называли дер Кессель: «Котел».

Фюрер отказался позволить командующему немецкой армией генералу Паулюсу уйти. Солдаты и пилоты Люфтваффе, которые их поддерживали, остались там сражаться, голодать и умирать. Весь декабрь русские играли со своей беспомощной добычей. Сталин собрал вокруг города семь армий и стал ждать. Он знал, что немцы с каждым днем будут становиться все более голодными и оцепенелыми, а нехватка оружия, топлива и боеприпасов будет только обостряться. Сам город так и не был полностью завоеван. Бесконечная резня продолжалась, руины разрушенных зданий превратились в миниатюрные поля сражений, где жертвы накапливались по мере продвижения боевых линий вперед и назад. Тем временем мрачное завершение кровавой бойни приближалось, столь же неумолимое, как и марш самой Смерти.

А затем, 9 января 1943 года, мощный шквал разрывов артиллерийских снарядов и визга ракет «Катюши» возвестили о начале последней атаки русских. Те немногие солдаты Вермахта, которые могли обращаться с огнестрельным оружием, пытались сопротивляться, но сопротивление становилось столь же жалким, сколь и отчаянным.

Просто пережив все это, Герхард получил звание оберстлейтенанта или подполковника. Теоретически он командовал целой истребительной группой, хотя она состояла не более чем из десятка подлатанных истребителей из уже не существовавших эскадрилий. В этой группе он и Шрумп, теперь официально капитан одной из этих несуществующих эскадрилий, были последними выжившими из людей, пролетевших над Польшей в сентябре 1939 года. Никто из них не мог вспомнить, когда в последний раз нормально ели или спали целую ночь. Это были небритые, истощенные, красноглазые тени самих себя, но они выжили.

Тогда до сих пор.

Аэропорт был виден. Взлетно-посадочные полосы были полны дыр от снарядов и воронок, которые оставили на них бомбы. Вдоль одной стороны поля лежала огромная куча металлолома, состоящая из обломков немецких танков, грузовиков, полугусеничных машин и оружия, уничтоженных в боях. Между ними находились сотни самолетов, уничтоженных постоянными атаками русских. Два металлических трупа затмевали друг друга, пара гигантских четырехмоторных «Фокке-Вульфов Кондоров», лучших представителей флота Люфтваффе. Один был сломан пополам, у другого не было крыла. Каждый раз, когда Герхард пролетал над ними, они все больше становились для него символом приближающейся гибели Германии.

Но это было ничто по сравнению с анархией на трех других сторонах аэропорта. В любой день, когда погода была не настолько плохой, чтобы все самолеты приземлялись, до двухсот счастливчиков удавалось подняться на борт одного из бомбардировщиков «Хейнкель», на котором их перевезли в полевой госпиталь на территории Германии. Самолету пришлось пережить серию российских зенитных обстрелов, а затем надеяться, что на него не нападут вражеские истребители, прежде чем он достигнет пункта назначения.

Это означало надежду на спасение, и аэродром стал магнитом для раненых Сталинграда. Они хромали, ползли или были выведены на край площадки. Их лица были восковыми серо-белыми из-за холода и недоедания. Если у них были обморожены щеки, носы и губы, их цвет становился иссиня-черным, как будто их едва живые тела уже начали процесс гниения. Во многих случаях это было правдой, поскольку не было лекарств для лечения гангренозных ран. Бинты также отсутствовали, за исключением полосок ткани, оторванных от обмундирования умерших мужчин.

Эти солдаты-зомби разбили лагерь вокруг Питомника. Каждый раз, когда приземлялся бомбардировщик или транспортный самолет, раненые, которые могли это сделать, или те, кто притворялся ранеными, перелезали через сломанные ограждения и мчались через ангары и распределительные площадки к взлетно-посадочной полосе, где самолет останавливался. .

Взводы военной полиции Feldgendarmerie, также известные как «цепные собаки» из-за тяжелых металлических пластин, которые они носили на цепях на шее, были задействованы, чтобы держать людей под контролем. Они выполняли свои обязанности угрозами, ударами руками и прикладами винтовок, а когда натиск отчаявшихся людей грозил захлестнуть самолет, - выстрелами.

Герхард увидел, что в этот момент завязалась драка. Транспортный самолет «Юнкерс-52» стоял на взлетно-посадочной полосе, готовый к взлету, но двери были открыты, и на борт поднялись люди, а скованные собаками сдерживали орду раненых.

— Берти, ты видишь этот Ju 52? - крикнул Герхард по радио. — Мы позаботимся о том, чтобы вы туда попали на борт. Я клянусь. Я позабочусь, чтобы ты выбрался из этого беспорядка. Но вам придется приземлиться. Это порядок!' Он услышал ответ Берти через наушники.

— Яволь, мой фюрер.

Он улыбнулся. Если бы у его друга все еще было чувство юмора, возможно, у него еще хватило бы энергии, чтобы поставить свой гроб на землю. Ему придется делать это в одиночку, поскольку не было ни аварийных бригад, ни пожарных, которые могли бы их встретить. Их уже давно не было. В эти дни каждый был сам за себя.

«Вот как мы собираемся это сделать», — сказал Герхард. Было очень важно, чтобы Шрумп верил, что надежда есть. «Прежде всего, вы собираетесь приземлиться. Я иду за тобой. Если ты провалишь эту посадку, я врежусь в тебя, и мы оба исчезнем. Но ты не облажайся. Вы приземляетесь, а затем я приземляюсь. Я приду, чтобы вытащить тебя из самолета. Я отвезу тебя к этому Хейнкелю, а затем прикажу пилоту увезти тебя. Он скажет: «Да, герр оберст-лейтенант, немедленно!» Я присоединюсь к нему и буду выкрикивать приказы всем в округе, а затем вас отвезут в самолет, и, прежде чем вы это заметите, вы окажетесь в больнице, где о вас позаботится хорошенькая медсестра, и вы подумаете, что вам намного лучше. чем тот бедный ублюдок от твоего друга, который остался в Сталинграде. Понял?'

Ответа не последовало. Взлетно-посадочная полоса приближалась. Самолет Шрумпа едва не задел крыльями и торчащими из кучи металлолома хвостами. «Ты мог бы начать с выпуска шасси, приятель. Это всегда помогает», — предположил Герхард. К его удивлению, шасси Schrumpps 109 опустилось, но земля приближалась, а колеса все еще находились почти горизонтально.

Ради бога, снесите их!

Герхард старался сохранять спокойствие. Ему нужно было ясно подумать, хочет ли он приземлиться так близко к Шрампу, чтобы спасти его, не попадая в хаос аварийной посадки.

«109» потребовалось несколько секунд, чтобы опустить колеса, но время, казалось, текло на двух скоростях одновременно: шасси, казалось, двигалось с черепашьей скоростью, а земля, казалось, двигалась навстречу обоим приземляющимся «Мессершмиттам» в десять раз быстрее, чем обычно. приходить.

И эти два потока стали одним, когда колеса Шрумпа полностью расширились и через секунду ударились о землю.

Герхард видел, как самолет перед ним развернулся, но остался в вертикальном положении, когда он приземлился на ветру. Он понял, что это сделало его скорость намного выше, чем если бы он приземлился в чистом воздухе. Он выстрелил в самолет Шрумппа так, что пропеллер чуть не съел его хвост, но ему удалось проскользнуть мимо него, как автогонщик, выполняющий маневр обгона, при этом их крылья не столкнулись.

Самым главным было остановить самолет и открыть над ним створку. Герхард расстегнул ремни безопасности, забрался на крыло, спрыгнул и пробежал расстояние в пятьдесят метров между своим ящиком и ящиком Шрумпа.

Он увидел языки пламени, вырвавшиеся из корпуса двигателя и лизнувшие фюзеляж. Топлива почти не осталось, но его хватило, чтобы начался пожар, который распространился по всему самолету.

Герхард достиг 109 очков, изнуренный общей усталостью и недоеданием, даже после этого короткого спринта. Ему потребовались все силы, чтобы подтянуться на крыле, забраться на него, а затем прорвать купол. Шрампп лежал без сознания на приборной панели. Приземление стоило ему последних сил.

Герхард посмотрел на пространство для ног и с трудом проглотил то, что увидел. От колена и ниже были только кожа и кости. Его пришлось бы ампутировать. «Наверное, он больше никогда не будет летать», — подумал он. И потом: счастливчик.

Но без этой ампутации Шрумп умрет. Кровь лилась из его ноги и растекалась по полу кабины.

«Давай, мы вытащим тебя отсюда», — сказал Герхард. Он освободил Шруппа от ремней, просунул руку между спиной друга и его стулом и сумел просунуть руки под подмышки Шрумппа. Он собрался с силами и потянул так сильно, как только мог.

Берти не двинулся с места.

Герхард почувствовал жар на правой ноге. Пламя приблизилось. Краем глаза он увидел приближающуюся к нему толпу. Он оглянулся и увидел орду раненых. Теперь, когда их прогнали от Юнкерса, они направились в другое место. Не имело значения, что «Мессершмитты» были одноместными самолетами и что у них закончилось топливо. В глазах проклятых они были билетом из ада.

— Давай, Берти. Я не могу сделать это самостоятельно. Ты меня слышишь?' Он услышал тихий стон и увидел кивок. — Хорошо, тогда на третьем отталкиваешься здоровой ногой. Один два три…'

Шрумп издал ужасный шум, который перерос в пронзительный визг боли, когда Герхарду удалось вытащить его из кабины, его сломанная нога царапала ее сбоку, прежде чем уронить на крыло.

Герхард спустился с крыла на землю и потянул за собой друга. Герхард упал под тяжестью Шруппа, и к тому времени, как он поднялся на ноги, шаркающая толпа раненых окружила его собственный самолет мертвыми взглядами и пыталась забраться в кабину, в то время как другие живые мертвецы, спотыкаясь, бросились ко второму гробу. .

Герхард выпрямился лицом к толпе, схватил служебный револьвер, висевший на бедре, и произвел два выстрела над головой. Мужчины остановились на мгновение, достаточное для того, чтобы Герхард поднял Шруппа на спину и, шатаясь, потащился с ним к диспетчерской вышке. Он увидел еще троих мужчин, бегущих к нему. На мгновение он подумал, что ему придется бросить Шрампа, чтобы прогнать их. Потом он понял, что это наземная команда, хорошие люди, которые работали день и ночь, чтобы он и другие пилоты могли летать.

— С вами все в порядке, сэр? — спросил один из них.

«Что случилось с герром гауптманом Шруппом, сэр?»

'Он был подстрелен. Ему нужен жгут на ноге и быстро. В противном случае используйте ремень безопасности, который можно надежно затянуть. Затем отнесите его к Ю-52 и скажите пилоту не двигать этот ящик, пока я ему не скажу. Понял?'

'Да сэр!'

'Хороший. Я буду именно там. Мне нужно что-нибудь купить для гауптмана Шрумпа на поездку. Герхард побежал через территорию к зданиям вокруг диспетчерской вышки. Одним из них был лазарет, где работал их врач, пока однажды не ушел Хейнкель, и вскоре выяснилось, что их врач исчез вместе с ним. Однако его аптечка все еще была там, и, поскольку они обслуживали рейсы снабжения, у Люфтваффе были запасы.

Герхард открыл шкаф и достал несколько ампул опиума и столько бинтов, сколько поместилось в карманах брюк и куртки. Он увидел на полу набор костылей и взял их с собой. Затем он побежал в офицерскую столовую. Там было грязно и хаотично, как и во всем Котле, но водки еще оставалось полкоробки, и он схватил бутылку.

Он помчался к Юнкерсу. Он откинул свою кожаную куртку летчика, обнажив под ней униформу со значками званий и всеми своими медалями. Шрумп лежал на земле под фюзеляжем Ju 52. Его нога была туго связана чуть ниже колена. — Почему его нет на борту?

«Это пилот, сэр», — ответил один из членов наземного экипажа. — Он говорит, что может взять с собой только мобильных раненых. Это приказ сверху, и он не имеет права делать никаких исключений».

«Ну, нам лучше поднять гауптмана Шруппа на ноги, не так ли?» Герхард достал из сумки ампулы опиума. — Вставьте ему в ногу несколько шприцев с этим веществом, а остальное положите в карманы. Налейте в него как можно больше водки и обмотайте этой повязкой раны. Посмотрим, сможешь ли ты поставить его на ноги с помощью этих костылей. Я хочу увидеть его у двери самолета через две минуты. Быстрый!'

Пока мужчины занимались работой, Герхард вышел из-под «Юнкерса» и подошел к двери. Он надеялся, что пилот закроет глаза на коллегу из Люфтваффе, но понимал, почему тот отказался. Мужчина на носилках занимал столько же места, сколько четверо стоящих мужчин. Шанс, что он все еще сможет сражаться, был менее вероятен.

На страже стояла большая сторожевая собака с невыразительным лицом с автоматом.

Раздался громкий механический шум. Двигатели были запущены.

— У вас есть разрешение, сэр? — спросил офицер военной полиции. Ему пришлось кричать, чтобы его услышали сквозь рев двигателей.

«Нет», крикнул Герхард. — Но я не полечу этим рейсом. Мне просто нужно поговорить с пилотом. Позвольте мне подняться на борт. Если я не выберусь, вы можете меня пристрелить».

Мужчина нахмурился, не зная, что ответить.

«Я просто напомню вам, что я подполковник».

Мужчина подумал о том, какие неприятности может причинить разгневанный полковник, и отошел в сторону.

Герхард забрался в кабину, пробрался сквозь раненых к двери кабины и открыл ее.

Пилот обернулся. «Какого черта здесь происходит…» Потом он увидел, что разговаривает с высокопоставленным членом своего подразделения, и замолчал. — Простите, герр оберст-лейтенант, я понятия не имел…

Герхард резко кивнул. Не было бы больно, если бы этот ребенок – у него все еще были прыщи на едва выбритом лице – был напуган его присутствием. «Я так понимаю, вы отказали коллеге в проезде».

— Да, сэр, но…

Герхард поднял руку. 'Но ничего. Я понимаю правило. Только мобильные раненые. Вот почему гауптман Шрумп, великий летчик-истребитель, сражавшийся за Империю с первого дня этой войны, войдет в этот самолет. И ты его проведешь. Можете быть уверены, что я позвоню в штаб генерал-полковника фон Рихтгофена, чтобы убедиться, что он благополучно прибыл в пункт назначения. Понял?'

— Но сэр…

'Никаких "но. Этим рейсом прилетит гауптман Шрумп, или я позабочусь о том, чтобы каждый человек в Люфтваффе, павший перед этим проклятым городом, от самого Геринга до самого незначительного человека, знал, что вы отвернулись от своего коллеги-офицера, когда того требовала его нужда. оно было самым высоким. Итак, я спрашиваю вас в последний раз: можно ли привлечь на борт гауптмана Шруппа?

— Да, герр оберстлейтенант.

'Отличная работа. Я знал, что ты поймешь.

В то время как прикованные собаки открыли огонь по мужчинам, их соотечественникам, которые боролись за разрешение на полет, Герхард приказал взять на борт Шрумпа, поддерживаемого с обеих сторон наземной командой. Оказавшись там, он останется стоять среди большого количества пассажиров.

Герхард позаботился о том, чтобы экипаж, наблюдавший за каютой, знал, что они заботятся об одном из своих. Едва находившийся в сознании Шрумп был спасен от боли дымом опиума и алкоголя. Герхард похлопал его по спине. «Прощай, старый друг. Удачного полета… И удачи с медсестрами».

Как только Герхард выпрыгнул обратно на асфальт, двери за ним закрылись, противооткатные упоры убрали и самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу.

Герхард наблюдал, как он поднимался в серое небо, видел взрывы ракет класса «земля-воздух», окружавшие его, пока он поднимался выше.

«Юнкерсу» удалось это сделать невредимым. Он без проблем пролетел над территорией противника и благополучно приземлился на Сальске, аэродроме западнее Тацинской, попавшем в руки наступающей Красной Армии в канун Рождества.

Поздно вечером 12 января пришло сообщение радисту Люфтваффе «Питомника». Капитан эскадрильи Шрумп пережил бегство из Сталинграда и перенес операцию. Ему ампутировали правую ногу ниже колена, но операцию он перенес хорошо.

Однако Герхард застрял в Сталинграде, и ситуация там только ухудшилась.

К утру 16 января русские настолько далеко продвинулись в Котёл, что были на грани взятия Питомника. Герхарду и его товарищам-пилотам было приказано направить самолеты на Гумрак, еще один аэродром, который находился примерно в двенадцати километрах ближе к городу. Их путешествие заняло всего несколько минут, хотя приземление осложнилось тем, что никто не знал об их прибытии, а это означало, что в аэропорту все еще лежал толстый слой снега.

В наушниках Герхарда раздался голос молодого пилота.

— Что нам делать, сэр? Мы не видим взлетно-посадочной полосы.

— Страны, конечно. Нам больше некуда идти».

Не имело значения, где они приземлились. Из-за холода все поверхности были твердыми, как бетон, и было рискованно оказаться в одной из воронок, оставленных русскими бомбами и гранатами.

Герхард никогда не был в Гумраке и поэтому не знал планировки. Он кружил над полем, чтобы осмотреться, затем использовал положение башни и ангаров – почти полностью уничтоженных – чтобы оценить наиболее логичное расположение главной взлетно-посадочной полосы. Затем он повел своих людей на площадку. Некоторым менее опытным пилотам было трудно управлять своими самолетами на скользкой земле, но все они выбрались невредимыми.

Однако для наземной бригады вместо короткой поездки это стало трехчасовой адской затеей, ехавшей по дороге с грузовиками, полными техники и запчастей.

Дорогу преграждали отступающие войска, измученные и замерзшие, с пустыми взглядами, с руками и ногами, обмотанными полосками бинтов, старыми одеялами и униформой мертвецов. Части, к которым когда-то принадлежали эти люди, все распались: пехотинцы, инженеры, гренадеры, стрелки, танкисты, регулярные солдаты и эсэсовцы стали единой, бесформенной, шаркающей массой поверженного и избитого человечества. Многие выбросили оружие: брать его с собой не имело смысла, так как у него давно закончились боеприпасы.

Когда грузовики попытались расчистить путь между ними, они были атакованы со всех сторон солдатами, пытавшимися забраться на борт. В отчаянии, измученные и не заботящиеся о каких-либо последствиях, солдаты просили подвезти их или заправить бензином, чтобы снова запустить свои брошенные машины. Когда их просьбы были проигнорированы, они перешли к угрозам, а затем к нападениям, которые были встречены кулаками, прикладами, молотками и гаечными ключами — всем, что механики могли использовать в качестве оружия.

Эти нападения никогда не длились долго. У мужчин было мало сил, и вскоре они рухнули в грязный, окровавленный снег. И это были мужчины, которые еще были в хорошей физической форме и были здоровы.

Для раненых и больных положение было неизмеримо хуже. Для тех, чье состояние не позволяло их перевезти, это означало, что их оставят на произвол судьбы в Питомнике. Несколько врачей и медсестер остались, чтобы ухаживать за пациентами, хотя они знали, что, как только прибудут русские, их всех расстреляют.

Все, кто мог, отправились в Гумрак, поддержанные соратниками, волоча себя на костылях или лежа на самодельных санях, запряженных другими немцами, которые были едва сильнее людей, которых они тащили за собой.

Сталинград стал огромным экспериментом по новым способам смерти. Неделей ранее партия мясного теста находилась на борту одного из немногих успешных рейсов по парашютной доставке припасов для Шестой армии. По совету лучших диетологов Вермахта макароны обогащали дополнительным жиром, чтобы дать солдатам больше энергии.

Но когда банки были вскрыты и их содержимое проглотили голодающие солдаты, мужчины падали толпами. Их изголодавшиеся тела не могли переработать жирную пасту. Попытка накормить их закончилась фатально.

Люди, пережившие все атаки русских, погоду и руководство собственной армией, теперь стали участниками марша смерти, где каждый метр уносил все больше жертв. Они остались там, где рухнули, и там умерли. Их кончина была отмечена вшами, которые заразили каждого солдата в армии. Как только запас теплой крови исчез, насекомые выползли из волос и одежды своего хозяина и начали искать новые живые тела для обитания.

Вороны покидали свои насесты на безмолвных стволах орудий, сгоревших танках или полуразрушенных коттеджах фермеров, когда-то обрабатывавших землю, и собирались вокруг остывающих трупов, выщипывая глазные яблоки, прежде чем они успели превратиться в кубики льда.

«Это было еще не самое худшее, сэр», — сказал лидер Герхарду, когда они добрались до аэропорта. «В полукилометре от ворот аэропорта есть лагерь. Там есть русские, попавшие в плен при проходе армии в августе: две тысячи. Когда мы проходили мимо, сотни людей прижались к заборам, их руки были зажаты между проволокой, как у нищих. Клянусь вам-с, наши люди выглядели изможденными, но иваны... это были человеческие скелеты. По дороге кто-то сказал, что интендант лагеря забыл заказать им пайки. Ходят слухи, что они ничего не ели с Рождества и просто едят друг друга».

Герхард на это не отреагировал. Наступил момент, когда ваши чувства не могли выдержать новых страданий, когда сострадание иссякло, как дизельное топливо во всех этих брошенных грузовиках, машинах и мотоциклах, которые засоряли пейзаж Сталинграда. «Ха», — сказал он скучным тоном в конце рассказа.

Двое мужчин стояли лицом друг к другу, слишком изнуренные, чтобы знать, что делать.

Тогда Герхард сказал: «Вы думаете, это плохо?» По сравнению с этой больницей скотобойня «Питомник» выглядит шикарным швейцарским санаторием.

— Кто-нибудь доберется туда, сэр?

— Йост должен знать, я… Прежде чем Герхард успел закончить предложение, его прервал один из пилотов, бегущий к нему.

«Сэр, сэр, вы нужны им в диспетчерской вышке». Пилот остановился и одарил Герхарда затаившей дыхание улыбкой. «Я не уверен, сэр, но думаю, мы можем уйти».

'Это правда? Нам прикажут покинуть Сталинградский фронт? — спросил Герхард, подходя к палатке, которая использовалась в качестве диспетчерской вышки аэропорта с тех пор, как сама вышка была выведена из эксплуатации.

Командир кивнул. «Похоже, что фон Рихтгофен решил, что приказ сражаться до последнего человека не распространяется на личный состав Люфтваффе».

«Это потому, что нам приходится летать, а не работать на земле», — сказал Герхард.

«Это был также аргумент фон Рихтгофена. Фон Манштейн попытался отстранить его, но позвонил Герингу и получил разрешение уйти. Вы уедете как можно скорее.

'Куда?'

'Хороший вопрос. Сальск был взят вчера».

'Что?' — спросил Герхард, думая о Берти Шрампе. - Там русские тоже нападают?

«Они нападают повсюду».

— Но все ли успели выбраться вовремя?

«Я так думаю», — сказал командир.

— Слава Богу, — пробормотал Герхард.

«Последнее, что я слышал, это то, что всех перевели в место под названием Зверево, недалеко от Шахт. Если бы я был настолько смел, я бы сделал ставку на Таганрог. Там находится штаб-квартира фон Манштейна «Гересгруппа Дон» и взлетно-посадочная полоса, так что там вы будете в безопасности.

— А если нет?

— Какое это имеет значение? Тогда война практически окончена.

Герхард кивнул. — А наземная команда? Я не оставлю их позади.

«Мы возвращаемся к последнему треку. Сталинградское летное училище. Сегодня за ними прибудут несколько Ju 52, и я пойду с ними».

— Тогда я желаю тебе удачи.

— Вы тоже, герр оберстлейтенант.

«Мессершмитты» были заправлены до отказа практически последними остатками топлива, которые мог предложить Сталинград, поскольку им требовалась каждая капля, чтобы преодолеть более трехсот миль до Таганрога на юго-западе. Они взлетели в полдень и, когда их колеса оторвались от асфальта, а пилоты как можно круче поднялись в воздух, спасаясь от оружия русских танков, они увидели на земле первые большие группы красноармейцев. ряд, маршируя к западной стороне аэропорта.

Когда они достигли Таганрога, Герхард отправился искать новости о Берти. Но поскольку потеря Сталинграда теперь маячила на считанные дни, а русские оказывали давление, угрожавшее открыть южную половину Восточного фронта, никого не волновала судьба ни одного летчика. Не имея боевого подразделения, которым он мог бы командовать, ему впервые за три года нечего было делать, пока сотрудники Luftflotte 4 пытались найти ему новую работу.

Прошел почти месяц, Сталинград был взят русскими, и все оставшиеся солдаты Шестой армии были убиты или взяты в плен, прежде чем Герхард получил известие, что сотрудник регионального штаба Люфтваффе в Полтаве позвонил и сообщил информацию, которую просил Герхард. . попросил. Мужчина имел звание капрала. Он оставил свое имя как унтерфельдфебель Гетц.

— Добрый день, герр оберстлейтенант, — торжественно сказал Гетц. Каждый слог был пропитан бюрократическим настроем скуки, противостояния и легкой обиды, когда Герхард заполучил нужный отдел в Полтаве. «Я так понимаю, вы спрашиваете об одном из ваших офицеров, капитане эскадрильи Альбрехте Шрумпе».

«Правильно, капрал. Он получил травму 9 января и был переправлен из Питомника в Сальск, где ему оказали медицинскую помощь. Я хочу знать, каково его нынешнее состояние. Последнее, что я слышал, это то, что операция прошла успешно».

На другом конце линии повисло молчание, затем послышалось гул: «Здесь написано не то, герр оберст-лейтенант».

'Что ты имеешь в виду?'

«Согласно нашим данным, и у меня нет оснований в этом сомневаться, капитан эскадрильи Шрумп умер утром 10 января. Были осложнения».

— Что ты имеешь в виду под «осложнениями»? Голос Герхарда звучал громче, как будто он мог гарантировать, что его слова сбудутся. «Я говорил вам, что операция прошла успешно».

«Ну, сэр, я не могу вам сказать, но я знаю, что смерть подтверждена и семья капитана эскадрильи уведомлена, хотя в данный момент этот процесс занимает больше времени, чем обычно. Нам предстоит пережить множество смертей».

'Мне все равно!' - крикнул Герхард. «Я…» Он замолчал, не в силах произнести ни слова. Я хочу, чтобы Берти остался жив!

— Постарайтесь взглянуть на ситуацию с положительной стороны, сэр, — сказал Гетц, говоря немного более человечно. — К счастью, еще было время похоронить вашего товарища по оружию до прибытия русских. Он покоится с миром, чего, к сожалению, нельзя сказать о многих других хороших немецких мужчинах. И русским не удалось получить его живым. Судя по тому, что я слышал, это действительно благословение, сэр.

Герхард вздохнул. — Простите, если я был с вами краток, капрал. Вы правы, это благословение. Спасибо за вашу помощь.'

Герхард поехал в бар в Таганроге, где когда-то собирались бойцы вермахта, прикрепленные к Heeresgruppe Don, которая с тех пор была переименована в Heeresgruppe Sud, чтобы отпраздновать свои победы, но где сейчас люди находят короткий выход из ада Восточного фронта. искал. Он достал бутылку шнапса и уселся на табуретку, чтобы сделать ее солдатской в память о Берти. «За тебя, старый друг». Он поднял стакан и выпил его залпом.

Он снова наполнял свой стакан, когда к нему подошел молодой армейский офицер, капитан. Мужчина воинственно стоял рядом с табуреткой Герхарда, шатаясь на ногах, с красным и потным лицом. Он явно был пьян.

— Герр полковник, — сказал он. «Правда ли, что вы были в Сталинграде?»

Герхард прищурился на него. — Не сейчас, капитан. Я оплакиваю смерть дорогого друга».

Мужчина подошел ближе. — Я сказал… Были… вы… в… Сталинграде?

Герхард почувствовал запах алкоголя в своем зловонном дыхании. 'Да. А теперь уходи.

«И ты сбежал… ты и эти другие ублюдки из Люфтваффе».

«Я даю тебе последний шанс. Уходи... сейчас же.

«Что, как вы, ребята, сделали? Вы улетели, вы, грязные, измученные летчики... и оставили умирать там армию хороших немецких людей. Вы дезертировали… Вы не подчинились приказу фюрера…»

Другой армейский офицер быстро подошел и схватил капитана за рукав. «Давай, Ханси, позволь полковнику…»

Капитан оттолкнул его. Он полностью потерялся в своем гневе, его глаза вылезли из орбит, когда он злился на Герхарда. — А теперь они все мертвы! Все эти храбрецы! А ты их подвел… Ты грязный трус, забытый богом!

«Пожалуйста, герр оберст-лейтенант», — умолял второй офицер. — Он не в своем уме. Его брат был в Сталинграде. Он попал в плен Красной Армии».

Герхард налил еще стакан шнапса, выпил его и встал. Он посмотрел капитану прямо в глаза. «Пошел ты… ты и твой богом забытый фюрер. Я был в Сталинграде с момента первой бомбардировки 23 августа до последнего рейса из Гумрака, когда «Иваны» были так близко, что мы видели, как они заходили в аэропорт, когда мы уходили. Я все это видел, пьяный придурок. Я видел, как целая армия и большая часть моих людей были брошены… и ради чего?

Он вызывающе оглядел бар. 'За что? Мы никогда не брали город. У нас никогда не было контроля над рекой, в этом и был весь смысл, верно? Я имею в виду, именно это сказал тот человек, стоя в безопасности в Bierkeller в Мюнхене».

Мужчины переглянулись. Так думали многие из них. Но с какой стати он сказал это вслух?

Герхарда это больше не волновало. «Все это было бессмысленно. Это ничего не дало, кроме того, что люди превратились в дикарей, одетых в лохмотья, полусумасшедших от голода... Раненых без бинтов, без морфия... Людей, которые еще могли сражаться, которые бросили оружие, потому что у них не было пуль. Итак… Ханси, не так ли?

Капитан кивнул.

«Ну, Ханси, я понятия не имею, как выглядел твой брат, когда ты видел его в последний раз, но могу пообещать тебе, что сейчас ты его не узнаешь. Могу поспорить, он больше не узнает себя. И я вам еще кое-что скажу: они могли послать в Сталинград любой самолет Люфтваффе, и это бы ничего не изменило. Так что не вините меня в этом. Вините в этом дурака, который отказался отступить, и генералов, которые не осмелились бросить ему вызов. Я был там сто сорок шесть дней. Я их пересчитал. А я совершил сто семьдесят три рейса. Я выполнил свой долг, как и мои люди. Не смей снова винить меня в этом».

В баре воцарилась тишина. Все как будто ждали, что гестапо, или СД, или даже скованные собаки выйдут и утащат полковника за измену. Но никто не пришел. Никакого ареста произведено не было.

Вместо этого Герхард схватил свою бутылку и сунул ее в руки Ханси. «Вот, выпейте за этого бедного, неудачника, вашего брата». Он подошел к двери.

Мужчины расступились, словно боясь, что их увидят рядом с ним.

Теперь, когда его гнев утих, Герхард задумался о том, что сказал. Было много людей, которые все еще твердо верили в фюрера. Людей, которые тем более поддерживали его, когда дела шли плохо. Это было доказательством их преданности делу. Но мог ли кто-нибудь сказать что-нибудь о том, что он видел и слышал? Он смотрел на мужчин вокруг себя и знал, о чем они думают. Он был высокопоставленным офицером, награжденным медалями. Возможно, он сказал то, чего не следовало говорить, но можно навлечь на себя массу неприятностей, придав этому большое значение. Зачем вмешиваться, если в этом нет необходимости?

Герхард был почти у двери. Он собирался выйти на улицу. Он думал, что ему это удалось.

Тут неподалеку из-за стола поднялся высокий, худощавый мужчина в безукоризненно чистом и выглаженном мундире с полковничьими погонами. — Одну минуту, пожалуйста, оберст-лейтенант, — сказал он, едва повышая голос.

Герхард стоял неподвижно и ждал, пока полковник доберется до него.

"Ваше имя, пожалуйста."

— Оберст-лейтенант Герхард фон Меербах.

«Ваше подразделение?»

— Трудно сказать, сэр. Истребительная группа, которой я командовал, больше не существует. Я жду новой работы».

'Я понимаю.'

— Если вы хотите связаться со мной, я уверен, что штаб генерала фон Рихтгофена сможет вам помочь. Могу я спросить, кто вы, сэр?

Полковник проигнорировал этот вопрос. — Вы еще не слышали об этом, оберстлейтенант. Вы можете быть в этом уверены.

Мужчины, наблюдавшие за дракой в баре, снова сосредоточили свое внимание на напитках. Никто не взглянул на Герхарда, когда он ушел. Все избегали зрительного контакта с полковником, когда он возвращался к своему столу. Они возблагодарили Бога за то, что не они дали волю своим чувствам, как это сделал офицер Люфтваффе, и им было жаль его за такую неразумность.


Шафран отправился в Южную Африку на одном из специальных конвоев Winston Specials, как называли конвои, перевозившие войска на юг вдоль западного побережья Африки на пути к кампаниям в пустыне. Жарким утром середины января 1943 года она сошла на берег в Кейптауне и у подножия сходня была встречена своей кузиной Сентейн Кортни.

Многие из военнослужащих, путешествовавших на борту того же корабля, чье путешествие было отмечено присутствием красивой молодой женщины, собрались у поручней во время швартовки, чтобы посмотреть на внушительный массив Столовой горы.

«Господи, их двое», — сказал один из них с одобрительным свистом, когда кузены обнялись.

Сентейн было сорок три года, она родилась в первый день двадцатого века, но эти годы она пережила поразительно хорошо. Она была такой же стройной, как и тогда, когда впервые ступила на африканскую землю более четверти века назад. Ее волнистые темные волосы были густыми и блестящими, а вокруг огромных блестящих черных глаз едва виднелась морщинка.

«Ты как всегда прекрасно выглядишь, кузен Сентейн», — сказала Шафран.

«Как и ты, дорогая, но я думаю, тебе следует перестать называть меня кузиной Сентейн. Ты больше не ребенок, и это заставляет меня чувствовать себя не твоей племянницей, а скорее древней незамужней тетушкой!

Шафран рассмеялась. «Никто никогда не подумает о тебе таким образом».

Они подошли к машине Сентейна, красивому темно-синему кабриолету с плавными аэродинамическими линиями и кожаной обивкой кремового цвета. Сентейн, конечно, могла позволить себе нанять водителя, но ей нравилось садиться за руль, если только не было веской причины не делать этого. Женщины положили чемоданы Шафран в багажник. Сентейн села за руль, а Шафран села рядом с ней. Двигатель ожил с глубоким рычанием.

«Ммм…» одобрительно сказала Шафран. — Это отличная машина, Сентейн. Что это за человек?

«Кадиллак серии 62. Мне его прислали из Америки».

'Ну, это красиво. Мне нравится звук этого двигателя. Могу поспорить, что у него много лошадиных сил… Шафран заметила, что ее кузина смотрит на нее как-то странно. 'Извини! Это то, что вы получаете за год работы водителем. Тогда вы начинаете интересоваться такими вещами».

«Ну, если я правильно помню рекламную кампанию, это V-8 мощностью сто тридцать пять лошадиных сил. Это помогает?

«Да, спасибо», — сказала Шафран. Она знала, что пришло время для более интересной темы разговора. — Расскажи мне все о Таре. Она совсем небесная? Шаса явно без ума от нее.

Пока Сентейн ехала по дороге, ведущей к пышным лугам и виноградникам поместья Вельтевреден, она почти задумчиво улыбалась. «Знаешь, я помню Тару, когда она была маленькой девочкой, носила соломенную шляпу с красивыми лентами на голове, высоко поднимала юбку, чтобы не споткнуться, и бежала к отцу, визжа от волнения».

Шафран молчала. Казалось, это должно было быть счастливым воспоминанием, но в голосе племянницы была печаль.

Сентейн оживилась, сказав: «Но Тара уже выросла. Она, конечно, красива на вид. У нее красивые серые глаза, идеальный овал лица, как у Мадонны Рафаэля, и она такая же высокая и стройная, как и вы. Было бы очень легко воспользоваться этим, выйдя замуж за кого-то из этой семьи. Знаете, настаивать на том, чтобы получить все самое лучшее, всегда сводить мужа с ума, прося еще, еще, еще».

— Но разве не такова Тара?

— Нет, совсем наоборот. Половину своей жизни она провела в Кейп-Флэтс, где самые ужасные трущобы. Там она основала бесплатные столовые и клиники для самых бедных людей, которые в этом больше всего нуждались. Любая другая девушка потратила бы деньги Шасы на платья и новые шторы. Она вкладывает все в свою благотворительную деятельность».

«Это здорово», — искренне сказала Шафран. «Теперь мне стыдно, что я не делаю большего».

— Ты делаешь достаточно… но по-другому. И они оба одинаково важны».

'Я надеюсь, что это так. Война должна заключаться не только в победе над Гитлером. Нам нужно построить что-то лучшее, чем было раньше, для всех. В любом случае… расскажи мне больше о Таре.

«Она сохранила свою девичью фамилию. Все дети будут Кортни, но она все равно Тара Малкомесс».

«Как современно! Я поражен тем, что она может заниматься всей этой благотворительной деятельностью с таким малышом. Она оставляет его с няней?

— Чаще, теперь, когда Шон стал менее портативным. Когда он только родился, она ходила по трущобам с ним на бедре. Всем женщинам это понравилось. Там его полностью избаловали».

Они оставили город позади себя.

«Я пойду живописным маршрутом», — сказала Сентейн, свернув на дорогу, которая вилась вдоль склонов Столовой горы.

Шафран почувствовала глубокое и теплое чувство удовлетворения. Бремя мира упало с ее плеч, когда они въехали в лес синих эвкалиптов. Их тонкие стволы, покрытые шелушащейся светло-серой корой, возвышались над ними на сорок пять метров, а их вечнозеленая листва отбрасывала на дорогу прохладные темные тени. Она закрыла глаза.

«И, дорогая Шафран, что на самом деле привело тебя в Южную Африку?» — спросил Сентейн.

Она внезапно снова проснулась. «Извини, но мне не разрешено тебе этого говорить».

«Да ладно, мы семья. Ты знаешь, я сохраню твою тайну.

— Боюсь, это не будет иметь никакого значения. Цель секрета в том, чтобы он был секретом для всех».

— Даже для твоей дорогой старой незамужней тетушки Сентейн? она заскулила.

«Даже для тебя». Изменение тона подогрело интерес Шафран.

'Вы уверены?'

«Думаю, тебе следует знать, что я неплохо провожу допросы. Я действительно не собираюсь отрыгивать.

'Проклятие!' Сентейн ударила рукой по рулю. «Этот ребенок тоже!»

— Я полагаю, ты говоришь о Саше?

'Да. Эта ласка поспорила, что ты не заговоришь, а я был достаточно глуп, чтобы принять это пари.

Сентейн выигрывала почти во всем, что делала, и было забавно видеть, как она время от времени проигрывала. — Какова была ставка?

Центейн раздраженно вздохнул. «Проигравший должен сказать: «Я прошу прощения». Ты был прав, а я ошибался».

'Ой! Это будет больно.

«И это тоже за столом во время ужина», — добавил Сентейн.

«Черт возьми, у меня почти возникает искушение рассказать тебе, чтобы ты мог избежать этого наказания».

«О, не могли бы вы? Какая ты милая девочка. Я…'

— Но я не могу этого сделать. Хотя я действительно был немного искушен».

«Бах, ты такой же плохой, как и он».

«О нет, я никогда не смогу быть настолько плохим!» Шафран ухмыльнулась, зная, что она находится на вершине списка людей, которых Центейн любит больше всего, списка с Шасой наверху.

Они подошли к воротам усадьбы и прошли под богато украшенным фронтоном, который украшал фриз с танцующими нимфами с гроздьями винограда в руках, увенчанный надписью: WELTEVREDEN 1790.

«Идеальное имя», — промурлыкала Шафран.

В последних глубоких золотых лучах заходящего солнца они проехали через виноградники, мимо поля для игры в поло, где они с Шасой впервые испытали друг друга, скачя навстречу друг другу на лошадях на полном галопе – прямо в глотки друг другу. - было это выражение - пока Шаса не свернул в самый последний момент. Даже тогда, будучи тринадцатилетней девочкой, она знала, что он сделал это только для того, чтобы она не пострадала. Он бы никогда не уступил дорогу другому мальчику.

Она с удивлением осознала, что с той первой встречи прошло почти десять лет. Казалось, прошла вечность назад, но Вельтевреден остался тем же раем, что и раньше. Главное здание, построенное в стиле французского замка, было, как всегда, красиво и внушительно. И там, у двери, стоял Шаса, взрослый мужчина с повязкой на глазу, но все равно узнаваемый.

«Он выглядит очень красиво с этой повязкой на глазу», — подумала Шафран. Прежде чем Сентейн полностью остановила машину, Шафран выскочила из машины, такая же взволнованная, как и в тринадцать лет, и закричала: «Шаса!» Она почти бросилась в его объятия.

Он поймал ее, поцеловал, а затем положил на землю. «Ну, я вижу, ты еще совсем не выросла», — сказал он. «Ты все тот же порок».

«А теперь ты хилый старик», — парировала она. «Хорошая повязка на глазу. Все, что вам нужно, это попугай и деревянная нога».

«Мальчики, мальчики», — сказала Сентейн увещевающе с материнской серьезностью, хотя она чуть не взорвалась от радости, когда увидела, что эти двое немедленно вернулись к своим старым отношениям. Они оба были единственными детьми родителей-одиночек и усыновили друг друга как почетных братьев и сестер, что включало в себя право безжалостно дразнить друг друга. «Шаса, дорогой, следи за своими манерами», — добавила она. — Тебе не кажется, что тебе следует сделать кому-нибудь предложение?

«О да… Шафран, это моя жена, Тара Малкомесс. А Тара, это моя кузина Шафран Кортни.

Тара на самом деле не была нервным типом, но предстоящее прибытие Шафран Кортни все еще вызывало у нее трепет в животе. Она так много слышала об этом образце красоты, ума и мужества. Она сама не могла бы сравниться с этим, не так ли? И как она могла не чувствовать, что разочаровывает Шасу, находясь в таком подчинении у его племянницы?

Но затем Тара увидела, как человек выскочил из машины, и услышала ее громкий крик. «О, она очень нормальная женщина, такая же, как и я», — подумала она. И когда она услышала, как они подшучивают друг над другом, она знала, что Шаса думает о Шафран только как о любимой и озорной младшей сестре и что ему не придет в голову сравнивать с ней Тару.

Когда Тару познакомили с Шафран, она поцеловала ее в обе щеки и обняла. К ее великой радости, ее в свою очередь тоже обняли.

«Сентейн рассказала мне, какая ты красивая, и я вижу, что она права», — сказала Шафран. «Ты слишком красивая для Шасы!» Они обе рассмеялись, и Шафран взяла Тару за руку и повела ее в дом. «Не могу дождаться, когда увижу твоего ребенка. Как умно с вашей стороны немедленно произвести на свет наследника Кортни, как только вас об этом попросят. Это сделает вас очень популярным! И Сентейн сказал мне, что ты отлично справляешься с Кейп-Флэтс. Ты должен рассказать мне все об этом.

Шаса крикнул: «Подожди меня!» Он собирался последовать за двумя молодыми женщинами, когда Сентейн схватил его за руку.

'Сторожить. Просто оставьте их в покое. Твоя жена и твоя племянница — две сильные женщины. Если они станут друзьями, они станут основой этой семьи на десятилетия вперед, но если они станут врагами, мы все можем плакать».

Шаса нахмурился. «Они не казались враждебными. Кажется, они очень хорошо ладили».

'Действительно. Лучше и быть не могло, так что пусть они решают сами.

«Ну, тебе виднее, мама… Но так ли это?» На лице Шасы появилась улыбка, и в его сознании зажегся свет. «Вы ничего не сказали о нашей ставке, а это значит, что я выиграл. Признайтесь… Я выиграл!

Сентейн выговорил слова с большим трудом. «Да… ты выиграл. Она не хотела говорить об этом ни слова».

— Что ж, пусть это будет некоторым утешением: она и ее люди тоже почти не рассказали об этом нам с Блейном. Я сделаю все возможное, чтобы узнать больше после ужина, но я не ожидаю слишком многого.

Шафран не могла бы и мечтать о лучшей племяннице в браке. Они оба понимали преимущества и недостатки того, что они были выше большинства женщин и многих мужчин, но их внешность была настолько разной, что не было никакого чувства конкуренции. Тара была умной, компетентной и впечатляюще эффективной. Она организовала свое домашнее хозяйство, своего мужа, своего ребенка и бедняков Кейптауна с умением, которое мгновенно принесло бы ей ошеломляющий успех на Бейкер-стрит.

«Мой командир был бы в восторге от тебя», — заметила Шафран. «Он самый жестокий, самый решительный и трудолюбивый человек, которого вы когда-либо встречали, но он верит в женщин. Чем они умнее и чем занятее, тем больше они ему нравятся. Ты будешь для него просто незаменимым помощником. Вы бы сразу заправляли там всем.

«Спасибо», — сказала Тара, сияя от гордости.

'Я серьезно. Кстати, я не хочу ни во что вдаваться, но что именно происходит между Сентейном и твоим отцом? Я имею в виду, как мне об этом говорить?

Тара хихикнула. «Это сложно, не так ли? Проще всего это описать так: они безумно влюблены уже много лет. Все знают, что они пара, и, поскольку они оба одинокие и зрелые, я не понимаю, в чем проблема. Им приходится вести себя осмотрительно на публике, потому что папа — министр, и обижать избирателей, конечно, неразумно».

«Ну, у меня нет с этим проблем, так что тогда не о чем беспокоиться».

Прибыл Блейн Малкомесс, и Шафран сразу поняла, почему Центейн влюбился в него. Он был высоким, с грубыми чертами лица и имел неопределенный, но безошибочный вид человека, чья сила была столь же умственной, как и физическая. В юности он был прекрасным игроком в поло и награжденным солдатом, получившим Военный крест во время Первой мировой войны. В свои пятьдесят лет он был еще в расцвете сил, но уже совершил переход от жизни человека действия к важной жизни политика.

«Посмотри на это, Шафран», — сказал он, восхищенно глядя на нее. «Итак, вы родианская школьница, и теперь вы прекрасная светская женщина. Время летит, да?

Чуть позже, еще до того, как прозвучал обеденный гонг, он отвел ее в сторону. — Слушай, я не хочу поднимать большой шум перед остальными. У меня было ощущение, что ты этого не оценишь, но я просто хочу, чтобы ты знал, что мы чертовски тобой гордимся. Я говорил с Оу Баасом сегодня. Он попросил меня передать вам личный привет и сказал, что вы делаете честь имени Кортни».

«О», сказала Шафран, впечатленная тем, что Смэтс даже подумал о ней, не говоря уже о комплиментах. — Я-я не знаю, что сказать.

«Тебе не обязательно ничего говорить», — успокоил ее Блейн. Он слегка повысил голос и объявил: «Я имею честь проводить нашего гостя к столу… Готов?»

Шафран кивнула.

«Вот и все. И я серьезно… чертовски горд.

В Южной Африке нормирование не было необходимым, и Сентейн приготовил пир к прибытию Шафран в Вельтевреден. Они начали с мусса из рыбы, купленной на рынке тем утром, всего через несколько часов после ее улова, в сопровождении салата из свежих зеленых листьев и трав из сада. Основное блюдо состояло из ростбифа со всеми приправами. Толстые куски мяса, все еще розовые и с кровью посередине, подавали вместе с йоркширскими пудингами, хрустящими снаружи, но мягкими внутри, и прекрасно прожаренными картофелем, горошком и морковью с того же огорода.

Шафран была бесстыдной. Она не особо заботилась о своей леске, а рылась ощупью, как голодное животное.

После того, как остатки основного блюда были убраны, принесли красивую павлову с малиной и персиком и поставили ее посреди обеденного стола, где все могли полюбоваться обилием безе, взбитых сливок и свежих фруктов. Внутри, в качестве дополнительного угощения для голодающего беженца из Англии, лежала сердцевина домашнего сливочно-ванильного мороженого.

К каждому блюду подавалось вино, приготовленное из винограда, выращенного в Вельтевредене или на других виноградниках в этом районе. Последним угощением стала чашка крепкого, насыщенного кенийского кофе.

Шаса усмехнулся, увидев, как Шафран допила чашку, и услышал, как он сказал: «О, да, пожалуйста», когда сотрудник подошел к ней с серебряным кофейником и предложил наполнить его.

«Мне кажется, я слышал только слова «пожалуйста» и «спасибо» во время еды», — сказал он с легчайшим поддразнивающим тоном в голосе.

"Ой, простите. Я был очень груб?

— Нисколько, дорогая, — успокаивающе сказал Центейн. «Вам явно понравилась еда, и какая хозяйка или шеф-повар может на это обидеться? Бедная овца. Неужели в Англии настолько плохие пайки?

«Ну, это не значит, что мы умрем», — сказала Шафран. «Дело в том, что у нас есть достаточно, чтобы выжить, а что-то вкусное можно купить только на черном рынке. Так что время от времени есть что-то еще, но это и близко не похоже на этот ужин. Знаешь, я думаю, что это была лучшая еда, которую я когда-либо ел!

«В таком случае мы могли бы позволить вам переварить это спокойно», — сказал Блейн. «Шафран, я хотел предложить тебе, Шасе и мне немного поговорить, чтобы обсудить кое-что. Но если подумать, я не вижу смысла портить приятный вечер. Дорогая, можем ли мы взять твой кабинет на встречу завтра утром?

— Конечно, — сказал Сентейн.

'Потрясающий. Шафран, могу я заинтересовать тебя бокалом коньяка? Знаете, особенно полезно для пищеварения.

— Извините, сэр, — прервал его Шаса. «Мне кажется, мы что-то забыли. Сегодня я выиграл пари и теперь хочу получить свой выигрыш полностью».

Сентейн драматично вздохнул. 'Это действительно необходимо?'

— Да, — твердо сказал Шаса.

— Если ты настаиваешь… — Сентейн отодвинула стул. Она встала, расправила плечи и подняла подбородок. «Моя дорогая Шаса, прошу прощения. Ты был прав, и я… — Она сделала паузу, заставив остальных четверых наклониться вперед, чтобы услышать роковые слова. Когда они пришли, ни одна великая актриса не смогла бы передать их с большей интенсивностью и мятежной гордостью, чем Сентейн. '…Я был неправ.'

Блейн вскочил на ноги. 'Браво! Хорошо сказано!'

Все взгляды были прикованы к красавцу Шасе, который с прямой спиной шел к матери, которая снова села. Он поклонился ей так торжественно, как будто стоял перед своей королевой. 'Спасибо, мам. Для меня большая честь принять ваши милостивые извинения».

Блейн кивнул. — Говорю как джентльмен. Удовлетворение везде. А теперь мне очень хочется эту рюмку коньяка».

Шафран чувствовала себя невесомой, как будто гравитация была отменена, как будто она плыла в глубинах океана. А затем она полетела по воздуху с вытянутыми руками, катаясь и вращаясь с невинностью ребенка. Навстречу ей с оглушительным ревом спикировал истребитель, фонарь был открыт. Это Герхард помахал ей рукой. А потом он был рядом с ней, прижимая ее так крепко, что она думала, что она потеряет сознание, но он защитил ее и поцеловал так нежно, что их дыхание смешалось. Никогда прежде она не знала такого счастья.

Шафран проснулась после лучшей ночи, которую она могла вспомнить. Она вытащила из-под кровати свою холщовую сумку и достала фотографию, на которой она и Герхард на фоне Эйфелевой башни. Его рубашка была расстегнута сверху, и она почти чувствовала между пальцами чувственное сияние его шелкового галстука. Его улыбка была лучезарной, бесхитростной, и ей хотелось поцеловать эти глаза, от которых весь ее мир сиял, а ее сердце оживало, и она чувствовала боль утраты, которую всегда приносят воспоминания, и вдруг Герхард стал недостижимым, исчезающим пятнышком в небо, которое все еще время от времени появлялось из темнеющих облаков. Она вытерла слезу.

Внизу она доела полный английский завтрак и выпила еще две чашки кофе и с новой решимостью начала встречу с Блейном и Шасой.

Блейн занял почетное место за столом Сентейна.

Когда Шафран вошла в кабинет, она увидела, как он отодвинул вазу с прекрасным букетом, неодобрительно нахмурившись, как будто человек, не привыкший к такому легкомыслию, мешающему его рабочей обстановке.

Шаса сел в другой стул. «Доброе утро, Шафран», — сказал он, увидев ее. 'Садиться. Мне нужно успеть на самолет до Йобурга, так что нам лучше начать прямо сейчас. Я полагаю, вы получили информацию от молодой женщины?

«Да… Марлиз Марэ… Бедная девочка», – ответила Саффи. «Ее печальная история жизни была благополучно принята. У нас есть бельгийский паспорт на ее имя, датированный задним числом 1937 года. По моему рассказу, Марлиз выросла в Йобурге, поэтому его придется проштамповать задним числом в тамошнем бельгийском консульстве. Судя по всему, консул — ярый антинацист. Он позаботится обо всем, а потом забудет, что это когда-либо произошло.

— Что тебе от нас нужно?

«Мне нужно как можно ближе подобраться к руководителям Ossewabrandwag, и мне нужны вещественные доказательства этого, что-то, что третья сторона может схватить и посмотреть, чтобы своими глазами определить, что эта молодая женщина действительно убежденная фашистка. '

«Хм…» Блейн на мгновение задумался об этом, а затем снова посмотрел на Шафран. Теперь он производил впечатление не преданного, отцовского друга семьи, а человека, озабоченного серьезными делами. «Послушайте, я понимаю и уважаю необходимость секретности. Если бы я был тем Габбинсом, который утверждает, что является вашим боссом…

«Это действительно так», — заверила его Шафран.

— Тогда я уверен, он будет рад, что ты соблюдаешь правила. Однако правила бессмысленны, если они затрудняют выполнение эффективной миссии. Мы поможем вам, насколько сможем, но не сможем этого сделать, пока не получим больше информации».

Шафран кивнула. 'Я это понимаю. И я знаю, что могу верить, что вы оба поступите правильно, но мне нужно решить, где провести черту…

'Понял.'

«Ну-ну... Я могу сказать вам следующее... По причинам, в которые я не могу вдаваться, я планирую проникнуть в пронацистские политические партии во Фландрии, а затем и в Нидерланды. Но сначала я собираюсь представиться немцам в Лиссабоне как Марлиз Марэ, сказать им, что я из Южной Африки и хочу поехать в Нидерланды».

«Боже мой, это жестоко даже для тебя!» - сказал Шаса.

«Может быть, но я думаю, что немцев будет легче убедить в том, что я — Марлиз, если я представлюсь в их консульстве в Лиссабоне как человек, желающий присоединиться к их делу».

«Для Джерри это будет настоящий опыт», - сказал Блейн. «Лиссабон полон людей, пытающихся убежать от них, и не так уж много людей едут в другую сторону. Никогда не знаешь, возможно, они будут рады тебя видеть.

'Я надеюсь, что это так. Самое главное, они верят, что Марлиз Марэ реальна. Что она молодая женщина, которая родилась и выросла в Южной Африке, но у нее умерла фламандская мать. Марлиз потеряла обоих родителей. По многим причинам она винит британцев и евреев в том, что они причинили вред ее родителям и стали причиной их смерти. Это привело ее к фашистской политике в Южной Африке. Теперь она хочет внести свой вклад в достижение целей нацистов и Великих Нидерландов, путешествуя на родину своей матери и работая в женских отделениях фашистских партий.

Чтобы прояснить ее характеристики, я хочу, чтобы у нее были письма, фотографии и т. д., которые четко связывают ее с местными мужчинами, о которых знают нацисты. В идеале я бы сфотографировался с известной фашистской красоткой и получил бы от него письмо на личном бланке с сообщением о том, что я очень воспитанный нацистский сумасшедший».

«Это небольшая проблема, что многие из этих горячих парней сейчас застряли», - сказал Блейн. — Я полагаю, МакГилврей рассказал тебе о Коффифонтейне?

'Да.'

«Происходит что-то еще, сэр», — сказал Шаса. «Саффи, возможно, и смогла бы убедить немца или бельгийца, что она африканер, но я не уверен, что она сможет обмануть африканера».

«Я работаю над этим», — сказал Шафран. «Я просто хотел сказать, что было бы очень полезно, если бы мы говорили об этой теме на африкаанс».

«Хорошо», — сказал Шаса, переходя на африкаанс, потому что, как и большинство белых южноафриканцев, он свободно говорил на обоих языках. «Важно не то, что вы говорите, а то, как вы себя ведете. Ваша позиция не совсем корректна. Ты слишком независимый, слишком мудрый.

«И слишком одинокий», — добавил Блейн. «Девушка, которая верит в идеи, которые выражают эти люди, считает, что ее самый важный долг перед делом — выйти замуж и родить как можно больше белых детей. Она остается дома, чтобы заботиться о них, пока ее муж ходит на собрания».

«Хм… а что, если я бы предпочла рожать детей, но мой парень заперт в Коффифонтейне? Это заставило бы меня ненавидеть британцев еще больше. Я мог бы сказать, что пробиваюсь, потому что он не может».

«Это может сработать», — признал Блейн.

«Но, сэр, я снова наедине с немцами», — пояснил Шаса. «Мы задержали около восьмисот членов различных диверсионных групп. Их не так много. Кому-то здесь наверняка не составит труда проверить, существует ли вообще ваш парень. Мы сделали все возможное, чтобы гарантировать, что ни один охранник в Коффифонтейне не окажется на одной стороне с интернированными, но я не удивлюсь, если один или два проскользнут мимо наших проверок».

«Но немцам предстоит большая работа проверить это, не так ли?» — спросил Блейн. «Вернее, могли бы, но потребуется много усилий, чтобы контролировать женщину, которая не представляет угрозы».

«Нет причин, по которым у меня не может быть двух разных версий этой истории: одна для настоящего момента и другая для того времени, когда я доберусь до Европы», — сказала Саффи.

«Почему Шафран не может написать одному или двум лучшим акушерам в Коффифонтейне… Знаете, таким ребятам, как Форстер, Эразмус и Ван ден Берг?» — предложил Шаса. «Затем она отправляет им письмо о том, как сильно они ими восхищаются, и, возможно, включает в себя фотографию, о которой они могут думать, когда остаются ночью одни в своей постели». Если бы у нее были письма от этих людей, подписанные и все такое, это было бы хорошим началом.

«Если бы у меня были образцы их почерка и подходящая бумага – я имею в виду чистые листы – это бы мне очень помогло. Я мог бы многое сделать с этим. От МакГилврея у меня сложилось впечатление, что на свободе все еще есть некоторое количество акушеров».

«Их много. Мы сажали в тюрьму только мужчин, которые участвовали в преступных и подрывных действиях или активно поддерживали их. Мы не арестовываем людей только потому, что они говорят, что мы им не нравимся».

«И это подводит меня к Йоханнесу ван Ренсбургу. Я прав, думая, что он лучший парень?

Блейн кивнул.

«Он ходит на светские мероприятия?» — спросил Шафран. «Я говорю не о партийных собраниях, а о более неформальных мероприятиях, где с ним легко можно было столкнуться».

«Несомненно, но у меня нет под рукой его дневника».

«Не волнуйся, Саффи», — сказала Шаса. «У нас есть люди, которые очень близки к верхушке ОБ, как внутри лагеря, так и за его пределами. Выяснить, чем занимается Ван Ренсбург, не составит большого труда.

«Могу ли я встретиться с одним из ваших людей?» Даже если это всего лишь несколько часов. Я чувствую, что может быть полезно поговорить с кем-то, кто понимает, как работают ОВ и подобные организации, как они разговаривают друг с другом, на каком языке... Я бы узнал гораздо больше от чего-то подобного, чем от всех остальных. виды заметок в файлах».

«Вы не можете встретиться с нашими агентами под прикрытием», — сказал Блейн. «У нас слишком много процедур безопасности, и я не могу рискнуть раскрыть их прикрытие». Но я могу познакомить вас с людьми – журналистами, учеными и так далее, – которые могут вам помочь. Скажи мне, что ты еще изучал в Оксфорде?

«Философия, политика и экономика».

'Идеальный. Тогда вы можете сказать, что работаете над академической диссертацией о фашистской политике в Южной Африке. Мы также можем предоставить вам файлы об известных сторонниках и сочувствующих ОБ, хотя вам придется прийти в мой офис в Йобурге, чтобы прочитать их, поскольку им не разрешено покидать здание. Что-нибудь еще?'

«Ну, Марлиз, конечно, понадобится южноафриканский паспорт, потому что у нее двойное гражданство, и свидетельство о рождении. О, а можешь порекомендовать фотографа? Если мне придется отправлять развратные письма похотливым заключенным, жаждущим секса, я могу сделать это правильно с первого раза».


Гауптштурмфюрер СС Дитер Хорст был амбициозным молодым офицером. Хотя он имел лишь звание, эквивалентное армейскому капитану, он имел полное намерение достичь самых высоких уровней в аппарате СС. Столь же высокого, как и ранг человека, в дверь которого он постучался. Хорст собрался с духом. Он не нес никакой ответственности за новости, которые сообщал, но жил в мире, где дела часто заканчивались плохо для тех, кто сообщал плохие новости. Делать больше было нечего. Он был дежурным офицером, а бригадефюрер Конрад фон Меербах был человеком, от которого должны были исходить приказы.

Хорст постучал.

'Внутри!' была кора.

Хорст вошел внутрь. Он внутренне сжался. Видимо, фон Меербах рано начал пить, потому что покраснел и выглядел опаснее, чем обычно.

'Что такое?'

«Пришло сообщение из Таганрога-с. Инцидент в баре. «Это включает в себя предательские разговоры, оскорбляющие фюрера».

— Тогда какого черта ты меня беспокоишь? Почему с этим не разобрались на месте?»

Ошейник Хорста сжимал горло. «Две причины, сэр. Во-первых, единственный свидетель, готовый говорить, — владелец недвижимости, украинец. Он — полезный источник информации».

«Присутствовали ли во время инцидента другие немцы?»

'Да сэр.'

— Тогда обязательно завладей им. Возьмите их показания и скажите, что им лучше описать то, что они слышали и видели, иначе они понесут такое же наказание, как и предатель».

— Да, сэр… но есть… — Хорст почувствовал, как под мышками у него защипал пот. — Есть еще кое-что. Человек, который это сказал, был, э... оберст-лейтенант Герхард фон Меербах из Люфтваффе, сэр... Ваш брат.

«Я знаю, кто мой брат, гауптштурмфюрер. Я не совсем сумасшедший. Но я до сих пор не понимаю, зачем вы меня этим беспокоите…

«Ну, сэр, в Таганроге и здесь, в Берлине, считали, что вас следует проинформировать, потому что… гм…».

— Потому что я хотел бы оказать брату услугу? Вы это предлагаете?

— Я бы так не сказал, сэр.

— Но ты так думаешь. Видимо, вы и остальные думаете, что я какой-то мягкосердечный эмоциональный человек, который ставит семью выше своего долга. Это оно?'

— Я вовсе так не думал, бригадефюрер. Я всего лишь выполнял приказы…»

'Достаточно! Я не хочу больше слышать оправданий и объяснений. Что сказал мой брат?

«Мы еще не получили стенограмму, сэр. Немецкий владелец далеко не идеален, и он в это время находился за стойкой бара. Но ему показалось, что он услышал… и он поклялся, что его бармен подтвердил, что оберстлейтенант описал фюрера как… Хорст замолчал. Для него было шокирующим и пугающим произнесение следующих слов, хотя они исходили не от него самого. «Он назвал фюрера «богом забытым» и предположил, что фюрер солгал о том, что произошло в Сталинграде, и поставил под сомнение его здравомыслие».

«Как именно?»

— Владелец не был уверен, но он думал, что ваш… этот оберлейтенант фон Меербах назвал фюрера маньяком или сумасшедшим. Что-то вроде того.'

«Что-то в этом роде… но он не знает наверняка, потому что он раболепный, глупый украинский человек, а у вас нет приличных немецких свидетелей».

«Ну, не я-с, это в Таганроге случилось».

«Я знаю, где это произошло!» — крикнул фон Меербах, ударив кулаком по столу. «Это кучка некомпетентных и трусливых офицеров, которые пренебрегли своими обязанностями и не расследовали случаи государственной измены, потому что боялись, что я могу возразить. Не так ли, Хорст?

'Да сэр.'

«А теперь, поскольку они не подняли задницы, все мужчины, которые были в этом баре, вернулись в свои части, и мы не можем их выследить, не обыскав всю зону боевых действий Heeresgruppe Süd!» Фон Меербах снова стукнул кулаком по столу. — Посреди русской зимы… А эти проклятые Иваны идут в наступление по всему фронту!

Хорст вздрагивал от каждого удара бригадефюрера. «Я согласен, что это потребует немало усилий, сэр», — сказал он, пытаясь его успокоить.

«Это было бы несоразмерно характеру обвинения», — сказал фон Меербах. — Это будет означать ошибку с моей стороны. Люди могут сказать, что я злюсь на своего брата или что у меня есть вендетта против него».

Хорст знал, что лучше не реагировать на это. Вместо этого он спросил: «И что бы вы хотели сделать, сэр?»

Фон Меербах откинулся на спинку стула, чтобы обдумать вопрос. «Пусть наши люди в Таганроге распространят среди всех офицеров СД и гестапо в рейхскомиссариате Украина новость о том, что оберст-лейтенанта фон Меербаха следует рассматривать как потенциальную угрозу для Рейха. Убедитесь, что за ним наблюдают. Попросите их отметить любую подозрительную деятельность или непристойные мнения и получить показания свидетелей. Сохраните досье на моего брата. У него долгая история враждебных действий против государства. В конце концов он предаст себя. И тогда, Хорст…

'Да сэр?'

«Тогда он у нас есть».


— Доброе утро, Форстер, — сказал охранник лагеря, раздавший почту. «Похоже, это твой счастливый день, приятель. Марлиз добавила тебя в свой список. Эта дура думает, что ты генерал.

Сразу же вокруг него собрались остальные мужчины, спящие на двухъярусных кроватях возле Йоханнеса Форстера, заключенного номер 2229/42 в хижине 48 лагеря 1 лагеря для интернированных Коффифонтейн. Они столпились вокруг, чтобы лучше рассмотреть большой розовый конверт в руке Форстера, написанный круглым девичьим почерком и пропитанный сильным ароматом розы. Конверт уже был вскрыт, и его содержимое проверили лагерные цензоры.

Его отправила молодая женщина по имени Марлиз Марэ, которую каждый мужчина в хижине и других хижинах поблизости теперь знал как «Прекрасную Марлиз», поскольку это было третье письмо, которое она отправила в лагерь, как часть одного… Кампания, казалось, была направлена на повышение боевого духа заключенных.

Форстер не выказал никаких признаков волнения. Он был одним из юристов, сыгравших важную роль в иерархии африканерской политики, как легитимной, так и революционной, и его карьера началась блестяще. Когда ему было чуть больше двадцати, он работал клерком у президента Верховного суда Южной Африки и за несколько лет основал две юридические фирмы, прежде чем его приверженность делу африканеров перевесила его юридические амбиции. Вступив в организацию в начале Оссевабрандвага, он дослужился до звания генерала, но утверждал, что не имеет никакого отношения к многочисленным диверсиям и преступным действиям, совершаемым ударными отрядами Штормьяеров ОБ.

Форстер был крупным мужчиной с широкой грудью. У него были аккуратные темные волосы, зачесанные назад с высокого лба, и широкое лицо, обычно имевшее строгое выражение. Его густые черные брови подчеркивали острый взгляд. Однако он был всего лишь молодым человеком, всего несколько месяцев назад отпраздновавшим свой двадцать седьмой день рождения, и не смог подавить легкое любопытство, открывая конверт.

Он достал черно-белую фотографию размером восемь на двадцать пять дюймов. Как и на двух предыдущих фотографиях, которые она отправила своим сокамерникам, Муи Марлиз занимался приличными и основательными упражнениями, подходящими для фашистской девушки в начале ее оптимального репродуктивного возраста. На ней был тот же наряд, который все видели в репортажах о нацистских девушках, резвящихся перед операторами господина Геббельса: короткая белая майка, обтягивающая сверху, но расширяющаяся на бедрах, драпировавшаяся, как юбка, поверх такой же короткой юбки. белые спортивные шорты.

Как прекрасно понимал Геббельс, этот девственный наряд напоминал настоящие спортивные занятия… и был явно сексуально откровенным. Марлиз это поняла, потому что фотография была сделана на улице в летний день. Она широко улыбнулась и встала, расставив ноги, держа над головой большой обруч. Помешанные на сексе обитатели лагеря увидели потрясающий вид ее груди, весело приподнятой поднятыми руками. Они могли позволить своему взгляду скользить вверх по ее длинным, загорелым голым ногам и, поскольку ее юбка заканчивалась выше обычного, остановиться на точке между ее ног, где ее белоснежные хлопчатобумажные трусики плотно прижимались к ее промежности и обнимали ее тело. что они почти могли протянуть руку и провести пальцем по манящему отверстию между ее половыми губами.

«О, Господи», — сказал один мужчина, затаив дыхание. Не обращая внимания на сердитый взгляд Форстера, вызванный его богохульством, он развернулся и побежал прочь, отчаянно пытаясь первым добраться до единственного туалета в каюте. Он хотел получить максимальное удовольствие от Прекрасной Марлиз, пока ее образ еще свеж в его памяти.

Форстер распространил фотографию так, чтобы каждый мог проглотить ее глазами. Как бы он ни ненавидел поддаваться первобытным инстинктам, он был достаточно реалистом, чтобы понимать, что это пойдет на пользу моральному духу. Когда фотографию ему вернули, он положил ее обратно в конверт, чтобы потом посмотреть на нее один. Он обратил внимание на письмо.

Дорогой генерал Форстер,

Надеюсь, вы не возражаете, что я сначала написал остальным, но думал о тех великих Олимпийских играх в Берлине. Золотую медаль всегда вручают последней. Из всех героев, захваченных жестокими англичанами, ты самый главный, и именно поэтому я зарезервировал для тебя почетное место!

Я знаю, что это безумие! Я всего лишь простая девушка, а ты один из самых влиятельных и важных людей во всей Южной Африке. Какое я имею право вам что-то говорить? Как я смею ожидать, что ты обратишь внимание на такого ничтожного гуся, как я? Я тоже не смею этого сделать! Но я все равно пишу тебе, потому что хочу, чтобы ты знал, что тебя не забыли.

Ваше мужество и страдания вдохновляют меня. Я также считаю, что Южная Африка принадлежит людям, которые построили нашу страну. Предки моего отца были воортреккерами. Мой прадед сражался под командованием Преториуса на Кровавой реке. Какое право имеют чернокожие, евреи и британцы отнимать то, что мы, белые христиане-африканеры, создали?

Я знаю, что мой долг — стать матерью, чтобы я могла вырастить более сильных молодых людей для защиты нашего народа. Война и политика – мужские дела! Но если мужчин уволят, женщины должны будут взять на себя их обязанности. Поэтому я также хочу внести свой вклад, прежде чем сдаться своим обязанностям жены и матери.

Моя собственная мать, умершая, когда мне было шестнадцать, была фламандкой. Она всегда говорила мне о связи между всеми народами, говорящими по-голландски, и о сильном расовом сходстве между нами, голландцами, и нашими немецкими родственниками. Я пока не знаю, как, но хочу помочь укрепить эту связь, потому что мы все верим в одно и то же и представляем одни и те же идеалы.

На данный момент я могу только повторить слова «Die Stem»:

Мы ответим на ваш звонок,

Мы предложим то, что вы просите:

Наш сал-леве, наш сал-стерве,

Онс для вас, Южная Африка

Надеюсь, мне удалось немного вас воодушевить. Я посылаю вам свои наилучшие пожелания и молюсь за ваше освобождение.

Искренне Ваш,

Марлиз Марэ

Форстер изучал этот текст с отстранением юриста. Какие выводы он мог сделать из имеющихся у него доказательств? Тон и качество африкаанс, на котором было написано письмо, показали, что это была работа молодой женщины со скромным образованием. Она, конечно, не была глупой, но она не была ни интеллектуальной, ни мирской мудрой. Форстер считала, что эти аргументы говорят в ее пользу. Привлекательная, здоровая молодая женщина, обладавшая достаточным здравым смыслом и пониманием своего истинного предназначения, всегда была предпочтительнее какой-нибудь сверхобразованной, избалованной, невротичной и декадентской дамы, чья голова была забита идеями, которые она никак не могла постичь.

Надо признать, что у мисс Марэ тоже были идеи. Ее мечта объединить голландские народы против их британских врагов была совершенно абсурдной, исходившей от неизвестной девушки-африканера, как если бы она была южноафриканкой Жанной д'Арк. Но его принцип был разумным и соответствовал тому, что говорило высшее руководство в иерархии ОБ. Форстер на мгновение задумался, могут ли у этой девушки быть семейные связи внутри движения. На это указывает тот факт, что она написала ему как генерал Форстер. Его звание ОБ упоминалось в газетных статьях о его аресте как оправдание его задержания. Она заметила это и запомнила, а это означало, что она сильно отождествила себя с этим случаем.

Если только это не была шутка или даже ловушка. Пытался ли кто-то в правительстве Смэтса заставить его раскрыть идеи и привязанности, которые он до сих пор тщательно скрывал? Или они пытались заставить его написать что-то, что могло бы быть использовано для того, чтобы поставить под угрозу его брак или даже сделать его уязвимым для шантажа? Форстер сомневался, что какая-либо из этих возможностей реалистична. Смэтс был проклятым предателем, бурским командиром, который предал свой народ, вступив в союз с британцами. Он даже выступал за то, чтобы английский стал единственным официальным языком Южной Африки. Но он также изучал право. Он верил в то, что нужно поступать правильно. А что касается этих шикарных джентльменов из министерства внутренних дел, Малкомесса и его одноглазой правой руки Кортни, им никогда не хватило бы изобретательности или воображения, чтобы придумать какой-то план-ловушку. Им было бы слишком хорошо для этого.

В общем, Форстер решил, что письмо подлинное. Он чувствовал себя обязанным написать краткий и трезвый ответ мисс Марэ. О ее внешности там ничего не говорилось, так как это было бы и неразумно, и неприлично. Форстер старался избегать прямых упоминаний о поддержке нацизма или военных действий Германии, поскольку они сразу привлекли бы внимание цензора. Он поблагодарил ее за поддержку, поздравил ее с тем, что она ценит то, что было лучше для ее народа и страны, которую они любили, и пожелал ей успехов в ее усилиях по обеспечению единства и взаимопонимания среди голландскоязычных народов Европы и Африки. о немцах говорят только в самых поверхностных и мимолетных выражениях. Он позволил прикрепить фотографию Прекрасной Марлиз к одной из стен хижины, в интересах морального духа мужчин, но сам почти не смотрел на нее.

Би Джей Форстер мечтал стать диктатором однопартийного африканерского государства. У него на уме были гораздо более важные вещи, чем судьба одинокой молодой женщины.

Шафран сидела на краю стола Шасы в его кабинете в Министерстве внутренних дел и читала вслух письмо Форстера: «Я разделяю вашу веру в превосходство белой христианской расы, связь между голландскоязычными народами и естественная, расовая близость между ними и германским населением. Позвольте мне пожелать вам всяческих успехов в ваших усилиях по продвижению этого благородного дела…» Действительно, все идет как по волшебству.

«Я думаю, ты сорвала куш этим, Саффи», — согласился Шаса. «Написанное от руки письмо от ведущей белой надежды африканерского фашизма, написанное на дешевых тюремных канцелярских принадлежностях, с указанием лагеря для интернированных Коффифонтейн в качестве адреса доставки… и в нем конкретно упоминаются голландцы. Честно говоря, я не думаю, что ты сам смог бы сделать это лучше. Это действительно понравится всем вашим фламандским и голландским нацистам. Они встретят тебя, как потерянного члена семьи».

«Это избавляет меня от необходимости подделывать эту штуку самому».

Шаса рассмеялась. «Боже мой, Саффи, есть ли какая-то грязная шутка, о которой ты не знаешь?»

«Ты и половины не знаешь», — ответила она с веселой улыбкой. Моя дорогая Шаса, я еще и четверти не рассказала тебе, подумала она.

«Значит, руководитель специальных операций вас хорошо обучил».

Глаза Шафран расширились, и ее рот открылся.

Шаса торжествующе прокричал. «Вы бы видели свое лицо!»

«Как… Откуда ты узнал… Я уверен, что я не…»

— Нет, ты был очень хорош. Идеальная дисциплина. Мы с Блейном были впечатлены. Серьезный.'

'Но…'

«Оу Баас не только член Имперского военного кабинета и фельдмаршал британской армии, он также был близким коллегой и другом г-на Черчилля на протяжении тридцати лет. И вы будете рады узнать, что Уинстон питает слабость к вашей банде. Он также высоко ценит Габбинса. Ходили слухи, что если бы Габбинс захотел, чтобы мы вам помогли, сама Винни сочла бы это за услугу. Смэтс позвонил Блейну и сказал: «Дайте этому офицеру все, что ей нужно». Нам приказано действовать по-крупному».

Шаса описала поездку, спланированную до мельчайших деталей, чтобы доставить Шафран в маскировке Марлиз из Кейптауна в порт Уолфиш-Бей на атлантическом побережье Юго-Западной Африки, вместе с разрешением на поездку, которое ей было предоставлено, потому что она заявила, что необходимость ухода за умирающей бабушкой.

«Конечно, вам не нужно разрешение для проезда через Южную Африку или колонию Юго-Западной Африки, но Джерри этого не знают, иначе они все равно бы в это не поверили», - сказал Шаса. «Мы организовали грузовое судно, которое отправится в Луанду в португальской Анголе, чтобы взять вас на борт в качестве пассажира за наличные. Оттуда вы сможете сесть на корабль до Лиссабона, куда прибудете ближе к концу месяца».

«Это здорово, спасибо!» Шафран наклонилась над столом и поцеловала Шасу в щеку. «Какой ты замечательный кузен», сказала она, затем снова выпрямилась. — Не слишком ли много вопросов о документах, удостоверяющих личность Марлиз?

'Нисколько.' Шаса пролистал гору документов на сетчатом металлическом подносе на своем столе, вытащил из-под него большой конверт и протянул его Шафран. «Откройте его... Там находится свидетельство о рождении Марлиз Кристиан Марэ, подлинное и устойчивое к любому расследованию... пока кто-нибудь не додумается спросить, есть ли у нее свидетельство о смерти. Есть еще настоящий южноафриканский паспорт на ее имя, но с вашей фотографией, и почти настоящий бельгийский паспорт, выданный их южноафриканским консульством. Итак… — заключил Шаса, — …тогда у вас есть почти все, что вам нужно.

— Тогда останется только Ван Ренсбург.

«Ах, да», — сказал Шаса с усмешкой человека, который держал в руках последнюю порцию хороших новостей. «Думаю, нам удалось найти то, что вам нужно». Юридический факультет Университета Претории организует танцевальный ужин для выпускников. По совпадению, прошло двадцать лет с тех пор, как Ван Ренсбург получил там степень магистра, поэтому он принял приглашение». Шаса открыл один из ящиков и вытащил белую карточку, покрытую выгравированными буквами. «Вот ваше приглашение стать гостем юридического факультета. Да, моя дорогая Золушка, ты собираешься на бал!

Несколько дней спустя Шафран оказался в Благородном зале Университета Претории. Многолюдная комната гудела от чувства собственной важности, время от времени прерываемого высокими звуками женского одобрения. Вскоре после последнего тоста после ужина группа приготовилась к первому танцу, и Шафран заметила Йоханнеса ван Ренсбурга. Словно охотник, готовящийся к стрельбе, она направилась к нему через банкетный зал. На ней было черное вечернее платье без бретелек, которое демонстрировало ее прелести так, что многие старшие и более консервативные гости женского пола неодобрительно шипели, хотя их мужья, похоже, не возражали. Для Шафран это само по себе было небольшой миссией и практикой для будущих более серьезных задач. Впервые в жизни она сыграла роль и хотела сыграть ее хорошо.

Жена Ван Ренсбурга исчезла из-за их стола вместе с несколькими другими дамами. Им троим предстояло уйти на какое-то время, пока они выстраивались в очередь в туалеты, должны были ими воспользоваться, подправить макияж и обменяться сплетнями.

Ван Ренсбург сидел один за столом и курил сигарету, держа под рукой рюмку коньяка. Он выглядел как человек, наслаждающийся временным отдыхом.

«Извини, чувак, тебе нет покоя», — подумала Шафран. «Извините», — начала она резким, пронзительным голосом, в котором любой южноафриканец узнал бы плаксивый тон привилегированной женщины-члена британской общины этой страны. «Вы тот парень Ван Ренсбург?»

Ван Ренсбург на мгновение закрыл глаза, словно прося у Бога сил. Он поставил стакан на стол, затушил сигарету и встал, так как ему было трудно сидеть в присутствии дамы. «Йоханнес ван Ренсбург к вашим услугам», — сказал он по-английски, но с сильным африканским акцентом. Ему было около сорока пяти лет, он был довольно высоким и держал голову высоко и самоуверенно. «Могу ли я спросить, с кем я имею честь познакомиться?»

«Петронелла Фордайс», — сказала она с самой идиотской улыбкой.

«Добрый вечер, мисс Фордайс, но я не совсем понимаю, чем я обязан вашей компании, эээ».

'О, Боже! Конечно, как глупо с моей стороны, я должен был это объяснить. Ну, на самом деле это очень просто. Я думаю, вы абсолютно правы… я имею в виду ваши идеи.

Ван Ренсбург посмотрел на нее, нахмурившись. — И какие это могут быть идеи?

«О расовом превосходстве и всё такое». Шафран заговорщически наклонилась ближе к Ван Ренсбургу. «Послушайте, конечно, я хочу, чтобы мы выиграли войну и все такое. Я, конечно, не предатель…»

'Конечно, нет.'

«Но у герра Гитлера есть весьма обоснованные идеи о расе».

'Я согласен с вами. Несколько лет назад я учился в Германии и смог на себе прочувствовать положение дел там. Я считаю, что последствия национал-социализма были исключительно положительными».

— Что ж, он прав насчет евреев. Ужасные люди. Но для нас, в Южной Африке, настоящая проблема – это, конечно же, чернокожие. Мы не можем дать им право голоса. И что они получают образование в тех же школах, что и мы, или живут в таких домах, как наш? Нет, мы не можем этого допустить.

— Я так не думаю, нет.

«Это было бы катастрофой. Они не имели бы никакого представления о том, как следует управлять страной. У нас должна быть белая Южная Африка. Это единственное решение».

— Это очень проницательно с вашей стороны, мисс Фордайс.

«Ну и дела, спасибо! Все мои друзья в Сэндауне будут невероятно впечатлены моей наблюдательностью!

— Сандаун, хм? — сказал Ван Ренсбург. «Это очень красивая часть мира. Большие дома, много денег, повсюду конюшни и пастбища. Как они вас называют, «группа меха и дерьма»?»

Его тон был светлым, но Шафран услышала в его голосе зависть и подавил ненависть. Она проигнорировала это и заревела: «Лично я ненавижу запах конского инжира, хотя мне нравится новая красивая шуба!»

Ван Ренсбург презрительно улыбнулся.

Шафран нахмурилась, как глупый человек, пытающийся казаться задумчивым. «Скажем, я понимаю, что вы говорите от имени своего народа, но на нашей стороне много людей – я имею в виду британцев – которые хотели бы, чтобы наши лидеры говорили немного больше, как такие парни, как вы. Я действительно думаю, что ты герой».

«Спасибо…» На лице Ван Ренсбурга появилось более удовлетворенное выражение, поскольку немногие мужчины средних лет могли устоять перед лестью красивой молодой женщины.

«Слушай, я знаю, что это очень грубо, но могу ли я попросить у тебя автограф в моем меню?» Это действительно будет отличный сувенир».

— Естественно.

Шафран протянула ему меню чистой стороной вверх.

Ван Ренсбург подписал его. Он на мгновение поколебался, зависнув ручкой над бумагой, затем добавил еще несколько слов.

Когда он дал ей открытку, Шафран увидела сообщение: Мой Бог, Мой Народ, Моя Земля, Моя Южная Африка; девиз Ossewabrandwag.

«Прошу прощения, — сказал Ван Ренсбург, — было приятно с вами познакомиться». Он протянул руку.

Когда Шафран с широкой улыбкой потряс его, вспыхнула камера. Она повернулась и улыбнулась фотографу, и он сделал еще одно фото, прежде чем исчезнуть в толпе, чтобы запечатлеть других гуляк. Все они с радостью позировали ему, поскольку все знали, что фотографии будут проданы, чтобы обеспечить людей сувенирами о счастливом событии.

— Кто эта женщина, которая тебя беспокоила, Ганс? Тот, что одет как шлюха? — спросила Луиза ван Ренсбург, когда вернулась к их столу.

«Какой-то английский парень», — сказал он, надеясь, что его безразличие спасет его. «Она сказала, что ее интересуют мои политические взгляды».

«Ха!» его жена недоверчиво фыркнула. «Эта часть может интересоваться многими вещами, но я обещаю вам, что политика не входит в их число».

— Да… возможно, в этом ты прав. Простите, дорогая, мне кажется, я вижу там Шарля дю При. Мне нужно поговорить с ним наедине.

Луиза ван Ренсбург села, удовлетворенная тем, что достигла своей цели, а Йоханнес подошел к высокому седому мужчине, который приветствовал его широкой улыбкой и крепко пожал ему руку. Она увидела, как быстро изменилось выражение его лица, когда Ганс рассказал ему об англичанке, и счастливо улыбнулась. «Теперь ты узнаешь, что происходит с маленькими шлюшками, которые пытаются вмешаться в мой брак», — подумала она.

Между столиками курсировал официант, неся на нем серебряный поднос с наполненными стаканами. — Коньяк, мэм? он спросил.

«Да», сказала Луиза. «Большой, пожалуйста».

На другом конце комнаты Шарль дю При, заместитель комиссара Южноафриканской полицейской службы, кивнул, пока Ван Ренсбург завершал свой рассказ о встрече.

— Тебе повезло, Ганс, что у тебя есть женщина, которая заботится о тебе так же, как о Луизе. Я думаю, она права. Что-то здесь не так. Кто-то пытался добраться до тебя. Это может быть шантаж или просто политическая интрига. Эти твои фотографии с этой девушкой…

«Я даже не знала, что их собираются забрать…»

«Ах, послушай, я знаю, что ты не сделал ничего плохого, но мы оба знаем, что они могут произвести неправильное впечатление. Не волнуйтесь. Мы старые друзья и, что более важно, мы одинаково думаем о важных вещах. Просто оставь это мне, ладно? К концу вечера я дам вам ответы.

«Спасибо, Чарльз. Я этого не забуду.

Шарль дю Пре организовал для некоторых из своих людей сверхурочную работу, регулируя движение транспорта и выполняя функции камердинеров и швейцаров на мероприятии. Один из них, сержант по имени Доуи Виссер, стоял у двери банкетного зала. Он уже прослужил пятнадцать лет и, что более важно, был ярым сторонником националистической и даже ОБ-политики.

По его разгоряченному лицу и сосредоточенности, с которой он стоял по стойке смирно, когда увидел приближающегося своего командира, было ясно, что Виссер наслаждается широким ассортиментом спиртных напитков. Но он был крупным, сильным человеком с опытом, и Дю При был уверен, что он справится с выпивкой.

«Эй, Виссер, иди сюда», — приказал он.

«Давай, босс», — ответил Дави Виссер.

«Вы видели, чтобы за последние несколько минут ушла молодая женщина: высокая, стройная, черные волосы, голубые глаза, черное платье… слишком открытое сверху, если вы понимаете, о чем я».

Фишер ухмыльнулся. — О да, я видел ее. На мой вкус, немного худая, но настоящая шлюха… От нее можно было только почувствовать этот запах».

— Что ж, тебе придется пойти и найти ее. Твой друг Пит Момберг все еще на стоянке?

— Да, если все пойдет хорошо.

— Тогда он знает, в какой машине она уехала. Возьми его и иди за ним… Эта женщина сказала, что ее зовут Фордайс и она живет в Сэндауне, поэтому она поедет в Йобург. Дю При посмотрел прямо на Виссера. 'Понял? Ты не слишком пьян, чтобы выполнять свою работу?

«Не я, босс… Никогда».

— Тогда иди и поймай эту женщину. Я знаю, что она имела в виду что-то плохое. Выясните, что она имела в виду, и доложите мне напрямую.

«Это неофициально?»

'Конечно.'

«Значит, вы не возражаете против того, чтобы мы вооружились… для самообороны?»

— Что надо сделать, то надо сделать, Виссер. А теперь просто займись делом».

Было уже за полночь, и дорога в Йоханнесбург была пуста, когда Шафран увидела свет фар в зеркале заднего вида. Сначала ей это не показалось подозрительным, но потом они подошли так близко, что ей пришлось оторвать взгляд от зеркала заднего вида из-за яркого света.

Она прибавила скорость, надеясь избавиться от этих ослепляющих вспышек, но машина тоже ускорилась. Это был не просто еще один водитель на дороге, кто-то преследовал ее.

Шафран поехала еще быстрее. Шаса одолжил ей «Форд Префект» из коллекции автомобилей, конфискованных в ходе уголовных расследований и теперь используемых для секретной работы. Это была прочная, удобная машина, подходящая для богатой домохозяйки, но это не была гоночная машина, и как бы сильно она ни нажимала на педаль газа, она не могла ехать быстрее шестидесяти миль в час.

Машина позади нее подъехала ближе, а затем перестроилась на другую полосу, пока не оказалась рядом с ней. Он не отставал от нее, шла она быстрее или медленнее. На пассажирской двери было написано слово ПОЛИЦИЯ, и мужчина в форме смотрел на нее через окно, а за рулем сидел еще один полицейский.

В его взгляде было что-то враждебное. Он попытался запугать ее, и на мгновение ему это удалось.

Шафран почувствовала укол страха. Она взяла себя в руки. Давай, девочка, подумала она. Вы видели хуже этого.

Полицейская машина исчезла, и когда она посмотрела в зеркало, фары снова оказались позади нее. Страх сменился облегчением. Вы повеселились? Ребята, вы устали смотреть на женщину в одиночестве?

Фары снова приблизились, и на этот раз их сопровождала вспышка синих огней на крыше полицейской машины. Сирена прозвучала коротко.

Делать больше было нечего. Шафран нажала на тормоз и остановилась на обочине.

Полицейская машина остановилась позади Шафран. Двое офицеров вышли и направились к ней. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Это были крупные мужчины, видимые только как большие фигуры, освещенные сзади фарами. Этого было достаточно, чтобы увидеть, что они оба были вооружены: один пистолетом, другой двуствольной винтовкой, которую держал перед телом.

Южноафриканские полицейские обычно не носили огнестрельного оружия при исполнении служебных обязанностей. Кто бы ни послал этих двоих, он вышел за рамки.

Шафран отвела взгляд, чтобы сохранить остатки своего ночного видения. Она услышала мужские шаги: один на асфальте справа от нее, другой на сухой земле с пассажирской стороны машины.

Мужчина с пистолетом обошел капот машины и остановился примерно в тридцати футах от передней части. Он поднял пистолет к плечу и направил ствол на нее. Он ничего не сказал. Угроза была очевидна: попробуй уехать, и я снесу тебе голову.

В ее ухе послышался резкий металлический звук, когда другой офицер постучал пистолетом рядом с ней по окну. Он нарисовал стволом в воздухе несколько кругов.

«Опустите окно», — приказал он.

Она повиновалась.

Полицейский склонил голову. У него была широкая шея, одутловатое лицо и слой пота на лбу. «Ваши водительские права», - коротко сказал он.

Резкий запах алкоголя, сигаретного дыма и неприятного запаха изо рта у Шафран перехватило дыхание. «У меня нет этого с собой». Она прокляла свою невнимательность. Она не рассчитывала сохранить личность Петронеллы Фордайс дольше, чем потребовалось для того, чтобы получить автограф Ван Ренсбурга и сфотографироваться с ним, что сделал один из людей Шасы. Она должна блефовать. «Мне ужасно жаль», — сказала она с испорченным, шикарным акцентом Петронеллы. «Я, должно быть, оставила это в другой сумочке».

«Чтобы выйти. И никаких глупых выходок, правда?

У мужчины был африканский акцент. Шафран знала его тип. Если бы он не вырос на ферме, его родители выросли бы там. Он презирал британцев, особенно богатых рыжеволосых, которые заработали деньги на земле, принадлежавшей его народу.

«Ну, офицер», - возразила Шафран. «Мой муж — хороший друг вашего комиссара, и я могу заверить вас, что он…»

— Заткнись, лживая сука, — прорычал офицер. «Не пытайтесь нас обмануть».

Шафран сделала шаг к полицейскому.

«Эй, я сказал, без излишеств!» он крикнул. Он поднял пистолет так, что ствол был направлен в грудь Шафран, примерно в двух футах от него. 'Руки вверх!'

Шафран подняла руки. Пока все прошло идеально.

«Я тебя прикрою, Доуи!» — крикнул другой офицер, осторожно обходя переднюю часть машины.

— Не волнуйся, Пит, — сказал Доуи. «Я справлюсь с этой сукой сама…»

Шафран следила за его глазами. На долю секунды он отвлекся. Он не мог не посмотреть на своего друга. Это была просто человеческая природа. '… На.' Она закончила за него предложение, резко обрушив правую руку на правое запястье Доуи, оттолкнула оружие и повернулась влево от линии огня, притягивая Доуи между собой и Питом.

Пистолет выстрелил. Пуля пролетела мимо Шафран и попала в машину позади нее, когда она крепко сжимала пистолет левой рукой.

Ствол, еще горячий от выстрела, теперь торчал между ее большим и указательным пальцами. Остальные пальцы сомкнулись на передней части спускового механизма. Ее правая рука все еще обвивала запястье офицера, а ухоженные ногти впились в его кожу.

Доуи бессвязно выругался.

Его партнер Пит крикнул: «Я стреляю!» Я стреляю!'

Они оба были пьяны. Шафран не могла рассчитывать на то, что они будут действовать рационально. Она держала пистолет под контролем, и теперь ее инстинктом было ударить противника коленом, но это было невозможно из-за длинного вечернего платья. Она импровизировала, подняв ногу и наступив на ногу Дави так сильно, как только могла, своим высоким каблуком.

Он вскрикнул от боли и упал вперед, спиной к партнеру. Когда его хватка на пистолете ослабла, Шафран вырвала его из его руки.

Пит увидел, что Шафран теперь вооружена.

Доуи подпрыгнул на одной ноге, встал и загородил Шафран обзору Пита.

Именно в этот момент Пит выстрелил.

Доуи получил удар в спину с близкого расстояния полным зарядом дробовика, отбросив его вперед.

Шафран нырнул в сторону, когда его тело упало, как срубленное дерево. Она изо всех сил старалась приземлиться контролируемым образом, когда Пит случайно выстрелил в направлении того места, где она только что стояла. Он скучал.

К тому времени, как она поднялась на ноги и направила на него пистолет, Пит выбросил пистолет. Мужчина упал на колени и скулил: «Доуи, маленький мальчик… Прости… Мне так жаль…»

Шафран подошла к нему. 'Вставать.'

Он поднял голову, увидел, как она направила оружие его партнера ему в лицо, и проклял ее.

Шафран сильно ударила его прикладом оружия в висок.

Пит закричал от боли и сжался, обхватив голову руками.

«Встаньте», — приказала Шафран. Она отступила назад, чтобы уйти от него, но держала пистолет направленным на него.

Это был револьвер Webley Mark VI, стандартное оружие британских войск и сил Содружества во время Первой мировой войны, с пулями калибра .455 в барабане. Шафран знала это по своим тренировкам с меньшим огнестрельным оружием, и это казалось знакомым.

Пит встал и прижал руку к виску.

«У вас есть наручники?» она спросила.

Он кивнул.

«Наденьте их… Сейчас!»

Пит неуклюже повозился с наручниками.

В этот момент в ночном воздухе раздался страшный, едва человеческий стон. Выстрел не оказался смертельным.

— Дави! — крикнул Пит, делая шаг к нему.

Шафран упала на землю прямо перед ним. «Наденьте наручники».

«Ему нужна помощь, ты, бессердечная сука!»

— Мы не можем ему помочь. Наденьте наручники, и я позвоню тому, кто сможет.

Пит сердито посмотрел на нее, снова выругался, но подчинился.

— А теперь очень тихо иди обратно к своей машине.

Это означало, что ему придется пройти мимо Дауи. Большая часть его спины была оторвана, оставив зияющую дыру: ужасное зрелище из рубленых осколков костей и хлещущей крови. Доуи снова застонал, на этот раз мягче, и его ноги слегка дернулись.

— О Боже, — сказал Пит. Он наклонился, и его вырвало на рубашку, штаны и туфли.

«Продолжайте идти», — сказала Шафран, едва глядя на раненого.

Они подошли к полицейской машине.

— Подожди, — строго сказала Шафран. Глядя на Пита, она взяла пистолет в левую руку, наклонилась к машине и вытащила ключи из замка зажигания.

Пит не пытался убежать. Его снова пришлось рвать.

'Гулять.' Они пошли назад. «Открой багажник».

Он возился с защелкой и отступил назад, когда крышка поднялась.

«Залезайте».

Пит хотел возразить, но потом передумал. Он сел и лег в позе эмбриона.

Шафран закрыла крышку и заперла ее. Она тщательно вытерла ключи о платье и бросила его на землю рядом с машиной. Затем она начисто вытерла пистолет, обхватила его ствол складкой платья, вложила его в руку Доуи и сомкнула его пальцы на прикладе.

Теперь не было никаких признаков жизни. Для него ничего нельзя было сделать. Если он еще не умер, то скоро умрет.

Шафран откинулась в машине и выключила фары. Она открыла бардачок, где лежала замша. Она вытерла все поверхности, к которым могла прикоснуться, положила тряпку обратно в шкаф и закрыла крышку тыльной стороной ладони.

Затем она подошла к своей машине, села за руль и уехала.

Тую ночь Шафран провела в доме Кортни недалеко от Йобурга. Шаса ждал ее, когда она пришла. Он пообещал подождать, пока она вернется из Претории, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Как только он увидел ее, он понял, что что-то пошло не так. 'Что случилось?'

«Мое прикрытие раскрыто. Не знаю как, но Ван Ренсбург, должно быть, почувствовал, что происходит что-то подозрительное. Есть ли у него друзья в полиции?

— Почти наверняка, и к тому же близко к вершине. Как же так?'

Шафран рассказала ему, что произошло, ничего не упустив, и очень настойчиво заявила, где можно найти пистолет с отпечатками пальцев Пита.

"Итак, тело есть, орудие убийства есть, преступник заперт в багажнике", - резюмировал Шаса, проверив, что понял все существенные детали.

— Еще полчаса назад, да. Как ты думаешь, что нам следует делать?

— Просто подумай хорошенько... Было ли это намерением Пита убить другого полицейского?

«Нет… Он целился в меня».

— Значит, это был несчастный случай, в худшем случае непредумышленное убийство. Это значит, что мы можем похоронить это с чистой совестью».

— Как ты планируешь это сделать?

«Очень просто... Где-то в верхах южноафриканской полиции есть командир, который не хочет, чтобы стало известно, что он послал человека на смерть в качестве услуги своему другу доктору Ван Ренсбургу. Соглашаться?'

«А иначе почему бы эти два офицера пришли за мной?»

«Именно... И где-то в верхах Минюста есть министр и его зять, которые не хотят, чтобы кто-то обращал слишком много внимания на то, почему на университетском мероприятии присутствовала женщина под вымышленным именем. поговорить с тем же Ван Ренсбургом, чтобы завязать».

'Это правда.'

«У нас также есть полицейский, который не хочет, чтобы внешний мир узнал, что он застрелил своего партнера, будучи пьяным на дежурстве».

«Не говоря уже о том, что он и его партнерша были одолены женщиной…»

— Верно… Что ж, нехорошо, когда отправлению правосудия препятствуют или искажают его. Это даже преступление. Но это был несчастный случай. Ни один гражданский человек не пострадал, и единственный человек, который может подать жалобу, это вы…»

«Что-то, чего я не собираюсь делать».

«Я бы сказал, что мы устроим Доуи полицейские похороны со всеми удобствами, как это уместно, когда человека застрелили при исполнении служебных обязанностей воры, которых он помешал при совершении преступления. Отправляем Пита в Коффифонтейн. Тогда он уйдет с дороги и не будет жаловаться, когда все остальные обвинения против него таинственным образом исчезнут. Мы собираемся выяснить, кто отдавал приказы офицерам, а затем предположить, что ему лучше уйти в отставку по состоянию здоровья, сохранив при этом, конечно, полную пенсию. И тада… Ничего не произошло.

Шафран улыбнулась своей кузине. «А потом люди говорят, что я безжалостен и расчетлив…»

Шаса ухмыльнулся. 'Ерунда! Ты самое очаровательное создание в мире, но ты Кортни… и ты знаешь, какие мы».

«Мошенники и негодяи, все они».

«Мы организовали это с моей стороны. А ты?'

— Мне пора незаметно уйти. Завтра утром я первым же поездом поеду в Кейптаун и буду там к обеду в понедельник. Все мои вещи с Марлиз Марэ находятся на Weltevreden. Я заберу его, а к вечеру хочу отправиться на пароходе в Уолфиш-Бей.

— Я позабочусь о том, чтобы в Кейптауне вас ждал шкипер. И не ходи к матери. Ее лучше не привлекать. Я прослежу, чтобы все было доставлено на лодку.

«Спасибо, Шаса, ты милая».

'Подожди секунду!' — сказал он, когда ему что-то пришло в голову. «А как насчет тех фотографий, сделанных сегодня вечером… Они тебе не нужны?»

— В противном случае отправьте их на почту в Уолфиш-Бей, и я заберу их там. Могу я попросить вас об одной последней услуге?

«Конечно, просто так и скажи».

— Есть ли где-нибудь в доме пишущая машинка? Мне нужно написать письмо за подписью Ван Ренсбурга. Это может иметь значение для Марлиз».


Армейским офицером, который стал свидетелем антигитлеровской речи Герхарда и спросил его имя, был полковник Генрих граф фон Сикерт. На следующий день он позвонил своему старому школьному другу, который работал в Luftflotte 4, чтобы узнать о Герхарде. Через несколько дней его друг позвонил и рассказал о своих выводах.

Фон Сикерт не был так впечатлен семейным прошлым Герхарда, как некоторые другие. Для человека аристократического прусского происхождения фон Меербахи были новичками в мире богатства и социальных привилегий. Однако военный послужной список Герхарда был безупречен и идеально подходил для целей фон Сикерта. Он решил навести дополнительные справки у своих знакомых в Берлине и Мюнхене.

В начале марта у него будет возможность поделиться своими открытиями с единомышленником.

После катастрофических месяцев декабря и января ситуация неожиданно изменилась в пользу Вермахта. На юге генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн с большой точностью провел серию бронетанковых атак, отбив большую часть территории, отвоеванной русскими после Сталинградской битвы. Фон Манштейн готовил новую кампанию, а фюрер прилетел в украинский город Запорожье, чтобы поделиться своими уникальными военными идеями для следующего этапа операции.

Теперь, когда настроение улучшилось, у присутствующих офицеров появилось больше времени для поддержания социальных контактов. Это позволило фон Сикерту встретиться с еще одним старым другом, штабным офицером по имени Кляйнхоф из Heeresgruppe Mitte. Вооружившись шнапсом и сигаретами, они нашли несколько кресел в углу зала ожидания.

«Думаю, я нашел возможного рекрута», — сказал он. — Человек по имени Герхард фон Меербах.

«Один из тех фон Меербахов, которые делают двигатели?» — спросил Кляйнхоф.

«Да, младший брат нынешнего главы семьи».

— Ты имеешь в виду ту жирную свинью Конрада? Ты уверен, что твой мужчина на нашей стороне? Старший брат — закоренелый эсэсовец. Он был самым большим подхалимом Гейдриха, а теперь засунул свою глупую голову в задницу Гиммлеру».

«Мне сказали, что эти двое никогда не были близки. Молодой Герхард никогда не проявлял энтузиазма по поводу партии. Он изучал архитектуру и был скорее левым, нетрадиционным типом. Потом что-то произошло, никто точно не знает, что, но внезапно Герхард присоединился к партии и начал работать в архитектурной фирме Шпеера».

«Он не смог бы получить эту работу без официального одобрения».

'Действительно. Но даже тогда у многих сложилось впечатление, что его поведение было игрой доброго нациста», — сказал фон Сикерт. «Они предполагали, что старший брат Конрад настоял на благо семейного бизнеса».

Кляйнхоф кивнул. «Все так делали. Сталелитейные заводы, Крупп и Тиссен и все их друзья как сумасшедшие умиротворяли нацистов. Неудивительно, что государство было их крупнейшим клиентом».

«С другой стороны, возможно, что фон Меербах был искренне убежден в этом до тех пор, пока не увидел, что происходит в России».

«Бог знает, этого достаточно, чтобы изменить чье-либо мнение».

«Он был под Сталинградом и видел всю битву. Фон Рихтгофен вылетел оттуда на своем последнем самолете только в середине января».

«Тогда ему повезло, что он выжил».

'Ну, это именно так. Около месяца назад я был в баре в Таганроге. Фон Меербах тоже был там. Ему, видимо, только что сообщили, что его ведомый скончался от ран, полученных в Сталинграде. Потом какой-то идиот-пехотинец подошел к нему и назвал трусом».

«Я бы избил любого мужчину, который сказал бы мне это».

«Фон Меербах этого не делал, но он устно напал на него, могу вас в этом заверить». Фон Сикерт рассказал ему как можно мягче все, что сказал Герхард. Недопустимо, чтобы вас подслушивали, пока фюрер находился в том же здании.

— Ты уверен, что это был не алкоголь? — спросил Кляйнхоф.

'Нет.' Фон Сикерт покачал головой. 'Я думала об этом. Но начнем с того, что фон Меербах был вовсе не таким уж пьяным. Возможно, он был немного напряжен и злился на оскорбление, но он знал, что говорил. Это было видно по тому, как он оглядывался вокруг, как будто он бросал вызов всем остальным не согласиться с ним».

— А кто-нибудь с ним не согласился?

«Ни слова не было сказано».

«Знаете, это тоже говорит о многом».

«Я согласен с вами, но у меня сложилось впечатление о фон Меербахе как о человеке, который говорил вещи, которые уже какое-то время были у него на уме, и которого совершенно не заботили последствия».

— Что ж, если это правда, — сказал Кляйнхоф, — то я согласен, что он заслуживает дальнейшего изучения. Знаете что, когда я вернусь в штаб, я поговорю с Хеннингом фон Тресковым, и мы посмотрим, сможем ли мы собрать его и этого фон Меербаха в одном месте и в одно и то же время. Хеннинг в мгновение ока выяснит, является ли он подходящим союзником».

«Было бы полезно, хотя бы в пропагандистских целях, иметь на нашей стороне такого человека, как он. Публика любит лучших пилотов».

«И если бы мы отстранили его старшего брата, мы, вероятно, могли бы также использовать его бизнес-ресурсы для нашего дела».

«Передайте Хеннингу привет, когда увидите его», — сказал фон Сикерт, когда они оба поднялись на ноги. «И Фрида тоже».

«Конечно», — заверил его Кляйнхоф. Он огляделся и покачал головой. «Странно, не правда ли, так говорить, когда он так близко?»

«Да», — согласился фон Сикерт. «Я все время задавался вопросом, почему бы мне не избавить всех от множества неприятностей и не разобраться с ним здесь и сейчас».

Кляйнхоф устало улыбнулся. «Все задаются этим вопросом, и он это знает. Вот почему они забирают наше оружие прежде, чем нам разрешат подойти к нему».

«Пронести его контрабандой будет не так уж и сложно».

— Успокойся, Хейни. Он придет. У нас еще много планов, но я обещаю вам, что в конце концов этот человек получит свое возмездие.

В офисе в одном из коридоров государственного консульства в центре Лиссабона мужчина сидел за столом перед задней стеной комнаты и что-то писал в блокноте. Он поднял голову, все еще держа ручку в правой руке, и внимательно посмотрел на женщину, сидящую напротив него.

Она была плохо одета и нуждалась в горячей пище, ванне и хорошем сне. Несмотря на это, она была очень красива, с длинными ногами и поразительными голубыми глазами.

Крупный мужчина с суровым, скептическим видом снова сосредоточил свое внимание на работе. Через некоторое время чиновник перестал писать. Он посмотрел прямо на женщину. "И твое имя?"

«Марлиз Марэ», — ответила женщина.

«Я заместитель генерального консула Шефер».

Женщина не поверила, что Шефер был консулом. Что ты такое, подумала она. Абвер? СД? Гестапо? Что-то коррупционное, это точно.

«Это необычная ситуация», — продолжил Шефер. «Каждый день мы имеем дело с евреями, дегенератами и преступниками, которые пытаются избежать правосудия в Империи, приезжая в Лиссабон и загрязняя улицы здесь, ожидая возможности сбежать. Но теперь передо мной сидит очаровательная молодая женщина, которая путешествует в другом направлении. Ей просто нужна возможность войти на оккупированные территории Империи».

«Правильно, заместитель консула. Я хочу выполнить свой долг».

Шефер пожал плечами. 'Эта картинка. Эта женщина явно вы. Мужчина рядом с вами — Йоханнес ван Ренсбург, лидер Оссевабрандвага?

— Да, это Ван Ренсбург.

Шефер кивнул. Он снова посмотрел на женщину и выдержал ее взгляд. «Это две буквы. На одном имеется подпись Ван Ренсбурга. Второе письмо, судя по всему, принадлежит руководителю акушерского отделения по имени Форстер и написано его собственным почерком. Должен ли я поверить, что и то и другое реально?

«Да, сэр, я восхищаюсь этими людьми».

«Британцы сумасшедшие», — сказал Шефер. «Почему заключенным вообще разрешают писать письма?»

«Они слабы, и именно поэтому они проиграют».

Шефер откинулся назад и положил ноги на стол.

Он начал играть с ней в кошки-мышки. Ей было противно его властное поведение, жестокая ухмылка, расползавшаяся по его лицу. Ей бы хотелось сломать ему шею. Ей нужно было выбросить эти мысли из головы. Они принадлежали Шафран Кортни, но она была Марлиз Марэ. Ее жизнь могла зависеть от того, насколько хорошо она сыграет эту роль.

— Откуда вы знаете Ван Ренсбурга?

Шафран придерживалась правды, насколько это было возможно. 'Я его не знаю. Мы никогда не встречались до того вечера, но я думаю, что он великий человек, который понимает, что нужно нашей стране и почему этого никогда не произойдет, пока чернокожие и евреи имеют право голоса. Я слышал, что он будет присутствовать на вечеринке в Таккисе, поэтому попросил друга принять меня в качестве гостя. Я хотел поздороваться с доктором Ван Ренсбургом, но был слишком напуган. Затем я сказал себе не вести себя так странно и заговорил с ним. Мы немного поговорили, а потом мимо прошел мужчина и сфотографировал всех гостей. Он забрал его у нас.

— Тукки, да? Если я не ошибаюсь, это прозвище Университета Претории.

'Это верно.'

— Ты случайно не студент там?

«Нет… Это было намерение, но я не смог пойти».

'Почему нет?'

«Мой отец потерял все свои деньги. Эти грязные евреи забрали его бизнес и каждый цент, который у него был. Мы потеряли дом, машину… все».

«Дело твоего отца, — продолжал он спрашивать, — что это было?»

«Магазин одежды в Йобурге, где продается школьная форма для всех богатых детей, которые ходят в частные школы».

«И вы жили в Йоханнесбурге?»

'Да.'

— Вокруг тебя другие африканеры. Семья, соседи и т. д.?»

'Да.'

«Тогда почему я слышу заметный английский акцент в твоем голосе?»

Шафран ожидала, что кто-нибудь сможет задать этот вопрос, но только во Фландрии или Голландии. Она была готова. — Мой отец отправил меня в Родин. Ты слышал об этом?'

'Нет. Я думаю, это какая-нибудь модная частная школа.

«Это школа для английских женщин. В течение многих лет мой отец помогал матерям, которые отправляли своих дочерей в Родин. Он мечтал, что, если он будет усердно работать, его собственная дочь тоже сможет поступить туда. Он верил, что голландцы и британцы смогут примириться. Он хотел, чтобы его девушка взяла лучшее из того, что могли предложить британцы, и была так же хороша, как они».

«Мы, немцы, уже лучше, чем оба», — сказал Шеффер с усмешкой.

Шафран печально покачала головой. «Папа делал все, что мог. И после многих лет работы над задницей он заработал достаточно, чтобы отправить меня туда, чтобы я научилась вести себя как леди и научилась говорить как леди. Он всегда так говорил, по-английски. И я старался изо всех сил, потому что знал, насколько это важно для папы. Я попробовала говорить как леди… и это не имело никакого значения. Все девчонки смотрели на меня сверху вниз. «Грязный бур», — так меня называли. Потом мой отец потерял все, и мне пришлось уйти оттуда на последнем курсе, потому что он больше не мог платить по счетам. Мне не разрешили остаться на выпускные экзамены. Так что да, это оставило во мне воспоминания о моем прошлом, но поверьте мне, я ненавижу британцев еще больше за то, что они отняли у меня собственный голос».

«Я сочувствую вам, фройляйн Марэ», — сказал Шефер. «Как твой отец потерял свой бизнес?»

«Я уже говорил вам, евреи отобрали это у него».

«Какие евреи? Как?'

Шафран покачала головой, словно пытаясь избавиться от горьких, унизительных воспоминаний. «Мой отец хотел расширить свой бизнес. Он хотел купить магазин рядом с нашим в Йобурге, а затем снести стены. Он также хотел открыть магазин в Кейптауне. Поэтому в 1938 году он занял деньги у еврейского бизнесмена по имени Соломонс. Он купил магазин рядом с нашим. Он нанял подрядчика. Они приступили к работе… а затем Соломонс попросил вернуть ему кредит. Моему отцу пришлось вернуть все деньги, но, конечно, он использовал их для покупки недвижимости, для оплаты архитекторов и подрядчиков. У него осталась только четверть… Поскольку мой отец не мог заплатить, Соломонс забрал магазин. Он назначил управляющим своего двоюродного брата… Эти грязные, коварные, жадные евреи».

Шефер нахмурился. «Почему он отозвал кредит?»

«Оправданием, которое он дал, было то, что вот-вот разразится война, и риск одолжить деньги кому-либо был слишком велик».

«В 1938 году? Откуда он тогда знал, что будет война?

'Я не знаю. Возможно, евреи знают такие вещи, потому что они сами начинают эти войны. Но это не имеет значения. Это было просто оправдание. Соломонс намеренно втянул моего отца в долги, чтобы отобрать у него его магазин. Папа думал, что он друг, но еврей никогда тебе не друг. Он думает только о себе и своей расе. Итак, теперь у этого парня есть магазин. Мой папа умер. Все, что я хочу сделать, это помочь в борьбе с евреями».

У Шефера было ничего не выражающее лицо, как у статуи; он ничего не отдал. Он продолжал смотреть на нее, его глаза, как иглы, вонзались глубоко в ее душу. А затем, словно щелкнув выключателем, он сказал: «Браво!» Он трижды выразительно хлопнул в ладоши. «Хорошо сказано, фройляйн».

Шафран не знала, положительно это или нет.

— Фройлен Марэ, ваши документы…

До Шафран дошло, что она прошла испытание. Ей разрешили поехать в Бельгию, и, похоже, Шефер был настолько впечатлен ее выступлением, что отправил ее прямиком туда.

Она была внутри. Теперь ее миссия могла начаться. Однако мысленно она послала Изидору Соломонсу извинения: «Мне очень жаль, Иззи». Я использовал твое имя, чтобы обмануть этих нацистов. Я лгал о тебе и твоем народе. Но клянусь тебе, старый друг, это будет не напрасно.

Всего через неделю после прибытия в Лиссабон Шафран высадилась на станции Гент-Синт-Питерс в Бельгии и начала свое пребывание среди самых отвратительных коллаборационистов и сторонников нацизма в Нидерландах.

Чтобы убедительно сыграть свою роль, ей пришлось притвориться, что она убеждена в идеологии и морали, которые казались ей отвратительными, о чем ее уже предупреждал Харди Эмис. Речь шла не просто о повторении ужасной, психотической чепухи Адольфа Гитлера, как если бы это были идеи самого блестящего ума, который когда-либо знал мир. Это также означало, что ей пришлось аплодировать, когда краснолицый пьяный член ВНВ забрался на стол в баре в Генте, заполненном сторонниками нацистов, и сказал: «Сегодня мы помогли СС собрать сто пятьдесят жидов и доставить их в транзитный лагерь в Мехелене. Скоро все эти крысы будут пойманы, и Бельгия освободится от евреев!»

Это означало, что ей приходилось смеяться, когда кто-то кричал: «Они успеют на следующий поезд?» и чернорубашечник ответил: «О да, и в пути у них будет много компаний». Они упакованы красиво и близко друг к другу.

В первые месяцы своего пребывания в Бельгии она проникла в самое сердце партийной иерархии ВНВ. Лидеру партии Хендрику Элиасу и его соратникам, похоже, понравилась идея, что кто-то приехал из Южной Африки, чтобы помочь им. Несмотря на всю свою браваду, они, похоже, осознавали, что их политика все еще остается презренной в глазах большей части внешнего мира, а также в глазах многих людей дома. Любой жест дружбы или солидарности приветствовался, а когда он исходил от привлекательной молодой женщины, его воспринимали еще теплее.

Элиасу нравилось думать о себе как о ведущем интеллектуале. Это был мужчина лет сорока, с круглым лицом и в очках, и он любил хвастаться своими исследованиями по философии и праву в университетах Левена, Парижа и Бонна. «У меня есть два доктора философии из трех стран, так что вы можете себе представить, что я одновременно непредубежден и много путешествую», — сказал он со смехом, хотя и восхищался своим остроумием.

Шафран уступила ему дорогу. Она решила, что Марлиз должна быть достаточно умной, чтобы заинтересовать Элиаса, но не настолько умной, чтобы представлять для него угрозу. Она притворялась, что интересуется политикой и ролью ВНВ в управлении Бельгией в период немецкой оккупации, одновременно проявляя уважение к мнению Элиаса и благодарность за его идеи. Наиболее откровенно она говорила о британцах и их высокомерном и лицемерном мировоззрении.

«Они говорят о демократии и свободе, но они лжецы!» - крикнула она. «Во всем мире они отбирают землю людей, крадут их ценное имущество. Посмотрите на Южную Африку! Мой народ нашел золото и алмазы на своей земле. Британцы начали войну, чтобы захватить шахты. Так они ведут себя везде… везде!

Примерно через две недели после ее вспышки Элиас отвел Шафран в сторону. «Я думал о ваших взглядах на тему британцев…»

«О! Надеюсь, я не слишком много болтал. Шафран смущенно опустила голову. «Это не мое дело говорить все это».

— Ерунда, дорогая, я думал, это очень хорошо сказано. Настолько, что на днях вечером я разговаривал с генералом фон Фалькенхаузеном…

Шафран удивленно посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — Военный командующий Бельгии?

— Действительно, — гордо сказал Элиас. «Я рассказал вам о ваших чувствах к британцам, и генерал сказал мне – и это были его точные слова – «Скажите фройляйн Марэ, что мы не позволим британцам разыгрывать свои шутки в Бельгии. Они продолжают посылать сюда людей для работы с подрывными элементами и… — Элиас сделал паузу, чтобы рассказать суть истории. «… мы всегда забираем их сразу!» Так что ты думаешь?'

«Как чудесно», — сказала Шафран. 'Как они это делают?'

«У него есть информаторы, и один из них особенно важен».

«Кто он тогда?»

«О, я правда не могу тебе этого сказать, и вообще, зачем тебе знать такие тривиальные вещи?» - рассмеялся Элиас.

Шафран заметила, что он не отрицает пол информатора и что его улыбка исчезла. Она быстро сменила тему. «Я не знаю, как это сказать…» — с энтузиазмом начала она, хотя была скорее расплакалась, чем рассмеялась. «Я так благодарен и польщен, что вы рассказали обо мне генералу. И что он соизволил передать тебе личное послание от меня… Я просто даже не знаю, что сказать». Она позволила слезе скатиться по щеке. «Извини, но для меня это слишком…»

«Конечно, это совершенно нормально», — сказал Элиас. Он по-отечески обнял Шафран за плечи и притянул ее к себе. Он держал ее столько, сколько было прилично, а затем еще немного, прежде чем отпустить.

Шафран вытерла слезу с глаза.

«Ваши слова тронули меня по-другому», сказал Элиас. «Возможно, вы слышали о Национал-социалистической женской лиге в Германии. Она делает важную работу, чтобы побудить немецких женщин отказаться от любого глупого желания войти в мир мужчин, и проповедует достоинства того, чтобы оставаться дома в качестве жены и матери. Нет более важного призвания. Будущее арийской расы зависит от дара новых жизней и новой крови, который могут дать только матери. Женщины играют жизненно важную роль в воспитании своих детей на основе чистых национал-социалистических ценностей. Я уверен, что вы согласитесь.

"О, конечно, сэр!"

«Я подумала, что как женщина, обладающая талантом выражать политические позиции простым и эмоциональным способом, понятным женщинам, вы будете подходящим человеком для создания такой организации здесь, во Фландрии».

«Это было бы огромной честью», — сказал Шафран.

«Отлично, тогда вы можете приступить к выполнению этой задачи немедленно. И после того, как ты это сделаешь, ты выйдешь замуж и тебе придется преуспеть в материнстве». Он криво улыбнулся ей и слишком долго смотрел на нее.

Шафран принялась за работу. В последующие недели и месяцы она писала восторженные статьи для контролируемой партией газеты De Schelde, объясняя, почему национал-социализм так позитивен для женщин. Она обращалась к небольшим группам женщин в городах по всей Фландрии и, к своему ужасу, оказалась очень хороша в привлечении новых душ на сторону пронацистского дела.

Каждый вечер она шла в свою комнату в доме женщины средних лет по имени г-жа Аккерман, которая была известной сторонницей ВНВ. Ее комната была обшарпанной и почти не пропускала света, так как единственное окно выходило на узкую мощеную улицу, скорее переулок, застроенный двух- и трехэтажными домами по обе стороны.

Ночью Шафран лежала в постели, прислушиваясь к звукам бомбардировщиков, направлявшихся в сторону Германии, и молилась, чтобы зенитные снаряды, которые она слышала вдалеке, не поразили цель.

Когда она думала об экипажах этих самолетов, чьи жизни в любой момент мог оборваться снарядом, который мог бы отправить их на землю в гробу из огня и стали, она автоматически думала и о Герхарде. Как бы она ни старалась сказать себе, что это бессмысленно, поскольку она ничего не могла сделать, чтобы помочь или утешить его, невозможно было не задаться вопросом, жив ли он еще, где он находится и что делает. Она надеялась, что он все еще в Греции и что война пройдет для него легко, без каких-либо тяжелых боев, и что ему придется иметь дело только с кокетливыми ухаживаниями местных девушек. Пока его не было в России. Он никогда не вернется оттуда.

Каждый раз, когда Шафран отправлялась в другой уголок Фландрии, чтобы завербовать еще больше заблудших женщин на фашистское дело, она пыталась установить контакт с агентами или группами Сопротивления, которые, по мнению Эмиса, действовали в этом районе. Но оказалось, что Фалькенхаузен не хвасталась своей победой над ЗОЕ, поскольку ее усилия снова и снова заканчивались ничем. И только когда она переехала во франкоязычную часть Бельгии и посетила Льеж, ей повезло.

Группа студентов и преподавателей Брюссельского свободного университета во главе с недавно получившим диплом инженером Жаном Бюргерсом основали группу диверсантов с грандиозным названием Groupe Général de Sabotage de Belgique, которое они, к счастью, сократили до Groupe G. Поскольку многие из них Имея научное или техническое образование, они обладали определенной степенью знаний и специализировались на выводе из эксплуатации источников электроэнергии, будь то кабели и мачты или электростанции. Вызванные ими отключения электроэнергии сами по себе были небольшими и локализованными, но каждый раз, когда гас свет в казармах Вермахта или останавливалась производственная линия на бельгийском заводе, народу и его угнетателям напоминали, что есть еще люди, желающие сопротивляться.

Два основных филиала Groupe G располагались в Брюсселе и Льеже. SOE сыграло важную роль в его создании, поддерживая Бюргерса и его людей радиоприемниками, взрывчаткой и другим оборудованием, а также крупными суммами денег.

«Мне сказали, что вы можете прийти ко мне в гости», — сказал Бюргерс, когда они встретились за обедом в выбранном им месте — кафе Royal Standard. Их прикрытием, на случай, если кто-то спросит, было то, что его семья и семья матери Марлиз Марэ были давними друзьями. «Говорили также, что вы очень опытны».

«Я хорошо обучен».

«И теперь мы находимся в центре этого безумия». Он покачал головой. — Что ты с этим делаешь? Нам следует ускорить процесс перемен, вы не думаете?

'Да. Это единственный способ вернуться к тому, с чего вы начали».

«А пока нам приходится говорить загадками, опасаясь, что нас услышат монстры. Хорошо!'

Бургерс подарил ей улыбку. Ему было двадцать пять лет, он был красив, принципиален и смел. Молодые люди вокруг него были энергичными и веселыми.

«Им не стыдно, как остальной Бельгии», — подумала Шафран. Сопротивление дало им жизнь, свободу.

Бургерс наклонился вперед через стол, как будто хотел пофлиртовать с ней и поделиться секретом. Она подыгрывала ему, хихикая и склоняя к нему голову.

«У нас есть радио и хороший телеграфист. Теперь оно здесь, если оно вам нужно.

«Да, это было бы очень полезно», — ответила она, затем откинулась назад с шокированным выражением лица. «Как ты думаешь, какая я девушка?» - сказала она достаточно громко, чтобы молодые люди за соседним столиком услышали и пошутили в адрес Бургерса. «Но я прощаю тебя», — добавила она со застенчивым видом, который стал предметом еще большей болтовни среди уже очарованной аудитории.

«Думаю, нам лучше продолжить этот разговор снаружи», — сказал Бюргерс и встал. Он ухмыльнулся остальным. 'Наедине.' Он подошел к кассе, чтобы оплатить счет.

Шафран наблюдала, как Бургерс болтал с мужчиной с красным лицом, пивным животом и большими усами. Владелец, предположила она. Он засмеялся над словами молодого человека, затем схватил кухонное полотенце и, дразня, ударил им Бургерса, прежде чем вернуться к Шафран, которая теперь ждала у двери.

«Вы, ребята, похожи на старых друзей», — прокомментировала она.

'Клод? Я приезжаю сюда уже много лет; он хороший человек.

Они вышли на тротуар. Кафе находилось на углу оживленной дороги, с узкой боковой улочкой, едва превышающей переулок. Горожане отправили Шафран за угол, подальше от толпы, в тень, как будто он действительно намеревался ее соблазнить.

— Клод помогает нам везде, где это возможно.

Позади кафе была высокая стена с массивными деревянными воротами. Бургерс стоял и быстро постучал по нему дважды, а затем еще раз. Одна из двух панелей ворот распахнулась, и Бюргерс пропустил Шафран первой.

Клод ждал их внутри. Его улыбка исчезла, а лицо стало напряженным. Его приветствие было не чем иным, как кивком и ворчанием: «Зайди сюда».

В углу двора стоял темный каменный сарай. Шафран увидела полки, полные банок, бутылок, мешков с овощами… всего, что может понадобиться в оживленном кафе. Когда ее зрение привыкло к полумраку, она поняла, что металлические леса напротив входа в сарай не стояли у стены. За ним было узкое пространство, откуда исходило слабое свечение.

«Твой друг там», — сказал Клод и вышел из сарая. Он не хотел видеть, что они будут делать дальше.

Бургерс привел Шафран в комнату, освещенную единственной настольной лампой, висевшей прямо над столом. Там был небольшой открытый коричневый кожаный чемоданчик, в котором виднелся радиоприемник, подключенный к сигнальному ключу. Провод от радио шел к окну в стене за столом, откуда он выходил через щель в раме. Это была антенна.

Там их ждал еще один молодой человек примерно их возраста.

«Я не буду вас знакомить», — сказал Бургерс. «Это безопаснее».

'Отлично.' Шафран посмотрела на телеграфиста. — Могу я сесть на твое место?

— Естественно.

Он встал, и Шафран заняла его стул. Она открыла сумочку и достала черный блокнот. Если бы кто-нибудь изучил это, то обнаружил бы, что все, что она там написала, имело отношение к ее работе на ВНВ. Она вырвала чистую страницу и положила ее на стол перед собой. Она снова полезла в сумку. Там было двойное дно, которое она приподняла, а затем вынула квадратик шелка размером с носовой платок, исписанный рядами цифр.

Телеграфист посмотрел на это с любопытством. Он не мог не спросить: «Что это?»

«Новейший способ кодирования сообщений. Неуязвимый.'

Ткань с принтом была инновацией, которую обещал Лео Маркс Шафран. Это был одноразовый блокнот — метод, который он разработал, чтобы не дать немцам расшифровать входящие сообщения ГП или отправить обратно фальшивые сообщения. Единственная копия «жабы» находилась в доме Норгеби.

Шафран начала свое сообщение со своего секретного кодового имени, за которым следовал ряд цифр, указывающих, какую копию она использовала. Затем она закодировала следующее сообщение:

ВНУТРИ ВНВ. ДОВЕРИЕ ЭЛИАСА ЗАВОЕВАНО. СВЯЗАЛСЯ С ВРАЧОМ Г. НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ ОТ BAKER ST FRIENDS. СЛЫШАЛ, ЧТО ВСЕ ПЕРЕХВАТЫВАЮТСЯ, ПОЙМАЮТСЯ, НО ДОКАЗАТЕЛЬСТВ НЕТ. ПРОДОЛЖИМ ПОСМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ И В ГОЛЛАНДИИ.

Кодирование было сложным, и Саффрону потребовалось десять минут, чтобы преобразовать текст. Теперь началась опасная часть. Радист должен был как можно быстрее отправить сообщение азбукой Морзе, прежде чем немцы смогли обнаружить его сигнал и отследить его источник. Эта задача осложнялась тем, что он работал с бессмысленной горой писем, которые все нужно было отправить правильно.

Он посмотрел на Бургеров. «Если ты оставишь меня в покое…»

Горожане отнесли Шафран в большую часть склада.

— Это действительно необходимо? — спросила она шепотом.

«Да, он всегда так работает».

— Откуда ты знаешь, что он все делает правильно?

— Потому что он радиолюбитель с десяти лет. Он не делает ошибок».

'Надеюсь нет.'

Горожане закурили еще одну сигарету. Он предложил один Шафран, но она покачала головой.

— Есть ли что-нибудь важное в этом сообщении? Хорошие новости?'

«Нет новостей… Вот в чем проблема. Слушай, тебе нужно быть осторожным. Не верьте никому, кто говорит, что он или она из Лондона, если только вы не получили уведомление о их прибытии и не знаете без тени сомнения, что они не были захвачены немцами».

Горожане вздохнули. «Боже мой… Похоже, что Ле Бош побеждают».

«Я не знаю… во всяком случае, не уверен, но это лишь маленький кусочек войны. Если посмотреть на это глобально, у нас есть преимущество. Не волнуйся, ты тоже будешь свободен.

'Я надеюсь, что это так…'

Тиканье азбуки Морзе прекратилось. Послышался шорох, а затем звук щелкающих замков запираемого чемодана. Радист вышел с чем-то вроде вполне обычного, довольно потрепанного кожаного портфеля в руке.

«Это было быстро», — сказала Шафран.

Он поднял плечи. «Чтобы отправить тридцать пять слов, потребовалось две минуты. Раньше я был быстрее. Нам лучше идти.

'Момент. Можешь зажечь это сигаретой? — спросила она Бюргерса, протягивая ему шелковую ткань.

Он поднес окурок сигареты к материалу, который почти сразу начал гореть.

Шафран оглядела полки и мусор, разбросанный по полу, и нашла то, что искала: пустую банку. Она взяла его и протянула Бургерсу, чтобы тот бросил туда ткань. Они ждали, пока на дне банки не останется ничего, кроме пепла. Горожане потушили на нем сигарету. Теперь это была импровизированная пепельница, и никто бы не удивился.

«Хорошо, мы можем идти», — сказала Шафран и собралась уходить.

Бургерс схватил ее за руку. — Слушай, я некоторое время думал. В наши обязанности не входит помощь офицерам, мы занимаемся саботажем. Но мы с тобой на одной стороне, и если я снова смогу тебе помочь, я это сделаю. Обычно я прихожу сюда около пяти часов дня после работы, чтобы вы знали, где меня найти. Или спросите Клода. Он знает, как послать мне сообщение.

«Спасибо», — сказала Шафран. — Ты знаешь, что ради меня готов рискнуть своей жизнью?

— Ты тоже рискуешь своей жизнью ради нас. Каким человеком я буду, если подведу тебя?

Они вышли из сарая.

«До следующего раза», — сказал Бургерс.

Прежде чем она успела среагировать, он повернулся и пошел с радистом через двор к деревянным воротам, и они исчезли по тротуару так быстро, как только могли, не бегая.

Шафран полетел в противоположном направлении. Полминуты спустя она шла по другой улице и прошла мимо мебельного фургона, припаркованного на обочине. Она не обратила на это никакого внимания.

В этом фургоне немецкий радиотехник выключил наушники, через которые услышал «пинг», громкость которого показала ему, насколько близко они находились к источнику сигнала, который он услышал пятью минутами ранее. «Плохие новости», — сообщил он. «Сигнал пропал».

Офицер гестапо в штатском, прислонившись к борту фургона, выругался себе под нос. 'Проклятие! Я думал, на этот раз мы его поймали. Вы уверены, что это был Отто?

«Я узнал бы его стиль где угодно. Никто из других не так быстр и ловок, как он. Это так же хорошо, как отпечаток пальца».

— Забавно... Мы не знаем, кто такой Отто и как он выглядит, но можем определить его работу с помощью сигнального ключа. Будем надеяться, что однажды мы сможем увидеть лицо этих точек и тире».

«О, этот момент наступит, сэр, не волнуйтесь. Мы приближаемся. Он больше не сможет ускользать от нас.

На следующее утро Шафран пошла на работу в офис VNV, где ее встретил сияющий Хендрик Элиас.

— У меня отличные новости, мисс Марэ. Нас пригласили принять участие в конференции политических партий Нидерландов, конечно, легальных партий. Оно состоится в Бинненхофе в Гааге, штаб-квартире правительства Германии».

'Как здорово!' — крикнула Шафран. «Какова причина конференции?»

«Обсудить роль Нидерландов в новой Европе, которая возникнет после войны. Наши немецкие друзья организуют это мероприятие, и я уверен, что они расскажут нам о последних идеях из Берлина по поводу Великих Нидерландов и налаживания связей между фламандским, голландским и немецким народами».

— Как увлекательно... Для меня большая честь, доктор Элиас, что вы оказались в центре внимания таким образом. Ни один мужчина не заслуживает этого больше, чем ты.

Элиас выпятил грудь и поднял подбородок, принимая позу, более похожую на государственного деятеля. — Это очень любезно с вашей стороны, мисс Марэ. Я очень рад получить такое приглашение. Кстати, могу вам сказать, что это исходит из самых высоких эшелонов. Но эта честь принадлежит не только мне. Мне разрешено привезти с собой делегацию из восьми членов партии, и я был бы рад, если бы вы тоже могли приехать. Мы должны помнить, что женщины также будут частью нашего будущего, и вы должны представлять свой пол в Гааге так же умело, как и во Фландрии».

Шафран ахнула и поднесла руку ко рту, словно ошеломленная таким величественным жестом благосклонности. — Спасибо, доктор Элиас. Слова не могут выразить, как много это значит для меня. Я тебя не подведу, обещаю.

— Я уверен в этом, моя дорогая. Просто будьте очаровательны, позвольте мужчинам говорить, и тогда у немцев сложится о вас очень благоприятное впечатление, и это пойдет на пользу всей компании».

«Я сделаю все, что смогу, и не посмею прерывать размышления людей».

'Хорошо сказано. Итак, у меня встреча в моем офисе. Будь хорошей девочкой и принеси мне чашку кофе».

'С любовью.' Марлиз Марэ пошла приготовить кофе своему боссу. Она точно знала, как он этого хотел, поскольку делала это бесчисленное количество раз раньше. Когда она принесла ему кофе, двое других мужчин в комнате решили, что тоже хотят кофе, и она тоже принесла им чашку.

«Вы очень веселы этим утром, мисс Марэ», — заметил один из гостей Элиаса.

«Я смог сообщить ей хорошие новости», — объяснил Элиас. «И я поделюсь этим с вами через минуту. Вот и все, дорогая. Можешь идти.

Шафран улыбнулась и ушла. Она действительно была так счастлива, как заметил этот человек. Слишком многие офицеры специальных операций в качестве пленных видели внутреннюю часть различных нацистских штабов. Она вошла бы в качестве гостя.

Они сели на поезд до Гааги, в вагоне, купе которого были отведены для бельгийских участников конференции.

«Это как школьная поездка», — подумала Шафран. Члены фашистских партий даже вели себя как стервозные школьницы. Была та же самая атмосфера людей, знавших друг друга много лет, почти неотличимых для незнакомца, но их разделяло ожесточенное соперничество и амбиции, которые значили для них все, но ничего для остальных.

Различные группы решительно стремились к разным границам, не пытаясь искать сближения. Это разделение продолжалось до тех пор, пока поезд не прибыл в Гаагу, где Артур Зейсс-Инкварт, человек, которого Гитлер назначил руководителем рейхскомиссариата Нидерландов, как теперь назывались Нидерланды, основал свою штаб-квартиру. Однако, как только они сошли на платформу и поприветствовали немцев, приехавших отвезти их на конференцию, посетители обнаружили, что их партии здесь не важны. Они были фламандцами и фашистами. Подробности больше никого не интересовали.

На небольшом автобусе их перевезли в отель, который располагался на площади возле Бинненхофа. Они проехали под растянутым через дорогу транспарантом с надписью: V = ПОБЕДА! ГЕРМАНИЯ ПОБЕДИЛА НА ВСЕМ ФРОНТЕ ЕВРОПЫ.

Шафран увидела пустой магазин, на витрине которого была нарисована белая звезда Давида и надпись «Грязный еврей». Мимо быстро прошла мать, склонив голову, ведя перед собой троих детей. У всех на куртках были желтые звезды.

Один из бойцов ВНВ опустил окно рядом со своим сиденьем и крикнул: «Мы идем за вами, жиды!» Он снова сел.

Вокруг раздался смех, и его похлопали по спине с нескольких сторон.

Когда они прибыли в отель, Шафран стояла на тротуаре рядом с автобусом, ожидая, пока выгрузят ее чемодан, и смотрела на площадь. Вокруг него через равные промежутки на столбах висели белые деревянные таблички с одной и той же надписью: ЕВРЕЯМ ЗАПРЕЩЕНО.

Единственным вопросом в повестке дня в тот день была ознакомительная встреча делегаций Фландрии и Нидерландов. Они подошли к Бинненхофу, комплексу зданий со структурой в центре, чей фасад мог быть взят прямо из средневекового готического собора с красивым окном-розеткой, окруженным другими витражами. Две круглые башни с высокими остроконечными крышами стояли по обе стороны от главного входа, и на каждой башне висел кроваво-красный нацистский флаг с белым кругом и черной свастикой в центре. Здесь, в самом сердце голландской демократии и независимости, он был безошибочным символом того, как теперь буквально висит флаг.

Голландские национал-социалисты стояли в главном зале, ожидая прибытия своих фламандских братьев. Был накрыт шведский стол с сэндвичами, маринованной селедкой, местным сыром и выпечкой, а за столами, полными пива и вина, стояли официанты в белых куртках.

Шафран поняла, что она единственная женщина в комнате.

Мужчины проигнорировали ее, приступив к работе, хвастаясь и похлопывая ее по спине.

Лидер Национал-социалистического движения поднялся на трибуну в одном конце зала и произнес длинную речь, полную лести в адрес нацистской партии и оскорблений в адрес ее врагов.

Шафран подумала, что это отвратительно, но знала, что Марлиз Марэ это понравится, поэтому громко хлопала, когда могла.

Хендрик Элиас не хотел, чтобы его завалило снегом, и произнес речь с чуть менее отвратительными предрассудками, но еще более скучной. Марлиз снова воодушевилась.

Казалось, эта возможность близилась к концу, когда один из немногих присутствующих немцев подошел к Шафрану. Ростом он определенно был выше шести футов, а куртка эсэсовской формы простиралась на его широкие плечи и грудь. У него была светлая кожа, белокурые волосы (даже брови и ресницы были настолько бледными, что их почти не было видно) и маленькие голубые глаза. Лицо у него было опухшее, губы настолько полные, что, когда он подошел ближе, его расслабленный рот, казалось, надулся. Она увидела на его мундире награды гауптштурмфюрера.

Он остановился напротив нее, щелкнул каблуками и сказал: — Добрый вечер, фройляйн. Я бы хотел представить себя. Меня зовут Шредер… Карстен Шредер».

«Марлиз Марэ», — ответила Шафран.

«Enchanté», — сказал Шредер. Он взял ее руку и потянулся поцеловать ее.

К облегчению Шафран, его резиновый рот не касался ее кожи.

Он встал, оглядел толпу и сказал: «Это не самый забавный способ для красивой женщины провести субботний вечер».

«Напротив, я нашел выступления захватывающими и вдохновляющими». Шафран считала, что важнее достоверно изобразить свои пронацистские чувства, чем реагировать на его попытки флирта.

Шредер улыбнулся. — Тогда я поздравляю вас с вашим суждением и политической хваткой. Боюсь, я не смогу продолжать говорить. Мне нужно сосредоточиться на других вещах. Ты тоже будешь там завтра?

'Да.'

'Хороший. Надеюсь, мы сможем поговорить друг с другом еще немного… и не только о политике».

Марлиз была набожной христианкой. На следующее утро Шафран взяла за правило пойти в церковь в своем воскресном платье: дешевом хлопковом летнем платье и голубом кардигане. На ней были белые хлопчатобумажные перчатки, а на волосах — соломенная шляпа, закрепленная одной булавкой. Каждая порядочная реформатская девушка знала слова первого письма апостола Павла к Коринфянам: «А женщина бесчестит свою голову, когда молится или пророчествует с непокрытой головой», и всегда надевала шапку или платок, как только входила в церковь. вошел внутрь.

После этого она вернулась в Риддерзал вместе с остальными фламандскими делегациями. Стулья были расставлены рядами перед сценой. Были запланированы дополнительные выступления. Первое дал высокопоставленный чиновник немецкой администрации по имени Грубер. Это был узкий, худощавый, энергичный человек, чье нацистское рвение также отражалось в его усах, зачесанных зубной щеткой, которые делали его больше похожим на актера или даже на комика, изображавшего Адольфа Гитлера. Хотя сухая серьезность, с которой он изложил свой рассказ, не отличалась чем-то похожим на юмор или жизнерадостность.

'Хайль Гитлер!' он начал. «Мой вклад в этот симпозиум — эссе под названием «Построение новой Европы: Нидерланды и их роль в Великой Германской империи». Я опишу развитие идеи Великой Германской империи как продукт гения фюрера, который неизбежно станет реальностью как политическая и территориальная единица, которая будет величайшей из всех мировых держав».

И делал он это подробно более часа, после чего еще сорок минут отвечал на вопросы. Шафран ничего не сказала. Задача, поставленная Марлиз Марэ, заключалась в том, чтобы сделать все возможное, чтобы понять, о чем говорят мужчины (Хендрик Элиас обещал объяснить все, что было для нее слишком сложным), а затем перевести это на простые, даже детские термины, которые заставили бы женщин, с которыми она работала, с мог понять.

Шафран делала подробные записи. Ей было приятно, что каждое написанное ею слово означало больше информации для Бейкер-стрит. Больше всего ее поразило то, насколько иначе она чувствовала себя сейчас, слушая Грубера, чем годом ранее. Его описание немецкой эффективности и мощи наполнило бы ее страхом и даже отчаянием. Теперь, когда ход войны изменился, это звучало как абсурдная фантазия, безумная сказка, в которую поверили все мужчины в этой комнате, но которая совершенно не была основана на фактах.

Днем настала очередь Шредера, эсэсовца, который представился Шафран накануне вечером в Бинненхофе. Его темой было: решение еврейского вопроса в Нидерландах.

Речь Шредера не была ни фантазией, ни сказкой. Это был настоящий кошмар.

«Голландцы продемонстрировали тревожную готовность совершать бесполезные жесты сопротивления», - сказал он. «Политики были убиты коммунистическими убийцами. Забастовка рабочих. Подобные действия должны быть наказуемы. Мы не уклонились от ликвидации большого количества заложников, чтобы напомнить населению о безумии сопротивления, но я могу вас всех заверить, господа… — Шредер сделал паузу и посмотрел на Шафран. «… и, конечно, дамы… что усилия Сопротивления никоим образом не помешали нашей священной задаче по освобождению Европы от заражения еврейским влиянием».

Шредер оглядел комнату своими водянистыми голубыми глазами. Он провел языком по своим пухлым губам, когда его взгляд снова остановился на ней, жест, непристойное намерение которого было кристально ясно для нее, но не для остальных. Он снова оглянулся в комнату и произнес медленно и настойчиво: «Благодаря неустанным усилиям сотрудников СС и наших голландских союзников я могу теперь сказать, что фактически ни одна другая оккупированная территория в Западной Европе не может сравниться с нашим успехом с точки зрения обнаружения , арест и депортация евреев. Не один!'

Это было вознаграждено самыми громкими аплодисментами дня. Два или три делегата даже аплодировали ему стоя.

Шредер кивнул, и на его лице появилась самодовольная улыбка. «Когда в 1940 году был провозглашен Рейхскомиссариат Нидерландов, в этих границах насчитывалось около ста сорока тысяч этих еврейских отбросов. Теперь это число сократилось до менее чем пятидесяти тысяч».

На лице Шредера появилось решительное выражение, выражение генерала, готовящего свои войска к бою. Он понизил голос. «Я говорю вам сейчас, что в течение следующих восемнадцати месяцев, то есть к концу 1944 года, за исключением незначительной части евреев в рейхскомиссариате Нидерландов, все они будут депортированы для переселения на восток. Голландия будет свободна от евреев!»

Шафран заставила себя встать и аплодировать, иначе она была бы единственной в комнате, которая этого не сделала.

Шредер кивнул и очень любезно принял заслугу за это достижение. Он позволил шуму утихнуть и подождал, пока задницы сотрудников снова не коснутся сидений стульев, прежде чем добавить кульминацию. «И могу я сказать, поскольку мы здесь среди друзей, что никому не нужно бояться, что эти евреи отнимут землю, принадлежащую заслуженным арийским народам, равно как и то, что они отнимут у них еду. Еврейское переселение будет недолгим».

Пока мужчины вокруг Шафран смеялись, а она сама неуверенно улыбалась, как будто не совсем понимая шутку, она попыталась осмыслить то, что только что сказал Шредер. Он предположил, что голландских евреев увезли на смерть. И если это было так, то то же самое произошло и с другими евреями, которых посадили в поезда в Бельгии и остальной нацистской Европе.

«Но в Европе, должно быть, миллионы евреев», — подумала она. Они действительно пытаются убить их всех? Даже нацисты не могли быть такими чудовищными… верно?

Когда дневная программа закончилась, высшие руководители каждой партии были приглашены на обед с Грубером, Шредером и другими выступающими. Когда они собирались уйти, Шредер подошел к Шафран.

— Ах, фройляйн, — сказал он с улыбкой, которая не коснулась его глаз. «Как приятно снова тебя видеть».

«Аналогично и гауптштурмфюреру Шредеру».

— Не так формально, заметьте. Пожалуйста, зовите меня Карстен. Ведь официальная часть закончилась и теперь можно расслабиться. Мне было интересно, не хочешь ли ты поужинать с нами. Я знаю, что это довольно скучно – сидеть в комнате с дюжиной стариков…»

«Ты еще даже не стар, Карстен», — сказала Шафран. Чтобы быть очаровательным, требовалось немало усилий, но Шредер все равно мог оказаться полезным.

— Вот почему мне сегодня будет скучно. Если, конечно, ты не присоединишься к нам. Я уверен, что ваше присутствие будет приветствоваться всеми».

Марлиз будет в восторге от его приглашения, подумала Шафран. «О да, спасибо… я имею в виду, если ты уверен, что это не проблема?»

'Конечно, нет.'

«Но я не одета для ужина или чего-то еще».

'Тьфу! Это не какое-то модное место. Ты можешь носить мешок из-под картошки и при этом выглядеть как Марлен Дитрих».

Шафран хихикнула. «Это хороший комплимент».

— Не упоминай об этом. Не хочешь пойти со мной в ресторан? Моя машина впереди.

«Это было бы очень продуманно, но…» Шафран слегка наклонилась к Шредеру и прошептала: «Я не думаю, что мистер Элиас был бы этому рад. Я думаю, он предпочел бы, чтобы я пошел с ним.

«О, понятно. Так вот как это работает, хм?»

'Нет! Это совсем не так. Хотя я думаю, что он бы этого хотел…

«Ах». Шредер кивнул. Он приблизил свое лицо к ее лицу и прошептал: «Тогда нам придется вести себя осмотрительно, не так ли?» Он положил руку на ягодицу Шафран, нежно сжал, а затем ударил по ней один раз. «Тогда увидимся за ужином, фройляйн», — сказал он, как ни в чем не бывало, и ушел.

Шафран осталась беспомощной и униженной. «Возьми себя в руки», — сказала она себе. Вы обученный агент. Ты круче этого!

Однако она также была молодой женщиной двадцати трех лет, которую только что облапал гораздо более крупный и сильный мужчина, который обращался с ней как с куском мяса. Она поняла, как важно сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях. Она подавила чувство стыда и уязвимости.

На другом конце комнаты Шредер разговаривал с Элиасом. Шафран присоединилась к ним.

— Ах, Марлиз, — сказал Элиас. «Гауптштурмфюрер Шредер только что сказал мне, что вы собираетесь с нами ужинать».

Она улыбнулась. — Да, он был так любезен, что пригласил меня… если ты, конечно, не возражаешь?

«Конечно нет, девочка, почему я должен возражать против твоей компании за ужином?»

Шафран посмотрела на Шредера и сказала: «Как приятно. Очень здорово, что у меня вообще появилась возможность присоединиться к вам».

«Хорошо, хорошо…» — сказал Элиас и отправил Шафран от Шредера к остальной части делегации ВНВ.

Шафран оглянулась через плечо.

Шредер, как и прежде, облизнул губы.

Шафран на мгновение выдержала его взгляд, прежде чем отвернуться. Ее работа заключалась в общении со всеми, кто мог располагать конфиденциальной информацией о деятельности СС в Нидерландах. Но она подумала: это последний раз, когда вы меня так удивите, герр Шредер. И если вы попробуете это еще раз, вы пожалеете об этом.

Шафран и других гостей отвели в ресторан в подвале де Рюимте, треугольной площади недалеко от Бинненхофа. За каждым столом определенно сидел человек в немецкой форме, и нетрудно было понять, почему. Заведение было оформлено в стиле баварского Биркеллера: побеленные стены и потолки, два длинных ряда деревянных столов и официанты в блузках с глубоким вырезом, с волосами, заплетенными в косы, и юбками, которые задевали стулья проходящих гостей.

Группа симпозиума состояла из четырнадцати человек, и несколько столов были сдвинуты вместе, чтобы освободить для них место. Никому не пришлось заказывать еду, потому что через несколько минут официанты прибыли с тарелками, полными копченой колбасы, настолько начиненной свининой, телятиной и беконом, что они почти лопались.

«Они сделаны здесь, на месте, из нашей собственной секретной травяной смеси», — сказал владелец, который лично пришел проверить, все ли понравилось доктору Груберу. «Мы коптим их на древесной щепе, специально отобранной из-за ее ароматических свойств».

Копченую колбасу подавали ломтиками на подушке из рагу: сливочного картофельного пюре с маслом и молоком, смешанного с нарезанным луком и капустой. Были стаканы, полные холодного пенистого пива «Хейнекен», сваренного всего в двадцати километрах от Роттердама, чтобы его запить. Вскоре мужчины повеселились от сытной еды и льющегося пива.

Шредер был в прекрасном настроении. Он настоял на том, чтобы Шафран села рядом с ним, поэтому Элиас немедленно сел рядом с ней, с другой стороны. Большую часть еды она чувствовала себя так, словно присутствовала на теннисном матче. Она поворачивала голову из стороны в сторону и обратно, пока оба мужчины пытались превзойти друг друга в проявлении интеллекта и юмора. Конечно, по-немецки, потому что они говорили на языке правителей.

Эти двое не впечатлили бы даже Марлиз, подумала Шафран. Но она, вероятно, почувствует себя обязанной притвориться таковой.

Воодушевленный тем, что Шредер считал проявлением девичьего энтузиазма, он заговорил о неизбежном триумфе немецкой военной мощи. «Пусть вас не вводит в заблуждение наш так называемый вывод войск с Восточного фронта. Я слышал от друзей в Берлине – людей, которые должны знать, – что фюрер всего лишь играет с этим большевистским отбросом. Скоро мы все взорвем «Иванов».

«Марлиз считает победу на востоке само собой разумеющейся», — сказал Элиас, который хотел показать, что он гораздо ближе к женщине, за которую они сражались. «Что ее действительно интересует, так это уничтожение британцев».

'Это правильно?' — спросил Шредер с понимающим блеском в глазах.

Шафран кивнула. «Да… я, конечно, презираю большевиков, но они просто бесчеловечны. Но я ненавижу британцев за то, что они сделали с моим народом и за то, как они обошлись со мной».

«Вы должны послушать ее рассказы о зверствах британцев», — сказал Элиас. «Уверяю вас, Шредер, за этим красивым лицом скрывается острый ум».

«О, пожалуйста, герр Элиас, не дразните меня так!» Шафран хихикнула. Она посмотрела на Шредера и сказала: «Он не это имел в виду. Я очень нормальная и простая девушка».

Элиас пристально посмотрел на Шафран, а затем перевел взгляд на Шредера, который улыбнулся с похотливым самодовольством.

«О да», — сказал Элиас, забыв о своем обычном раболепии по отношению к немцам. «Вы можете взять на себя инициативу в Нидерландах, когда дело доходит до поимки евреев, но в Бельгии мы знаем, как ловить шпионов».

Шредер отмахнулся от хвастовства взмахом руки. «Я поздравляю своих коллег с успехами, но здесь у нас есть преимущество, когда дело касается шпионов и евреев. Служба безопасности СС в сотрудничестве с майором Гискесом из абвера на данный момент арестовала пятьдесят агентов, отправленных британцами в рейхскомиссариат Нидерландов, потому что эти идиоты в Лондоне понятия не имеют, что так называемые участники Сопротивления, с которыми они имели дело, здесь были свои радисты. Мы конфисковали огромное количество оружия, взрывчатки, радиоприемников и денег. В наших руках весь их план по организации местных сил сопротивления. Мы знаем каждую деталь об их наборе, подготовке, задействованных офицерах и их личном составе. Короче говоря, у нас есть все. Это полная победа. Что ты думаешь, моя дорогая Марлиз?

— Н-это… невероятно. Шафран была настолько потрясена, что едва могла произнести слова. Она просто надеялась, что ее широко раскрытые глаза и заикание были приняты за трепет, а не за ужас. «Я никогда не мечтал, что услышу что-то настолько фантастическое. Как… Как тебе это удалось?

Шредер усмехнулся. «Ну что ж, тогда я бы выдал профессиональную тайну... но поверьте мне, прошло много времени с тех пор, как голландское отделение того, что британцы называют своим Управлением специальных операций, отправляло или получало сообщение, которое мы не читали. и на которые мы сами не отправили ответ».

— Я-я выражаю тебе самые теплые поздравления, — сказал Элиас сквозь стиснутые зубы.

Шредер коротко кивнул. — Говоря о британцах, у нас в настоящее время хранятся три их последних подарка в подвалах под Бинненхофом. Фактически, мы рассчитываем завершить их допрос сегодня вечером». Он посмотрел на свои часы. — Уже почти девять часов. Я должен уйти.' Он посмотрел на Шафран. — Возможно, вы захотите составить мне компанию, фройляйн Марэ. Я, конечно, не могу позволить вам присутствовать на допросе, но вы можете посмотреть на заключенных в камерах. Возможно, вам будет забавно видеть жалких негодяев, которых идиоты из Лондона прислали сюда в качестве своих шпионов и саботажников.

«Я не уверен…» — начал Элиас.

— Спасибо, Карстен, — сказала, однако, Шафран. «Я был бы очень признателен за это».

«Хорошо», — ответил Шредер. — Не волнуйся, Элиас. Твой, э-э… коллега со мной в безопасности.

Шредер подождал, пока Шафран отправилась в дамскую комнату. Она вышла отдохнувшая, в шляпе и перчатках. Они вышли в вечер. Улицы были пустынны, воздух был теплым и неподвижным, а затемнение нигде не зажигало света.

Шредер предложил Шафран свою руку.

«Здесь так тихо. Мы находимся в центре большого города, и это похоже на город-призрак». Шафран задавалась вопросом, почему Шредера не сопровождал телохранитель.

'Я знаю.' Голос Шредера звучал тихо и несколько хрипло. «У нас все есть, и никто нас не побеспокоит».

С двух сторон площади стояли здания, но третья сторона, со стороны Бинненхофа, была открыта.

Шафран смотрела через прямоугольное церемониальное озеро, известное как Хофвейвер, на старые здания парламента на противоположной стороне, их высокие стены и крутые крыши сливались в туманную серо-фиолетовую массу в темнеющих сумерках.

До ближайшего угла Бинненхофа было несколько минут ходьбы по короткой стороне Хофвейвера, но Шредер повел ее в другом направлении, к обсаженной деревьями аллее, которая шла вдоль длинного берега небольшого озера, напротив фасада церкви. внутренний двор. "Боюсь, камеры находятся на другой стороне здания", - сказал он в качестве объяснения. «Но я надеюсь, что прогулка будет приятной».

Они продолжили молча. Пока они гуляли среди деревьев, ощущение изоляции от остального мира становилось еще более явным. Шафран чувствовала себя неловко, и это не имело никакого отношения к тому факту, что она работала под прикрытием на вражеской территории в качестве агента ЗОЕ. Это был примитивный женский страх перед тем, что ее унесет в темноту крупный и потенциально опасный мужчина. Она заметила, что хотя Шредер и держал голову неподвижно, взгляд его метался взад и вперед, как будто проверяя, не наблюдают ли за ним. Это была бы обычная мера предосторожности: он был целью убийц Сопротивления. Порядочный мужчина не станет поднимать эту тему, чтобы не расстраивать женщину, стоящую рядом с ним.

Но инстинкты Шаффрон подсказывали ей, что Шредером двигало совсем другое: он хочет убедиться, что рядом никого нет. Ему не нужны свидетели.

Внезапно она испугалась. Она могла защитить себя от нападения более крупного противника. Она могла отбиться от Шредера, но Марлиз Марэ не смогла. Шафран могла смириться с тем, что ее миссия требует, чтобы она позволила Шредеру добиться своего – и было ясно, что это повлечет за собой – или она могла остановить его и забыть о своем прикрытии. Она чувствовала себя беспомощной перед этой дилеммой. «Не думай об этом», — сказала она себе. Сконцентрируйтесь на настоящем моменте. Будь Марлиз. Что она почувствует? Это было просто. Она будет очень нервничать. Ей хотелось сказать что-нибудь, что угодно, лишь бы нарушить тишину.

«Расскажите мне больше о шпионах, которых вы допрашиваете», — попросила Шафран.

'Почему ты спрашиваешь это?' Впервые в его голосе послышалась нотка настороженности, возможно, даже подозрения.

«Я хочу знать больше о тебе и о том, чем ты занимаешься».

Шредер рассмеялся. 'Ты был прав. Ты простая девушка, но даже в этом есть свое применение. Пойдем… Он крепко схватил ее за запястье и потянул к большому дереву, ствол которого был едва виден сквозь глубокую тень нависающих ветвей. Они шли под сенью, пока не подошли к самому дереву. Шредер развернул Шафран и сильно прижал ее к стволу. Она почувствовала, как кора царапает ее кожу сквозь ткань тонкого летнего платья.

Шредер не стал тратить время на болтовню. Прижавшись всем своим весом к Шафран, он потянулся правой рукой, чтобы подтянуть ее юбку, а затем засунул ее между ее обнаженных бедер. Левой рукой он схватил ее за волосы на затылке и потянул так, что ее лицо поднялось вверх. Он прижался губами к ее губам и засунул язык ей в рот, как толстый, скользкий угорь.

Будь Марлиз! Будь Марлиз!

Она попыталась отдернуть голову, но он сильнее схватил ее за волосы, заставив ее задохнуться от боли. Она извивала бедра, пытаясь избежать его руки, потирающей ее промежность. Его пальцы играли с ней сквозь ткань нижнего белья. Его горячее дыхание громко звучало в ее ухе. Он рыгнул, и запах несвежего пива и сигарет ударил ей в нос.

Шредер убрал руку, и на мгновение Шафран подумала, что он с ней покончил. Он запугал, ошеломил и унизил ее: именно это получал удовольствие такой человек, как Шредер. Но потом она поняла, что он расстегивает ремень и пуговицы, скатывает штаны и нижнее белье. Он только что начал.

Именно тогда актерская игра прекратилась. Теперь это была борьба за выживание. Чтобы избавиться от штанов, Шредеру пришлось уменьшить давление нижней части тела на Шафран.

Это была его ошибка.

Она сделала то, чему Фэйрберн и Сайкс научили ее в Арисейге, и изо всех сил ударила коленом по обнаженным яичкам Шредера. Он застонал от боли и отпустил ее волосы. Когда он наклонился, она перешла к следующему шагу в последовательности, которую практиковала бесчисленное количество раз. Прикосновением и инстинктом она набросилась в темноте и ударила его по левой стороне подбородка пяткой правой руки, когда его голова упала. От удара его голова отлетела в сторону, и он упал. Когда он упал на землю, едва потеряв сознание, Шафран ударила его ногой, как учили всех учеников Арисайга: не пальцами ног, как удар по футбольному мячу, и даже не топнув одной ногой. Она подпрыгнула и нанесла удар ногой с двух футов. Она нацелилась на его грудную клетку и перед ударом выпрямила ноги так, что обтянутые сталью каблуки ее туфель приземлились прямо на его живот.

В книге Фэйрберна All-In Fighting предложено математическое объяснение силы, действующей на тело противника всей силой прыгающего атакующего на площади, не намного превышающей колышек палатки. Она выполнила прыжок на мягком газоне и увидела глубокие вмятины, которые оставили ее пятки.

Эффект для Шредера был сокрушительным. Воздух вылетел из его тела, когда половина ребер подкосилась. Он вырывался, как рыба, вытащенная из воды, и задыхался.

Шафран оседлала его грудь и прижала его плечи к земле коленями. — Успокойся, — тихо пробормотала она. «Я знаю… У тебя болят яйца, болит живот, болит шея, и твой бедный маленький мозг прыгает по черепу, как пара шариков для пинг-понга в ведре. Это не имеет значения, я позабочусь о том, чтобы это прекратилось».

Шафран потянулась к шляпе и вытащила длинную стальную булавку, которая удерживала ее на месте. Она наклонилась вперед, благодарная, что крошечный кусочек лунного света, проникающий сквозь крону дерева, позволил ей очень осторожно приложить острие шляпной булавки к внутреннему уголку левого глаза Шредера.

Он в шоке открыл ее шире. Он попытался протестовать, но издал только непонятное бульканье.

Шафран посмотрела на него и улыбнулась. «О, чему они нас научили», — прошептала она. Она приложила левую руку ко рту Шредера на случай, если он снова сможет говорить. Никогда нельзя быть слишком осторожным.

Она вставила булавку в глазницу Шредера правой рукой, оказывая равномерное давление, пока острый как бритва кончик проник в верхнюю глазничную щель сзади, где нервный пучок шел к мозгу. Острие царапнуло кость один раз, второй раз… и затем достигло мозговой ткани и кровеносных сосудов. Прежде чем вытащить булавку, она подвигала конец взад и вперед, чтобы нанести максимальное внутреннее повреждение.

Сердце Шредера все еще билось, но он был почти мертв. Внутреннее кровотечение в его мозгу было бы смертельным, если бы другие травмы еще не сделали этого.

Тело Шафран отбрасывало черную тень на темно-серую фигуру человека, которого она убила. Она слегка откинулась назад, чтобы лучше рассмотреть его. У нее было исключительно хорошее ночное зрение, достаточно острое, чтобы увидеть, как кровь капает, словно черная слеза, из пореза его глаза. Она встала и подошла к тому месту, где на полу лежала ее сумка, которая соскользнула с ее руки в первые секунды атаки Шредера. Внутри был небольшой хлопчатобумажный носовой платок, которым она вытерла кровь. Если бы она выполнила работу правильно, рана была бы едва видна. Только при вскрытии кто-нибудь узнает, что стало причиной его смерти, и к тому времени ее уже давно не будет.

Она осмотрелась. Никого не было видно. С облегчением она обратила свое внимание на Шредера, который медленно умирал. Его штаны были до колен, а гениталии были обнажены. Он рухнул на землю. Даже в темноте он выглядел как человек, который погиб, пытаясь кого-то изнасиловать. Его предполагаемая жертва могла бы назвать это самообороной, но она наверняка была бы единственным подозреваемым.

«Лучше что-нибудь с этим сделать», — подумала она.

Лицо Шафран исказилось от отвращения, когда она снова застегнула нижнее белье Шредера и застегнула его. Она нашла это более отвратительным, чем его убийство.

Но тогда я убийца. Вот почему мистер Браун заинтересовался мной. Вот почему SOE наняло меня. Это мой талант.

Она схватила Шредера под мышки и сумела потащить его огромное тело к дереву, пока он не прислонился к нему головой и верхней частью спины. Земля была сухой и твердой, что ограничивало следы, но Шафран руками и ногами разглаживала землю и заметала все возможные следы.

И наконец, она достала сигарету и зажигалку Шредера из нагрудного кармана его униформы.

Теперь мне не следовало бы испачкать сигарету помадой... Но его отвратительный, скользкий рот, должно быть, все это стер.

На всякий случай она как можно меньше нажимала губами, когда зажигала сигарету, вдыхая ровно столько дыма, чтобы она продолжала гореть. Затем она вложила его между пальцами правой руки Шредера. Она положила зажигалку и пачку сигарет обратно в нагрудный карман.

Теперь это был человек, который остановился под деревом, чтобы покурить. И хоть голова его свисала набок и не двигалась, хоть он и выглядел ужасно мертвым – именно потому, что он выглядел мертвым! – ни один голландский гражданин не приблизится к человеку в форме СС. Еще одному немцу придется поднять тревогу, и, будем надеяться, это произойдет не раньше следующего утра.

Где-то вдали церковный колокол пробил полчаса. Было всего лишь половина десятого. До рассвета оставалось еще как минимум семь часов. Она думала о трех британских офицерах в подвалах под Бинненхофом и раздумывала, стоит ли ей попытаться их спасти, но это могло означать, что в конечном итоге она получит пулю в голову. Украсть велосипед было бы детской игрой, и даже учитывая время, потраченное на то, чтобы избежать немецких патрулей и блокпостов, к утру она могла бы уже быть на пути к бельгийской границе. Но что тогда?

Шафран покачала головой. Это было не решение. Был лучший вариант. Это потребует большой удачи, хладнокровия и крепких нервов, но это был самый быстрый и надежный способ покинуть Нидерланды. Но сначала ей пришлось вернуться в отель.

«Ваши коллеги в гостиной, мэм, если вы хотите присоединиться к ним», — сказал ночной портье, впуская ее.

Элиас и полдюжины его друзей сидели в кругу кресел под дуновением сигаретного дыма, на столе посередине стояло несколько бутылок коньяка, а рядом с каждой - по стакану.

'Ага! Мисс Марэ, я рад, что вы тоже идете, — сказал Элиас. «И… расскажи нам о британских шпионах».

Шафран в смущении посмотрела себе под ноги. «Я их не видела», призналась она.

'Да неужели?' Элиас не мог скрыть торжества в своем голосе. — Не говорите мне, что славный гауптштурмфюрер вас обманул. Что случилось?'

«Ну, мы пошли прогуляться к пруду и немного поболтать. Похоже, он не так уж и торопился, как сказал. А потом… потом… он попытался меня поцеловать», — со стыдом призналась она, а мужчины отреагировали насмешливым шоком. «Мне пришлось оттолкнуть его. А потом я сказал: «Нет, я не такая девушка». И он сказал, что если я не уступлю ему свой путь, он не уступит и мне мой путь».

«Это звучит очень разумно», — прокомментировал один из членов ВНВ, заставив людей снова кивнуть и рассмеяться.

— Ну, я не думаю, что это разумно. Это было ужасно. Я чувствовала себя грязной, потому что я не такая девушка… Шафран оглядела комнату умоляющим взглядом. 'Не совсем.'

«Успокойся, девочка, я уверен, ты очень хороша», — ответил Элиас. — Но ты можешь винить только себя. Ты продолжал называть его по имени… Элиас посмотрел на мужчин вокруг него. «О да, это был Карстен-это и Карстен-то». Затем он снова обратил свое внимание на Шафран. «Не удивляйся, если он подумает, что ты его ведешь».

— Но я не хотел называть его Карстен! – завопила Шафран. «Он сказал мне это сделать… Офицер СС сказал мне, как к нему обращаться, что мне делать?»

Элиас очень мудро кивнул. «Ну, когда вы так выразились, я понимаю, что было бы неправильно не соглашаться с желаниями СС... Я надеюсь ради вас, что вы не слишком его обидели, отвергнув его заигрывания».

Шафран покачала головой. 'Я так не думаю. Я думаю, он подумал, что это шутка. Я сказал, что возвращаюсь в свой отель, и он посмеялся надо мной, что еще больше ухудшило ситуацию. Он сказал: «Нельзя винить человека за попытку». Потом он пошел в одну сторону, а я в другую».

«Нельзя винить человека за попытку», — повторил один из мужчин, посмеиваясь. "Это хорошо."

«Он хороший парень, этот Шредер», — согласился другой.

«Ну, если ты не возражаешь, — сказала Шафран с грустным видом, — я пойду спать».

Поднявшись наверх, Шафран разорвала носовой платок на небольшие полоски и смыла их в унитаз. Она проверила свою одежду и обувь на наличие крови. Ее перчатки были пыльными, потому что она застилала следы, поэтому она постирала их в раковине вместе с нижним бельем и повесила на край ванны сушиться.

Она легла спать и отчаянно пыталась заснуть. Меньше всего ей хотелось выглядеть на следующее утро измученной. В конце концов, она была невинной женщиной, которой нечего было бояться.

В полтретьего дня в понедельник главный инспектор Рутгер де Врис стоял в кабинете бригадефюрера СС Ханса Раутера, главы СС и полиции в оккупированных Нидерландах, готовясь дать краткий отчет о первых часах расследования. Смерть гауптштурмфюрера СС Карстена Шредера. Он знал, что Раутер обязан своим положением своей преданности нацизму, а не работе в полиции, но двое других мужчин, присутствовавших на встрече, заслужили профессиональное уважение де Фриса.

Комиссар Вильгельм Людтке был главой берлинского отдела по расследованию убийств, долгое время считавшегося лучшим в мире. Особое влияние оказало развитие там судебной медицины как инструмента следственной работы. Помимо Людтке там был также патологоанатом берлинской полиции доктор Вальдемар Вейманн. Менее чем двумя годами ранее он помог Людтке идентифицировать и задержать Пауля Огожова, печально известного убийцу из SS-Bahn, который за два года убил восемь женщин и подверг бесчисленному количеству сексуальных нападений. Тот факт, что немцы прилетели на этих двух звездах из Берлина, менее чем через восемь часов после первого сообщения о мертвом человеке в полицию Гааги, был признаком того, насколько серьезно они восприняли смерть эсэсовца.

Де Врис двадцать лет проработал в полиции Гааги, в основном в отделе по расследованию убийств. Его волосы поседели, его тело было измотано алкоголем и слишком долгими ночами, а его усталые, морщинистые глаза видели слишком много бесконечных способов, которыми люди могли причинить друг другу вред. Но в этом случае были некоторые необычные особенности. Если бы у него была возможность, он хотел бы обсудить это с Людтке за несколькими напитками, но с этим придется подождать. В то время требовались только факты.

«Тело впервые увидели сегодня утром около половины седьмого двое муниципальных служащих, убиравших мусор вокруг Хофвейвера. Кстати, если вы подойдете к окну, господа, вам откроется хороший вид на пруд и ряд деревьев, где произошло преступление. Если вы посмотрите через улицу, чуть левее, вы увидите двух полицейских, охраняющих место преступления».

Двое берлинцев сделали так, как предложил Де Врис. Когда они снова обернулись, он продолжил свой рассказ.

«С первого взгляда мужчины решили, что Шредер спит. Они увидели, что он одет в форму СС, и не хотели его беспокоить. И только когда они прошли то же место час спустя, а он все еще лежал там в той же позе, у них возникли подозрения. Один из мужчин ждал там, а другой подошел к ближайшему таксофону и позвонил своему начальнику. Он в свою очередь вызвал полицию. Мы прибыли на место около девяти часов».

«Место преступления потревожили до вашего приезда?» — спросил Людтке. «В конце концов, это было утро понедельника, и многие люди собирались на работу».

— Мы так не думаем. Муниципальные работники категорически заявили, что держат прохожих на расстоянии».

'Будем надеяться. Продолжать…'

«Бумажник и документы Шредера все еще были на месте, поэтому мы смогли сразу установить его личность».

«Не было никаких признаков кражи?» — спросил Людтке.

— Нет, в кошельке были деньги. На нем все еще были часы, зажигалка и табельное оружие... В общем, все, что пожелает грабитель».

«Каково было состояние его тела?» — спросил Вейманн.

«Я вам скоро скажу, если все в порядке, доктор», — сказал Де Врис. «Сначала я хочу пройтись с вами по временной шкале. Благодаря помощи бригадефюрера Раутера и его штаба мы узнали, что Шредер участвовал в симпозиуме политиков-национал-социалистов из Нидерландов. Он пообедал с высокопоставленными представителями в ресторане на площади, куда приходят в основном немецкие гости, и ушел оттуда около девяти часов вечера с молодой женщиной по имени Марлиз Марэ, входившей в состав делегации Фламандской национальной ассоциации.

Делегаты покинули отель и возвращались в Бельгию, но нам удалось перехватить их и взять интервью на вокзале, прежде чем они уехали поездом. С ними была мисс Марэ. Она рассказала нам, что пошла со Шредером, потому что он предложил показать ей трех британских шпионов, которых держали в Бинненхофе для допроса».

«Я должен сказать, что мне в это почти невозможно поверить», — сказал Раутер. «Очень необычно».

«Ее историю подтвердил лидер ВНВ Хендрик Элиас, который был со Шредером и Марэ и участвовал в разговоре. Он подтвердил, что они обсудили успешные усилия по задержанию британских шпионов и диверсантов в Бельгии. Шредер утверждал, что борьба с этими захватчиками в Нидерландах была еще более успешной, и он хотел это доказать».

«Это все еще не оправдывает его поведение».

«Любой мужчина, который видел мисс Марэ, поймет, почему ему хотелось произвести на нее впечатление. Она чрезвычайно привлекательна.

«Была ли она последним человеком, который видел Шредера живым?» — спросил Людтке.

«Насколько нам известно, да».

«И какова ее история?»

— Она сказала, что Шредер решил пойти с ней окольным маршрутом вокруг пруда. Она начала беспокоиться о его намерениях. И, конечно же, он попытался ее поцеловать. Она сказала, что она не такая девушка, и оттолкнула его. Он сказал, что если она будет так себя вести, он не позволит ей увидеться со шпионами. Она вернулась в свой отель на площади и после этого больше его не видела».

— Она не смотрела, куда он пошел?

«Она дала понять, что никогда больше не хочет его видеть».

«Мы не ожидаем такого поведения от офицера СС», — сказал Раутер. «Кто-нибудь может подтвердить историю женщины?»

«Насколько нам известно, свидетелей не было…»

«Если только убийца Шредера не скрывался где-то в тени», — сказал Людтке.

«Действительно… Но многие люди, находившиеся в отеле, когда мисс Марэ вернулась, подтверждают, что она рассказала им о случившемся. Большинство, похоже, считало, что она это заслужила. Элиас высказался особенно неодобрительно и сообщил, что во время ужина она назвала Шредера по имени Карстен. Однако он также признался, что она рассказала всем в отеле, что мужчина приказал ей обращаться к нему именно так и что она не посмела ослушаться. Сила униформы…»

«Что мы знаем о Марэ?»

«У нее странное прошлое. Судя по всему, она гражданка ЮАР, хотя у нее есть бельгийский паспорт…»

'Аутентичный?'

«Да, она африканерка и поэтому заявляет, что решительно настроена против британцев, с которыми ее народ время от времени воевал на протяжении прошлого столетия. Она прибыла в Лиссабон в начале этого года и прошла собеседование в консульстве Германии. После проверки ее биографии она получила разрешение на поездку в Бельгию, где в последние месяцы принимала активное участие в деятельности ВНВ. Элиас подтвердила, что она занята созданием женской организации партии. Он сказал, что она трудолюбивая и отлично справляется со своей работой».

«Каков ее размер по сравнению со Шредером?» — спросил Вейманн.

«Для женщины она высокая, по крайней мере шесть футов, может быть, даже на два дюйма выше, но она стройная. Я бы сказал, пятьдесят пять, может быть, шестьдесят килограммов. Шредер же был очень крупным мужчиной, ростом шесть футов и весом не менее двухсот килограммов».

— Значит, она не могла одолеть его?

Де Врис улыбнулся. — Я уверен, что эти джентльмены видели достаточно невероятных убийств, чтобы не принимать ничего как должное. Я бы сказал, что это неправдоподобно. Марэ не показывал никаких физических признаков борьбы. Никаких синяков, никаких защитных ран, никаких ссадин на костяшках пальцев...

"Судя по вашим словам, ее удар вообще не произвел бы никакого впечатления на Шредера", - отметил Людтке.

'Именно так. И я также могу подтвердить, что мы обследовали ее и не обнаружили никаких доказательств недавней сексуальной активности. Что бы ни произошло между ней и Шредером, дальше поцелуя дело не пошло».

'Где она сейчас?'

«В Генте я себе это представляю именно так. Не было никаких оснований задерживать ее или кого-либо из ее спутников».

— Почему, черт возьми, нет?

Потому что она невиновна, подумал Де Врис, или потому, что она действительно убила этого ублюдка. И в последнем случае мне бы хотелось дать ей фору, но я вам этого не скажу. Он поднял плечи. «Не было никаких доказательств того, что она сделала что-то не так».

— Какого черта тебе нужны доказательства, чувак? — рявкнул Раутер. «Возьмите ее под стражу, а затем найдите эти чертовы улики».

«Сэр, я боюсь, что многим ветеранам трудно привыкнуть к новым… методам», — сказал Людтке. «Жаль, но старые привычки умирают с трудом. Я говорю из личного опыта».

— Спасибо, — сказал Де Врис.

«Что ж, вам лучше надеяться, что вы не позволили убийце скрыться», — сказал Раутер. «Полагаю, вы записали ее домашний и рабочий адрес, а также любую другую соответствующую контактную информацию?»

— Естественно.

Раутер зарычал — сердитый и недовольный звук.

'Извините меня, сэр. Могу ли я сделать еще одно замечание? — спросил де Врис. Он дождался кивка Раутера в знак согласия. — Я уверен, что вы согласны со мной, герр бригадефюрер, что высококвалифицированный офицер СС в отличной физической форме не сможет одолеть женщину, которая даже вдвое меньше его. Его превосходство над Марэ было важным фактором в моих размышлениях».

Раутер молчал. Против этого рассуждения нечего было возразить.

«Извините», — сказал доктор Вейманн. «Теперь вы можете рассказать нам о состоянии жертвы?»

«Да, доктор», — ответил де Врис, счастливый, что мы говорим не о Марлиз Марэ, а о чем-то другом. «Должен сказать, что трудно определить, что убило Шредера. Как только нам сообщили о вашем прибытии, наш патологоанатом провел лишь беглый осмотр, так как не хотел беспокоить тело. Он обнаружил небольшой синяк возле подбородка, небольшое пятно крови под левым глазом и следы возможной раны во внутреннем углу глаза, рядом с носом. Судя по всему, на верхней части тела имеются значительные синяки, достаточные для того, чтобы сломать несколько ребер, но это, вероятно, не убило его. Кроме того, не было огнестрельных, ножевых ранений или защитных ранений. Шредера нашли сидящим на дереве с сигаретой в пальцах. Не похоже, что он сопротивлялся… и мы понятия не имеем, как на него напали».

— Хм… это интересно, — пробормотал Вейманн.

Бригадефюрер СС перевел взгляд с берлинского инспектора на патологоанатома. «Итак, джентльмены, теперь вы знаете, почему я послал за вами».

Шафран подумала о Герхарде и представила его обугленный труп среди разбитых, сгоревших обломков его самолета. Она думала о том дне, когда умерла ее мать, и о том, как она лежала на столе в маленьком клубе рядом с полем для игры в поло в Кении, в то время как врач пытался прижать ее страдающие конечности к столу, и кровь от выкидыша окрасила ее. юбка красная.цветная. Она думала о том, как далеко она была от дома и как одинока она была в этой враждебной стране… Что угодно, лишь бы слезы не текли.

«Мне очень жаль», — всхлипнула она.

Элиас без особого энтузиазма пытался ее утешить, но не мог скрыть своего раздражения из-за того, что она доставляла ему столько хлопот.

«Но все это было так ужасно. Сначала человек делает то, что сделал… потом узнает, что он мертв… а потом его допрашивает полиция… Это уже слишком!»

— Просто успокойся, — пробормотал Элиас. «Я уверен, ты скоро забудешь».

'Нет! Не совсем! Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Я хорошая девочка… Правда!

Элиас разочарованно вздохнул. — Да, да, возможно, это так. Может, тебе стоит взять отпуск на день или два…»

«Но мне нужно напечатать для вас протоколы конференции».

«Я уверен, что они могут подождать». Элиас пытался придумать что-нибудь, чтобы на день-другой избавиться от этой ноющей женщины. «Ты можешь остаться с семьей, пока не почувствуешь себя лучше?»

Шафран сделала вид, что успокоилась настолько, что вытерла слезы и нос салфеткой. Она посмотрела на Элиаса и надеялась, что ее лицо выглядело таким же горячим, красным и непривлекательным, каким оно казалось. «Ну, у меня есть замечательная тетя. Моя мать дала мне последний адрес, который у нее был. Кажется, это было недалеко от Антверпена… Я уверен, что это записано где-то в моей адресной книге».

'Идеальный!' - сказал Элиас. — Мы скоро остановимся в Антверпене. А то ты все равно выйдешь оттуда и сможешь навестить свою двоюродную бабушку…»

«Но она меня совсем не ждет».

— Тогда это будет для нее сюрприз. Она будет в восторге, если ты останешься с ней на несколько дней. Возвращайся в Гент, как только почувствуешь себя лучше. Звучит хорошо?

«Как будто я сама об этом думала», — подумала Шафран. «Я не знаю…» Она колебалась, зная, что слишком рьяное желание принять предложение Элиаса будет фатальным. «Я не хочу причинять ей неудобства».

— О, не беспокойся об этом сейчас. Я уверен, что она будет рада услышать все ваши новости о Южной Африке. Может, ты расскажешь ей о своей работе на вечеринку. Тогда она, должно быть, впечатлена.

— Ну, если ты уверен…

'Просто иди.'

— Спасибо, мистер Элиас. Вы добрый, внимательный человек. Когда вернусь, я буду работать вдвое усерднее, чтобы наверстать упущенное время».

Элиас успокаивающе похлопал ее по плечу, а затем откинулся на спинку стула. Измученный эмоциональным потрясением и опустошенный смертью Шредера, он теперь испытал облегчение от того, что не застрял с этой истеричной девушкой всю дорогу до Гента.

Когда поезд прибыл в Антверпен, Шафран пошла в ближайшую аптеку и купила светлую краску для волос и ножницы. Она вернулась на вокзал и купила билет на первый поезд до Льежа. У нее было свободное время до его ухода, поэтому она пошла в ресторан и заказала чашку кофе и то, что было описано как сэндвич с сыром, но оказалось очень тонким ломтиком желтой резины на сухой булочке, которая имела подозрительный вкус. как опилки. Однако это наполнило ее желудок, и она смогла сесть на поезд, который отправился вовремя.

Было уже полвторого дня.

Когда стрелки станционных часов показывали почти половину четвертого, поезд из Антверпена въехал в Льеж. Шафран потребовалось пятнадцать минут, чтобы дойти до кафе «Роял Стандарт». Внутри в углу сидели двое мужчин в синих рабочих комбинезонах со стаканом бренди. Официантка, прислонившись к оцинкованной стойке, читала журнал.

Шафран подошла к ней, поставила чемодан и спросила: «Клод тоже здесь?»

Официантка скептически взглянула на вновь прибывшего. — А кто о нем спрашивает?

— Просто скажи, что это друг месье Бюргерса. Мы встретились не так давно».

"Если ты так говоришь." Женщина оттолкнулась, продемонстрировав преувеличенное усилие, и исчезла за дверью за стойкой. Она вернулась через минуту. «Он там». Она кивнула в сторону открытой двери. 'Быстрый!'

Шафран вошла в кабинет за стойкой, где Клод занимался администрацией.

— Надеюсь, вы не сочтете меня грубым, мадемуазель, но я надеялся никогда больше вас не увидеть. Я полагаю, вы хотите поговорить с Джин Бёргерс?

'Да.'

— И у тебя проблемы?

'Да.'

'Какие проблемы? Думаю, я имею право это знать.

Шафран не видела смысла лгать. К ее удивлению, ей удалось сбежать из Гааги. Это будет лишь вопросом времени, когда голландская полиция и ее немецкие хозяева узнают, что произошло, и начнут розыск. «Офицер СС пытался меня изнасиловать».

«Но ты стоишь здесь передо мной, по-видимому, невредимый, так что ему это не удалось». Клод погладил усы, продолжая допрос. — И помощь нужна тебе, а не ему. Что вы наделали?'

«Я убила его», — сказала Шафран как ни в чем не бывало.

Реакция Клода была столь же сдержанной. — Мерде, — прорычал он. — Тогда я поздравляю тебя. Я уверен, что мир стал бы лучше без этого ублюдка. Но я также волнуюсь. Я не хочу, чтобы их гнев был направлен на меня или мою семью».

'Я это понимаю. Мне придется связаться с Гражданами, и тогда я исчезну навсегда. Не могли бы вы связаться с ним для меня, пожалуйста?

«Боюсь, не так скоро, как вам хотелось бы, но он будет здесь сегодня днем, примерно в обычное время».

«Он сказал, что обычно приходит около пяти часов».

'Это верно.'

— Могу я остаться здесь до тех пор?

Клод снова погладил усы. — Вы можете остаться до половины шестого. Если к тому времени его не будет, а я имею в виду половину шестого, то тебе придется уйти. Если сюда придут немцы, я буду отрицать, что знаю вас. Я не герой. Если меня будут пытать, я заговорю. То же самое происходит, когда они угрожают моей семье». Он поднял плечи. «Ты смелая девушка. Я восхищаюсь тобой, но моя жена и дети превыше всего».

«Я понимаю», сказала Шафран. «Есть ли ванная, которой я мог бы воспользоваться?» Это может занять некоторое время.'

— У вас болезнь желудка?

Шафран улыбнулась. 'Нет. Мне нужно изменить свою внешность».

— А, понятно… Тогда тебе лучше воспользоваться семейной ванной. Это в нашей квартире наверху. Подписывайтесь на меня.'

Несколько минут спустя Шафран стояла с обнаженной грудью перед зеркалом в ванной со своими новыми ножницами. Она вытащила шпильки из своих волос, которые блестящими черными волнами спадали ей на плечи и спину. Она расчесала их пальцами и покачала головой, чувствуя, как ее грива касается голой кожи.

«Ну да», — сказала она, подняв правую руку, глядя в зеркало и впившись ножницами в свои локоны.

Вернувшись в Гент, Хендрик Элиас не пошел прямо домой или в офис ВНВ. Вместо этого он пошел на неторопливый обед с некоторыми из своих ближайших коллег. Им нужно было обсудить важные партийные дела, и ему нужно было выпить побольше после столкновения с полицией, которая задержала их более чем на час, а потом всю дорогу от Гааги до Антверпена сопровождала нытье той девчонки из Марэ.

«Вот что происходит, когда вы позволяете женщинам участвовать в политике», - сказал один из других членов ВНВ, когда разговор зашел о том, что случилось со Шредером. «Они не могут контролировать свои эмоции, отвлекают мужчин от более важных дел и возбуждают сексуальные потребности, которым нет места в нашей работе. Мы должны избавиться от нее. Я настаиваю.'

Другой коллега использовал более успокаивающий тон. — Мисс Марэ кажется хорошей девушкой, и я уверен, что она хорошо поработала в женской организации. Но давайте посмотрим правде в глаза: это не имеет значения, в лучшем случае это второстепенная мысль. И она причиняет больше вреда, чем приносит чего-то положительного. Нехорошо, когда люди видят, как нас останавливает полиция на вокзале. Несмотря на то, что мы невиновны, образ остается. Ты тоже должен это видеть, старый друг.

Элиас кивнул. — В этом вы правы, джентльмены. События последних двух дней вызывают глубокое сожаление, и я знаю, что есть веские причины отпустить мисс Марэ, но нет необходимости принимать поспешное решение. Я отослал мисс Марэ на несколько дней. Уверяю вас, что к тому времени, как она вернется, я решу ситуацию.

Элиас достаточно угодил своим коллегам, чтобы на некоторое время заставить их замолчать. Было уже почти четыре часа, когда он прибыл в свой офис и обнаружил свою очень напряженную секретаршу.

«Там… Кто-то ждет тебя в твоем офисе. Немец. Кажется, он очень хочет поговорить с вами. Он ждал некоторое время.

Один взгляд на этого человека сказал Элиасу, что он агент гестапо. За три года оккупации он научился распознавать признаки: костюм, чистый и аккуратно выглаженный, как униформа, волосы, выбритые высоко над шеей и по бокам головы, и, прежде всего, уверенный вид, который было основано на осознании того, что они обладают абсолютной властью. Этот агент мог арестовать, допросить, подвергнуть пыткам и бросить в лагерь для военнопленных, даже не принимая во внимание традиционную правовую систему.

Гестаповец поднялся на ноги, когда Элиас вошел в комнату. Он был среднего роста, худощавый, с серыми глазами за круглыми проволочными очками.

«Добрый день, герр Элиас», — сказал он. «Меня зовут Фейрштейн. Я сотрудник Тайной государственной полиции. Пожалуйста сядьте.'

Элиас сказал: «Спасибо», как будто это было одолжением, когда ему позволили посидеть в его собственном кабинете. 'Чем могу помочь?' он спросил.

«Где ваша сотрудница Марлиз Марэ?» Ее здесь нет, и ее домовладелица фрау Аккерман не видела ее с тех пор, как в субботу утром она уехала с вами в Гаагу. Что с ней случилось?'

— Э… — Элиас почувствовал, как у него под мышками потекли капли пота. Он чувствовал себя виноватым, хотя не сделал ничего плохого. «Я не знаю… Не совсем».

"Почему ты это сказал?"

«Ну, она не вернулась в Гент вместе с нами».

'Почему нет?'

«Она чувствовала себя нехорошо. У нее была откровенная истерика, Фейрштейн. Я знаю это по ее напряженному опыту с офицером СС Шредером, а затем по полицейскому допросу сегодня утром. Она плакала и устраивала сцену. Знаешь, как бывает, когда у женщин истерика…

Элиас надеялся на какое-то мужское понимание, но Фейрштейн остался равнодушным.

«Продолжайте…» — сказал немец.

«Я предложил ей взять несколько дней отпуска. Она говорила о родственнице, двоюродной бабушке, если я правильно помню, которая живет недалеко от Антверпена.

«Она дала тебе имя или адрес этой двоюродной тети?»

— Э… нет, боюсь, что нет.

«Вы не спрашивали ее об этих подробностях?»

«Мне это не приходило в голову. Я был рад избавиться от нее.

«Она сошла с поезда в Антверпене?»

'Это верно.'

— И тебе это не показалось подозрительным?

Элиас нахмурился. 'Нет почему?'

— Потому что человек мертв, а фройляйн Марэ была последней, кто видел его живым. Этого само по себе достаточно, чтобы вызвать подозрения, но когда она находит повод покинуть поезд и исчезает… Вам это кажется поведением невинной женщины?

— Что значит «изобретает»? У женщины была истерика. Я видел это собственными глазами».

— И ты уверен, что ее слезы были искренними?

«Ну, это выглядело как…» Элиас замолчал на полуслове. «Боже мой… Ты же не имеешь в виду… Она все это время нас дурачила?»

Фейрштейн молчал. Его презрительного взгляда было достаточно. Он подошел к телефону на столе Элиаса, позвонил оператору и назвал номер, с которым хотел связаться.

— Ни один из этих идиотов из ВНВ не знает, где находится этот Марэ. Она вышла из поезда в Антверпене и заявила, что хочет навестить родственника, живущего в этом районе. Нет, она не назвала ни имени, ни адреса. Слушайте внимательно, я не хочу, чтобы наши голландские коллеги думали, что у нас здесь, в Бельгии, дела не в порядке. Соберите всех в Антверпене по этому делу. Начните со станции. Поговорите со всеми, кто, возможно, видел Марэ. Ей двадцать три, рост пять футов семь дюймов, стройное телосложение. У нее голубые глаза, длинные черные волосы, густые и блестящие, и говорят, что она очень эффектна. Сторожить…'

Фейрштейн посмотрел на Элиаса. «Во что она была одета?» Затем он передал описание ее одежды и чемодана мужчине на другом конце провода. «Свяжитесь с Антверпеном и скажите им, чтобы они быстро приступили к работе. Я могу заставить Нидерланды ждать несколько часов, но Раутер выскажет им свое мнение».

Фейрштейн повесил трубку и, не сказав ни слова, подошел к двери. Только когда он открыл ее и собирался уйти, он повернулся к Элиасу. «Скоро ты меня снова увидишь».

Офис Службы безопасности в Антверпене задействовал всех доступных людей, чтобы выследить Марлиз Марэ. Группа гестапо, полиции и эсэсовцев в форме вошла на вокзал и поговорила с сотрудниками вокзала, магазинами, официантками в ресторане и продавцами цветов и газет. К половине пятого они установили, что подозреваемый сошел с поезда, следующего из Гааги, купил билет до Льежа и вернулся на поезд, о котором идет речь.

Между временем, сообщенным сотрудницей, продавшей Марэ билет, и официанткой, принявшей заказ на напитки и еду, был разрыв в десять-пятнадцать минут. Это казалось странным, потому что переход от одного места к другому занимал не более двух минут. Но офицер, который собрал все доказательства, пришел к выводу, что расхождение произошло просто из-за того, что один или оба свидетеля неправильно определили время. В любом случае, это было не важно. Они определили, что Марэ больше нет в Антверпене.

Теперь она была чужой проблемой.

Незадолго до пяти Раутер, де Врис, Людтке и Вейман снова встретились в полицейском морге, и на этот раз говорил Вейманн.

«Я расскажу вам о ранах в том порядке, в котором, по моему мнению, они были нанесены. Позвольте мне начать с привлечения внимания к области вокруг гениталий жертвы. Я побрил лобок, так что над гениталиями видны следы синяка, соответствующие удару, вероятно, коленом.

Человек, которого ударят в эту чувствительную область, сразу же согнётся. Его голова опускается, делая его уязвимым для удара по лицу. Это важно, поскольку жертва выше нападавшего. Посмотрите синяки на левой стороне нижней челюсти, возле подбородка. Они не особо заметны, что позволяет предположить, что удар был нанесен не кулаком, а ладонью или мышкой руки.

Эффект от этого удара драматичен. Голова резко повернута вбок, что приводит к серьезному повреждению сухожилий. Когда голова поворачивается, вместе с ней поворачивается и тело, так что даже крупного человека можно сбить с ног. И это движение заставляет мозг неоднократно ударяться о внутреннюю часть черепа. В результате пострадавший получает сотрясение мозга.

Все, что я описал до сих пор, произошло очень быстро: в течение пяти, максимум десяти секунд. Жертва ошарашена. Он не смог нанести ни одного удара: на костяшках пальцев нет следов синяков. Теперь он лежит на земле, на спине, и наносится третий удар. Посмотрите на верхнюю часть тела, на два заметных синяка рядом друг с другом. В мужчину одновременно ударили два одинаковых предмета. Скажите мне, старший инспектор де Врис, когда вы допрашивали фройляйн Марэ, какая обувь была на ней?

Де Врис закрыл глаза, представляя себе эту женщину. «Я думаю, это самые обычные кроссовки со шнурками».

— А кончики и пятки щелкали по полу при ходьбе?

'Я так думаю. Особо я бы этого не заметил. Вся обувь щелкает. Люди укрепляют их, чтобы предотвратить износ».

'Действительно. И очень жаль, что у вас нет этих туфель, потому что если бы они у вас были, то, по моему мнению, каблуки совпадали бы со следами на груди жертвы».

«Удар бронко», — сказал Раутер.

— Простите, сэр, что вы сказали? — спросил де Врис.

«Как мы узнали из допросов вражеских агентов, «удар бронко» — это британский термин, обозначающий рекомендуемый прыжок на два фута, взятый из руководства по обучению агентов рукопашному бою, вместо одиночного удара ногой с носок ботинка. В том же руководстве студентов также учат нападать на мужчину, сначала ударяя его по яичкам, а затем ладонью по лицу, как описал доктор Вейманн».

— Вы хотите сказать, что мисс Марэ — британский агент? — спросил Людтке.

— Да… но это невозможно. Шредер сказал правду. У нас под контролем все коммуникации между Лондоном и Нидерландами. Они не могли бы высадить агента в Нидерландах без нашего ведома».

«Может быть, это объясняет, почему они сначала отправили ее в Южную Африку и Лиссабон и почему они позволили нам привезти ее в Бельгию, не сообщив никому в Нидерландах, что она уже в пути. Я предполагаю, что Марэ, или кто бы она ни была, была отправлена сюда, чтобы выяснить, что пошло не так с их предыдущими агентами. И теперь она в курсе ситуации как в Бельгии, так и в Нидерландах. Она слышала это от самих немецких офицеров».

Раутер побелел. «Боже мой… как они могли быть такими глупыми? Мы должны остановить ее.

Вейманн кашлянул, чтобы привлечь внимание остальных. «Прежде чем вы это сделаете, сэр, вам следует знать еще кое-что. Ни одна из травм, которые я описал до сих пор, не была смертельной. Сообщалось, что Шредер был серьезно ранен, но полностью выздоровел. Но Марэ не мог этого допустить. Она использовала шляпную булавку или брошь с длинной булавкой и прижимала ее к уголку глаза, пока Шредер беспомощно лежал на полу. Затем она ввела его в мозг через заднюю часть глазницы, где перемещала кончик взад и вперед, чтобы нанести как можно больше внутренних повреждений.

Гауптштурмфюрер СС Шредер умер от кровоизлияния в мозг. И умирал он медленно, что и объясняет другую загадку этого случая, с патологической точки зрения. Тело положили под дерево, чтобы можно было предположить, что мужчина там отдыхает, но когда это произошло, тело было еще живо; кровь все еще циркулировала в системе. Могу вас заверить, что внутри все выглядело бы совсем по-другому, если бы он был мертв, когда его перевезли.

Но как мог убийца переместить большого, здорового, сильного и, главное, живого человека, а затем поставить его в такое положение? Ответ: потому что он уже умирал и не было сил сопротивляться. Кто бы ни совершил это преступление, он — высококвалифицированный боец, способный на насилие, а затем на медленное и расчетливое убийство. Затем убийца заместил следы, чтобы выиграть время и скрыться».

«Она не убежит, господин доктор, я даю вам слово», — сказал Раутер. «В течение часа каждый эсэсовец и местный полицейский в Нидерландах будет искать Марлиз Марэ».

«Вам лучше предупредить их, чтобы они были осторожны», — сказал комиссар Людтке. «В свое время я имел дело со многими убийцами, но лишь немногие из них были настолько опасны».

Шафран ухмыльнулась, когда глаза Джин Бёргерс расширились от недоверия. 'Что вы думаете об этом?' — очень кокетливо спросила она, поворачивая голову направо и налево. Ее длинные черные волосы теперь превратились в короткую светлую стрижку с челкой.

— Я бы действительно не узнал тебя. Если бы ты был в кафе, когда я вошел, я бы прошел мимо тебя».

'Хороший. Я тоже изменился с утра.

— Итак… Клод рассказал мне, что ты сделал. Как вы думаете, Ле Бош знает, что вы убили этого человека?

«Мы должны это принять».

— Тогда мы также должны предположить, что они сделают все возможное, чтобы найти тебя. Первое, что нам нужно сделать, это вызволить тебя из Льежа. На каждой дороге, ведущей из города, будут блокпосты, поэтому нам придется обходить их пешком. Как только это будет сделано, я найду машину, и мы сможем продолжить путь».

«Разве немцы не будут следить и за дорогами за городом?»

'Не все. Слишком много. Не волнуйтесь, я знаю все проселочные дороги.

«Но куда мы идем?»

«Телеграфист, которого вы встретили…»

— С кем ты не хотел меня знакомить?

— Да… Его зовут Андре Дефорж. У его родителей есть ферма примерно в сорока километрах отсюда, между Мальмеди и Спа. Они думают о немцах так же, как и мы. Они позволят вам спрятаться там на несколько дней, но не более того. Это было бы слишком опасно. Они никогда тебя не предадут, но если сосед услышит проезжающие ночью машины или увидит в поле странных людей... Обидно, но многие люди готовы помочь гестапо. Они думают, что если они это сделают, им станет лучше».

— Сможет ли Андре привезти к нам свое радио? Мне нужно связаться с Лондоном.

— Нет… это было бы слишком опасно. Как я уже сказал, он всегда был без ума от радио. Он спрятал все свое старое оборудование в сарае. Ты готов идти?'

«Да, но мне нужно избавиться от чемодана».

'Дай это мне. У Клода есть котел в подвале. Он обеспечивает горячую воду для кафе и квартиры, а также тепло зимой».

Шафран передала чемодан.

— Ты уверен, что получил из этого все, что тебе нужно?

«Да, это все в моей сумочке».

— Тогда я сейчас отдам это Клоду. К обеду не останется ничего, кроме пепла.

Как только Фейрштейн получил новости из Антверпена, он связался со своим коллегой в Льеже, инспектором Фрицем Кранклем, чтобы объяснить ситуацию и сообщить ему, что его главным приоритетом теперь является поиск и задержание Марлиз Марэ.

«Она теперь главная подозреваемая по делу Шредера?» — спросил Кранкл.

«Я не уверен, но распространите информацию о том, что она убийца и на свободе. Это напугает людей и повысит вероятность того, что они сообщат о ней».

'В этом есть смысл. Но до войны я работал с Карстеном Шредером в Майнце. Он был гигантом и к тому же настоящим ублюдком. Он всегда предпочитал использовать кулаки, а не мозги. Трудно поверить, что женщина могла его убить».

«Любого человека можно убить, если он не предвидит этого. Все, что имеет значение, это то, что мы потеряли одного из наших мужчин, и эта женщина - единственный подозреваемый. Давайте сначала найдем ее, а о деталях поговорим позже.

«Не волнуйся, Фейрштейн, мои люди — трудолюбивые люди. Мы найдём эту женщину, можете на это рассчитывать. Он решил немедленно связаться с контактным лицом Проспера Дезиттера, человека с отсутствующим мизинцем, самого важного нацистского информатора в Бельгии.

Когда они выходили из кафе «Роял Стандарт», мимо них проезжал черный «Мерседес» с динамиками на крыше. Суровый металлический голос объявил: «Ахтунг! Ахтунг! В этом городе на свободе убийца. Это молодая женщина. Она высокая, с длинными черными волосами и голубыми глазами, в последний раз ее видели в темно-синем платье и бордовом пальто с чемоданом. Она разыскивается по делу об убийстве немецкого офицера. Если вы ее увидите, немедленно свяжитесь с властями. Чем скорее ее поймают, тем лучше будет для всех... Ахтунг! Ахтунг!

Шафран вздрогнула, когда «Мерседес» исчез из поля зрения, а голос затих. Она крепче схватила Джин Бёргерс за руку, и они пошли в том же направлении, что и машина. У Шафран было такое ощущение, что все на улице смотрят на нее и видят сквозь ее жалкую маскировку.

Они прошли мимо группы рабочих, стоящих перед баром с бокалами пива. Один из них крикнул: «Не унывайте, блондинка!» Другой крикнул: «Если он не сделает тебя счастливым, то это сделаю я!»

Когда смех и свист стихли, Шафран поняла, что внимание было вызвано ее растрепанными светлыми волосами.

Горожане не обратили внимания. Он старался идти как можно быстрее, не привлекая внимания. «Нам нужно перебраться на другой берег реки, иначе ничего не получится».

Они продолжали идти, даже пробегая по тихим, пустынным переулкам, пока не достигли набережной Рима, главной дороги, проходящей вдоль реки Маас. На другой стороне дороги была широкая тропа вдоль воды и Бургерс направил ее туда. Он повернул направо. Перед ними, менее чем в нескольких сотнях ярдов, через реку перекинулись три арки красивого старого моста. Перед ним были припаркованы два немецких армейских грузовика. Под руководством офицера солдаты сняли с одного из грузовиков столбы, рейки, мешки с песком и мотки колючей проволоки. Шафран увидела нескольких полицейских в штатском, детективов или сотрудников гестапо, наблюдавших за прохожими.

— Контрольно-пропускной пункт, — прошептал Бюргерс.

«Предоставьте это мне», — сказала Шафран.

Они были возле моста. Одна сторона дороги была оцеплена, а с другой стороны солдаты устанавливали заграждение. Пройдет еще минута или две, прежде чем все будет закончено.

Шафран увидела женщину с темными волосами. Ее пальто было похоже на то, которое она носила сегодня днем. Один из мужчин в штатском остановил ее. Он потребовал, чтобы она показала ему свои документы. Женщина лихорадочно полезла в сумку.

Другой офицер посмотрел в их сторону.

Шафран кокетливо улыбнулась и крикнула: «Привет, ребята!» ближайшим солдатам. Мужчины прекратили работу и вознаградили ее внимание широкой улыбкой и свистом, пока старший сержант не крикнул им, чтобы они вернулись к работе.

В это время по мосту шли Шафран и Бургерс.

«Мне следовало покраситься в блондинку много лет назад», — пошутила она. «Я понятия не имел, чего мне не хватает».

Горожане смотрели прямо перед собой. Мост располагался в том месте, где более узкая река Урт впадала в Маас. Между двумя реками была узкая полоска земли, а четвертая арка поднимала мост через Урт. Только когда они перешли на другую сторону берега, он полностью расслабился.

Когда они выезжали из города на юго-восток, блокпостов было еще больше. Однажды им пришлось залезть по водосточной трубе в задней части магазина, который был закрыт в течение дня, и перелезть через крыши соседних зданий, чтобы избежать встречи с немцами внизу. У другого барьера на окраине города им пришлось пробираться через сады больших старых вилл.

«Я думаю, что с этого момента должно стать проще», — сказал Бургерс. «Даже немцы не могут закрыть все дороги в Бельгии». Он поморщился. «Теперь мне придется угнать машину. Мне это не нравится. Я не хочу лишать порядочного гражданина его самого драгоценного имущества».

Шафран не стала спорить. Она была обязана этому человеку жизнью, поэтому было несправедливо критиковать его за угрызения совести.

Они прошли около километра по сельской местности и пришли к деревне с площадью, где была церковь, кафе, несколько магазинов, несколько домов и мэрия, ратуша.

В мэрии горел свет, перед которым был припаркован большой «Рено».

«Мэр, судя по всему, сегодня работает допоздна», — сказал Бургерс. — Его машина там. Смотри, это должно быть его... Там табличка говорит, что место зарезервировано. Если он мэр, то он по определению коллаборационист, потому что вы не можете занимать государственную должность, пока не получите одобрения Лес Бош. Вот почему я не чувствую вины за то, что угнал его машину. Я совершаю поступок за свободу».

Шафран похлопала его по спине. 'Хорошо сказано! Хочешь, я взломаю тебе машину?

— Ты можешь это сделать?

'Да.'

— Я впечатлен, но в этом нет необходимости. Он не будет заперт. Кто настолько сумасшедший, чтобы взять машину мэра? И прежде чем ты спросишь, я могу запустить двигатель.

И да, двери открылись именно так. Бургерс залез под приборную панель, выдернул два провода и соединил их, чтобы завершить систему зажигания. 'Фантастика!' Он сиял. 'Мы идем!

Когда они прибыли на ферму, где жили Люк и Жюли Дефорж, родители Андре, было еще светло. Они без колебаний принесли Шафран. Вскоре Бургеры снова ушли. Он планировал проехать большую часть пути обратно в Льеж, оставить машину в нескольких милях от деревни, из которой она приехала, а затем сесть на автобус и доехать до города.

«Я вернусь завтра с Андре, и тогда мы свяжемся с Лондоном. До тех пор, до свидания!»

Джули поднялась по лестнице на чердак фермерского дома с фонарем, и Шафран передала одеяла, простыни и подушки наверх, прежде чем последовать за ней. Она оказалась в темной, затхлой комнате, которая, казалось, была хранилищем всего хлама, накопленного каждой семьей. В углу стояла старая лошадка-качалка, два маленьких деревянных детских стульчика и детский велосипед. В другом углу она увидела кучу пустых рамок для фотографий, вешалку, ржавые части старой железной кровати и чайные ящики, сложенные у задней стены почти до потолка.

Джули поставила фонарь на деревянный стол. Шафран предполагала, что они соберут кровать из частей, которые она видела, но вместо этого Джули подошла к одной из сторон чайных ящиков, положила на них руки и толкнула.

К удивлению Шафран, куча аккуратно покатилась по полу. Она увидела, что они сложены в какую-то неровную треугольную форму, наподобие многослойной пирамиды. Одна его сторона плотно прилегает к скату крыши, позволяя ящикам скользить до самой боковой стены. В комнате, где они стояли, была дверь.

'Это круто!' - крикнула она.

Джули улыбнулась. «Это работа старшего брата Андре, Анри. Этот мальчик всегда умел сделать что угодно. Он нашел коробки, скрутил их и вставил в них маленькие колесики, какие ставят под мебель, где их никто не видит. У них с Андре было свое тайное место, где они могли спрятаться от всех».

На лице Джули появилось жесткое выражение, и она сплюнула на пол. — Эти грязные боши отправили его работать на свои фабрики. Они превратили наших людей в рабов. Они также придут за Андре, когда он закончит учебу. Ах, но что мы можем с этим поделать, а? Приходить.'

Она провела Шафран в маленькую комнату, освещенную потолочным окном. «Его не видно с земли. Дымоход мешает. Итак, смотри сюда…

Край штабеля гробов выходил за дверной проем. Шафран увидела деревянную ручку. Джули потянула за него, и коробки откатились назад, закрывая комнату, а затем она закрыла дверь. «Алорс… Теперь мы спрятались».

На полу лежал пустой ночной горшок, четыре матраса и брошенная газета. Шафран взяла его и увидела, что оно датировано 14 марта 1942 года. На первой полосе была фотография Гитлера, на которой кто-то нарисовал бородавки и рога, а его зубы были окрашены в черный цвет.

«Вы не первый гость в нашем маленьком отеле», — сказала Джули. «Четверо ваших пилотов были здесь в прошлом году. Мы дали им приют, пока Сопротивление не пришло их забрать. Я думаю, что есть секретный путь в Испанию. Может быть, ты тоже сможешь это принять.

'Да…'

— Пойдем, дорогая. Джули проделала ту же процедуру с дверью и коробками наоборот. Несколько мгновений спустя они снова оказались на чердаке, и секретной комнаты не было видно. "Давай выйдем." Она первой спустилась по лестнице. «Нас никто не увидит… Тогда мы сразу же соберем цветы, чтобы сделать вашу комнату немного уютнее. На ужин я приготовила для нас с Люком запеканку из свинины и яблок. Мы можем взять с огорода немного бобов и картофеля, и тогда нам будет более чем достаточно для нас троих».

«Пожалуйста, не соглашайтесь на меньшее для меня. Я знаю, как тяжело фермерам теперь, когда немцы требуют все, что вы выращиваете».

«Тьфу!» Джули презрительно фыркнула, когда они спускались по лестнице на первый этаж фермерского дома. «Они как кузнечики. Если бы у нас было только то, что нам разрешили сохранить, мы бы умерли от голода. Но мы не так глупы, как они думают. Знаете ли вы, что свиньи и куры — лесные животные? Alors… Когда мы узнаем, когда прибудет Ле Бош, мы выпустим на волю одну или две свиньи и полдюжины цыплят. Затем они отдыхают среди деревьев и возвращаются домой, когда всех своих друзей забирают. Но у нас есть мясо и яйца, и даже немцы не откажут нам в огороде, из которого мы получаем фрукты и овощи».

Шафран помогла Джули собрать на ужин корзину свежих овощей и связку душистого горошка. Запивают вкусную еду сидром, приготовленным из собственных яблок.

Стало ясно, что Бюргерс не рассказал Дефоржам, почему Шафран нужна их помощь; они знали его с детства и безоговорочно доверяли ему. Тем не менее, она чувствовала, что должна сказать им правду, и решительно заявила, что не будет винить их, если ее присутствие будет представлять слишком большой риск для их собственной безопасности. Когда они узнали о том, что с ней случилось, Дефоржи сразу же поддержали ее.

Люк вынул трубку изо рта и направил мундштук на Шафран, подчеркивая свои обнадеживающие слова небольшими тычками. «Если мужчина пытается изнасиловать женщину, он заслуживает смерти. И если человек присоединяется к этим ублюдкам, СС, то он тоже заслуживает смерти. Если он из СС и насильник... Люк откинулся назад. Он не счел необходимым закончить это предложение. Он посмотрел на жену. — Принеси бренди, дорогая… Хорошая бутылка. Я хочу выпить за эту храбрую молодую женщину».

Той ночью Шафран сидела, обхватив голову руками, на матрасе на полу секретной комнаты. Перед ней лежала старая газета. Гитлер уставился на нее, обезображивание его лица мало что помогало осветить смертельные намерения в его глазах. Дата выхода газеты была через два года и одиннадцать месяцев после той Страстной пятницы в Париже в 1939 году, когда она и Герхард обнимали друг друга, трансцендентного момента, когда время остановилось. Она так скучала по его прикосновениям, что это причиняло ей боль. Фотография их двоих возле Эйфелевой башни лежала у нее на руке, теперь слегка выцветшая. Она задавалась вопросом, сохранились ли у него еще эти сильные предплечья, эти нежные руки, его светлая и высокая цель, не деформирована ли его душа, изранена или, возможно, разрушена. Или он избежал смерти? Она никогда не могла отказаться от надежды.

На следующий вечер Бюргерс вернулся пассажиром мотоцикла Андре.

«Les Boches сходят с ума», — сказал он Шафран на кухне. «Помнишь ту бедную женщину, которую мы видели вчера с гестаповцами на том мосту? Любая женщина ростом выше шести футов и даже с малейшим намеком на темно-каштановые волосы останавливается. Они предложили вознаграждение любому, кто обладает информацией, и угрожают смертью тому, кто вам поможет. Меня предупредили об особенно опасном информаторе по имени Проспер Дезиттер… — Бюргерс колебался. Гримаса на лице Шафран встревожила его. 'Что такое?'

«Когда вчера днем я вошел в кафе, там было двое мужчин… и официантка, которую я раньше не видел. Они могли меня опознать. А это было бы плохо для Клода.

«Эти двое мужчин были в рабочих комбинезонах?»

'Да.'

«И было ли впечатление, что официантка вообще не заботилась о своей работе и просто хотела почитать журнал?»

Шафран рассмеялась. 'Откуда ты это знаешь?'

— Потому что эти люди — Пьер и Марко. Они каждый день сидят в кафе и являются фанатичными коммунистами. Они никогда никого не предадут нацистам. И эта официантка — Мадлен, дочь Клода. Правда, у отца и дочери серьезные ссоры, но они очень любят друг друга. С ней ты в безопасности. Позже я расскажу вам о Проспере Дезиттере, темнокожем, ростом около шести футов. Его прозвище: l'homme au doigt coupé. Его девушку зовут Флори Дингс… Ей тоже нельзя доверять».

— Андре, давай посмотрим на твое радио. Он стоит в этом сарае уже три года. Надеюсь, его не съели крысы.

По дороге к сараю Бургерс сказал: «Ты думал о том, как сбежать?» Мы могли бы достать вам поддельные удостоверения личности и разрешения на поездку, но качество, честно говоря, не идеальное, а учитывая то, как вас ищут немцы… Я не думаю, что вы доберетесь до Испании или даже Швейцарии, не будучи пойманным».

«Я согласна», — сказала Шафран. «Я думал об этом. Мне нужно вернуться в Лондон. У меня слишком много информации для нескольких радиосообщений, и мне приходится сообщать ее лично. Но если я попытаюсь вернуться по суше, то возвращение в Англию может занять несколько месяцев, и я подвергну риску слишком много людей. Мне нужно спастись по воздуху.

«Могут ли они это организовать?»

«Есть специальная эскадрилья, которая очень часто летает во Францию и из нее. Они не приезжают в Нидерланды, но мне кажется, что это довольно сельское место. Может быть, они смогут прилететь сюда. Есть ли безопасное место для приземления?

Бургерс кричал: «Эй, Андре, что случилось с тем полем в Ла Совиньере?» Знаешь, тот, с которого люди взлетали? Это используется Люфтваффе?

«Насколько мне известно, нет», — ответил Андре. Его голос звучал несколько приглушенно, потому что его верхняя часть тела и голова были спрятаны под капотом старого фургона, в котором Дефоржи везли урожай на рынок, пока немцы не положили этому конец, забрав все сами. «Конечно, здесь никому не разрешено летать. Вероятно, сейчас это луг, полный коров».

Андре вынул из моторного отсека несколько деталей и положил их на землю. Он встал и вытер пот со лба. — Но это по дороге из Спа во Франкоршам, и это не совсем идеальное место для тайных свиданий.

«Да, но это огромная территория», — возразил Бюргерс. «И я уверен, что есть части, которые скрыты от дороги деревьями».

Андре на мгновение задумался и кивнул. 'Я тоже так думаю.'

«Пожалуйста», — сказал Бургерс Шафран. «Теперь у вас есть аэропорт».

Час спустя Андре собрал свое старое радио и настроил его на частоту, используемую для связи с Лондоном. Тем временем Шафран и Бюргерс изучили карту местности, которую дал им месье Дефорж. Она настроила свое сообщение со своими кодами и «путем» и была готова его отправить.

В Голландии ситуация хуже, чем опасался Маркс. ПОТЕРЯЛИ ВСЕ. ЕСТЬ ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ. НЕМЦЫ ГОНЯТСЯ ЗА МЕНЯ. Убит эсэсовец ШРЕДЕР. КРЫШКА СЛОМАНА. ЗАПРОСИТЕ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТКАЧИВАНИЕ ВОЗДУХА. КОМПЛЕКТ ДЛЯ ПОЛЯ В LA SAUVINIÈRE 4KM ESE SPA BELGIUM НА ДОРОге N62 ВО ФРАНКОРШАМП. ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТИТЕ СЕГОДНЯ, в 22:00 по Гринвичу.

«Меньше двух минут», — сказал Андре, когда закончил. "Я становлюсь лучше."

Сообщение было перехвачено телеграфистом Funkhorchdienst, немецкой службы радиоперехвата, но они получили только общее определение местоположения: восточная Бельгия, недалеко от границы с самим Рейхом. Раньше это был не тот район, где они раньше принимали радиотрафик, идущий в Лондон или из него. Когда криптографы получили текст, они увидели, что набор букв совсем не похож на стандартное британское шифрование. Член команды вспомнил, что видел нечто подобное две недели назад, но у него не было времени взломать код. Недавно фюрер приказал всем телеграфистам и шифровальщикам посвятить себя русской радиосвязи. Группа армий «Митте» могла быть отправлена на советский фронт в любой момент для участия в крупнейшей наступательной операции со времен «Барбароссы», и это было все, что имело значение.

"Что вы об этом думаете?" — спросил Габбинс, показывая копию сообщения Шафран. 'Это правда?'

«Кодирование идеальное», — сказал Лео Маркс. — И еще кое-что. Одна из наших девушек узнала стиль общения с нами парня из группы G. Это соответствует тому, о чем сообщила Кортни в своем первом сообщении».

«Следующий вопрос: Эмис, есть ли у нас информация, подтверждающая, что немцы охотятся за Кортни?»

— Да, сэр, я проверил в «Сигналс», и там много разговоров о том, что британский шпион убил офицера СС: радиопереговоры между немецкими подразделениями в Голландии и Бельгии, и были радиопередачи с призывом к общественности присоединиться. . Об аресте речи не было. Джерри сообщат всему миру, когда получат свою добычу.

'В этом есть смысл. Н, а что насчет этого Шредера?

Глава голландского отдела только что узнал, что в его помещениях была проведена миссия без его уведомления. Он был крайне рассержен этой новостью, но поднимать шум не было смысла. Жалость к себе не была той эмоцией, на которую у Габбинса было время.

«Он является или был особенно раздражающим куском дерьма, даже для СС», — сказал Н. «Он возглавлял эскадроны смерти по крайней мере дважды, когда заложники были убиты в отместку за действия голландского Сопротивления. Я бы оценил это как значительную потерю для СС в Нидерландах».

«Могу ли я предположить, что мы согласны с тем, что это сообщение действительно было отправлено прапорщиком Кортни, что она действительно убила Шредера и что сейчас ей грозит серьезная опасность?» Ввиду отсутствия разногласий Габбинс двинулся дальше. «А теперь вопрос о том, какую информацию она собрала. Что ты думаешь об этом, Эмис? Должен сказать, что идея о том, что Кортни имела частные беседы с военным губернатором Бельгии, кажется мне немного надуманной».

— Это правда, но она сослалась на полковника Шольца как на источник новостей об аресте наших агентов. Я буду честен и скажу, что не слышал о нем раньше. Насколько я знаю, местный Абвер возглавляет парень по имени полковник Серваес, но я смог подтвердить ее правоту. Шольц — новый командующий. И что еще более важно, сэр, я не думаю, что Шафран Кортни — фантазерка, которая выдумывает информацию, чтобы она казалась более ценной или важной. Тот, кто так делает, боится, что она незначительна. Сомневаюсь, что эта девушка хоть раз в жизни чувствовала себя незначительной.

«Я согласен с вами», — сказал Габбинс. «Что еще более важно, если она обнаружила то, что мы хотели знать о нашей сети в Нидерландах, даже если это плохие новости – особенно если это плохие новости – тогда мы должны узнать все. Эмис, ты ее отправила, и она принадлежит к твоему отделу. Ты должен вытащить ее оттуда. Отправьте ей сообщение, как можно более короткое. Скажи им, что мы отправляемся завтра вечером. Инструкции она получит в 9 часов вечера по Гринвичу».

'Завтра? RAF, возможно, есть что сказать по этому поводу. Для них это очень короткий срок».

— Тогда им лучше сразу приступить к работе. Позвоните в Темпсфорд. Скажите, насколько важен офицер и что требуется скорость. Если им нужны разведывательные фотографии, им придется прислать коробку утром.

'Да сэр.' Эмис посмотрел на Габбинса. "Могу ли я говорить свободно, сэр?"

'Вперед, продолжать.'

«Как вы знаете, я очень уважаю прапорщика Кортни и не сомневаюсь, насколько важна информация, которой она располагает. Но я чувствую себя обязанным выступить в роли адвоката дьявола и указать, насколько опасна эта операция. Если что-то пойдет не так, наши враги в Уайтхолле без колебаний используют это против нас».

— Я знаю, майор. Но позвольте мне спросить вас: если бы вы были на моем месте, вы бы командовали этой миссией?

'Немедленно. Мы рискуем потерять Кортни, если попытаемся вытащить ее оттуда, но мы почти наверняка потеряем ее, если не попытаемся».

— Тогда нам лучше пойти за ней, да?

Фейрштейн не был высокопоставленным агентом гестапо, но обстоятельства привели к тому, что дело Шредера/Марэ попало в его руки, и у него были амбиции и инициатива заняться им. Он собирал кусочки улик, как кусочки головоломки. Ему еще не удавалось свести их воедино, чтобы создать целостную картину, но он был уверен, что не пройдет много времени, как все прояснится.

Первое: Марэ поехал на поезде в Льеж. Ее видели выходящей из вокзала и идущей по городу, но ее место назначения было неизвестно.

Второе: в тот же вечер в деревне недалеко от города был украден «Рено». Его нашли на следующее утро. Владелец, местный мэр, который стремился сотрудничать с немецкими властями, смог подтвердить на основании одометра и указателя уровня топлива, что с тех пор, как он видел его в последний раз, он проехал около шестидесяти миль.

Третье: механик гаража, который работал допоздна, вспомнил, как видел черный Renault, проезжавший через деревню Корнемон, примерно в 12 милях к юго-востоку от места, где был украден автомобиль.

Четвертое: на следующий вечер станция прослушивания приняла сообщение из района, совпадающего с маршрутом, который проделал «Рено». Сообщение не было расшифровано, отчасти потому, что у криптографов были другие приоритеты, а также потому, что код был совершенно неизвестен.

Гипотеза: Неизвестный человек (или люди) помог Марэ покинуть Льеж, спрятал ее где-то в сельской местности, а затем связался с ее боссами в Лондоне. Теперь речь шла о том, чтобы найти ее.

Фейрштейн отдал два набора приказов. В первом подчеркивалась важность постоянного наблюдения за всеми станциями и всеми поездами, пересекающими границу между Бельгией и Францией. Марэ или кому-либо, подходящему под ее описание, не разрешили покинуть страну ни при каких обстоятельствах.

Когда она оказалась в заключении на территории Бельгии, вторым требованием было найти ее. Сотрудникам гестапо было приказано связаться с тысячами бельгийцев, живших на дуге к юго-востоку от Льежа, между городом и границей Империи, которые передали информацию гестапо. Они должны были расспрашивать их о подозрительных действиях, о всех, кого подозревали в подрывной деятельности или деятельности Сопротивления, и, в частности, о всех, у кого могло быть радио, способное отправить сообщение в Лондон.

Фриц Кранкль был коллегой, товарищем и в некоторой степени другом Фейрштейна. Однако его научили действовать в мире, который – по строгому приказу фюрера – действовал в соответствии с безжалостными дарвиновскими принципами. Нацизм не верил в Бога, но решительно верил в закон сильнейшего. Одна служба противопоставлялась другой, подразделения внутри служб соревновались в том, кто добился лучших результатов, а люди постоянно конфликтовали друг с другом, даже со своими друзьями.

Кранкль не видел причин, по которым ему следует помогать Фейрштейну. Конечно, шпиона Марэ надо было задержать, но для Кранкла было бы лучше, если бы это сделал именно он. Подозреваемый, вероятно, находился в районе Бельгии, находящемся под контролем тайной полиции Льежа, частью которой было гестапо. Кранкль был офицером, которому было поручено это дело. Поэтому именно он арестует женщину.

У него была подсказка. Проспер был полезен. Недалеко от Спа жила жена фермера по имени Фабьен Моро. Что касается ее широкого круга друзей, то она была веселой, милой, обаятельной женщиной, которой они могли доверить все свои тайны. Но мадам Моро затаила обиду. Ее муж был пьяницей. Она была убеждена, что у него романы с местными женщинами. Другие женщины ее круга считали ее святой за то, что она хранила верность своему никчемному мужу, но она ненавидела то, как они смотрели на нее свысока, смеялись над ней и брали то немногое, что осталось от ее удовольствия, в собственной спальне из ее образцов. Она пришла в ярость при мысли о том, что ее муж спаривается с этими женщинами, и ей это было противно; это наполнило ее горьким чувством предательства. Когда гестапо дало ей шанс вернуть их, она схватила его обеими руками. Но ее информация имела ценность, и она намеревалась получить за нее лучшее вознаграждение.

Агент гестапо, связавшийся с ней, стиснул зубы и сжал кулаки. «Хорошо», — сказал он.

«Тебе следует пойти на ферму Дефоржей», — сказала она ему. «Я помню, что один из их парней всегда работал на радио».

«Как звали этого мальчика?»

«Кто это снова?» — подумала мадам Моро. Был Анри, старший, а потом младший… Как его вообще звали?

«Назовите имя, пожалуйста», — настаивал гестаповец.

Нет, это не мог быть он. Анри был практичным из них двоих: он всегда был занят изготовлением вещей или ремонтом машины своего отца. Должно быть, это он. «Анри Дефорж», — сказала г-жа Моро. «У меня есть их адрес, если хочешь».

На следующее утро Шафран открыла потайную дверь и собиралась отодвинуть коробки, когда услышала, как по подъездной дорожке, ведущей от дороги к ферме, проезжают машины. Она закрыла дверь и села на матрас. Ничего не оставалось, как ждать и молиться, чтобы никто не захотел исследовать, что же скрывается за этой горой чайных ящиков.

Жюли Дефорж стояла у входной двери, вглядываясь во двор и изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, наблюдая, как солдаты вылезают из грузовика. Пассажирская дверь машины распахнулась, и из нее вышел Кранкл. Он был одет в простой деловой костюм. Это напугало Джули больше, чем пистолет, который держал солдат рядом с ним. Это означало, что он из гестапо.

Она услышала, как Люк прошел по коридору позади нее, почувствовала его руки на своих плечах, когда он мягко оттолкнул ее в сторону.

«Я разберусь с этим». Он вышел наружу.

Джули последовала за ним. Люк был хорошим, смелым человеком, но по натуре он был слишком честным, слишком прямым. Она ценила эти качества в своем муже, но в отношениях с немцами честность редко была лучшей политикой, и под давлением он мог запаниковать. Возможно, он нуждался в ней, чтобы защитить его от самого себя.

Люк стоял перед входной дверью, решительно расставив ноги и засунув руки в карманы. Он посмотрел прямо на Кранкла. 'Что ты хочешь?'

— Вы Люк Дефорж?

'Да.'

«А это ваша жена Жюли Дефорж?»

— Да, и что это могло быть?

«У вас есть сын по имени Анри, это верно?»

'Да.'

«И ему нравится работать на радио?»

Недолго думая, Люк ответил: «Нет, это…»

Прежде чем он успел закончить предложение, Джули побежала вперед. Она схватила мужа за руку. — Нет, Люк! Не пытайся это отрицать! Она посмотрела на него и надеялась, что он понимает, что она делает. — Разве ты не понимаешь? Это не стоит.' Она повернулась к Кранклу. 'Да это правда. Анри всегда был без ума от радио. Почему ты спрашиваешь?'

«Мы перехватили радиосообщения, отправленные из этого района британскими шпионами своим боссам в Лондоне».

«Ну, офицер, Анри не мог их послать».

'Почему нет?'

— Потому что его отправили работать на завод в Германии. Твои люди вызвали его и отослали.

— Я понимаю… — Кранкл внутренне обругал информатора, который сбил их с пути, но, возможно, не все было потеряно. — Возможно, кто-то другой использовал его оборудование. Покажи мне все... Иначе мои люди начнут поиски, и поверь мне, ты пожалеешь о своем нежелании.

— Да, конечно, офицер, — сказала Джули. 'Подписывайтесь на меня.' Теперь она контролировала ситуацию.

Люк понял, что она делает, и оставил ее в покое.

Кранкл повернулся к стоявшему рядом с ним сержанту. — Оставайся здесь, Шмитт. Держите своих людей наготове, когда они мне понадобятся. Он вошел в дом к Дефоржам.

Джули привела Кранкла в спальню Андре, которая мало изменилась со времен его детства. Хрустальный приемник стоял возле окна, выходящего в сад. «Это радио моего сына». Она смеялась. — Но я не думаю, что кто-нибудь сможет добраться с этим до Лондона. У моего сына уже были проблемы с общением со своими друзьями в деревне».

«И это все?» — спросил Кранкл.

«Я думаю, в этом ящике есть какие-то детали, но не спрашивай меня, для чего они нужны».

Кранкл открыл ящик стола и увидел клубок проводов, старые клапаны, кристалл, несколько отверток и другие инструменты.

— Надеюсь, это вас успокоит, офицер, — сказала Джули. «Мы хорошие люди и хотим спокойной жизни. Мы не хотим создавать никаких проблем». Она видела, что немец обдумывает, что делать дальше. «Пожалуйста, Боже, не дай ему обыскать дом», – молилась она. Не ходи на чердак. Не пытайтесь заглянуть за эти чайные ящики.

Кранкл мог сказать, что Джули нервничает и напряжена, но это ничего не значило. Все, кого посетило гестапо, были в ужасе. Он спустился вниз. Все, что говорили Дефоржи, было незначительно. Чтобы проверить, находится ли их сын в стране или нет, потребуется всего несколько часов. Он бы уже провел базовую проверку биографических данных, если бы не было такой спешки с раскрытием дела. Что-то его беспокоило: почему эта женщина так перебила мужа? Что он хотел сказать?

Он снова посмотрел на ферму. Там что-то происходило, он был уверен. Но не было смысла допрашивать Дефоржей, если он не знал, какие вопросы задавать, или выворачивать дом наизнанку, если он не знал, что ищет. Это только вызовет еще большее негодование среди местного населения. Лучшим выбором было позволить им думать, что им это сойдет с рук и предать себя.

Кранкл подошел к своей машине и сказал сержанту: «Мы едем».

Машина уехала, за ней последовал грузовик. Когда они прибыли в Спа, Кранкль поговорил с главным инспектором местного полицейского участка. Он дал ему адрес фермы Дефорж. «Я хочу, чтобы за ними следили. День и ночь. Будьте осторожны.

Он вернулся к своим машинам. Фабьен Моро была не единственным информатором, располагавшим информацией о радиопользователях. Весть о деньгах, которые они заплатили Моро, разнеслась по домам. И Проспер дал им еще шесть улик.

Пилоты 161-й эскадрильи RAF (специальные обязанности) базировались в Темпсфорде в Бедфордшире, аэродроме, существование которого было для немцев таким же секретом, как и работа, которую они там выполняли. Их работа заключалась в том, чтобы совершать ночные рейсы и доставлять агентов, работающих на SOE и другие разведывательные службы, в оккупированную Европу и забирать их там. Те немногие мужчины и женщины, которые знали, что они там делают, называли их Эскадрильей Лунного Света.

Командир Перси Пикард, более известный своим людям как Пик, сидел в своем кабинете, положив одну руку в карман на край стола. Напротив него сидел пилот-капитан Бобби Уорден, один из его лучших людей, которого он вызвал, чтобы обсудить срочное задание, полученное эскадрильей.

— Это срочная работа, Бобби. Я не могу сделать из этого ничего более прекрасного, но я думаю, что это действительно что-то для вас», — сказал Пик. «Девице, попавшей в беду, нужен принц на белом коне, чтобы спасти ее. Чертовски красивая леди, кстати, если верить слухам.

«Надеюсь, она будет вам признательна, сэр», — ответил Уорден. «Долго и счастливо и все такое».

«Серьезно, старый гигант, это главный приоритет. Бейкер-стрит не раскрыла никаких подробностей, но вы знаете, какие они. Однако они дали понять, что эта молодая леди получила очень важную информацию. Подразделение фоторазведки облетело этот район на косе, и фотографии должны прибыть к середине дня. Внимательно изучите его, прежде чем отправиться в Тангмер для дозаправки и окончательной проверки.

«Я удивлен, что ты еще не сказал мне, куда я направляюсь».

«Пункт назначения ясно показывает, как сильно они хотят, чтобы эта девушка вернулась домой… Вы едете в Бельгию».

Уорден не мог поверить своим ушам. 'Бельгия? Но я думал, что это вопрос политики: никаких вылетов выше или получения посылок из Нидерландов. Слишком занято, слишком мало открытой местности, слишком много зенитных орудий.

— Это действительно политика, но не сегодня. Вот немного утешения: уже почти полнолуние, и синоптики прогнозируют преимущественно ясное небо, так что с видимостью проблем быть не должно. Бонусом является то, что Бомбардировочное командование сегодня вечером устраивает большое шоу. Семьсот «Ланкастеров» и «Стирлингов» направляются во Франкфурт. Они летают над Бельгией, так что это должно занять местных зенитчиков и ребят из Люфтваффе и отвлечь внимание».

— Что ж, это будет интересный полет, сэр. Нам остается только надеяться, что она того стоит».

Примерно через час после визита Кранкла в Спа свой пост на ферме Дефоржей занял местный полицейский. В обеденное время Люк въехал в ворота своего дома на велосипеде. В передней части стояла корзина с бутылкой домашнего сидра и багетом с ветчиной. Он помахал полицейскому, вышел и подошел с едой.

— Салют, Пьер! он сказал. «Джули подумала, что тебе может понадобиться что-нибудь на обед».

«Ах, Люк, друг мой, тебе повезло, что у тебя такая жена».

— О, я знаю, поверь мне. Итак, вы следите за нами, верно?

Пьер пожал плечами. 'Тьфу! Что я могу с этим поделать? Какой-то ублюдок из гестапо сказал, что за тобой нужно следить день и ночь.

«Я спрашиваю себя, почему».

«Кто знает, что происходит в головах этих сумасшедших нацистов?»

— Боюсь, там очень мало.

Полицейский усмехнулся. «Я даже не хочу знать». Он оглянулся, чтобы убедиться, что никто не услышит. «Что бы они ни думали о том, что ты делаешь, я надеюсь, что все пройдет хорошо».

— Спасибо, Пьер, я тоже на это надеюсь. Что бы это ни было. Я иду в бар Ману за сигаретами. Могу я принести вам что-нибудь?

Полицейский покачал головой, ослабил бумагу вокруг сэндвича и откусил первый вкусный кусочек.

Люк купил сигареты в баре и по телефону-автомату позвонил в лабораторию университета, где его сын учился на степень магистра. «Привет, Андре, это папа. Мы с нетерпением ждем встречи с вами на ужине. Я просто подумал, что тебе следует знать, что у нас есть незваные гости. Увидимся в восемь.

В отличие от Темпсфорда, ВВС Великобритании в Тангмере не были секретными. Во время битвы за Британию он прославился как одна из основных баз истребительного командования и с тех пор стал домом для двух самых знаменитых лучших пилотов Королевских ВВС: Дугласа Бейдера и Джонни Джонсона. Это также была база, с которой 161-я эскадрилья выполняла миссии, требующие высадки агентов в Европе или подбора их с земли, а не агентов, сбрасываемых с парашютом из самолета. Но присутствие Лунной эскадрильи было настолько тайным, что эти пилоты никогда не заходили в офицерскую столовую.

Они готовились к своей миссии, а после отдохнули в коттедже за воротами аэропорта. Это было очаровательное деревенское помещение с низкими потолками, черными балками и ревущим камином, защищавшим от холода промозглого ночного воздуха.

В тот вечер Бобби Уорден, совершивший множество миссий во Францию и обратно, сидел за столом в гостиной и изо всех сил старался узнать как можно больше о маршруте в Бельгию.

За восемнадцать месяцев действия их эскадрильи Уорден и его товарищи поняли, что выживание мало зависит от того, насколько смелым был человек или насколько хорошим пилотом он был, а почти полностью зависело от того, насколько тщательно он подготовился. готовый.

В тот день в Темпсфорде ему дали несколько карт, показывающих землю и воду, над которыми ему предстояло пролететь во время трехсотмильного полета до точки приземления недалеко от Спа. Он отметил курс на картах толстым жирным карандашом. По обе стороны от этой линии были пометки, стрелки, звездочки, восклицательные знаки и другие символы, напоминавшие ему о потенциальных опасностях, таких как база Люфтваффе или известные зенитные орудия, которых следует избегать.

Он вырезал из карты несколько прямоугольных участков, показывая часть своего курса и местность или водную поверхность по обе стороны от него. Наконец, он наклеил эти части своего маршрута на куски картона одинакового размера, пронумеровал их и расположил по порядку, положив первую часть пути сверху.

По опыту он знал, что это был самый простой способ для пилота-одиночки в тесной кабине, который не мог открыть карты и изучить их, безопасно пересечь Ла-Манш или Северное море и перелететь через длинные участки вражеской территории в пункты назначения, которые обычно находились где-то рядом. на ничейной земле.

У Уордена также были несколько разведывательных фотографий, сделанных ранее в тот же день. Хорошей новостью было то, что его пункт назначения должен был быть легко виден, поскольку он находился вдоль главной дороги: Спа в нескольких километрах к северо-западу и автострада Спа-Франкоршам на юго-востоке. Однако это была и плохая новость. Он сблизился со слишком большим количеством людей, и ему это не понравилось.

Один из других пилотов подошел и посмотрел через плечо на карты, которые он рубил. 'Где это?' он спросил. «Я не знаю эту местность».

«Бельгия», — сказал Уорден.

'Черт побери.'

'Именно так.'

— Посмотри на светлую сторону, старина: перед уходом тебя ждет отличный ужин. Я слышал, сегодня вечером будут фейерверки с пюре. А когда вы вернетесь, вам дадут столько яиц и жареного бекона, сколько вы сможете съесть на завтрак. Откуда вы это берете сейчас?

«И когда приеду туда, я подберу хорошенькую девушку», — сказал Уорден.

«Звучит как выгодная сделка».

Час спустя, подкрепившись едой и кофе, Уорден направился к месту раздачи, где его ждал его матово-черный «Вестленд Лисандр». «Лиззи», как ее называли пилоты, не была впечатляющим самолетом. Фюзеляж был коротким и обрубком, как недокуренная сигара, и висел под длинными ромбовидными крыльями, слегка наклоненными вперед, как у чайки. «Лиззи» был медленным, неманёвренным и, когда он был оборудован для выполнения специальных задач, не имел на борту оружия для защиты. Как истребитель он был легкой мишенью, но у него была одна особенность, которая делала его идеальным для такого типа задач: ему требовалось очень мало места для приземления и взлета. Также не беспокоила земля под колесами. Не существовало лучшего ящика, из которого можно было бы вытащить агентов или поставить их в трудные ситуации.

Уорден провел последнюю проверку. Самолет был в отличном состоянии. Его карты и фонарик присутствовали. Он хорошо представлял, куда идет и на что обратить внимание, когда доберется туда.

Когда двигатель заработал, пропеллер повернулся, и «Лиззи», накренившись, как дородный банкир, понеслась к взлетно-посадочной полосе Тангмера. Уорден сказал своей ложе еще одно ободряющее слово. «Поехали, девочка. Вверх вверх и в сторону.'

В восемь часов вечера настала очередь Жюли Дефорж пойти к воротам в конце подъездной дорожки, чтобы навестить полицейского, стоящего на страже возле их собственности. Она несла оловянную тарелку с восхитительным свиным рагу с яблоками и бутылку ординарного вина.

Полицейский был новичком в этом районе, но в начале смены офицер, которого он заменил, заверил его, что о нем хорошо позаботятся, потому что Дефоржи — хорошие люди, знающие, как следует поступать. Сначала он отказался от предложения вина, потому что ему не полагалось пить во время службы, но мадам Дефорж настояла на том, что бокал не повредит. Немного подумав, он согласился.

Пока офицер отвлекся, Жан Бюргерс и Андре Дефорж вошли на ферму через черный ход. Во время ужина Шафран объяснила, какова будет их роль, когда за ней прилетит самолет. Около десяти часов по местному времени они подошли к сараю.

Сообщение из Лондона пришло вовремя. Она расшифровала его и прочитала:

САМОЛЕТ НА ПУТИ В НАЗНАЧЕННОЕ МЕСТА. ПРИБЫТИЕ в 23:30 по Гринвичу. КОНТРОЛЬ W. ОТВЕТ P. УСПЕХ

Шафран ответил:

СООБЩЕНИЕ ДОСТАВЛЕНО. ПОНЯЛ. УВИДИМСЯ ЗАВТРА

Шафран и двое мужчин отправились на одно из полей возле фермы и отрабатывали процедуру приземления, пока все трое не почувствовали уверенность в своих ролях. Она отдыхала полчаса. Она старалась не спать, а лежать спокойно и медленно дышать, расслабляя тело и очищая разум.

В половине двенадцатого по местному времени, за час до того, как ее должны были забрать, они пешком отправились к месту приземления. Это была прогулка длиной менее двух миль, которую лучше всего было пройти в тишине, используя живую изгородь и лесной массив, чтобы защитить себя от любопытных глаз.

У них оставалось тридцать минут, когда они прибыли на поле и расположились.

Прошло полчаса, а самолета не было видно, хотя в воздухе эхом разносился гул высоких бомбардировщиков.

Прошло еще пятнадцать минут.

Шафран старалась не поддаваться нарастающему напряжению. Так много всего может пойти не так. Самолет мог быть сбит зенитками, стрелявшими по бомбардировщикам, или сбит с неба ночным истребителем Люфтваффе.

«Сколько еще нам придется ждать?» — спросил Андре.

«Столько, сколько потребуется», — ответила Шафран. 'Он приходит. Я это знаю точно.

Спустя пять минут все еще ничего не было видно.

Мичи Шмитт до войны работал промышленным сварщиком. Он был профсоюзным деятелем еще до запрета Гитлера. Рабочие его завода в Майнце выбрали его своим представителем, поскольку знали, что он всегда будет представлять их интересы перед начальством. Руководство уважало его, потому что, каким бы жестким и непреклонным он ни был, если Шмитт дал слово, они знали, что он его сдержит.

Когда Шмитта призвали в армию, он быстро пошел вверх. Ко второму году войны в России он уже был оберфельдфебелем, или фельдфебелем, в танково-гренадерском полку; мотопехота, сражавшаяся рядом с танками в пылу боя при каждой атаке.

Его подразделение входило в состав Heeresgruppe Nord в течение восемнадцати месяцев, большинство из них разбили лагерь под Ленинградом во время блокады, которая казалась бесконечной. В какой-то момент они потеряли так много людей, а оставшиеся солдаты были в таком плохом состоянии, что их пришлось выводить оттуда. Теперь они находились в Бельгии, недалеко от Спа, чтобы отдохнуть, восстановить силы и набрать новых людей перед возвращением на фронт.

Проводить весь день на побегушках у человека из гестапо, который начал бессмысленные поиски радио и британского шпиона, который мог находиться в их районе и мог быть связан с этим, Шмитту не нравилось. Слишком много его друзей-коммунистов было арестовано гестапо, из-за чего он чувствовал себя плохо из-за того, что выполнял их грязную работу, хотя они охотились за настоящим врагом.

Когда их смена закончилась и они вернулись на базу, Шмитт получил разрешение от своего командира пойти выпить с группой других сержантов и дюжиной солдат, все — ветераны войны на Востоке. Они сели в грузовик, в котором следовали за Кранклом, и поехали в деревенскую гостиницу недалеко от Спа, где еда была хорошей, пиво варилось прямо в помещении, а хозяин гостиницы был не против открыться до раннего утра, чтобы остаться.

Они были вооружены, потому что служили в России и видели, что партизаны могут сделать с уснувшими солдатами. Только сумасшедший вошел на оккупированную территорию безоружным. Однако Шмитт не ожидал в тот вечер никаких проблем.

Было еще тепло, поэтому он и двое друзей – старые приятели, сражавшиеся бок о бок со времен польской кампании 39-го года – сидели возле гостиницы, пили пиво и курили сигареты, глядя в ночное небо, где гудели бомбардировщики. накладные расходы.

«Я ненавижу этих ублюдков», — сказал Шмитт. «Они слишком дерьмовые, чтобы сражаться как мужчины на земле. Они скорее предпочтут убить наших женщин и детей».

«Не трать на них время, Мичи», — сказал один из сержантов. 'Это бессмысленно. Вы ничего не можете с этим поделать.

«Но вы можете принести нам что-нибудь выпить», — сказал унтер-офицер. «Это твой раунд, скряга».

Мичи зашла внутрь за пивом. Выйдя, он остановился на полпути к столу, за которым сидели его друзья и слушали. "Ты это слышал?" он спросил.

'Что?' — спросил один из остальных.

«Двигатель самолета».

Мужчина засмеялся. — Нет, правда? Господи, чувак, над нами весь вечер пролетали сотни самолетов.

«Нет, этот другой. Слушать…'

Мужчины замолчали и теперь поняли, о чем говорил Шмитт. Там что-то летело, но это был не рев четырехмоторного бомбардировщика; это был более слабый звук небольшого самолета с одним двигателем.

«Это похоже на Сторча», — сказал кто-то.

— Это самолет-разведчик. Зачем кому-то летать на нем сейчас? — спросил Шмитт.

— Нет, в наши дни они также перевозят пассажиров. Хотеметоты используют их для путешествий. Я слышал, что у Роммеля есть такой, полностью обставленный по его желанию».

«Может быть…» — сказал Шмитт.

«Мы еще пьём пиво или ты собираешься стоять там всю ночь?»

«Ах…» Шмитт принес напитки на стол. Мужчины продолжили разговор, основной темой которого было их отвращение к необходимости играть роль лакея СС и всех его ответвлений.

Потом тот же самый звук вернулся.

Кто-то засмеялся. «Этот идиот не знает, куда идет. Он просто летает кругами».

«Может быть, он так же сыт по горло, как и вы», — прокомментировал другой.

«Или, может быть, он заблудился, — сказал Шмитт, — потому что не знает, где он… потому что он чертов Томми».

«Боже мой… а что, если этот придурок из гестапо был прав насчет вражеского агента?»

«Что бы он ни искал, это должно быть где-то здесь. Вот почему он кружит».

«Есть только один способ это выяснить», — сказал Шмитт. — Скажи ребятам, что мы уходим.

Рев мотора исчез в южном направлении.

Шмитт отметил это. «И мы идем туда».

'Проклятие!' Бобби проклинал свою невезучесть и еще худшую навигацию. По необъяснимым причинам он оказался не на юге, а к северу от Спа. Это означало, что ему пришлось сделать длинный крюк вокруг города, чтобы вернуться к месту приземления, а это означало, что он подошел к нему не с той стороны и пропустил все ориентиры, которые, как он рассчитывал, приведут его в нужное место.

Самой очевидной точкой была дорога Спа-Франкоршам, и единственный способ найти ее — кружить над местностью и надеяться, что дорога где-нибудь пересечет ее. Он тщетно сделал полный круг, понимая, что время идет. Он опоздает, и чем позже он придет, тем большую опасность будет для всех участников.

Ничего не оставалось делать, как попытаться еще раз. На этот раз, к своему облегчению, он увидел серебристо-черную полосу асфальта в лунном свете. Он собирался направить «Лиззи» в правильном направлении, когда заметил что-то краем глаза. Он повернул голову и увидел за дверью тусклый свет бельгийской версии английского деревенского паба. Он увидел мужчин в форме, пьющих за столиками, а за ними, у дороги, армейский грузовик.

Проклятые немцы! И если они не слепые и глухие, они меня заметили.

Бобби производил вычисления в уме. Он находился в нескольких километрах от места приземления. Он будет там меньше чем через минуту. Предположим, этим людям потребовалось максимум минута, чтобы забраться в свой грузовик и уехать, и предположим, что грузовик ехал со скоростью около пятидесяти километров в час… Если бы они были на главной дороге, они, несомненно, увидели бы, как он приземлился. И они будут ехать на максимальной скорости.

Потом это превратилось в гонку.

Им может потребоваться четыре или пять минут, чтобы добраться туда. За это время ему нужно было найти условленное место – по его мнению, легче сказать, чем сделать – приземлиться, остановиться, развернуть самолет, подъехать к девушке, заставить ее подняться на борт и снова взлететь.

— Господи, — пробормотал Уорд. «Это будет беспорядок».

Существовал установленный порядок подготовки поля, который можно было использовать в качестве импровизированной взлетно-посадочной полосы, Шафран, как и все другие офицеры Бейкер-стрит, выучила. Для этого требовались три лампы или фонарика, известные как A, B и C, которые нужно было расположить в форме буквы L с буквой A на конце длинной части, C на конце более короткой части и B в углу, где находились лампы. две штуки встретились. Размер буквы «L» составлял примерно сто пятьдесят на пятьдесят метров.

Агент стоял в точке А. Когда самолет приблизился, агент подал сигнал контрольной букве азбукой Морзе, которая сегодня вечером будет W. Затем пилот сигнализировал о своем ответе, в данном случае П.

Таким образом, обе стороны знали, что имеют дело с нужным человеком.

Затем зажглись три огонька. Пилот, вероятно, уже пролетевший круг над местностью, пытался приземлиться в точке А, чтобы остановиться на полпути между В и С: иными словами, вырулить по длинной стороне, к центру самой короткой стороны.

Бобби Уорден изучил ту же процедуру и применял ее более чем в дюжине миссий во Франции.

Все знали, как все должно было пойти.

Но только Уорден знал, что именно происходит. Он видел, как грузовик пролетел над Франкоршамсвегом. Он мог забыть эти четыре минуты. Менее двух минут было более реалистично.

Шафран была в точке А, «Бургерс» — в точке Б, а «Дефорж» — в точке С. Шум приближающегося самолета стал громче, и затем она увидела его: черную тень в небе, низко скользившую над деревьями на другой стороне дороги.

Шафран подала сигнал W: точка-тире-тире.

Ответа не последовало.

Самолет подошел к ним и снизился, но не было никаких признаков ожидаемого «П», никаких признаков того, что пилот был на их стороне. Это может быть ловушка. И он приземлялся.

Шмитт тоже увидел самолет, который так медленно зависал над деревьями по обе стороны дороги, что едва мог поверить, что он все еще находится в воздухе. «Вот оно!» он крикнул.

'Я понимаю!' ответил водитель. Он сильно нажал на педаль газа, и грузовик ускорился неуклюжей походкой носорога, готового к атаке.

Самолет имел упреждение менее километра. Спидометр грузовика подскочил до шестидесяти… семидесяти… восьмидесяти километров в час.

«Мы можем их получить!» - крикнул Шмитт.

Водитель ухмыльнулся. «Не могу дождаться, когда увижу лицо этого парня из гестапо».

«Давай!» — крикнул Шмитт. 'Быстрее быстрее!'

У Уордена не было времени на обычную процедуру приземления. Приземлитесь, развернитесь, посадите девушку на борт и взлетайте. Это все, что он мог сделать.

Если ему повезет.

Но сначала ему пришлось напомнить себе свой девиз: меньше спешки, больше скорости.

«Лиззи» мог оставаться в воздухе на удивительно низких скоростях, и чем медленнее приземлялся Уорден, тем быстрее он мог остановиться, развернуться и снова взлететь. Уорден ехал не намного быстрее грузовика, когда упал на землю. Он увидел это, когда перешел дорогу, и оно было слишком близко. Ему оставалось только молиться, чтобы офицер и сопровождавшие ее люди поняли, что происходит.

Шафран застыла в нерешительности. Самолет был так близко, что она была уверена, что это «Лисандр», но что, если его захватили немцы? Что, если бы Абвер нашел способ прочитать код одноразового блокнота? Руководили ли они этой операцией, как и всеми остальными?

Она подумала о Лео Марксе. Он был уверен, что немцы взломали старые коды, и был прав. Он также был убежден, что разработал способ победить их. Шафран была уверена, что и в этом он прав.

Она помахала фонариком над головой, давая знак двум мужчинам включить фонарики.

Самолет завис над полем, снизился, а затем пролетел прямо над ее головой. Она увидела сине-бело-красный логотип Королевских ВВС сбоку и идентификационные буквы. И все же в ее голове звучал тихий голос: это могло быть ловушкой. Она заставила себя подумать: нет, это правда. Он придет, чтобы забрать меня домой.

Она увидела, как ящик, казалось, сразу же остановился, развернулся и вернулся обратно. Бюргерс и Дефорж покинули свои посты и прибежали прощаться.

Шафран помахала им с улыбкой, уверенная, что все получилось. Потом Бургеры прекратились. Чуть позже и Дефорж. Горожане указали мимо самолета в сторону дороги. Они поколебались, развернулись и побежали обратно тем же путем, которым пришли, к укрытию деревьев на другой стороне поля.

Шафран обернулась, чтобы посмотреть, что напугало двух бельгийцев.

На краю главной дороги грузовик свернул в поле и с грохотом помчался к ним.

Теперь она поняла, почему пилот пропустил обычную процедуру посадки. Она увидела, как на борту грузовика появилась черная фигура. Затем последовали яркие вспышки света, за которыми вскоре последовал пулеметный грохот.

Шафран побежала к самолету.

'Залезай!' Уорден высунулся как можно дальше из кабины, отчаянно указывая на лестницу, прикрепленную к фюзеляжу и ведущую в заднюю часть кабины.

Шафран на полной скорости помчался к Лиззи, заставляя себя игнорировать выстрелы и двигаясь, как спортсмен, с высоко поднятыми коленями и трясущимися руками. Но ей никогда не выиграть гонку у грузовика, который на большой скорости мчался к ним по полю. Он все еще был в четырех-пятистах ярдах от него, но на такой скорости он преодолел бы расстояние менее чем за двадцать секунд.

Шмитт высунул голову и плечи из окна рядом с ним и стрелял из автомата в сторону самолета и бегущей женщины. Грузовик подпрыгивал и ударялся, и обе его цели двинулись. Шансы на то, что он во что-нибудь попадет, были невелики, но выстрелы отвлекали и пугали даже самого закаленного солдата, и достаточно было одного выстрела, чтобы убить агента или пилота самолета.

Шафран была у лестницы. Она подтянулась, ухватилась за край кабины, прикрепленной к фюзеляжу с другой стороны, и открыла ее. Искра на металлическом фюзеляже перед ней, пронзительный грохот и жжение, тянущее ощущение, когда пуля задела борт самолета и пролетела сквозь волосы на затылке. Она не была ранена, это было всего на волосок от нее. Буквально.

Не прошло и пяти секунд с тех пор, как она схватилась за лестницу, но грузовик подъехал как минимум на сто ярдов ближе.

Шафран бросилась в кабину, ударившись коленями и голенями о металлический каркас, но проигнорировала боль. Она закрыла купол над головой.

Прежде чем она успела пристегнуться к своему креслу или надеть шлем, который обеспечивал бы ей кислород и связь с пилотом, «Лиззи» снова начала двигаться.

За долю секунды купол кабины закрылся, Уорден дал полный газ, и «Лиззи» рванулась вперед. В инструкции указывалось, что «Лизандру» необходима взлетно-посадочная полоса длиной двести семьдесят девять метров, чтобы взлететь и достичь высоты пятидесяти футов. Грузовик находился менее чем в пятидесяти метрах от нас, и разрыв с обеих сторон сокращался.

У Шмитта закончились боеприпасы. Он скользнул обратно на свое место. Времени перезагружаться не было. Лобовое стекло было заполнено быстро приближающимися самолетами.

Шафран натянула ремни ремня безопасности Саттон на плечи. Она почувствовала, как самолет набрал скорость. Через несколько секунд он подлетит в воздух или врежется в грузовик лоб в лоб. Она ничего не могла с этим поделать.

Грузовик был так близко, что Уорден, глядя поверх задранного носа «Лиззи», мог видеть только верхнюю часть кабины и брезентовую крышу грузового отсека.

Подожди, ублюдок... Подожди... Надзиратель поборол инстинкт потянуть джойстик к себе. У него будет только один шанс взлететь. Все должно было пойти правильно с первого раза. Ничего не оставалось делать, как подняться. Каждая доля секунды, каждая миля в час скорости, каждый дюйм местности увеличивали его шансы вырваться на свободу, но все это также приближало его к смертельному столкновению. Уорден взял себя в руки.

— Гони, гони! - крикнул Шмитт.

Водитель сжал руки на руле, и костяшки его пальцев побелели. Его глаза расширились, а рот открылся в крике агонии.

Уорден не мог больше ждать. Он тянул джойстик со всей силой рук и плеч.

Лиззи стонала и дрожала, пытаясь подняться в воздух.

Смелость водителя подвела его, и он дернул руль в сторону. Борт грузовика задел самолет, когда он поднялся в воздух. Лиззи вела битву не на жизнь, а на смерть против гравитации.

Колеса оторвались от земли. Они поднялись на несколько футов, а затем еще на несколько футов. Они проломили брезентовую крышу грузовика, задев двоих мужчин, которые отлетели в стороны, как булавки, когда Уорден подбросил свой гроб в воздух. Он продолжал подниматься на полной скорости, пока не достиг высоты около полутора тысяч метров. Затем он заговорил в наушники.

— Сзади все в порядке?

«Очень удобно», — сказала Шафран.

Уорден рассмеялся. 'Фантастика. Добро пожаловать на борт Тангмерского экспресса. Ты скоро будешь дома.

Внизу среди деревьев сидели Жан Бюргерс и Андре Дефорж и наблюдали за «Лисандром». Они поднялись на ноги, тепло пожали друг другу руки и исчезли в темноте.


Прошло восемь месяцев с тех пор, как немецкая армия была изгнана из Сталинграда. С тех пор они отступили на тысячу двести километров. Киев вот-вот должен был быть добавлен в этот список. Каждую неделю эскадрилью, которой командовал Герхард, отправляли на другую базу, каждый раз чуть ближе к дому.

В эти дни он проводил за столом за документами столько же времени, сколько за приборной панелью истребителя. Однажды в конце октября 1943 года он работал над горой анкет. Некоторое время он смотрел в окно, где постоянный осенний дождь превратил аэропорт в глубокую липкую грязную лужу, когда появился офисный служащий.

«К вам пришел генерал, герр оберст… Генерал фон Тресков».

— Вам лучше впустить его, — сказал Герхард, вставая.

Фон Тресков носил кроваво-красные знаки различия на воротнике и погоны на своей форме офицера генерального штаба. Ему было около сорока лет, он был лысеющим, с высоким лбом и сильными чертами лица, придававшими ему знатный вид.

Герхард отдал ему обязательное гитлеровское приветствие.

Фон Тресков в ответ небрежно поднял руку, но без «привет». Он взглянул на деревянный складной стул с холщовым сиденьем и спинкой, стоявший напротив стола Герхарда. 'Могу ли я?'

«Конечно, герр генерал-майор», — сказал Герхард. — Могу я предложить тебе кое-что? Чашка кофе? Боюсь, это имитация. Молотые желуди и коричневый крем для обуви. А может, что-нибудь покрепче... Водка у меня настоящая.

— Это задумчиво, но нет. Я не останусь надолго. Фон Тресков достал серебряный портсигар с выгравированным на нем гербом, вынул из него сигарету и затем предложил портсигар Герхарду.

Он отклонил предложение.

— Ты не против, если я закурю? Генерал обладал голосом и манерами аристократа, что соответствовало его имени и фамильному гербу. Фон Тресков был представителем прусской знати, которая на протяжении веков отправляла своих сыновей из дома командовать немецкой армией.

«Вовсе нет, сэр», — ответил Герхард. 'Что я могу сделать для вас?'

— Я здесь из-за столкновения, которое произошло с вами несколько месяцев назад… в Таганроге. Возможно, вы помните этот инцидент?

«Ах… Мне было интересно, когда меня по этому поводу пригласят в гости. Хотя должен сказать, что я ожидал кого-то из СС или гестапо, кого-то из подчиненных моего брата. Для меня большая честь заслужить визит человека вашего положения.

Фон Тресков улыбнулся. — Думаешь, я здесь, чтобы допрашивать тебя? Это в некоторой степени понятно. Я понимаю, что вы были очень откровенны в своих мнениях и что они не были особенно лестными в отношении управления нашей страной».

Герхард давно решил, что если за ним придут, он не станет отрицать свои слова. «Я находился в Сталинграде с момента нападения на этот город. Я ушел незадолго до прибытия русских. Я заслужил право говорить свободно».

Фон Тресков кивнул и выдохнул. Когда дым поплыл над столом, он спросил: «И ты имел в виду то, что сказал?»

'Да.'

Фон Тресков затянулся и затушил сигарету. 'Хороший. Я надеялся, что ты это скажешь. Я согласен с тобой, ты видишь. Это относится ко многим мужчинам, включая некоторых из самых старших офицеров Вермахта. Мы все знаем, что нацисты — монстры. Вы хоть представляете, что они делали здесь, в России… убийства?

Герхард хмыкнул и на мгновение задумался. «Однажды я видел, как они использовали бензовоз. Вблизи… Я услышал там людей и увидел, что от них осталось потом. Так что да, я знаю, чем они занимаются».

— И ты знаешь, что война проиграна?

Герхард криво рассмеялся. 'Я уже говорил тебе. Я был в Сталинграде».

«И вот вы здесь, в Киеве. Если через год вам повезет прожить столько же, вы, вероятно, будете летать с баз в самой Германии. Варвары будут штурмовать ворота Берлина. Если только мы не положим этому конец сейчас.

«Есть только один способ сделать это».

'Да.'

— Как ты хочешь это сделать?

«У нас есть близкие к нему люди. Люди, которые готовы рискнуть своей жизнью, даже пожертвовать ею ради нашего дела».

'А потом? Будут ли Борман, Гиммлер, Геббельс, Геринг… Вы ожидаете, что вся банда перевернется на спину, что они отдадут вам свою Империю?

— Нет, но у нас есть планы. Мы верим, что сможем отобрать это у них прежде, чем они об этом узнают».

«Вы и ваши генералы, у вас есть сила. Что тогда?'

«Мы ведем переговоры о мире».

«Союзники потребуют безоговорочной капитуляции».

«Если нацисты все еще у власти, то да. Но когда они уйдут, они могут стать более разумными. Этот возвышенный австрийский маляр был прав в одном: большевизм — истинный враг. Британцы и американцы, возможно, пока в это не верят, но поверят. Они также не хотят однажды проснуться и обнаружить, что сталинские танки достигли Рейна, потому что они не остановятся на этом. Им понадобится сильная, свободная Германия, которая будет служить буфером против красных».

"Чего ты хочешь от меня?"

"Пока ничего. Но когда наступит этот день, если мы хотим добиться успеха, мы должны знать, что есть люди из Люфтваффе, на которых мы можем рассчитывать. Можете ли вы предоставить свою эскадрилью?

— Это зависит от моих людей. Некоторые из них по-прежнему являются фанатичными нацистами, но большинство хотят прожить достаточно долго, чтобы увидеть конец войны. Если я скажу им, что это лучший шанс для мира и спасения Отечества от полного разрушения, они последуют за мной».

'Потрясающий. И еще кое-что… Мы должны привлечь к себе людей. Было бы очень полезно, если бы они услышали наше послание от настоящего героя, красивого пилота с медалями на груди и рядами мертвых, отмеченными на борту его самолета». Фон Тресков вопросительно посмотрел на Герхарда. «Почему ты так улыбаешься?»

«Потому что именно это сказали мне пропагандисты из Министерства авиации, когда несколько лет назад отправили меня в турне по стране».

«Я не удивлен этим. Летчики-истребители – современные рыцари. Все хотят, чтобы ты был на их стороне… Итак… ты на нашей стороне?

«Да», сказал Герхард. "Я на твоей стороне."

'Хороший. Тогда ты больше обо мне не услышишь. Но когда наступит этот день, мы рассчитываем на то, что ты тоже сделаешь свою часть работы».

'Я понимаю.'

Фон Тресков встал. «Вы понимаете, что это последний шанс для нашей страны. Если мы не предпримем что-нибудь в ближайшее время, будет слишком поздно, и Германия станет похожа на современный Карфаген: каждый камень вырван с корнем, поля вспаханы солью… Стерты с лица земли».


Днем 1 апреля 1944 года дверь офиса Саффрон на Бейкер-стрит была открыта без стука, и в нее ворвался Лео Маркс со зловещим выражением лица. Он помахал распечаткой телекса.

'Ты видел это?' Он был настолько охвачен своим праведным гневом, что даже не потрудился проявить вежливость. — Это первоапрельская шутка от герра Гискеса.

Шафран встал и подошёл к нему.

— Вот, пожалуйста, — сказал Маркс, протягивая ей лист. На нем был напечатан текст телеграммы:

ВЫ ПЫТАЕТЕСЬ ВЕСТЬ БИЗНЕС В НИДЕРЛАНДАХ БЕЗ НАШЕЙ ПОМОЩИ. МЫ СЧИТАЕМ, ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВОСТНО, УЧИТЫВАЯ НАШЕ ДОЛГОЕ И УСПЕШНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО КАК ВАШИХ ЕДИНСТВЕННЫХ АГЕНТОВ. НО ЭТО УДАЛЕНО. ЕСЛИ ВЫ ПОСЕЩАЕТЕ КОНТИНЕНТ, ВЫ МОЖЕТЕ БЫТЬ УВЕРЕНЫ, ЧТО ВАС ВСТРЕТЯТ С ТАКОЙ ЗАБОтой И РЕЗУЛЬТАТАМИ, КАК ТЕ, КАК ВЫ ОТПРАВЛЯЛИ НАМ РАНЬШЕ. ПОКА.

«Ха!» Шафран криво улыбнулась, возвращая сообщение Марксу. «Думаю, это шутка Абвера».

— Нахальная обезьяна, тебе не кажется? Он отправил его одновременно по десяти нашим радиостанциям, чтобы сообщить нам, что они все время были у него. С другой стороны… Маркс сделал несколько шагов к двери, закрыл ее и обернулся. — Вы узнали это не от меня, но в то время, когда Гискес разыгрывал свою шутку, мы вторглись на его территорию. Вчера вечером над Нидерландами были осуществлены две разные высадки, в общей сложности с четырьмя агентами. И он не знал, что они придут».

«Надеюсь, у них есть хороший запас твоих одноразовых блокнотов».

«Действительно… и все из-за тебя, моя дорогая жена, потому что ты доказала, что они работают».

«Все, что угодно, чтобы помочь тебе, мой муж».

Притворство замужем стало постоянной шуткой между Шафран и Марксом в течение нескольких месяцев после ее возвращения в Лондон. Затем она провела подробный разбор. Она подробно объяснила Габбинсу и Эмис, что с ней произошло, как она отреагировала и каковы были ее впечатления от каждой встречи, события и места, на случай, если из ее информации можно будет почерпнуть какие-либо нюансы. Она рассказала им о речи Шредера в Риддерзале в Гааге, о плане нацистов решить еврейский вопрос в Нидерландах и об их явно чудовищных амбициях по уничтожению всех евреев в Европе.

Она сообщила им о подозрениях Джин Бюргерс в отношении Проспера Дезиттера и его любовницы Флори Дингс. Бюргерс был убежден, что они были немецкими шпионами и ставили под угрозу деятельность Группы G в Бельгии, проникая в группы Сопротивления, создавая ложные убежища и предоставляя информацию о деятельности агентов. Они были чрезвычайно эффективными двойными агентами. Дезиттер был мастером псевдонимов и блефа, но его было легко узнать, потому что на его правом мизинце отсутствовали одна или две фаланги. Эту особенность он мог скрывать большую часть времени, но не всегда.

В течение следующих недель Бюргерс опубликовал описание Дезиттера и Дингса в подпольных газетах, а Эмис организовал операцию «Крыса», чтобы использовать агентов для убийства предателей в Бельгии. Дезиттер и Дингс возглавляли список. Бельгийское правительство в изгнании в Лондоне было недовольно идеей казни без суда и кампания была официально отменена. Однако Шафран слышала сообщения о том, что Дингс была найдена мертвой возле ее квартиры, убитой двадцатью двумя ударами остроконечным предметом. Дезиттер бежал из Бельгии, и теперь его преследовало Сопротивление.

Шафран был повышен до капитана и получил новую роль: сопровождать агентов, отправленных в Бельгию, планировать их миссии и контролировать их деятельность, когда они будут активны в полевых условиях. Это означало, что она вступила в контакт со многими местными группами Сопротивления в Бельгии, деятельность которых стала более эффективной, когда волна войны повернулась против Германии, а сама Бейкер-стрит приобрела больше опыта.

Работа Шафран требовала долгих часов работы и была сопряжена с большой ответственностью. Она очень серьезно относилась к безопасности своих офицеров и боялась за их безопасность больше, чем когда-либо боялась за свою собственную. Несмотря на то, что Бейкер-стрит дала лучшие результаты, жизнь агента в оккупированной Европе была невероятно опасной, поскольку в рядах Сопротивления все еще находились перебежчики, коллаборационисты и двойные агенты. Двое агентов Шафран были преданы гестапо, и их потеря сильно ударила по ней.

Помимо катастроф были и победы. Менее чем за три месяца до этого Группа G предприняла ошеломляющий шаг: серию одновременных взрывов бомб на бельгийской электросети, в результате чего на следующий день вся страна осталась без электричества. Офисы, фабрики, шахты и железная дорога вышли из строя; в некоторых компаниях даже прошла неделя, прежде чем они смогли вернуться к работе. Военным усилиям врага был нанесен серьезный удар, и страна получила четкий сигнал о том, что оккупанты больше не контролируют ситуацию. Шафран очень понравилась эта новость, а тот факт, что Джин Бургерс помогла разработать план, сделал победу еще слаще.

«Итак, ты собираешься на пау-вау с нашими американскими кузенами?» — спросил Маркс.

— Да, Эмис попросил меня представлять секцию Т.

— Тогда увидимся там. Я рассказываю всей группе о наших новых методах криптографии... А как у вас дела? Я имею в виду, после всей этой голландской истории...

Бейкер-стрит не хотела обсуждать физические или психологические последствия миссии. Шафран было трудно выбросить из головы события той ночи, когда она убила Карстена Шредера, но она никогда не придавала этому большого значения. Лео Маркс был единственным человеком, которому она доверилась, но даже с ним она чувствовала, что должна быть легкомысленна в своих чувствах.

«О, хорошо», сказала она. "Не о чем беспокоиться."

Маркса было не так-то легко обмануть. «Тебе все еще снятся кошмары, девочка?» Его легкомыслие уступило место искренней заботе о друге.

«Иногда…» Шафран вздохнула. «У меня такое чувство, будто этот чертов человек преследует меня. Может быть, это и есть призрак… присутствие мертвых во снах живых».

— Хм… — одобрительно пробормотал Маркс. «Эта фраза почти достойна включения в одно из моих знаменитых стихотворений».

«Вы можете получить его, — сказала Шафран, — по цене стейка весом в сто пятнадцать граммов». Меня воспитали хищником. Чтобы выжить, мне нужно красное мясо, и даже больше, чем я могу получить по купону».

«Тогда у нас есть сделка: твои слова против моей говядины. Я немедленно свяжусь со своими поставщиками».

— Ой, спасибо, дорогая, какой ты хороший кормилец! Теперь мне нужно вернуться на работу. Я не хочу, чтобы эти янки думали, что я не понимаю, о чем говорю».

Два дня спустя, после обеда в Лайонс Корнер Хаус, где они задавали друг другу вопросы по презентациям, как если бы они были студентами, готовящимися к контрольной, Шафран и Маркс прошли через Уайтхолл в военное министерство под грязными черными арками. Они были в хорошем настроении. На встрече обсуждался вопрос координации различных движений Сопротивления в оккупированной Европе в связи с надвигающимся вторжением. Кампания диверсий и партизанской войны, в основном организованная Управлением специальных операций, будет проводиться в Нидерландах, Бельгии и Франции, разрушая железные дороги, блокируя дороги, взрывая мосты и делая все возможное, чтобы помешать Вермахту доставить подкрепления на пляжи. где британские, американские и канадские войска высадятся на берег. Было время, когда Бейкер-стрит с трудом могла бы справиться с этой задачей, но теперь организация опиралась на свою способность доставлять агентов в Европу и из нее; обеспечить Сопротивление оружием, боеприпасами, радиооборудованием и деньгами; и планировать диверсионные и подрывные кампании.

Успех вторжения зависел от возможности закрепиться во Франции. Бейкер-стрит сыграет жизненно важную роль в том, чтобы это стало возможным, и Саффрон с нетерпением ждала возможности рассказать о вкладе, который внесет бельгийская секция.

Вместе с Марксом она поднялась по впечатляющей лестнице из белого мрамора, ведущей на площадку. Перед ними на стене висели декоративные золотые часы, а над ними из колоннады выходил балкон. Шафран видела мужчин в форме разных стран и служб. Некоторые курили, у других в руках была чашка чая, и они стояли и болтали, пока не началась официальная часть дня.

Ее взгляд поймал мужчина. Он был одет в темно-синюю форму и высокую белую фуражку ВМС США. На обшлагах рукавов имелись две нашивки с чуть более короткой полосой между ними, обозначавшие звание капитан-лейтенанта. Он прислонился к каменным перилам, окружавшим балкон, с расслабленной и беспечной позицией, которая показалась ей знакомой.

Она резко остановилась на лестнице, сердце ее колотилось в горле. Нет, это не мог быть он!

Лейтенант-коммандер повернул голову и посмотрел вниз. Они смотрели прямо друг на друга, и тут же возникла та связь, которая пронзила ее шоковой волной.

— Дэнни, — сказала она, задыхаясь.

Маркс остановился одновременно с ней и увидел, как они с американцем посмотрели друг на друга и какой эффект произвел на нее его взгляд. «Кто-то, кого ты знаешь?» — спросил он как можно небрежнее.

Шафран ничего не ответила, но кивнула. Она прикусила нижнюю губу. Потеряв дар речи, она поднялась дальше по одной из двух отдельных лестниц, которые тянулись вверх по обе стороны центрального зала, и снова встретились на первом этаже.

Их ждал еще один офицер с Бейкер-стрит. 'Где вы были? Шоу вот-вот начнется, но старик хочет сначала дать нам воодушевляющую речь. Ты заставил его ждать…

— Ах, — сказал Маркс.

Они знали, как высоко ценит пунктуальность бригадный генерал Габбинс. Их быстро отвели в приемную, где его ждали вместе с другими сотрудниками ГОЕ.

Габбинс ничего не сказал Шафран и Марксу. В этом не было необходимости. Холодный взгляд этих ледяных голубых глаз был таким же ругательством, как и словесная вспышка со стороны любого другого мужчины.

«Как только мы все будем здесь, давайте убедимся, что мы все находимся на одной волне», — сказал Габбинс. «Сегодня вы все вносите свой вклад в программу. Постарайся. Прочитайте свой текст. Не поддавайтесь импровизации. Не пытайся быть смешным».

«Он разговаривает со мной?» — прошептал Маркс Шафран.

Она не ответила. Она все еще была потрясена, снова увидев Дэнни. Почему-то ей хотелось выбежать из затхлой комнаты, выйти на тот балкон и броситься в его объятия. С другой стороны, она была благодарна, что у нее не было возможности выставить себя дурой.

Она не слушала Габбинса, но чувствовала, что он подходит к концу своей истории. «Да, сэр», — сказала она вместе с остальными, когда он спросил, поняли ли они.

«Хорошо, — сказал Габбинс, — следуй за мной».

Он провел их в конференц-зал с темными деревянными стенами и белым сводчатым потолком. Две бронзовые люстры висели на цепях над дубовым столом, достаточно длинным, чтобы с каждой стороны можно было разместить двенадцать стульев. Британские и канадские представители были отправлены в одну сторону, а их американские коллеги — в другую.

Шафран села. Она была единственной женщиной в группе, если не считать стенографистки, которая сидела чуть в стороне и записывала ход встречи. Ей потребовалось немного больше времени, чем обычно, чтобы достать из сумки все необходимое и проверить, есть ли у нее отчет по Бельгии, блокнот и ручка. Она посмотрела через стол прямо в глаза Дэнни Доэрти.

Он улыбнулся той томной, уверенной, сокрушительно соблазнительной улыбкой, которую она так ясно помнила по Арисейг. Прошло почти два года, но когда она увидела эту улыбку и то, как сморщились внешние уголки его глаз, с таким же успехом прошло две минуты.

Чтобы пережить этот день, ей потребовалось все ее самообладание. Она была благодарна Габбинсу за инструкции, которые услышала лишь наполовину. Все, что ей нужно было сделать, это дать простой обзор текущих миссий Отдела Т и тех, которые планировались приурочить к вторжению. Когда задавались вопросы, она старалась максимально подробно на них отвечать. В противном случае она держала рот на замке и изо всех сил старалась сосредоточиться на том, кто говорил, а не на лице мужчины перед ней. Трудно было не задаться вопросом, что сделал Дэнни с тех пор, как они виделись в последний раз. Насколько она знала, он женился на своей девушке в Вашингтоне. Он не носил кольца на пальце, но было много женатых мужчин, которые его не носили. Возможно, он даже уже был отцом.

Наконец встреча подошла к концу. Трехзвездный генерал, который был председателем мероприятия, подвел итог всему, что было согласовано, посмотрел на Габбинса и делегацию ЗОЕ и сказал: «Знаете, бригадный генерал, я должен признать, что я немного скептически относился к вашему подразделению. . Поэтому я несколько традиционен. Я веду войну следующим образом: собрать кучку ублюдков в форме и с волосатыми задницами, обучить их до предела, дать им самое лучшее, что может предложить дядя Сэм, а затем использовать их против противостоящих ублюдков. Идея отправить мирных жителей, в том числе женщин, в опасность, чтобы убить врага и саботировать его миссии… Ну, это меня никогда не устраивало. Но я должен признать, что результаты, которых вы достигаете, чертовски впечатляют».

Его взгляд упал на Шафран. — Скажите, капитан, вы хорошо рассказали нам о Движении Сопротивления в Бельгии и его эффективности как оружия против немцев. Вы сами были там и встречались с этими людьми?

«Я не уверена, что мне разрешено отвечать на этот вопрос, сэр», — сказала Шафран. Она посмотрела на Габбинса.

Он слегка наклонил голову.

Она снова поговорила с генералом. 'Да сэр. В прошлом году я провел несколько месяцев в Нидерландах, где встретился с некоторыми из наиболее важных членов Сопротивления… и немецкого правительства».

'Проклятие. Господа, мы мечтаем о том дне, когда ступим в оккупированную Европу, и теперь кажется, что эта маленькая леди опередила нас. Поздравляю, мэм.

'Спасибо, сэр.' Шафран услышала справа от себя кашель, Маркс передал ей записку. Имейте в виду, с этого момента я буду называть вас леди.

Шафран задумалась об этом на несколько мгновений. Когда генерал собрался уходить, она быстро нацарапала: И будьте осторожны. Я обучен убивать.

«Вы одержали победу», сказал Дэнни.

Он ждал возле конференц-зала, когда Шафран вышла.

«Я не могу говорить», сказала она. «Габбинс хочет, чтобы мы все собрались на Бейкер-стрит для отчета».

«Мне нужно поговорить с тобой, Шафран».

Она так старалась сопротивляться. И тогда она подумала: почему? Почему я должен отказывать себе в этом? Герхард, вероятно, мертв. Если Дэнни женат, это его ответственность. Почему я должен все время быть таким чертовски одиноким? «Я, вероятно, закончу около восьми тридцати».

«Я буду ждать тебя там».

'Нет, не делай этого. Тогда кто-нибудь нас увидит. Слушай, я поеду с работы на автобусе в Найтсбридж. Мы встречаемся в Скотч Хаусе. Он находится на углу, напротив того места, где заканчивается Слоан-стрит. Это нельзя пропустить».

'Я знаю это.' Он улыбнулся. — Я купила там плед в клетку для своей матери.

«Я постараюсь быть там в девять часов, но не могу гарантировать, что приду вовремя».

'Я подожду.'

Было почти без четверти десять, когда Дэнни увидел, как Шафран выходит из автобуса. Он стоял, прислонившись к краю крыльца, в тени, поэтому, когда она огляделась, она его не увидела. Он видел, как она колебалась, видел, как ее плечи опустились, когда она подумала, что его здесь нет.

Затем он сделал шаг вперед на тротуар. Все ее лицо сияло, она, казалось, выросла, а затем она в восторге побежала к нему. Но было и отчаяние. Он раскрыл объятия, и она бросилась к нему. Она прижалась головой к его плечу, не глядя на него, обвила руками его талию и сильно, почти яростно притянула его к себе.

Он обнял ее и почувствовал, как она дрожит. Воскликнула она. Он погладил ее по волосам. «Все в порядке», — пробормотал он. Он опустил голову и поцеловал ее в макушку. Ее запах наполнил его нос.

Она издала звук, тихий, бессловесный стон.

Дэнни этого не понимал. Он чувствовал непреодолимую потребность защитить эту девушку, которая так старалась быть сильной; он хотел приютить ее, чтобы ей больше никогда не приходилось так стараться. Он хотел быть ее стеной против всего мира, ее рыцарем в сияющих доспехах. И в то же время ему хотелось схватить ее, раздеть, ограбить и услышать ее крик. Он знал, что должен позволить ей успокоиться в данный момент. Он крепко держал ее.

Через некоторое время она подняла голову. В ее глазах было выражение, которого он никогда раньше не видел. Она не была крутой, хорошо обученной шпионкой или богатой, опытной дебютанткой. Ее лицо было мягким и показывало ему всю печаль, уязвимость и потерю дочери, оставшейся без матери, которой она была и которую она изо всех сил пыталась скрыть от себя и всех остальных. Ему казалось, что он видит настоящую Шафран Кортни. Она доверяла ему достаточно, чтобы позволить ему увидеть ее душу, и он не знал, что еще сделать, кроме как взять ее лицо в свои руки, поцеловать ее и надеяться, что его любовь сможет каким-то образом залечить ее раны.

Они стояли там, пока вокруг них посетители метро входили и выходили из станции Найтсбридж, а автомобили и автобусы пересекали перекресток.

Именно Шафран наконец оторвалась от него. Она взяла Дэнни за руку. 'Приходить.'

Они шли рука об руку до Чешам-корта и сумели держаться на расстоянии друг от друга во время медленной, дребезжащей поездки на лифте, которую они делили с пожилой женщиной и ее пекинесом на этаж Шафран. Они прибыли в пункт назначения. Шафран и Дэнни вышли из машины и, держась за руки, направились к ее двери.

«Пока нет», — прошептала она, когда Дэнни попытался обнять ее. «Кто-то может это увидеть».

Самообладание было пыткой. Шафран тосковала по нему, и ее разочарование только усилило ее отчаяние. Она повернула ключ в замке.

Они вошли внутрь. Как только дверь за ними закрылась, Шафран крепко прижался к телу Дэнни и сильно прижался к ней. Итак, они дошли до ее спальни, где отстранились друг от друга.

Шафран первой освободилась от униформы. Ее больше не заботило ничто и никто, кроме себя, Дэнни и желания почувствовать его внутри себя. Всю жизнь она вела себя послушно и ответственно. Она не хотела думать, принимать решения или заботиться ни о чем, кроме удовольствия.

У него были широкие, сильные плечи и стройное тело, и он смотрел на нее с яростной решимостью охотника.

Шафран посмотрела ему прямо в глаза. 'А вот и я.'

Позже тем же вечером Дэнни упомянул, что его могли перевести в регулярный военно-морской флот. «Я отсутствовал так долго, что не могу вспомнить, какая сторона корабля какая».

«Острая сторона — это передняя часть», — сказала Шафран.

Дэнни рассмеялся. — Передняя часть… это правый борт, верно?

Они не говорили ни о войне, ни о других людях в своей жизни. Дэнни не сказал Шафран, женат ли он, и она не спросила его об этом. У них было три ночи вместе и два дня, когда Шафран почти не могла сосредоточиться на работе из-за дрожи, пробежавшей по ее телу, словно от толчков землетрясения, когда она думала о прошлой ночи.

Затем наступило третье утро, и на этот раз спортивная сумка Дэнни лежала на полу в гостиной, а Шафран пошла на кухню, чтобы приготовить ему кофе. Когда он встал с постели, уговорить его вернуться было невозможно, потому что ровно в восемь часов за ним приезжал джип, и ему лучше быть готовым на тротуаре.

Он ушел так же внезапно, как и появился. Шафран сдержала себя и помахала ему на прощание. Она хотела, чтобы его последнее воспоминание о ней было положительным. Только когда джип исчез, и она на шатком лифте вернулась в свою квартиру и дверь за ней закрылась, она поддалась слезам.

Со временем они исчезли, и, как солнце, выглядывающее из-за самых темных облаков после дождя, ее настроение улучшилось, и она была почти весела, когда садилась на автобус до Бейкер-стрит. Ей пришлось признать, что нет ничего лучше частого экстатического секса, чтобы чувствовать себя живой.

Это означало сорвать с нее униформу и обнажить ее обнаженное тело. Война длилась уже почти пять лет. В то время она была водителем, воином, секретным агентом и офицером. Но эти три ночи она была всего лишь женщиной. И это было просто фантастически.

Отто, отец Конрада фон Меербаха, был безжалостно неверен. Он не приложил никаких усилий, чтобы вести себя сдержанно, и не сделал ничего, чтобы уменьшить тайное горе или социальное унижение, которое его поведение причинило его жене Атале. Он хотел уйти от нее, он не скрывал этого, но ему так и не удалось добиться развода. Преданность Аталы католической вере означала, что она не допустит такого шага ни при каких обстоятельствах, и ее мужу впервые в жизни пришлось уступить ее желаниям.

Оглядываясь назад, Конрад нашел поведение своего отца по отношению к матери презренным. Конечно, он не возражал против всех лет жестокости и пренебрежения. По его мнению, его мать не смогла удовлетворить своего мужа и заслужила любое наказание, которое он хотел ей назначить. Он презирал поведение своего отца из-за слабости этого старика, потому что он не смог найти способа развестись со своей женой, независимо от ее желания.

Когда появилась возможность избавиться от первой жены Труди, Конрад не терял времени. Труди была красивой, послушной, но бесхарактерной блондинкой, самой привлекательной чертой которой было то, что она приходилась внучатой племянницей Густаву фон Болену и Хальбаху, или Густаву Круппу из крупной сталелитейной и оружейной компании Krupp. Несмотря на статус и деловые преимущества, которые Труди предоставила Конраду, она разочаровывала в постели, а у него было множество романов. Он сказал ей, что она согласится на развод на любых условиях, которые он ей предложит.

— А что, если я не соглашусь на твои условия? она спросила.

«Тогда ты проведешь несколько оставшихся дней своей жизни в принудительном трудовом лагере».

Даже сейчас бывали моменты, когда глубина развращенности Конрада могла удивить его жену. «Но… но…» Она едва могла выговорить слова. «Я мать твоих детей. Как ты можешь отобрать у них мать?»

'Очень просто. В конце концов, это будет ваш собственный выбор. Если вы хотите, чтобы у ваших детей была мать, то дадите мне развод».

Развод был оформлен в течение месяца.

Конрад смог жениться на Франческе фон Шендорф. Франческа была его любовницей и вышла замуж за Конрада в горькую месть его брату Герхарду, который бросил ее ради Шафран. Чем больше Конрад видел влияние ненависти на ее личность, тем больше ему нравилось открывать новые способы ее развратить. Он знал, что она не любит его каким-то слабым, сказочным образом. Он знал, что часть ее ненавидела себя за то, что позволила ему владеть ею. Но это только делало секс с ней более захватывающим, потому что он был равносилен изнасилованию и, следовательно, приносил гораздо больше удовлетворения, чем совокупление по обоюдному согласию, потому что оно предполагало власть.

Она подчинилась Конраду, потому что пристрастилась ко всему, что он мог ей предложить. Еще до развода она давно хотела стать хозяйкой замка Меербах с армией сотрудников, исполняющих любое ее желание. На ней была самая красивая одежда, которую только мог предложить Париж. Она вращалась в высших кругах нацистского сообщества. Среди своих лучших друзей она могла бы считать Еву Браун и Магду Геббельс. Даже фюрер заявил, что он очарован ею. Для девушки, выросшей в семье, доброе имя которой не сопровождалось большим состоянием, это были головокружительные высоты, опьянявшие необыкновенным употреблением алкоголя и наркотиков при дворе фюрера, который сам не курил и был трезвенник и был вегетарианцем.

Конрад и Франческа поженились в субботу, 15 июля 1944 года. Он взял недельный отпуск, чтобы они могли провести медовый месяц в замке Меербах. Через пять дней они плыли по прозрачным водам Боденского озера (ибо Конрад считал себя опытным мореплавателем), когда их покой был нарушен вооруженной моторной лодкой, приближавшейся к ним с молниеносной скоростью. Лодка остановилась перед носом лодки Конрада, что вынудило Конрада сделать резкий поворот и ослабить паруса, чтобы не протаранить моторную лодку.

«Это позор!» — крикнул Конрад, стоя на корме лодки и размахивая кулаком. «Это мой медовый месяц. Я отдал строгий приказ, чтобы меня не беспокоили».

Молодой офицер вышел из каюты моторной лодки и подошел к ближайшему к лодке Конрада поручню, рядом с которым он теперь лежал. — Мои извинения, герр бригадефюрер. Мне было приказано высадить вас как можно быстрее.

Первой реакцией Конрада был страх, что кто-то в Берлине нанес ему удар в спину. Он внезапно испугался, потому что борьба за власть внутри верхушки Рейха была именно такой, как и задумал фюрер, постоянной борьбой насмерть. Вот почему для вас может оказаться буквально фатальным, если вы покажете, что боитесь. Он решил блефовать и выйти из ситуации. «Лучше, чтобы для этого была веская причина, — кричал он, — иначе вы и все ваши люди будут носить армейскую форму и служить на русском фронте».

'Да сэр. Заказ приходит прямо из Берлина. Я должен сообщить вам, что это срочный государственный вопрос и касается безопасности фюрера».

«Фюрер? что-то случилось? Он ранен или… Конрад не смог выдавить из своего рта конец предложения.

«Не знаю, сэр», — ответил молодой морской офицер. «Я не получил никакой дополнительной информации о фюрере, кроме той, которую я только что вам сообщил. Могу только сообщить вам, что вы должны немедленно пойти к ближайшему защищенному телефону и немедленно позвонить в штаб СС. Пожалуйста, господин бригадефюрер, если вы с графиней подниметесь на борт, мы сможем привязать трос к вашей лодке и отбуксировать ее к берегу. Это займет всего несколько минут.

Менее чем через пятнадцать минут Конрад был в своем кабинете в замке Меербах, где у него была защищенная линия связи с Берлином. Ему сообщили, что в Вольфшанце, восточно-прусской штаб-квартире фюрера, откуда он руководил сражением на Восточном фронте, и на новом театре военных действий в Нормандии, где союзники начали вторжение во Францию, взорвалась бомба. Чудом бомба попала в тяжелую ножку стола, в результате чего взрыв произошел в противоположном направлении, вдали от фюрера. За заговорщиками уже началась охота. Все командиры были обязаны немедленно явиться на свои посты.

«Мне очень жаль, дорогая, но наш медовый месяц закончился», — сказал Конрад Франческе. — Вам придется хорошо провести время здесь. Я должен немедленно вернуться в Берлин».

«Как фюрер?» она спросила.

«Он пережил покушение и чувствует себя хорошо. Могу заверить вас, что то же самое не будет относиться к людям, которые пытались его убить».

21 июля генерал-майор Хеннинг фон Тресков покончил жизнь самоубийством на фронте, недалеко от деревни Круловы Мост в восточной Польше, взорвав ручную гранату себе под подбородок. На следующее утро эсэсовцы осмотрели его вещи в поисках улик, которые могли бы вывести их на других заговорщиков. Офицер, чье гражданское звание было детектив-инспектор, читал небольшой блокнот, найденный под матрасом фон Трескова, когда увидел что-то интересное. Он отложил книгу и закурил сигарету, размышляя, что делать дальше. Он пришел к тому же выводу, что и любой сотрудник среднего звена в крупной организации: он передал проблему своему начальнику.

Он принес ему книгу. «Извините, штурмбаннфюрер, я обнаружил кое-что, что, думаю, вам следует увидеть». Бывший полицейский нашел записку, которую искал, и объяснил ее важность.

Штурмбаннфюрер Франц Минке был обязан своим положением больше политическому подхалиму, чем компетентности, и во многом полагался на опыт и мудрость своего подчиненного. "Что ты думаешь я должен сделать?"

«Я бы поехал в Берлин, настоял бы на личной встрече, объяснил бы, почему вы здесь, а затем объяснил бы, почему вы считаете, что ему важно это увидеть, поскольку это, безусловно, его право определять, что следует делать с этим». этот."

«Он не будет счастлив, когда увидит это».

«Может и нет, но он будет рад, что увидит это, а не кого-то, кто может использовать это против него».

— Значит, он будет рад, что я пошёл к нему?

«Да, сэр… и с облегчением… и очень благодарен».

Через час штурмбаннфюрер Минке и блокнот фон Трескова уже направлялись в Берлин.

В течение нескольких ужасающих моментов штурмбаннфюрер Минке боялся, что совершил ужасную ошибку. Бригадефюрер фон Меербах не отличался мягкостью. Ходили слухи, что он обладал хладнокровием, беспощадностью и жестокостью, что было необычно даже по меркам СС. Однако затем фон Меербах сделал нечто, совершенно удивившее Минке. Он рассмеялся, даже взревел. Он взревел так, словно услышал, как величайший комик мира рассказал свою лучшую шутку.

Минке нервно хихикнул, не зная, стоит ли ему ответить тем же на веселье вышестоящего человека.

«О, это драгоценно… абсолютно драгоценно», — сказал фон Меербах. Он сел и вытер слезу радости с уголка глаза. — Как тебя еще раз звали?

— Минке, бригадефюрер.

— Что ж, Минке, у меня снова хороший день… и у моей жены тоже, когда она слышит это. Вот доказательство того, что мой самодовольный, высокомерный, тщеславный, любящий евреев младший брат — тот предатель, которым я его считал. О, он думал, что сможет всех обмануть, этот красивый лучший пилот со всеми своими медалями на шее. Но он меня не обманул. Я знал, что если оставлю ловушку открытой достаточно долго, он попадется на нее. И вот, в этой записной книжке, доказательство того, что он сотрудничал с фон Тресковым, одним из главных участников заговора против фюрера».

Фон Меербах подошел к своему адъютанту, который очень осторожно стоял в темном углу кабинета. 'Смотри сюда.' Он поднес раскрытую книгу к носу мужчины и указал на страницу пронзительным пальцем. «Имя моего брата, дата и место их встречи и одно-единственное слово: «Да». Две буквы, но они говорят о многом.

Адъютант нахмурился. «Извините, бригадефюрер, возможно, у меня сегодня не очень удачный день, но что означают эти буквы?»

— Конечно, мой брат сказал «да» фон Трескоу. Он согласился присоединиться к заговору. Конечно, фон Трескоу не выразил этого так подробно. Ему не нужно было делать это самому, и он не хотел делать это слишком очевидным на случай, если кто-нибудь найдет буклет. Но, оглядываясь назад, теперь, когда мы знаем, что он планировал… О, я не сомневаюсь, что означает это «да», и это также относится к Volksgerichthof. Пусть моего брата арестуют. А Минке, который первым обнаружил эту записку?

Минке назвал имя бывшего полицейского и добавил, теперь, когда он понял, что может быть великодушным: «Он, как и вы, сразу понял, что означает эта записка».

— Тогда он прекрасный офицер, Минке, как и ты, раз сумел довести это до моего сведения. Я не забуду вашей хорошей работы, можете быть уверены.

Минке просиял. «Спасибо, господин бригадефюрер».

— Нет, спасибо… Что ж, нам лучше позвонить в Народный суд, пока мы этим занимаемся. Чем скорее мой брат получит возмездие, тем лучше.


Герхард больше не летал над территорией России. Heeresgruppe Süd была отброшена на Балканы, и ее летчики-истребители постоянно выполняли вылеты против русских и американских бомбардировщиков, которые пытались вывести из строя румынские нефтяные месторождения и нефтеперерабатывающие заводы, которые теперь были крупнейшими поставщиками немецкого топлива. Впервые он услышал о неудавшейся попытке убийства 20 июля, когда он возвращался с задания, и его база гудела слухами о том, что фюрер мертв и произошел переворот.

Он вспомнил свою встречу с фон Тресковым и задался вопросом, было ли это его работой. Но затем пришло известие, что фюрер выжил.

«Жаль», — подумал Герхард. По настроению многих его пилотов было ясно, что он был не единственным с таким мнением.

Через несколько дней о заговоре против Гитлера почти забыли. У них были более насущные дела, о которых нужно было подумать. Времена, когда Люфтваффе правили небом, давно прошли. У русских теперь были лучшие самолеты, которые производились в огромных количествах. Каждый раз, когда Герхард поднимался в воздух, он чувствовал, что его шансы на выживание уменьшаются. Каким-то образом ему это удалось, но как долго это продлится?

Однажды днем в первую неделю августа он вышел из самолета, и его встретил не наземный экипаж, а человек в костюме – гестаповец, сразу понял Герхард – в сопровождении дюжины солдат Ваффен-СС.

Герхарда арестовали, посадили в кузов грузовика, отвезли в Берлин и бросили в подземный подвал. Его допрашивали три ночи. Допросы были на удивление вялыми, как будто его ответы никого особо не волновали. Его не пытали, хотя несколько раз избивали, но даже тогда серьезно не избивали.

Его похитители обвинили его в заговоре против фюрера, но их вопросы были очень расплывчатыми. Они не пытались заставить его признаться в своих «действиях». Они пытались определить, сделал ли он вообще что-нибудь. И по ходу допроса Герхард решил, что их единственным доказательством является единственная запись в блокноте, где самым главным словом, кажется, было «да».

Улик, подтверждающих преступление, не было достаточно, только то, что он грубо высказался о фюрере в баре. Следователи Герхарда, похоже, не были обеспокоены тем, что они не смогут связать с ним более серьезное преступление. Вместо того, чтобы стать более агрессивными или отчаянными в своем подходе, их отношение стало беспечным безразличием, пока они вообще не перестали вытаскивать его из камеры, чтобы допросить.

Прошла неделя, пока он сидел один в своей крохотной камере, и ничто не позволяло отслеживать течение времени, кроме голода, который все больше глозал его желудок. Его кормили два раза в день, причем еда была настолько отвратительной — розовый от плесени картофель, гнилая капуста, хлеб из опилок и муки, кровяная колбаса, — что избавиться от них он мог лишь с большим трудом.

Однажды утром его охранник сообщил ему, что суд над ним состоится через два дня. «Сегодня к вам приедет ваш адвокат». Он посмеялся. «Я уверен, что он хорошо справится».

Даже после двенадцати лет нацистского правления Герхард по-прежнему верил, что адвокат по уголовным делам — блестящий человек, движимый верой в правовую систему, чей острый ум был сосредоточен на защите своего клиента. Мужчина, пришедший к нему с тонкой папкой, в которой лежали два листа бумаги с описанием обвинений против Герхарда, был невысокого роста и плохо одет. У него были слегка выступающие зубы, а сальные волосы прилегали к черепу. У него был тонкий голос и сильный акцент. Значок нацистской партии на его лацкане ясно давал понять, кому он предан.

«Меня зовут Карпф», — сказал он. «Полагаю, вам интересно, что произойдет во время суда».

«Я ожидаю, что вы защитите мое дело», — ответил Герхард. «Я не играл никакой роли в убийстве фюрера. Единственная улика против меня — слово из двух букв в книге армейского офицера, которого я встретил один раз в жизни. Я не юрист, но всегда считал, что суды работают на основе доказательств и доказательств. В моем случае их нет. Я не виновен.

Крысиное лицо Карпфа исказилось болезненной гримасой. — Ах… да… — Он вытащил документ из папки. — Я вижу, вы служили на русском фронте.

'Да. Это также причина того, что я не мог иметь никакого отношения к тому взрыву. Я был в воздухе, когда эта чертова штука взорвалась.

«Тогда это все объяснит».

'Что?'

— Что вы не понимаете цели Народного суда. Если бы вы были поближе к дому, вы бы знали, что суду не обязательно устанавливать виновность или невиновность. Тот факт, что вам придется там появиться, является достаточным доказательством. Суд существует для того, чтобы праведный гнев народа мог быть направлен на тех, кто желает подорвать фюрера, партию или рейх. Люди должны видеть, что с их врагами поступают, чтобы они могли чувствовать себя в безопасности».

«Другими словами, это показательный процесс».

«Не следует употреблять это выражение, Меербах, оно попахивает большевизмом».

«Меня зовут полковник фон Меербах».

«Для вас, возможно, но не для Народного суда». Карпф засунул лист обратно в папку. — Что ж, я рад, что у нас была возможность поговорить. Увидимся снова через два дня. Я, конечно, заявлю от вашего имени, что вы признаете себя виновным. Хорошего дня.'

Первой реакцией Герхарда был гнев из-за несправедливости его положения и разочарование из-за своей неспособности. Теперь он понял, почему его следователи вели себя так равнодушно. Доказательства не имели значения. Справедливости больше не существовало.

Но с течением времени он начал думать по-другому. Его гнев теперь был направлен на его собственную глупость. Как он мог ожидать чего-то другого? Его страной управляли лидеры, которые запирали обнаженных мужчин и женщин в грузовике и травили их газом, а затем проводили время до смерти последней жертвы, пили кофе и грызли торт. Их лидер скорее позволит целой армии умереть от голода и холода, чем позволит им отступить. Почему кто-то ожидает существования справедливости в таком мире?

Он пролежал без сна всю ночь, гадая, какова будет его судьба и как он ее встретит. Он предполагал, что наказанием за предполагаемое предательство будет смерть, но он видел, как ее применяли в столь разных формах, что перспектива забвения больше не пугала его. Кроме того, в какой-то момент это было неизбежно, и казнь через расстрел или повешение была более быстрым и милосердным концом, чем могло ожидать большинство людей.

На следующее утро в камеру пришел второй посетитель.

Это был майор люфтваффе по фамилии Байер, который во всем был противоположностью юристу Карпфу. Байер был высоким, хорошо сложенным и красивым, как манекен из универмага. Его униформа была безупречной, а внешний вид – безупречным. Его гитлеровское приветствие было достойно плаца.

"Я работаю в Министерстве авиации", - сказал он. «Для меня большая честь находиться на личной службе у рейхсмаршала Геринга, поэтому вы можете мне поверить: то, что я собираюсь вам сказать, исходит прямо сверху. Я ясно выразился?

«Да», — ответил Герхард. Он почувствовал ощущение в животе, которое не мог точно определить. Ему потребовалось время, чтобы осознать в этом надежду.

«Уверен, мне не нужно говорить вам, что как вице-канцлер Германии, подчиняющийся только самому фюреру, рейхмаршал решительно осуждает трусливый, предательский заговор против жизни фюрера и против самого рейха».

— Естественно. Герхард кивнул.

«Тем не менее, была выражена обеспокоенность по поводу энтузиазма, с которым некоторые элементы в СС расследовали дело против вас. Они отметили контраст между совершенно неадекватными доказательствами какого-либо предательства с вашей стороны и годами вашего мужества и служения стране».

Герхард промолчал, но ответил на комплимент Байера коротким кивком.

«Существует также сильное чувство тревоги по поводу того, что один департамент правительства сделает что-нибудь, чтобы запятнать репутацию человека из другого департамента. Люфтваффе опозорено покушением на вашу честь. Не может быть правильным публично нападать на человека, которого народу представили как героя. Это сбивает с толку и заставляет людей подвергать сомнению всех героев. Ничто из этого не отдает должного тем, кто действительно заботится о благе Империи.

«Куда это идет?» — спросил Герхард.

Байер полуулыбнулся. «Хороший вопрос. Ответ следующий. Возражения поданы. Переговоры состоялись. Как вы понимаете, и Министерство юстиции, и СС очень заботятся о своей репутации. Многие невероятно занятые люди потратили немало времени на ваше дело… Байер посмотрел на него, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

Герхард теперь был в долгу перед другими. Он должен был оправдать их усилия.

«Достигнуто соглашение, удовлетворяющее все стороны. Вы признаете на открытом суде, что встречались с предателем фон Тресковым, что он ясно дал понять о своих антифюрерских симпатиях и что вы не проинформировали соответствующие власти об этой встрече. Это правда, не так ли?

«Будет ли это обременительно, если я скажу «да»?»

«Наоборот, это спасет тебя».

«Тогда да, это правда».

«В свою очередь, суд признает, что вы не знали о заговоре 20 июля и не играли никакой роли в нем, и что вы не несете уголовной ответственности в этом отношении».

«Это тоже правда».

— Хорошо, тогда тебя признают виновным в каком-нибудь мелком правонарушении. Точная формулировка еще обсуждается. И тогда вас приговорят к тридцати дням одиночного заключения под надзором Люфтваффе».

Байер оглядел камеру. «У вас будет приличное питание, санитарные условия и возможность читать книги. После этого это будет похоже на пребывание в роскошном отеле… и по сравнению с тем, что случилось бы с вами, если бы Народный суд добился своего». Байер с отвращением покачал головой. — Скажи мне, что, по-твоему, они собираются с тобой сделать?

«Расстрел… может быть, петля».

— И ты этого не боишься?

'Не специально.'

'Я понимаю. Вы привыкли встречать смерть. Но тебе не повезет. Народный суд отправит вас в один из лагерей, как преступника или еврея. В конце концов ты умрешь. Это будет ужасная, медленная смерть. Поэтому я умоляю вас: примите это предложение».

— Но ты еще не все мне рассказал. Если бы это было так, не было бы нужды просить. Только дурак откажется от этого.

'Ты прав. Есть дополнительное условие, с которым согласились Люфтваффе и другие стороны. Вы должны предстать перед судом и подтвердить свою преданность фюреру, выразить свою абсолютную веру в его руководство и свою непоколебимую уверенность в нашей неизбежной победе».

«Ах…»

«Послушайте, полковник. Любой, кто знает, что происходит, поймет, почему у вас могут возникнуть трудности с этими словами. День за днем, ночь за ночью все больше бомбардировщиков союзников атакуют нашу страну, и у нас остается все меньше и меньше самолетов и пилотов, с помощью которых можно с ними бороться. Даже если у нас есть истребители, у нас не хватает для них топлива. Даже если у нас есть пилоты, большинство из них неопытны и не подходят для действительной службы. Мы знаем, что есть только один возможный исход, но пока… — Байер пожал плечами. «Мы должны принять жизнь такой, какая она есть сейчас. Сказать слова. Если вы не сделаете это для себя, то для блага людей, которых вы любите... для ваших товарищей, потому что их репутация будет испорчена тем, что они знают вас... для самого Люфтваффе. Просто скажи эти чертовы слова.

Герхард подумал о своей матери и Шафран. Разве я не обязан ради них попытаться остаться в живых? Он думал о Берти Шрампе и всех других друзьях, которых потерял за последние пять лет. Имею ли я право бросать тень на их репутацию?

Он рассмотрел альтернативы, представленные ему компанией Bayer. Что хорошего будет, если он обречет себя гнить в концлагере? Какая от этого польза? Империя распалась. Все, что имело значение, — это выживание.

Герхард посмотрел на Байера. «Прошу передать мою искреннюю благодарность рейхсмаршалу. Скажите ему, что он заключил сделку.

Судьи вошли в Народный суд Берлина с вышитыми нацистскими орлами на мантиях. Они отдали гитлеровское приветствие и заняли свои места.

Герхарду было приказано встать. Ему не разрешали мыться и бриться уже несколько дней. Ему дали потертый, плохо сидящий костюм. Единственное, что ему удалось сохранить, — это фотография Шафран, которую он сложил пополам в одном из носков, пока никто не смотрел. Когда его арестовали, на нем были ботинки-авиаторы, но теперь он носил пару неначищенных туфель на стертых каблуках. Одна из подошв отвалилась под пальцами ног.

Образ, который он представил суду, не был образом элегантного офицера Люфтваффе в униформе, увешанной наградами за храбрость. Вместо этого они увидели грязного, неряшливого, вонючего злодея в лице ласки, которая выглядела едва ли лучше.

Герхард осмотрел оживленный зал суда. Он видел армейских офицеров, эсэсовцев и партийных чиновников; репортеры, вернее, писатели-пропагандисты, с ручками наготове; хорошо одетые берлинцы на выходном. Несколько высокопоставленных офицеров Люфтваффе сидели рядом друг с другом в передней части комнаты.

«Они здесь, чтобы поддержать меня, чтобы держать судей в узде или гарантировать, что я соблюду соглашение», — задавался вопросом Герхард.

Затем он увидел Конрада, сидящего рядом с Часси. Она улыбнулась Герхарду холодным, злым и торжествующим взглядом, в то время как Конрад злорадствовал по поводу кульминации своей долгой кампании по сокрушению своего младшего брата.

Герхард понял, что именно из-за них он оказался на скамье подсудимых. Его настоящее преступление не имело ничего общего со встречей с фон Тресковым, а было связано с тем, что он оставил Чесси ради Шафран и сорвал планы Конрада по его уничтожению.

Суд начался.

Герхард понял, что он находится вовсе не в зале суда, а в сумасшедшем доме.

Его готовы были судить трое: генерал армии Герман Райнеке; прокурор Эрнст Лаутц; и между ними председатель суда, руководивший безумием, доктор Роланд Фрейслер.

Герхард обнаружил, что Фрейслер был единственным из троих, кто имел значение. Он играл роли прокурора, судьи и присяжных. Это был непривлекательный мужчина лет пятидесяти с большим носом и тонкими темными волосами вокруг лысины, который любил начинать свое дело с принижения подсудимого. И как только Фрейслер начал эту напыщенную речь, Герхард понял, кто написал ее для него.

«Вы прожили паразитическую жизнь, полную привилегий и богатства. Вы взяли деньги, которых хватило бы приличной немецкой семье на долгие годы, и потратили их, помогая своим еврейским друзьям. Вы отвергаете немецких женщин ради британских шлюх. Фюрер протягивает вам руку дружбы, а вы вознаграждаете его предательством».

Пока он говорил, громкость и высота звука увеличивались, пока он не завизжал пронзительным тоном.

«Слышно, что вы оскорбили фюрера такими гнусными выражениями, что я не буду повторять их в этом зале суда!» Пьяно оскорблять его публично, плевать в лицо верным немецким солдатам! Ты бездельник, развратник, предатель и трус! Смею вас это отрицать!

Герхард молчал. Он слишком устал и слишком голоден, чтобы спорить с этим болтливым маньяком, да и смысла в этом не было вообще. Сделка была заключена, и все это знали.

— Ваше молчание осуждает вас! - крикнул Фрейслер. — Вы известный сообщник предателя фон Трескова и его презренной банды убийц, заговорщиков и революционеров. Есть доказательства, неопровержимые доказательства того, что вы согласились с фон Тресковым и согласились с его взглядами. Установлено также, что вы не сообщили об этой встрече ни своему начальству, ни начальству предателя, чтобы к нему были приняты соответствующие меры. Ваше бездействие - не что иное, как предательство. Ничего не сказав, вы подвергли опасности нашего любимого фюрера. Верный пилот сражается за своего фюрера, но вы не сражаетесь за него. Вы сражаетесь с ним! Вы позор, преступный позор!

Герхард снова замолчал.

Настроение в зале суда изменилось. Была общая атмосфера недовольства. Спектакль прошел не по утвержденному сценарию. Один из актеров не справился со своей ролью. Большинство обвиняемых будут защищаться сейчас; взрослые мужчины заливались слезами, жалобно признавая свою вину и моля о пощаде. Они не должны были выслушивать все молча и отказываться признать тираду судьи.

Фрейслер тоже это чувствовал, но знал, что ничего не может с этим поделать. Он получил приказы сверху, и если он посмеет пойти против них, то в следующий раз он будет выступать в Народном суде в качестве ответчика, а не судьи. Он глубоко вздохнул, изо всех сил старался казаться властным и напористым и сказал: «Герхард фон Меербах, вас обвиняют в антиобщественном поведении по трем пунктам…»

Фрейслер сделал паузу. Невозможно было игнорировать ропот среди зрителей, а также удивление и разочарование, последовавшие за его словами. Народ ожидал обвинений в государственной измене, подстрекательстве к мятежу и даже в покушении на убийство. Они ожидали смертного приговора, а не какого-то мелкого преступления и пощечины.

'Тишина!' — крикнул Фрейслер, ударив молотком. «Тишина в комнате!» Он подождал, пока волнение утихнет, и продолжил. «Во-первых, вас обвиняют в уничижительных комментариях в адрес фюрера и того, как он ведет войну. Как вы обосновываете это первое обвинение?

«Виновен», — сказал Герхард.

«Во-вторых, вас обвиняют в приватном разговоре с известным предателем. Как вы обосновываете это второе обвинение?

'Виновный.'

— В-третьих, вас обвиняют в том, что вы не сообщили об этой встрече или о сообщении предателя фон Трескова. Как вы оправдываетесь?

'Виновный.'

Признание вины, похоже, несколько успокоило толпу.

Фрейслер продолжил с большей уверенностью. «Это серьезные дела, и подсудимый признал себя виновным. Но суд знает о его послужном списке и проявит милосердие, если подсудимый теперь поклянется в своей безоговорочной верности фюреру, выразит свою готовность сражаться и умереть за дело национал-социалистов, а также свою уверенность в неизбежной победе Империи. произносится на всех врагов. Герхард фон Меербах, вы приносите эту присягу в этом зале суда, клянетесь ли вы быть верным всем присутствующим, всему миру?

Тишина была оглушительной, пока зрители ждали ответа Герхарда. Он оглядел комнату. Офицеры Люфтваффе смотрели прямо перед собой, уверенные, что их человек выполнит свою часть сделки и сохранит честь своей службы. Конрад не скрывал своей ярости из-за того, что в самый последний момент его снова обогнали. Чесси бросила на него смертельный взгляд.

Герхарда осенило, что дело сводится к тем самым двум буквам: «Да».

Фрейслер потерял терпение. — Дайте суду свой ответ!

Герхард выпрямил спину. Он стоял по стойке смирно. Он убедил себя, что все, что ему нужно сделать, это выполнить свою часть сделки и остаться в живых любыми необходимыми средствами, пока союзники не победят, нацизм не будет разгромлен и Германия не освободится от зла, которое она сделала рабом.

И тогда он понял, с большей уверенностью, чем когда-либо в своей жизни, что он не сможет принять эту клятву. Он видел, что это сделка не для его свободы, а для его души. Если бы он сказал «да», он настолько предал бы себя, что никогда больше не смог бы, глядя в зеркало, не увидеть человека, который проклял себя. Какой смысл выживать, если он настолько презрен, что никогда больше не сможет встретиться с Шафран или своей матерью? Как он мог предать память Шрумпа хуже, чем принять это?

Однажды Герхард поддался шантажу нацистов и предал свои принципы во имя корысти. Больше никогда. «Нет», — сказал он. «Я отказываюсь принять эту клятву».

Сразу же начался ад. Конрад аплодировал бессмысленному самоуничтожению брата. Солдаты Люфтваффе кричали на него, один или двое из них махали сжатыми кулаками.

Судьи смотрели в шоке, затем повернулись друг к другу и совещались, склонив головы, лишь время от времени жестами показывая, что они чувствуют.

Герхард улыбнулся. Он признал себя виновным в ряде мелких преступлений. Теперь они не могли настаивать на том, чтобы ему вторично предъявили обвинение в более тяжких преступлениях. Но потом его осенило. Им не пришлось предъявлять ему снова обвинения. Они могли осудить его, как если бы он был виновен в государственной измене.

Трое мужчин разошлись.

Фрейслер заглянул в комнату. "Заключенный проявил неуважение к этому суду", - заявил он. «Он плюнул нам в лицо. Он слишком ясно выразил свою ненависть к нашему фюреру, нашей партии и нашей родине. Очень хорошо, Герхард фон Меербах. Вы сделали свой выбор и должны заплатить цену. Этот суд покажет вам, как он поступает с предателями, антиобщественными заговорщиками и врагами государства. Вас отправят в лагерь Заксенхаузен для отбывания наказания в каторжных работах. Я не буду ограничивать срок этого наказания. Это бессмысленно. К тому времени, как пройдет даже самый короткий период, вы умрете от голода, истощения или болезни».

Несколько зрителей начали аплодировать. Один или двое даже аплодировали. Шоу было спасено в самый последний момент благодаря неожиданному повороту событий.

"Забери его!" — приказал Фрейслер. «И перейдем к следующему предателю!»

Герхарда вывели из комнаты, посадили в фургон и вместе с тремя другими заключенными увезли из Берлина в более северный город Ораниенбург. Это было расстояние около тридцати пяти километров, и когда они добрались туда, фургон проехал мимо ряда больших белых зданий, в которых располагался административный штаб системы концентрационных лагерей Империи. Он приблизился к сторожке, тоже белой, с железными воротами с девизом концентрационных лагерей: «Arbeit Macht Frei» или «Освобождение труда».

На крыше средней части сторожки стояла небольшая колокольня, и Герхард увидел длинный и толстый ствол 8-мм пулемета «Максим», торчащий из сторожевой башни. Бандит держал заключенных под прицелом, как будто готовился к стрельбе.

Заключенных затолкали в комнату и приказали раздеться. Их выстроили обнаженными, а одного из мужчин охранник развернул лицом к стене. Он провел рукой по густым черным волосам на затылке заключенного, затем схватил их пригоршню и ударил головой о белую плитку на стене.

Краем глаза Герхард увидел, как красные капли брызнули вверх.

«Слишком много волос», — сказал сторож. «Ты нарушаешь правила».

Заключенных облили водой из шланга. Вода была ледяной. Один за другим им пришлось сидеть на деревянном ящике, их тела тряслись. Головы у них были побриты.

Герхард почувствовал, как лезвие бритвы впилось ему в кожу головы, а затем что-то капнуло ему на лоб.

Их отвели в другую комнату. Им сообщили, что у них больше нет имени. В будущем их будут знать только по их количеству. Если бы их спросили, кто они, они бы назвали свой номер. Если они этого не сделали, их наказали. Если они не ответят на звонок по их номеру, их тоже накажут.

«Вы отдадите нам салют Заксенхаузена!» - сказал один из охранников с усмешкой.

Охранник внимательно осматривал каждого заключенного с выражением восхищения и отвращения. Он плюнул в лицо заключенному, у которого все еще текла кровь из носа.

С этого момента Герхарда фон Меербаха больше не существовало. Это был заключенный номер 57803. Этот номер был на куске ткани, пришитом грубыми стежками к выданной ему полосатой тюремной форме. Перевернутый красный треугольник опознал его как политического заключенного. К его облегчению, ему разрешили оставить носки и обувь. Фотография все еще была в безопасности.

Когда их вывели из фургона в здание, где им теперь выдали форму, Герхард мельком увидел нескольких заключенных, бродящих по широкому открытому пространству. Несмотря на то, что это был жаркий августовский день, некоторые из них носили куртки или даже длинные пальто поверх униформы. Теперь он понял причину этого: каждый предмет одежды был драгоценным сокровищем, ведь зимой он мог спасти жизнь.

Герхард заметил охранника самого высокого ранга, наблюдавшего за их прибытием в лагерь. Этот человек был роттенфюрером СС, по-военному капралом. Десять дней назад он бы сразу вытянулся, увидев Герхарда в форме подполковника. Теперь их позиции поменялись местами, и именно Герхард подошел к нему покорным, уважительным тоном. «Пожалуйста, сэр, могу ли я сделать запрос?»

«Вы только что сделали это», — сказал роттенфюрер. Он и другие охранники рассмеялись. «Хочешь сделать еще один?»

«Да, пожалуйста, сэр, если можно».

'Как тебя зовут?'

Герхард вовремя закрыл рот. Он посмотрел на кусок ткани на своей униформе. «Заключенный № 57803, сэр».

— Я почти поймал тебя, не так ли? Выброси это. Что ты хочешь?'

«Могу ли я оставить свою куртку?»

Роттенфюрер поднял его и с отвращением посмотрел на него. Он понюхал это и поднял голову с притворным отвращением. 'О Боже! Пахнет так, будто бродяга вытер им задницу. Ты что, странник?

Герхарду отчаянно хотелось высказать ему то, что он на самом деле думает, постоять за себя как за мужчину и исправить этого жалкого хулигана, но он знал, что это не принесет ему никакой пользы. Все, что имело значение, это куртка. — Да, сэр, если вы так говорите, сэр. Я бродяга».

— Ты вытер задницу о пальто, задница?

'Да сэр.'

«Тогда тебе лучше сохранить его, на случай, если тебе снова придется обосраться».

'Спасибо, сэр. Большое спасибо.'

Герхарда и других заключенных отвели в казармы, где они должны были разместиться. Это было длинное низкое здание. Оно было плохо освещено. У стен стояли два сплошных ряда двухъярусных кроватей с узкой дорожкой между ними. Двухъярусная кровать состояла из трех оснований. Заключенные спали на голых деревянных рейках, без матрасов и одеял, по два, а то и по три человека на решетчатое основание.

Герхарду было отведено место на одной из нижних кроватей, и он, таким образом, подвергался воздействию всех видов жидкостей, капающих с верхних кроватей, будь то телесные выделения, кровь или гной. Он делил это место с бывшим политиком-социалистом-демократом под номером 36419, который представился как Карл.

«Мы до сих пор используем имена между собой», — сказал он. «Это единственный способ, которым мы это помним».

Он был болезненно худым. Его глаза были похожи на блюдца на исхудалом лице. Ухмыляясь, он обнажил желто-коричневые зубы.

'Как давно ты здесь?' — спросил Герхард, думая, что он, вероятно, один из заключенных, которые пробыли здесь дольше всех.

«Я приехал сюда в марте», — ответил Карл. 'Какой сегодня день? Я не помню, какой сейчас месяц. Он спросил Герхарда, в чем заключалось его преступление.

Они рассказали о своем опыте общения с Народным судом, и Герхард рассказал, как ему удалось сохранить куртку, полученную для суда.

«Кстати, — сказал он, — когда мы получили наш номер, один из охранников упомянул о приветствии Заксенхаузена. Что это такое?'

Карл хрипел засмеялся, но вскоре этот звук превратился в сухой кашель. «Вы садитесь на корточки, вытянув руки прямо перед собой. Таким образом, вы остаетесь столько, сколько они хотят, иногда на несколько часов. Мужчине в хорошей форме сложно поддерживать такое всего несколько минут. Для мужчин в нашем положении… — Он пожал плечами. «Это Заксенхаузен».

В последующие дни Карл помог Герхарду найти свой путь. Большая часть лагеря располагалась внутри огромного треугольника, огороженного забором из колючей проволоки и охраняемого сторожевой башней, с которой на тюрьму был направлен пулемет времен Первой мировой войны.

В основании треугольника, недалеко от сторожки, находился большой, почти круглый плац, где проходила перекличка и стояли две виселицы. Бараки располагались вдоль этого открытого пространства полукругом.

«Каждая хижина была построена для размещения ста сорока заключенных», — сказал Карл. — Но нацисты такие занятые пчелы и арестовывают всех, кто им не нравится, так что теперь в каждой хате около четырехсот бедных ублюдков. Иногда бывает много смертей, а затем их число снижается. Иногда приходит много новых людей, а потом снова увеличивается. Но четыреста – это нормально. Есть также несколько женских хижин». Он посмотрел на Герхарда и снова хрипло рассмеялся. — Не питайте надежд. Романтики здесь не так много. И если вы думаете, что наша охрана плохая, то вы должны увидеть этих паршивцев, охраняющих женщин. И тут еще одна проблема... Похоже, рационы не подстроили под количество заключенных. Я имею в виду, посмотри на нас…

Внутри треугольника, рядом с казармами, располагались два больших здания: тюрьма гестапо, куда отправляли на допросы и пытки арестованных тайной полицией подозреваемых, и карцер.

«Потом тебя поместили в изолятор», — сказал Карл. «Крошечные камеры, кромешная тьма, ни света, ни воздуха, а еды еще меньше, чем здесь. Большинство людей, которые туда приходят, никогда больше не выходят. Те, кому удается выбраться, настолько больны и настолько обеспокоены, что долго не выживают».

За пределами треугольника находились еще два блока. В одном находился «Специальный лагерь» для важных заключенных. В другом находились британские и американские офицеры, которые пытались бежать из обычных лагерей для военнопленных или содержались под стражей за шпионаж и не были военнопленными.

— У нас здесь тоже есть русские, тысячи, но их обычно убивают, а потом они оказываются там… — Он указал на высокую трубу, из которой клубился серый дым. — В крематории.

За треугольником располагался ряд промышленных объектов, на которых работали заключенные. Самая тяжелая работа была на кирпичном заводе, который производил строительные материалы для предполагаемого Вельтауптштадта, или мировой столицы Германии, о которой Гитлер мечтал еще до войны, когда Герхард был молодым архитектором и был вынужден работать в студии Альберта Шпеера. Было бы очень иронично, если бы Герхарду пришлось работать в удушающей пыли и адской жаре кирпичных печей. Вместо этого ему поручили другое, на удивление подходящее задание. Ему пришлось работать на заводе, где производились детали для бомбардировщиков «Хейнкель».

Карл стоял у той же производственной линии. «Некоторые ребята намеренно делают дефектные детали», — сказал он. «Им нравится идея, что они могут разбить один из этих богом забытых бомбардировщиков».

'Я не могу сделать это. Я знаю людей, которые летают на этих самолетах. Они обычные мальчики, пытающиеся выжить в этой войне. Они не виноваты, что их лидеры - маньяки. Кроме того, не нужно ничего саботировать. Мы очень скоро проиграем войну, что бы здесь ни делали».

— Как ты думаешь, как долго это продлится? – спросил Карл.

«Учитывая скорость, с которой русские продвигаются на востоке, к Рождеству они могут оказаться в Берлине. Я не знаю, как обстоят дела во Франции, но если британцы и американцы нанесут удар так же быстро, как мы в 40-м, к осени они перейдут Рейн.

Глаза Карла светились надеждой. «Значит, все может закончиться уже в этом году? Ты так говоришь?

«Может быть. Но если нет… вам придется немного подождать. Зимой союзники не торопятся, укрепляя свои войска. Они будут ждать весны, чтобы нанести удар».

'А потом?'

«Тогда Третий Рейх рухнет, как…» — хотел сказать Герхард, как карточный домик, но тут к нему вернулось воспоминание из детства. 'У меня есть старший брат. Он занимает очень высокое положение в СС. Я тоже здесь благодаря ему».

«Не очень хороший брат».

«Он всегда был хулиганом. В детстве я всегда строил здания из деревянных брусков. Я потратил на это часы. Затем мой брат ждал, пока я закончу, и все выглядело абсолютно идеально. Затем он пнул его так сильно, как только мог, так что кубики полетели через игровую комнату. Именно это и произойдет с Германией. Как только придут союзники, они разорвут нашу страну на куски».

«Но это будет означать конец Гитлера, СС и подобных лагерей… так что оно того стоит».

«Вот почему я хочу остаться в живых, чтобы испытать это».

Карл устало улыбнулся. «Не питай ложных надежд, друг. Мы живем здесь в тени смерти. Он может нанести удар в любой момент бесчисленными способами: голод, болезнь или эсэсовец, который просто решит, что вы тот ублюдок, которого он хочет убить сегодня».

«Я это понимаю», — сказал Герхард. «Я был в Сталинграде. Я уже видел ад и пережил его. Клянусь Богом, что я еще раз переживу тот случай в Заксенхаузене».


«Разве не невероятно, что война уже вступила в седьмой календарный год?» — заметил Лео Маркс, прогуливаясь по Бейкер-стрит с Шафран по пути на работу в первый день Нового 1945 года.

«Но это определенно будет последний год», - был ее ответ.

— В Европе, конечно. На этот раз оно наверняка закончится задолго до Рождества. А вот насчет Дальнего Востока я не так уверен. Посмотрите, как японцы защищают скалы в Тихом океане. Можете ли вы представить, как они отреагируют, если мы попытаемся вторгнуться на их острова?

— Слава Богу, Секции Т не стоит об этом беспокоиться.

Тема, которая в эти дни занимала все больше и больше времени Шафрана, заключалась в том, что произойдет после теперь уже неизбежного поражения Гитлера. В руках Германии все еще находились десятки агентов ЗОЕ. Было приложено все усилия, чтобы отследить их местонахождение, чтобы их можно было спасти, когда союзники вторгнутся в Германию.

«Пройдет совсем немного времени, прежде чем начнется великое наступление по переправе через Рейн», — сказал Эмис однажды в начале февраля. «Монти возглавит наших ребят и канадцев и нанесет удар в северной Германии. Американцы отвечают за центр и юг. Габбинс хочет, чтобы мы последовали примеру. Мы не позволим нашим людям провести в плену ни секунды дольше, чем необходимо».

Но двадцать четыре часа спустя пришло известие о том, что трое офицеров отдела F — Виолетта Сабо, Дениз Блох и Лилиан Рольфе — были казнены в Равенсбрюке, концентрационном лагере для женщин-заключенных, в часе езды к северу от Берлина. Это сильно ударило по всем на Бейкер-стрит, поэтому Шафран не удивилась, когда на следующее утро пришла в офис Эмиса и обнаружила его рассеянным и унылым.

'Садиться.' Он спросил секретаря, впустившего Шафран: «Не могли бы вы приготовить нам чаю?»

Секретарь кивнул и быстро ушел, избегая зрительного контакта с Шафран. Сотрудники Бейкер-стрит обычно не проявляли уклончивости, когда дело доходило до профессиональной катастрофы. Напряжение на лице Эми тоже было ненормальным. Это было личное.

Она почувствовала тошнотворное чувство страха.

«Боюсь, у меня для вас плохие новости…»

Шафран была первой, кто подумал, что ее отец умер. Кто еще это мог быть?

— Это касается лейтенанта Доэрти…

«Нет», - крикнула она, закрывая лицо руками.

«Боюсь, его убили недалеко от Филиппин. Мне очень жаль…'

Шафран сидела застывшая и оцепеневшая, как будто не слышала, что сказала Эмис. Затем она разрыдалась и наклонилась вперед на своем сиденье. Она плакала так сильно, что задыхалась.

Эмис обошла его стол и пододвинула стул рядом со своим. Он погладил ее шею и спину рукой. «Мне очень жаль тебя, девочка», сказал он. «Мне бы хотелось, чтобы был другой способ сказать что-то подобное, или чтобы это вообще никогда не приходилось говорить».

Дверь открылась, и секретарь поставила на стол поднос. Она налила две чашки чая.

«Положите туда побольше сахара», — сказал Эмис, потому что если и было что-то, что объединяло британцев, так это вера в то, что ничто не может поднять им настроение лучше, чем чашка горячего сладкого чая.

К тому времени, как напиток был окончен, Шафран восстановил некоторый контроль над собой. Она вытерла слезы платком, затем, со слабой улыбкой, взяла чашку, сжатую в ее руки, и отпила. 'Что случилось?'

«Одна из этих проклятых атак камикадзе», — сказал Эмис. «Самолет врезался в мостик линкора, где в тот момент находился на дежурстве Доэрти. К счастью, бомба, которую он нес, не взорвалась, но удара хватило, чтобы убить всех, кто находился в непосредственной близости. Это будет небольшим утешением, но все закончилось в мгновение ока. Он не пострадал».

«О, Дэнни… Дэнни…» Она снова заплакала, но заставила себя не поддаваться горю, не сейчас. Было кое-что, что ей нужно было узнать в первую очередь. — Как вы узнали эту новость? Я не понимаю… Откуда они знают о моем существовании?»

— В его шкафчике нашли письмо, в открытом конверте. Он еще не закончил письмо, но на конверте был адрес… Оно было адресовано вам, здесь, в Норгби-Хаусе.

— Но почему здесь? Вопрос предназначался и ей самой, и Эмис. Тот факт, что она спросила его, подразумевал, что Доэрти знал ее домашний адрес.

«Может быть, он думал, что по военному адресу письмо дойдет до вас быстрее», — предположил Эмис.

— О… да… это имеет смысл. Что… Что там написано?

Эмис встал, наклонился над столом, схватил большой коричневый бумажный конверт и протянул его Шафран. «Они оба в этом. Допустим, мне нужно пойти на какую-то надоедливую встречу, но смело оставайся здесь, чтобы спокойно все прочитать. Я позабочусь о том, чтобы вас не беспокоили. Никакой спешки…»

'Вы уверены?'

— Естественно. Это совсем не проблема. Мы так давно знаем друг друга…»

Шафран подождала, пока Эмис выйдет из комнаты. Она допила чай, открыла конверт и вынула его содержимое: напечатанное на машинке письмо, завернутое во второй конверт. Она увидела свое имя: капитан Шафран Кортни, генеральный директор, медсестра первой помощи…

Вид его почерка был болезненно видимым представлением о нем. Мысль о том, что он был жив, когда он провел ручкой по бумаге, и образ, который так ясно сформировался в ее сознании, как он пишет эти слова, были для нее слишком сильны.

Слезы снова появились, но она сдержалась, зная, что в обозримом будущем она окажется в ловушке этого цикла. Она прочитала первое письмо.

Дорогая мисс Кортни,

Я знаю, что в такие моменты мало что можно сказать, чтобы облегчить печаль или боль, но я молюсь, чтобы эти слова могли каким-то образом помочь вам.

Лейтенант-коммандер Дэниел П. Доэрти был очень компетентным и отважным офицером в лучших традициях ВМС США. Он пользовался большим уважением среди своих сослуживцев и пользовался большим уважением среди солдат. Он с честью служил в пылу боя и достойно погиб на своем посту.

Он никогда не сожалел о своем решении вернуться на действительную военную службу и не сомневался в том, за что мы все боремся. Я уверен, если бы он знал, что уготовила ему судьба, он бы принял такое же решение.

От себя лично я хотел бы добавить следующее: Дэнни говорил со мной о тебе только один раз, но делал это с такой любовью, уважением и восхищением, что я не сомневаюсь, как много ты для него значишь.

Мои глубочайшие соболезнования.

Искренне Ваш,

Джеймс Ф. Винстон (капитан ВМС США)

Воспоминания наполнили разум Шафран: когда он впервые забрел в ее комнату в Арисейге; прогулка по дюне к морю в Камударахе; улыбка на его лице, как у мальчика, который по незнанию сделал что-то очень нехорошее после того, как они впервые занялись любовью.

Она задавалась вопросом, хранит ли Эмис где-нибудь в офисе бутылку виски или коньяка, как это было у большинства руководителей. Прежде чем прочитать письмо Дэнни, ей нужно было что-нибудь покрепче чая. Она сказала себе не быть такой слабой. Он заслуживал от нее лучшего. Она вынула письмо из конверта и прочитала:

Моя дорогая Саффи,

Я начал бог знает сколько писем к тебе и еще не закончил ни одного. Возможно, на этот раз мне повезет. Я скажу тебе то, что не осмеливался сказать тебе раньше.

Детка, я без ума от тебя.

Помнишь тот первый раз вместе, в ночь перед отъездом из Шотландии? Помнишь, ты спросил меня, был ли я когда-нибудь влюблен? Я сказал, что не знаю. Откуда вы знаете наверняка?

Ты сказал, что тебе даже не нужно об этом думать. Любовь наполняет ваше сердце и вашу душу. Вы не можете ошибаться в этом. И я сказал, что завидую человеку, который заставил тебя так себя чувствовать.

Я вернулся в Штаты и знал, что не чувствую такого к Мэг и никогда не буду, хотя она красивая и милая, и все остальные парни завидовали бы мне, если бы я женился на ней, потому что я был у него была прекрасная жена. Но если бы я не чувствовал любви, как ты ее описал, как бы я мог на ней жениться?

Кажется, я на какое-то время забыл о любви. Я много работал и время от времени развлекался, где это было возможно. Ничего серьезного.

Потом я приехал в Лондон. Я не мог решить, стоит ли мне навестить тебя или нет. Я не знал, будешь ли ты рад меня видеть. Но, я думаю, судьба приняла это решение за меня. Вот ты сидел напротив меня за столом переговоров. И бах-бум! Это поразило меня, как молния.

Я был влюблен. На тебе.

Я должен был увидеть тебя. Я должен был быть с тобой. Но я знал, что смогу уйти в любой день. «Не будь таким глупым», — сказал я себе. Это невозможно. Ты знаешь, что она не чувствует того же к тебе. Есть еще один парень. Весь проклятый японский флот готов тебя взорвать. Закрой рот о любви.

Не знаю, правильно ли я поступил, но хочу, чтобы вы знали...

Проклятие! Боевые позиции! Возвращайся сразу же!!

К тому времени, как Эмис вернулась, Шафран уже перестала плакать. Тогда на тот момент.

«Извините, я, должно быть, ужасно выгляжу», — сказала она.

— Что ж, в любом случае это хороший знак. Если женское тщеславие возвращается, еще не все потеряно. Итак, дорогая, ты испытала ужасное потрясение. Хотите, чтобы остаток дня был бесплатным? Он не занят. Хоть раз мы сможем обойтись без тебя.

Шафран покачала головой. 'Нет. Дэнни Доэрти умер, выполняя свою работу. Меньшее, чего он заслуживает, — это того, чтобы я выполнял свою работу».

— Красиво сказано… Кроме того, я не могу сказать, что хорошо знал Доэрти, но он всегда казался мне хорошим человеком. И чертовски красив, если можно так сказать.

Шафран улыбнулась. «Да, сэр, он был действительно красив… и дьявольски к тому же».

Конрад фон Меербах говорил себе, что в Империи мало кто сделал больше, чем он, для того, чтобы окончательное решение стало возможным. Ему не дали возможности взять в руки оружие во время антиеврейской миссии на востоке. Ему также не была предоставлена руководящая роль в одном из лагерей смерти, где обрабатывались евреи со всей Европы. Но он внес жизненно важный вклад, даже если он не был так заметен.

«Если бы вы не привели в порядок этих ручек Рейхсбана, ни один поезд не прибыл бы в Собибор или Треблинку. И тогда бы никогда не случился Освенцим-Биркенау», — сказал ему Гиммлер.

Это было правдой. Отношения между СС и железнодорожным управлением Deutsche Reichsbahn были постоянным источником разочарования. Расписания составлялись без учета практических потребностей мужчин и женщин, которым приходилось встречать поезда в конечных пунктах назначения и обрабатывать грузы. Были бесконечные споры о деньгах. Рейхсбан платился за каждый километр, пройденный каждым евреем. Когда фон Меербах подумал об огромных суммах денег, которые зарабатывали железнодорожники, у него возникло искушение пойти в их штаб-квартиру, поставить весь совет директоров к стене и сообщить им, что у них есть очень простой выбор: брать меньше денег или быть расстрелянными. .

Они были не единственными свиньями, сунувшими свои морды в корыто «Окончательного решения». Химические компании, производители печей и строительные компании также получили выгоду, хотя они зависели от иностранных рабских рабочих, которых невозможно было поймать без помощи СС. Но проявили ли они свою благодарность при подаче счетов? Нет, они этого не сделали.

Фон Меербах чувствовал себя воодушевленным осознанием того, что его работа служит великому и благородному делу. Неделю за неделей приходили данные об обработке; общая цифра росла, а истребление евреев на материке становилось все ближе и ближе. И компенсация была еще больше. Фон Меербах посетил шесть крупных лагерей смерти в оккупированной Польше, что позволило ему узнать людей, которые ими управляли, и наладить связи, необходимые для эффективного управления любым крупным промышленным предприятием, что, безусловно, и было.

Но СС волновало не только еврейский вопрос. Он отвечал за концентрационные лагеря, в которых содержались все, кто вызвал недовольство властей Рейха в Германии и завоеванных странах.

Фон Меербах приложил все усилия, чтобы дать понять персоналу этих лагерей, что Берлин не забыл о них: хорошая работа вознаграждалась, а неэффективность или беспорядок наказывались. Он подчеркнул это, лично проведя проверки по всей стране. Сегодня именно такой визит был запланирован. Он ждал этого несколько недель, и теперь, когда оно наконец пришло, его настроение стало лучше, чем за последние несколько месяцев.

Вести с фронта, как с востока, так и с запада, оставались ужасно плохими. Угроза Империи возрастала с каждым днем. Русские находились всего в шестидесяти километрах от Берлина. Британцы и американцы находились на западном берегу Рейна. Но на данный момент он мог бы отложить подобные опасения в сторону. Ради этого дня Конрад фон Меербах мог себе позволить побаловать себя.


Герхард прошаркал в кабинет врача. На улице снаружи лежало много снега. Даже внутри было видно его прерывистое дыхание. Медсестра записала его номер в бланке и рявкнула: «Засучите рукав».

Герхард ошеломленно посмотрел на него. Ему было трудно понять, что говорилось, не говоря уже о том, чтобы претворить эти слова в жизнь. Холод, постоянные муки голода и опустошительное истощение, вызванное неспособностью нормально спать на переполненной двухъярусной кровати, притупили его мозг, а также способность логически мыслить.

Медсестра ударила его по лицу.

Герхард почувствовал, что зуб расшатался. Где-то была боль, но чувства онемели.

— Засучите рукав! кричала медсестра.

Герхард на этот раз понял его, но неуклюжие пальцы его не слушались.

Медсестра сдвинула рукава куртки и униформы Герхарда на его истощенную руку, схватила за запястье и потащила к врачу, который держал стеклянно-металлический шприц.

«Как, черт возьми, я должен воткнуть сюда иголку?» — пробормотал доктор, глядя на бесплотную конечность. «Согни локоть», — сказал он медсестре. «Как будто он хочет продемонстрировать свои бицепсы».

Медсестра согнула Герхарду руку. Над костью стал виден тонкий кусочек мышцы. Доктор ввел иглу. Медсестра толкнула Герхарда, и он побрел в другую сторону комнаты, где его ждал капо, один из заключенных, работавших на лагерную администрацию. Это был крупный мужчина, сытый, в красивом теплом пальто на меховой подкладке.

Герхард узнал его, но не сознательно, а так, как животное узнает человека, которого оно знает и боится, потому что этот человек плохо с ним обращался. Рефлекс, рожденный многократными наказаниями, подсказал ему, что этот капо был жестоким и жестоким человеком, поэтому он наклонился и поднял руки, чтобы защитить голову.

Капо ударил Герхарда ногой по заднице, в результате чего тот растянулся на полу. Он пнул его под ребра и закричал: «Вставай, кусок мусора!»

К его удивлению, заключенный № 57803 тут же вскочил на ноги. Словно кто-то пропустил через его скелетное тело электрический разряд.

Герхард также был шокирован его реакцией. Он этого не понимал. Он внезапно снова почувствовал себя человеком, его тело было полно энергии, а разум острее, чем был за последние несколько месяцев. Он посмотрел на капо и подумал: Я тебя знаю. Вы один из русских военнопленных. Вы были в банде до войны. Вот почему СС использовало тебя как капо. Они ценят садистов как полезных союзников в войне против человечества.

В аптеке врач увидел, что вошел начальник лагеря Антон Кайндл.

«Готовы ли мы к эксперименту?» — спросил Кайндл.

— Да, штандартенфюрер. Заключенным вводили нашу формулу повышения работоспособности D-IX. Это комбинация наркотического кокаина, стимулятора первитина, состоящего из метамфетамина, и опиоидного обезболивающего эукодала. Это должно значительно повысить их уверенность и уровень энергии, а также повысить болевой порог».

«Они будут немного оживленнее, чем обычно?»

'Именно так. Однако мы не можем делать каких-либо окончательных заявлений, пока результаты не будут собраны и сопоставлены со стандартными значениями. Но если наша рабочая гипотеза верна, это приведет к значительному повышению производительности».

— И каковы ожидаемые последствия?

«Заключенные ослаблены недоеданием и болезнями. Их сила уменьшается; никакие средства не смогут это изменить. Поэтому они будут использовать свои силы более интенсивно, чем в противном случае, что приведет к гораздо более радикальным последствиям».

«Опишите эти последствия, пожалуйста».

«В целом, они будут бежать быстрее. Они будут игнорировать боль от волдырей и порезов. Тогда их сердца взорвутся, и они упадут замертво».

Кайндл просиял. 'Идеальный. У нас сегодня высокий гость, доктор. Мне бы не хотелось его разочаровывать.

Официальной причиной того, что заключенных заставляли преодолевать до сорока километров в день в плохо сидящих армейских ботинках, была проверка обуви перед тем, как передать ее солдатам. Вторая причина заключалась в тестировании ходунков. Врачи хотели знать, как долго может существовать человеческое тело, когда оно истощено, больно, истощено и находится на грани смерти. Как показал Сталинград, солдаты на фронте могли находиться в таком состоянии. Их генералы должны были знать, чего они могут добиться в таких обстоятельствах.

Но настоящая причина, по которой командиры Заксенхаузена и их сотрудники подвергали мужчин и женщин своей ответственности посредством этих и всех других беспощадных пыток и унижений, заключалась в том, что жестокость была предпосылкой лагеря и его персонала. Целью было не просто наказать или даже убить внутренних врагов Империи, но и лишить их достоинства, человечности и самобытности. Борьба заключённых заключалась не просто в том, чтобы выжить, но и в том, чтобы каким-то образом сохранить часть своей человечности.

Герхард старался идти с высоко поднятой головой и идти в ногу, хотя каждая клеточка его тела кричала, чтобы ему позволили остановиться, чтобы ему разрешили свернуться в клубок и заплакать от боли и унижения. Сегодня задача была проще, чем обычно. Он знал, что его ноги кровоточили из-за волдырей и язв от предыдущих вынужденных прогулок, потому что он чувствовал кровь между подошвой ноги и внутренней частью ботинка. Не имело значения, что хуже: слишком большой или слишком маленький. Они никогда не казались подходящим размером. Слишком маленькие болели с того момента, как их надеваешь, но теснота, как бы больно это ни было, удерживала ногу в ботинке. С более крупными экземплярами поначалу было легче, но там, где нога ударялась о нос, кожа трескалась, как дерево под наждачной бумагой, и раны были хуже.

Он преодолел всего две мили, а впереди было еще много, так что каждый шаг должен был быть пыткой. Однако он не чувствовал ничего, кроме тупой боли. Маленькая чашка водянистой черной жидкости, похожей на кофе, и кусок гречневого хлеба, который он съел утром, не могли дать ему достаточно энергии. И все же он чувствовал себя способным на большее, чем обычно. Он даже ощущал странное чувство эйфории.

Мужчины вокруг Герхарда выглядели такими же отдохнувшими. Один парень даже свистел во время ходьбы. Герхард рассудил, что это были последствия препарата, который им дали, и что его цель заключалась в том, чтобы заставить солдат Вермахта сражаться, если разумный человек сдастся. Он вспомнил то, что видел под Сталинградом, и даже здесь подумал: мне не хуже, чем этим беднягам.

Герхард продолжал идти, глядя перед собой, вместо того, чтобы тупо смотреть на холодную, твердую землю под ногами. Он осмотрел плац и увидел открытые ворота лагеря, в которые въехали мотоциклисты, а за ними следовала большая черная офицерская машина. Он понял, что Кайндл ждет там с приемной комиссией, когда один из его людей открыл заднюю дверь машины. Все вытянулись по стойке смирно. Из машины вышел офицер СС в форме. Кайндл вышел вперед, чтобы поприветствовать его. Оба мужчины кричали «Хайль Гитлер!».

Все это время Герхард думал: нет, это невозможно... Это невозможно.

Но когда офицер осмотрел шеренгу выстроившихся людей, сомнений в его личности уже не осталось.

Во всех аптеках всех врачей, занятых изготовлением чудодейственных лекарств для Империи, не нашлось ни одного препарата, который мог бы вылечить тошнотворное сочетание беспомощности, стыда и бессильной ярости, которое теперь пряталось глубоко в желудке Герхарда, как холодная, злобная жаба. .

«Ты слишком хорошо его кормишь, Кайндл», — заметил Конрад, когда они остановились, чтобы посмотреть, как проходит мимо его брат. «Посмотрите, как он гуляет там, как будто он принадлежит ему».

Кайндл нервно рассмеялся. — Не волнуйтесь, бригадный фюрер. Таков эффект препарата, который ему ввели сегодня утром. Мой медицинский персонал заверил меня, что, когда мы вернемся для наблюдения за вашим братом, он будет в более удовлетворительном состоянии».

'Я надеюсь, что это так. Что еще ты собираешься мне показать?

Они прошли мимо группы женщин-охранников, наблюдавших за дюжиной женщин, находящихся под наказанием. Все они были признаны виновными в незначительных нарушениях правил лагеря и были вынуждены отдать честь Заксенхаузену. Они сидели на корточках, вытянув руки прямо перед собой. Охранники унижали своих бритых жертв постоянными выкрикивающими оскорблениями и приказами. Любую женщину, опускавшую руки или терявшую равновесие, немедленно били ногами и деревянными дубинками.

Неподалеку стояли по стойке смирно два ряда заключенных-мужчин, хотя кое-где ряды прерывались мужчинами, неподвижно лежащими на земле.

'Кто они?' — спросил Конрад.

«Они заявили, что не способны работать, поэтому им приходится весь рабочий день стоять по стойке смирно. Как видите, это полезная форма естественного истощения. Мы ожидаем потерять около шести человек в день».

«Какой у вас уровень смертности?»

Кайндл задумчиво поджал губы. «Если не считать казней... Например, только из рейхскомиссариата Нидерландов мы нейтрализовали более сотни диссидентов и диверсантов. Если игнорировать это и рассматривать это как случай естественной убыли, мы теряем в среднем пять тысяч мужчин и женщин каждый год. Это дало бы ежедневное количество... давайте подумаем... около пятнадцати в день. Мой предшественник Альберт Зауэр проявил большую предусмотрительность, построив крематорий, который позволит нам перерабатывать останки».

«Вы тоже используете газовую камеру, которую он построил?»

«У него есть свое применение, хотя и не такое уж большое. Мы до сих пор используем расстрельные команды для крупномасштабной переработки».

«Иногда старые способы лучше».

Экскурсия по лагерю прошла по кирпичным печам, где заключенные изготавливали кирпич, и мастерским по производству авиационных запчастей. Затем они подошли к месту, которое Конраду показалось особенно интересным: комнатам, где фальшивомонетчики под надзором СС печатали сотни миллионов британских фунтов на пятидолларовые банкноты.

"Они могут пригодиться в ближайшем будущем", - отметил Конрад.

«Мужчины почти освоили американские доллары», — сказал Кайндл, вручая Конраду стодолларовую купюру, украшенную портретом Бенджамина Франклина в профиль.

Конрада редко впечатляли, но он не мог скрыть своего восхищения работой фальсификаторов. «Замечательно… Это даже похоже на настоящую валюту».

«Вот, — сказал Кайндл, — пожалуйста, примите этот подарок с уважением от Заксенхаузена». Он дал Конраду еще одну записку. На нем был изображен портрет министра финансов и главного судьи девятнадцатого века по имени Сэлмон П. Чейз. Указанная на нем стоимость составляла 10 000 долларов.

Конрад просиял от удовольствия. «Я слышал об этих записках еще до войны, когда занимался бизнесом в Америке. Кайндл, должен сказать, что это очень подходящий сувенир из моего визита.

«Итак, — сказал хозяин, — не желаете ли пообедать?»

Герхард ахнул, когда его сердце сдавило невыносимая боль. Его как будто сжимали стальным когтем. Его легкие перестали работать. На его горле была невидимая петля. Хотя его тело задыхалось, он не мог дышать. Он думал, что умрет.

Он упал на колени, прижав руки к грудной клетке. Он не смог позвать на помощь из-за того, что отчаянно давился при попытке вдохнуть воздух. Ничего не произошло. Он все еще не мог дышать. Казалось, его сердце перестало биться.

И тут сработал какой-то глубокий, примитивный инстинкт, что-то за пределами его сознания. Давление на его горло уменьшилось, и он втянул воздух, как утопающий, который вдруг поднял голову над водой и снова смутно почувствовал биение своего сердца.

Его способность ясно мыслить и понимать что-то ненадолго вернулась вместе с последними остатками энергии и сил. То самое животное стремление жить, которое возобновило его дыхание, подсказывало ему, что ему нужно продолжать двигаться.

Герхард попытался встать, но его тело отказалось подчиняться его приказам. Он не мог заставить свои конечности стоять прямо, не говоря уже о том, чтобы ходить. Он больше не знал, как это сделать.

Но он мог ползти, хотя это было не более чем медленное шаркающее движение на коленях и локтях, его лоб почти касался льда и земли под ним.

Герхард очень медленно полз по плацу. Он почти не замечал издевательского смеха охранников, почти не чувствовал камней, которые в него бросали, пока один из эсэсовцев, подбадриваемый товарищами, не подошел к нему сзади, готовясь, как футболист, выполняющий пенальти, и с разбег ударил Герхарда как можно сильнее, в результате чего он упал лицом на землю.

Это был второй раз, когда Герхарда пинали за день, но на этот раз он не сразу вскочил. Вместо этого онемевшее, истощенное, скелетное тело человека, которым когда-то был Герхард, тихо лежало и стонало на мерзлой земле, когда из него уходили последние остатки жизни.

Сотрудники Заксенхаузена питались гораздо лучше, чем заключенные, но им все равно приходилось обходиться ограниченным рационом, поскольку вся Империя голодала. Кайндл сделал все возможное, чтобы подготовить для своего важного гостя достойный пир.

Однако Конрад не обратил внимания на еду. Он быстро доел тарелку и приказал всем, кроме Кайндла, покинуть столовую.

Конрад молча ждал, пока офицеры уйдут, некоторые все еще нервно оглядывались через плечо. Он знал, о чем они думают: у кого проблемы: у босса или у кого-то из нас?

Только когда Конрад убедился, что они одни, он заговорил с теперь уже очень беспокойным командиром. «Мы должны планировать непредвиденные обстоятельства. Конечно, мы по-прежнему уверены в том, насколько блестящий наш фюрер...»

«Да, конечно», — сразу же решительно сказал Кайндл. Он прекрасно знал, что многие из его пленных, в том числе брат бригадефюрера, оказались в его лагере, потому что не проявили достаточного доверия к своему лидеру.

«Тем не менее, — продолжал Конрад, — международный еврей все еще вынашивает свои коварные заговоры вместе с большевиками, недовольными, извращенцами и саботажниками. Мы должны учитывать возможность, хотя и маловероятную, того, что Империя или большие ее территории могут попасть в руки врага. Мы должны быть готовы ко всему».

«Я уверен, что вы правы, бригадный фюрер».

«Люди вроде нас, чья приверженность национал-социализму остается абсолютной и непоколебимой, ведут детальную подготовку, чтобы гарантировать продолжение борьбы, несмотря ни на что. Уже больше года под личным руководством рейхсфюрера СС Гиммлера разрабатываются планы построить альпийскую крепость в горах южной Баварии, а также австрийского и итальянского Тироля».

«Я понятия не имел об этом…» Кайндл тактично скрыл тот факт, что, если бы эти планы циркулировали больше года, высшие круги рейха уже предвидели бы поражение к концу 1943 года.

«По понятным причинам эти планы обсуждались только с избранной группой старших офицеров. Я добавлю тебя в эту группу».

«Для меня большая честь, бригадный фюрер».

— Что ж, среди ваших пленников есть ряд лиц, которые могут иметь большую ценность в качестве заложников. Некоторые из них богаты и могут потребовать большой выкуп. Другие имеют политический или социальный статус в своей стране или являются важным разведывательным активом и поэтому могут быть использованы в любых будущих переговорах».

— А, вы имеете в виду жителей нашего Особого лагеря. Мы всегда проявляли к ним исключительную заботу… на случай, если они снова пригодятся. У нас также есть множество вражеских офицеров».

— Хорошо… Вам нужно составить список всех заключенных, которые, по вашему мнению, попадают в категории, которые я только что описал. В случае, если этому лагерю угрожает противник, его необходимо переместить в более безопасное место. Вы должны быть готовы к тому, что их перевезут по железной дороге в любое время. Понял?'

— Да, бригадный фюрер. Хотите, чтобы я включил в этот список и вашего брата?

Конрад на мгновение задумался об этом. «Если подумать, его можно использовать как разменную монету, хотя я могу с абсолютной уверенностью сказать, что его собственная семья не заплатит ни копейки за его благополучное возвращение!»

Кайндл вежливо усмехнулся шутке Конрада.

— Но другие, возможно, захотят организовать для него приготовления. У него были богатые друзья. Посадите его, но никаких льгот! Он должен находиться в тех же условиях, что и другие заключенные в списке».

— А если он умрет? Кайндл боялся последствий такой возможности.

Конрад быстро его успокоил. — Потом он умирает. Для меня это совершенно не важно. Кто знает, может быть, мы испытаем это сегодня».

В дверь постучали.

Кайндл посмотрел на Конрада.

Он кивнул. «Впустите их, наше дело окончено».

В палату вошел врач, делавший уколы. «Прошу прощения за прерывание, бригадный фюрер, но у меня есть новости, которые могут вас заинтересовать. Действие препарата, введенного заключенным, прошло раньше, чем ожидалось, возможно, из-за физического состояния испытуемых. Но последствия весьма поразительны. Я думаю, они покажутся вам особенно интересными, бригадефюрер.

Все трое мужчин сразу поняли, что это значит. На одутловатом лице Конрада появилась улыбка. «В таком случае я буду рад увидеть результаты вашего расследования, герр доктор».

Герхард нашел где-то волю не умирать. Он заставил себя встать на колени, но его смутила талия. Он знал, что ему нужно куда-то идти, но не понимал, где он находится и куда идти. Он оставался на четвереньках, непонимающе оглядываясь по сторонам в поисках каких-нибудь признаков того, что делать, в то время как охранники делали ставки, какую сторону в конечном итоге выберет жалкое, безмозглое животное перед ними.

«Я думаю, оно просто останется там», — сказал один из них с видом человека, который все знает лучше всех. — Я говорю, что это конец. Точно так же, как и другие.

Остальным охранникам пришлось обдумать этот вывод, потому что плац был заполнен останками других заключенных, начавших марш тем утром. Это был единственный выживший.

Один из них изо всех сил пытался сдержать свою немецкую овчарку, которая лаяла и тянула поводок, чтобы приблизиться к Герхарду. «Он думает, что это сука», - крикнул он, чтобы его услышали сквозь шум собаки. «Он хочет его трахнуть!»

«Может быть, ему нужна кость, которую можно жевать», — сказал другой.

Но прежде чем они смогли обсудить это дальше, кто-то прошипел: «Дерьмо! Посмотрите, кто идет.

Остальные выбросили сигареты, поправили униформу, заставили собаку сесть и выпрямились, когда подошли врач и двое офицеров.

«Как видите, препарат, кажется, дает потрясающие результаты в краткосрочной перспективе, — сказал врач, — но в долгосрочной перспективе он дает о себе знать. Вот этот… — Он посмотрел на блокнот, который держал в руках.

«…номер пять-семь-восемь-ноль-три — единственный, кто смог это сделать. Я так понимаю, вы знаете пленного, бригадефюрера?

— Да, — сказал Конрад. Ему доставляло такое сильное удовольствие видеть своего младшего брата в таком жалком состоянии, что это было почти сексуально. Был высокомерный молодой архитектор, чьи проекты когда-то хвалил сам фюрер, красивый молодой жеребец, у которого всегда были самые красивые девушки, яркий летчик, чья форма когда-то была украшена множеством медалей за храбрость. Теперь он был не чем иным, как нечеловеческим мешком с костями, хныкающим у его ног.

У Конрада была впечатляющая привычка: во время деловых визитов он всегда носил с собой кнут. Он чувствовал, что это соответствовало сапогам для верховой езды его униформы и сути того, что значит быть офицером СС. Он постучал им по лицу Герхарда. Это был не сильный удар, но кожа Герхарда была такой тонкой и настолько плотно облегала кости, что хлынула тонкая полоска крови.

Непонятное выражение появилось на лице Герхарда. Он попытался приложить руку к больному месту, но прежде чем его пальцы достигли раны, он потерял равновесие и упал на бок.

Один из солдат засмеялся, но затем резко остановился, нервно глядя на Конрада.

Конрад тоже рассмеялся.

Мгновение спустя все мужчины согнулись пополам, когда Герхард попытался встать с беспомощностью жука, лежащего на спине.

Неуклюжим усилием и концентрацией слабый неудачник по имени 57803 сумел вернуться в свою позицию для ползания. Но теперь он вернулся к исходной точке и не знал, куда идти.

У Конрада было решение. Несколькими постукиваниями по ягодицам Герхарда он заставил его развернуться, пока тот не направил лицо в нужном направлении. Он обратился к своей восхищенной аудитории. «Итак, господа, вот как самое тупое животное может выучить команду». Он стоял перед Герхардом, положив носок ботинка под подбородок брата. «Лизни мой ботинок».

Герхард покачал головой. Вопрос для зрителей заключался в том, отказался ли он подчиниться приказу или не понял его.

Конрад ударил его кнутом по спине. «Лизни… мой… ботинок».

Герхард молчал.

Конрад ударил его еще раз. Он подставил конец кнута Герхарду под подбородок, поднял голову и с большим удовольствием увидел, как по грязному лицу брата текли слезы. Конрад посмотрел прямо на него. 'Лизать.' Затем, например, он сделал гротескное, преувеличенное облизывание языком. Он убрал кнут, и голова Герхарда снова упала. «Лизни… мой… ботинок». Конрад поднял руку, готовый нанести удар.

Затем Герхард опустил лицо на ботинок Конрада. Он лизнул.

Зрители аплодировали.

Конрад провел рукой в перчатке по голове Герхарда, как будто тот был собакой. 'Хороший мальчик.' Он отступил назад и постучал по ботинку кнутом. 'Здесь!'

Герхард поднял голову и посмотрел на него, не понимая ни слова, ни жеста. Когда Конрад снова поднял кнут, Герхард мучительно медленно прополз метровую дистанцию, пока его лицо снова не оказалось над ботинком Конрада.

'Лизать!'

Герхард лизнул.

«Поздравляю, бригадный фюрер!» крикнул доктор. «Сам Павлов не смог бы более убедительно продемонстрировать психологию животных!»

— Спасибо, герр доктор, — сказал Конрад, кивнув. — Кайндл, мне нужно вернуться в Берлин. Это был чрезвычайно познавательный визит. Я хочу, чтобы заключенного провели полный круг вокруг плаца, как я только что показал. Если он подчинится, его пощадят. Если он этого не сделает, его избьют. И прежде чем ты спросишь меня еще раз… Нет, меня не волнует, умрет ли он до того, как завершит этот круг».

В середине апреля войска Седьмой армии США вошли в Нюрнберг, недалеко от поместья, где выросла Франческа фон Меербах. Когда завоеватели добавили в свою коллекцию еще один немецкий город, ее и Кору, ее горничную, перевезли из замка Меербах в семейный фабричный комплекс. За их лимузином «Мерседес» следовал фургон.

Завод по производству двигателей, на котором семья заработала огромное состояние, стал объектом дюжины налетов американской авиации. Тем не менее, в одном уголке нескольких квадратных километров, занимаемых фабриками, все еще были признаки жизни. На частном аэродроме, где так много авиационных двигателей было испытано летчиками-испытателями, работавшими на фон Меербахов, находился большой ангар, который все еще был полностью укомплектован персоналом и содержался в хорошем состоянии. Рядом с ним находились бункеры с цистернами, заполненными тысячами литров керосина.

Эта жидкость была, пожалуй, самым ценным товаром на оставшейся территории Третьего рейха, так как ее было практически невозможно достать и она пользовалась огромным спросом. Но Конрад фон Меербах имел за собой полную власть СС и мог позволить себе заплатить любую сумму за то, что хотел.

Машина Франчески въехала в ангар. Когда она вышла, она увидела два самолета. Первый выглядел как огромный истребитель с обтекаемым фюзеляжем и единственным пропеллером в носовой части.

«Я нашел именно то, что нам нужно», — сказал ей Конрад на Рождество, когда они впервые обсудили планы побега. «Это Heinkel He 70 Blitz. Он спроектирован как небольшой пассажирский самолет и предназначен для перевозки авиапочты, поэтому он чертовски быстр. Люфтваффе использовало «Блиц» для курьерской работы, но у капитана эскадрильи был один запасной, а у меня был полный карман золотых зубов, так что теперь он мой».

«Золотые зубы?» – спросила Франческа.

«Да, их владельцам они больше не нужны».

«Приятно слышать, что эти люди еще на что-то годны».

Ее муж рассмеялся. «Господи, ты такая холодная сука».

«Это то, что тебе во мне нравится».

Конрад удовлетворенно улыбнулся. — В любом случае, «Блиц» может перевозить четырех пассажиров и их багаж. Там найдется место для тебя, твоей жены и наших ценностей.

Хейнкель был окрашен в армейский зеленый цвет и имел широкие белые полосы вокруг крыльев и фюзеляжа, на которых также были большие красные кресты. Любые злоумышленники предположили бы, что в самолете находились больные или раненые пассажиры, и, если повезет, оставили бы их в покое. Лишь при внимательном рассмотрении можно было обнаружить слабую тень черных крестов Люфтваффе под красными и белыми.

Другое устройство не было похоже ни на что, что Франческа когда-либо видела раньше. Оно не было особенно большим, но имело особенно угрожающий вид. Частично это произошло из-за слоя черной краски, на котором больше ничего не было: ни серийного номера, ни креста Люфтваффе, ничего, что выдавало бы личность или лояльность.

Туловище представляло собой гладкую, тонкую трубку со слегка выпуклым стеклянным носом, что придавало Франческе безошибочно фаллический вид. На каждом крыле свисало по две капсулы, всего четыре, открытые спереди и сзади. Ей пришла в голову мысль, что это двигатели, но она понятия не имела, как они работают. Однако было ясно, что это было похоже на гроб из совершенно новой эпохи истории. Он не только переносил пассажиров дальше и быстрее, чем любой обычный самолет, но и выглядел так, будто мог лететь прямо к звездам.

Франческа покачала головой от своих причудливых мыслей. У нее были более практические дела.

«Будьте осторожны с этими чемоданами», — рявкнула она, когда несколько технических специалистов в белых комбинезонах перенесли ее багаж из фургона в «Хейнкель». Там находились два больших металлических сундука и несколько чемоданов поменьше.

«Уф!» — вздохнул один из мужчин, ставя чемодан на тележку рядом с фургоном. — Что в нем, мэм? Свинцовые трубы?

«На самом деле это золотые соверены», — подумала Франческа. Скрыто под платьями и шубами.

В другом сундуке находились еще одежда и обувь, а также три кожаных тубуса со свернутыми холстами, в которых были шедевры Рафаэля, Вермеера и Ренуара, которые Конрад ненавидел, потому что считал их «сентиментальной, импрессионистической, идеализированной гнилой вещью», но которых Франческа не имела. проблема с. стыд любил. Лучшие экземпляры семейной ювелирной коллекции заняли две шляпные коробки. Помимо сумочки, Франческа несла с собой портфель, наполненный облигациями на предъявителя на два миллиона долларов США, которые Конрад получил во время поездки в Португалию тремя годами ранее.

Общей стоимости всего, что Франческа везла в своем багаже, было достаточно, чтобы они с Конрадом могли прожить остаток своей жизни в роскоши. Однако, когда она приедет в Швейцарию, это сокровище будет храниться в банковском хранилище, где хранится гораздо большая доля богатства, которое Конрад выкачал до и во время войны. Он разграбил семейный бизнес с того момента, как возглавил его. С 1939 года он участвовал в захватах, грабежах и воровстве, которые сопровождали каждое нацистское вторжение и были важной частью «Окончательного решения». Даже сейчас этого было недостаточно, по крайней мере, Конраду.

От этой мысли Франческу отвлек личный пилот фон Меербахов Берндт Сперлинг, который вежливо кашлянул, сообщая о своем присутствии.

«Простите, мэм, но самолет готов к вылету».

Франческа добродушно улыбнулась. «Спасибо, Берндт. Как вы думаете, сколько времени займет полет?

«Я ожидаю приятного полета, поэтому через десять минут после взлета мы полетим через Боденское озеро в Швейцарию, а затем приземлимся в Цюрихе менее чем через полчаса».

«Вы немедленно возвращаетесь в Германию?»

'Да мадам. Я обещал графу, что буду рядом, если я ему понадоблюсь.

«Очень хорошо, Берндт, пойдем».

Заксенхаузен рухнул так же, как и Империя. Мертвые оставались там, где падали, потому что охрана не хотела их убирать, а заключенные были слишком слабы, чтобы сделать это самостоятельно. Максимум, что кто-то сделал, это сложили тела в кучу марионеток-скелетов с перерезанными нитями. Они лежали на плацу, как носки, небрежно брошенные на пол спальни. В переполненных бараках, где на решетчатом основании теснились по три-четыре заключенных, живые теснились между мертвыми и умирающими. Даже те, кто еще был хоть немного жив, были не более чем гниющими, дышащими трупами.

Вспыхнули всевозможные болезни, как в любом концлагере. Уборные были переполнены диареей, исходившей от тех, кто страдал дизентерией, чья опустошенная пищеварительная система больше не могла извлекать даже малейшую часть энергии из все более скудного рациона, прежде чем снова опорожняться.

Вши, заразившие каждого мужчину и женщину в лагере, распространяли тиф, который проявлялся симптомами лихорадки, головной боли и озноба, после чего появлялась сыпь, которая распространялась с живота или груди и покрывала каждый дюйм покрытого тела, затрагивая только лицо, ладони и подошвы ног. К этому времени больные были в бреду; они бессвязно бормотали, прежде чем впасть в окончательную кому.

День за днем над лагерем пролетали российские, британские и американские самолеты, как бомбардировщики, так и истребители, по-видимому, не встречая сопротивления со стороны люфтваффе. По лагерю распространился слух, что русские начнут последнее наступление на Берлин.

Охранники вели себя еще более жестоко, чем обычно, расстреливая заключенных за малейший проступок, как будто осознавая, что их время почти истекло. Тем временем обычный распорядок дня отошел на второй план: немцы больше не утруждали себя проведением переклички.

Перестали работать мастерские и кирпичные печи.

Потом пошли слухи, что эсэсовцы заставят всех покинуть лагерь пешком, чтобы убрать живые доказательства того, что они сделали, хотя те немногие заключенные, которые были способны к логическому мышлению, задавались вопросом, что хорошего они принесут, если мертвые уже предоставили такие жестокие компрометирующие факты. доказательство.

Герхард не знал, как это возможно, но сердце его все еще билось после прогулки по плацу. Он мог думать только об одном: о еде. Дневной рацион из кухонь в бараки доставляли пары заключенных, которых запрягали, как быков, в телегу, везущую стальную банку с кашей и корзины с хлебом, которыми должны были накормить всех заключенных.

Было время, когда еда распределялась аккуратно. Его разносили по хижинам, а затем люди выстраивались в очередь за своей скудной едой. Гарантировалось, что каждый получит свою долю, какой бы маленькой она ни была. Если и оставались остатки супа или панировочных сухарей, то это были дополнительные услуги для мужчин, которые приносили еду. Теперь уже почти некому было принести или подать еду. Полупустые кувшины ставили возле изб, а рядом с ними на земле лежал хлеб.

Мужчины умирали в своих постелях и оставались там разлагаться, потому что некому было их переместить или похоронить. Больные брюшным тифом стали слишком слабы, чтобы отодвинуть трупы рядом с собой, встать с постели и выйти на улицу. Они не могли ничего есть и становились все более истощенными, приближаясь все ближе и ближе к смерти. В этом аду ваша жизнь зависела от вашей способности подойти к этой банке и взять то, что было доступно, даже если это означало отбиваться от других голодающих мужчин, которые хотели сделать то же самое.

И все это время холод не уступал и не позволял весне принести немного тепла мужчинам и женщинам, чьи пальцы рук и ног почернели от обморожения и чьи тела дрожали в течение бесконечно долгих, безнадежных, темных зимних месяцев.

И вот однажды была перекличка, о которой объявляли, когда завтрак бросали на землю перед хатами. Когда все закончилось, был зачитан номер.

Охранник сказал: «Собирайте вещи и немедленно явитесь на плац».

Речь шла о числе 57803.

Герхард дошел до того, что автоматически ответил на свой номер, и звуки его имени сбивали его с толку. Его единственное имущество – фотография – надежно спрятано в куртке. Больше не за что было хвататься. Он собирался рассказать об этом сторожу, когда услышал, как один мужчина сказал другому: «Интересно, куда они его везут».

«Это определенно не может быть хорошо», — сказал другой.

Телега, на которой привезли завтрак, стояла перед избой. Кофейник был пуст. Корзины для хлеба были пусты. Но Герхард усвоил, что всегда стоит внимательно осмотреться. Он заглянул под телегу и увидел кусок хлеба, а чуть поодаль еще один. Как нервный карманник, он распихал хлеб по карманам куртки: с каждой стороны твердая, несвежая корочка.

После того, как он явился в соответствии с приказом, его отвели из главного лагеря в другое место, где возле грузовиков выстроилась группа людей. Они были пленниками, но выглядели более здоровыми и сытыми, чем он. Он видел, как они смотрели на него и недоумевали, почему к ним поместили кого-то такого грязного, несомненно, покрытого вшами и тяжело больного. Один из мужчин попятился, когда Герхарда поставили в очередь рядом с ним.

Он не хотел делать ничего, что могло бы привлечь внимание. Он не стал бы тратить силы на то, что не является жизненно важным. Его достоинство не имело значения. Все, что имело значение, — это выживание.

Их отвезли на сортировочную станцию, где погрузили в два крытых товарных вагона. Поезд взлетел, очевидно, прошёл западнее Берлина и продолжил свой путь. Зима не собиралась сдаваться, и единственным теплом в фургонах можно было найти, прижавшись друг к другу. Однако Герхард остался в стороне. Он был грязным и представлял опасность для здоровья. Он мог загнать себя в угол в одиночку.

Путешествие было медленным, так как регулярно прерывалось без всякого предупреждения и в случайных местах. Потом поезд несколько часов стоял на месте, и заключенным, если им везло, разрешали выйти в туалет. Это было благословением, поскольку единственный туалет в каждом вагоне представлял собой вонючее, переполненное ведро.

Когда паровоз снова завелся, поезд немного отодвинулся назад и выехал на другой путь: рельсы и мосты которого не были разрушены бомбардировщиками союзников или местными партизанами. Бесконечные задержки означали, что путешествие, которое должно было быть завершено за несколько часов, заняло несколько дней. Еда заканчивалась, и Герхард был отчаянно благодарен за корочки, которые он сохранил, и за свою изоляцию, которая позволяла ему есть их тайком, так, чтобы другие не знали, что он делает.

На четвертый вечер они остановились возле деревни. Местные жители, должно быть, слышали голоса, доносившиеся из вагонов, потому что через несколько часов они вышли из леса по обе стороны пути с хлебом, овощным супом и даже сыром для заключенных. Они говорили по-чешски. Охранники СС, которые были почти такими же оцепенелыми и голодными, как и выжившие заключенные, пытались остановить жителей деревни, даже угрожали их расстрелять. Но один из местных жителей, говоривший по-немецки, предложил им очень простую сделку: если СС позволит им накормить заключенных, они сами что-нибудь получат.

Жители деревни были бедны, и им самим приходилось нелегко. Они могли лишь немного накормить всех. Это было хорошо, потому что большая порция еды могла стоить жизни мужчине или женщине, которые ее съели, поскольку их пищеварительная система не смогла бы справиться.

Еда поддерживала жизнь почти всем оставшимся заключенным, пока поезд продолжал свой путь, пока не остановился на станции. На платформе вывески гласили: «Флоссенбюрг».

«Это конечный пункт назначения. Все вон! объявил охранник.

Вылезли из вагонов, потом пришлось пересаживаться в грузовики и два дня ехать, останавливаться, ждать и снова ехать.

«Мы идем на юг», — сказал кто-то. — Я могу сказать это по положению солнца.

«Может быть, мы поедем в отпуск в Альпы», — сказала другая, ее голос надломился.

Герхарда почувствовала тошнота от головной боли, которая, казалось, расколола его череп пополам. Он лежал, свернувшись калачиком, на заднем сиденье машины, бритоголовый нечеловек, которого можно было узнать только по номеру, совершенно онемевший, безразличный к своему окружению, безразличный к самой жизни.

Грузовик свернул на боковую дорогу, проехал через проем в заборе из колючей проволоки и остановился.

Герхард слышал крики, лай собак, грохот цепей, когда замок снимали, и стук дерева о металл, когда задние двери грузовиков открывались.

— Откуда, черт возьми, ты взялся? - крикнул кто-то.

«Заксенхаузен», — был ответ.

— Заксенхаузен? Черт, мы ждали тебя несколько дней назад. Раздался кривой смех. «Добро пожаловать в Дахау».


День за днём, неделя за неделей горе из-за смерти Дэнни понемногу утихло. Когда-то Шафран решил бегать все дольше и дольше по пересеченной местности в Арисейге и научился обходиться малым количеством сна. Теперь она тренировала свои эмоции. Она заставила себя не думать о Дэнни Доэрти час, потом два часа, а потом все утро. Она научилась не плакать на публике, когда внезапно всплывало горькое воспоминание, а затем, постепенно, не плакать вообще.

Она уже делала все это раньше. Она думала, что Герхард мертв, а затем в мгновение ока вернула его обратно. Но по мере того, как шли годы и шансы на то, что кто-то из них переживет войну, не говоря уже о новой встрече, становились все меньше, она сказала себе не думать о будущем с ним. Когда Дэнни не стало, стало почти легче. Таким образом, невозможно было страдать от случайной дрожи надежды, которая даже сейчас удивляла ее, когда она мечтала снова увидеть Герхарда.

Это было глупое заблуждение. Дэнни ушел. Герхард ушел. Вскоре война, стоившая им жизни обоих, закончится.

«И тогда я начну снова», — подумала она.

Но теперь предстояла работа. Как и сказал Эмис, союзники переправились через Рейн в конце марта. Поначалу немцы оказали ожесточенное сопротивление, но их фронт, казалось, был на грани краха, поскольку союзники продвигались быстрее. Тем временем русские затянули петлю вокруг Берлина. Вскоре Гитлер будет изолирован. Говорили, что он жил под землей и почти никогда не покидал своего бункера.

15 апреля 1945 года разведывательные части 11-й британской бронетанковой дивизии вошли в Нижнюю Саксонию. Они достигли Берген-Бельзена, первого концентрационного лагеря, освобожденного союзниками, вторгшимися в Германию с запада, и обнаружили ситуацию невообразимых ужасов. Какими бы злодеями они ни считали Гитлера и его нацистских сторонников, бесчеловечность лагерей была хуже, чем мог себе представить любой нормальный человек.

Двумя днями позже BBC передала первый радиорепортаж из лагеря. Шафран вспомнил выступление Шредера в Гааге, банальность его слов, абсурдные фантазии нацистов: «Мы не уклонились от ликвидации большого количества заложников», «Еврейская мразь», «Еврейское переселение будет недолгим» '.

Вот это была реальность. Шафран, как и остальные жители ненавистной земли, услышала об адском мире трупов, оставленных гнить на земле, в то время как выжившие, но полумертвые пленники бесцельно бродили среди них, а матери сошли с ума от горя и страданий и просили молока. за мертвых младенцев, которых они держали на руках.

Мужчины и женщины с Бейкер-стрит пережили войну, пережили Блиц и ракетные обстрелы Фау-1, видели хороших мужчин и женщин, отправленных в Европу умирать, и, как и Шафран, также пережили личные потери.

Шафран сообщила им о своем страхе перед нацистским геноцидом после возвращения из Бельгии, но это было преступление, слишком темное, чтобы его можно было представить. Здесь открылась дверь в бездонную пропасть.

Новое чувство срочности охватило Шафран и других членов команды, работающей над возвращением пленников. Однажды утром Габбинс вызвал ее в конференц-зал.

Годы постоянной работы и напряжения состарили человека, который был бьющимся сердцем Бейкер-стрит, но его глаза сохранили свою кристальную чистоту, и его энергия, казалось, не пострадала.

«Ты рада вернуться в поле, Кортни?» он спросил. — Не под прикрытием. Я хочу, чтобы вы поехали в Германию и нашли там группу наших людей».

«Я бы с удовольствием это сделал, сэр».

«Ты, наверное, думал, что я никогда не спрошу, не так ли?» Ну, ситуация такая... — Он подошел к карте на стене, где несколькими булавками были отмечены позиции нацистских лагерей, известные союзникам. С каждым ужасным открытием, сделанным наступающими армиями, количество булавок увеличивалось. Габбинс выбрал вариант к северу от Берлина, к востоку от нынешнего авангарда британской армии.

«Это место называется Заксенхаузен. Он был создан еще до войны для содержания под стражей своих политических заключенных: коммунистов, либералов, пацифистов, диссидентов. С начала войны они также использовали его, в том числе, для того, чтобы запереть политических заключенных из нападавших стран - лидеров враждебных национал-социализму партий, таких людей - а также ряд наших ребят. Вот куда вы заходите. У них есть кучка наших людей, британцев и датчан, агентов СИС и некоторых военных, которые их разозлили, неоднократно пытаясь сбежать из лагерей для военнопленных.

Двоих заключенных зовут Черчилль, включая одного из нас. К Уинстону оно не имеет отношения, но немцы этого не знают. В любом случае, есть много людей – в доме номер 10, на Бродвее и в других местах – которые хотят вернуть наших людей. Но есть осложнение…'

Взглянув на карту, Шафран поняла, что это такое. — Вы имеете в виду русских, сэр?

'Да. Мы думаем, что они освободят Заксенхаузен сегодня или завтра, если еще не сделали этого. Но «освободить» — неподходящее слово для обозначения того, что делают русские. В некоторых кругах бытует мнение, и я не согласен с ним, что мы скоро начнем торговать войной с одним презренным диктаторским режимом, стремящимся к мировому господству, ради другого, столь же злого».

«О, Боже… неужели мы никогда не сможем жить в мире?»

'Будем надеяться. Между тем мы не хотим, чтобы наш народ освободился от немцев и попал в руки русских. Я хочу, чтобы ты полетел в Германию. Ближайшие к Заксенхаузену британские подразделения входят в состав Двенадцатого корпуса. Я хочу, чтобы ты отправился в штаб их передовой дивизии. Приложите туда ухо, чтобы слушать. Посмотрите на положение дел... К тому времени, как вы туда доберетесь, мы будем на расстоянии досягаемости от русских. Если вы видите способ связаться с ними, это бонус. Однако было бы лучше, если бы вы смогли добраться до Заксенхаузена».

«Да, сэр», — сказала Шафран с улыбкой, которую она не смогла сдержать. Только когда ей представилась такая возможность, она осознала, как сильно соскучилась по приключениям действительной военной службы. «Могу ли я сделать запрос, сэр?»

«Это зависит от того, что это такое».

«Было бы очень полезно, если бы у меня было какое-то доказательство важности моей миссии и того, что мне можно доверять. Я уверен, что если бы я был солдатом, пытающимся положить конец войне, и какая-то странная женщина постучала в дверь штаба с рассказом о лагерях для военнопленных и пленных VIP-персонах, у меня мог бы возникнуть соблазн показать ей дверь».

Габбинс улыбнулся. «Вы не первый с такой идеей. Вот… — Он протянул ей папку с переплетом. Внутри находились два документа в прозрачных пластиковых конвертах, напечатанные на канцелярских принадлежностях Даунинг-стрит, 10. На одном из них было написано короткое сообщение, в котором говорилось, что капитан Шафран Кортни выполняет миссию государственной важности и пытается найти пленных, захваченных СС, и что она должна получить всю необходимую ей помощь.

Подпись: Уинстон С. Черчилль.

«Ну и дела», сказала она. «Этого будет достаточно».

'Я надеюсь, что это так. Второй документ содержит то же сообщение на русском языке».

Шафран изучила бумагу с непонятной кириллицей.

«Я попросил одного из ребят из нашего чешского отдела посмотреть это», — успокоил ее Габбинс. «Он умеет читать по-русски и заверил меня, что это правильно».

— Когда я уеду?

— Завтра рано утром, в «Дакоте» британских ВВС «Нортхолт». Двенадцатый корпус знает, что вы приедете, поэтому кто-нибудь будет готов вас встретить. Я хочу, чтобы вы держали меня в курсе всего, что происходит. Кодируйте все как обычно. Возможно, война почти закончилась, но мы не можем быть слишком осторожными. Еще одно предупреждение: мне сказали, что в этом году в Центральной Европе необычно холодно. Одевайтесь тепло. Вы получите небольшую сумму американских денег. На данный момент доллар будет самой полезной валютой в Германии. Но используйте это с умом и следите за расходами. Вы можете иметь при себе оружие для личной защиты. Оружейный мастер подарит вам табельный револьвер и кобуру. Надеюсь, вам не придется им воспользоваться.

День был сырой, прохладный. Звук русских орудий стал громче. Вскоре Сталин возьмет под свой контроль Берлин.

Как, черт возьми, до такого дошло, думал Конрад фон Меербах, наблюдая, как Адольф Гитлер проходит мимо очереди мальчиков-подростков, собравшихся возле бункера фюрера. Взгляни на него! Он болтливый наркоман и прячет руку за спину, чтобы никто не видел, как она трясется. Это его пятьдесят шестой день рождения. Он больше похож на семьдесят шесть.

Когда Гитлер прикалывал еще одну медаль к гордому юному сундуку, фон Меербах все больше впадал в депрессию при виде этих мальчиков, одетых в мешанину униформ и кепок. Годы, которые он посвятил СС, и пережитая им слава свелись к этому: отчаянной вербовке неподготовленных детей, потому что все хорошие, сильные арийские мужчины ушли.

Церемония подошла к концу. Операторы побежали проявлять пленку, хотя он понятия не имел, кто ее увидит, поскольку в тех частях Третьего рейха, которые еще не попали в руки врага, не было открытых кинотеатров.

Фон Меербах сделал последнюю затяжку сигареты и наслаждался дымом в легких, поскольку курение в бункере было строго запрещено фюрером. Он последовал за остальной свитой, присутствовавшей на церемонии награждения, вниз по винтовой лестнице в бетонные катакомбы. Он вошел в зал ожидания, где за столом сидел клерк.

— Бумаги, — сказал клерк.

«Вы смотрели на них меньше часа назад», — пожаловался фон Меербах, хотя и знал, что это бессмысленно. «Господи, чувак, мой пистолет все еще в шкафчике позади тебя».

Мужчина бесстрастно посмотрел на него. 'Бумага.'

Фон Меербах передал их. В коридоре за залом ожидания он увидел Германа Фегеляйна, связного Гиммлера с штабом. Фегелейн указал на него. Фон Меербах коротко кивнул. Фегелейн был беспринципным карьеристом и женился на Гретль, сестре Евы Браун, чтобы стать ближе к фюреру. Что еще хуже, его стратегия сработала. Фегелейн теперь был генералом СС, что ставило его выше фон Меербаха.

Секретарь вернул документы.

Фон Меербах прошел мимо стола в коридор.

Фегелейн не удосужился поприветствовать его. 'Подписывайтесь на меня.' Он прошел через длинную зону ожидания в центре главного бункера и повернул направо, к туалетам. Он проверил, все ли кабинки пусты. Он открыл дверь на другом конце комнаты, ведущую в ванную. Там тоже было пусто. Он запер дверь в туалетную комнату.

«Ну, тогда у нас будет немного уединения». Он достал из кармана рубашки пачку сигарет. — Ты тоже хочешь?

Фон Меербах задавался вопросом, что произойдет, если их поймают, но пришел к выводу, что вряд ли это может быть хуже того, что с ними уже происходило. «Спасибо, генерал».

— О, Конрад, не обязательно быть таким формальным. Мы, старые эсэсовцы, должны постоять друг за друга». Фегелейн говорил как человек, собирающийся попросить об одолжении.

Фон Меербах, возможно, и был его подчиненным, но у него было несравненно больше личных ресурсов.

«Я подумал, что вам следует знать, что Гиммлер сегодня покидает Берлин», — сказал вместо этого Фегелейн. «Он не вернется».

— Но сегодня утром я слышал, как он присягал на верность фюреру. Он пообещал остаться до самого горького конца».

Фегелейн сардонически усмехнулся. — Что еще он должен был сказать? Дело в том, что он уходит, и вам тоже следует уйти. Темпельхоф все еще открыт, но это продлится недолго. Уход Гиммлера даст вам повод сделать то же самое. Вы следуете примеру своего главнокомандующего. Кто сказал, что он не приказывал тебе идти?

Фегелейн затушил сигарету в раковине, сполоснул пепел и выбросил окурок в канализацию, как озорной школьник, надеющийся не попасться учителю. Он снова встал. «Послушай, речь идет о твоей собственной безопасности. Вы будете нужны, когда война закончится. Вы можете помочь с будущей реконструкцией».

Фон Меербах кивнул. 'А ты? Ты тоже идешь?

'Я не могу сделать это. Я должен занять свой пост вместе с остальными товарищами по общежитию. Вот что ты получаешь, будучи частью семьи, верно?»

«Гитлер не позволит взять себя или Еву живыми. Он мог бы потребовать от тебя того же.

«О, не волнуйтесь. Я уйду отсюда раньше этого времени. У меня есть план.'

«Тогда желаю тебе удачи». Фон Меербах таким же образом спрятал свою сигарету. «Полагаю, нам пригодится вся удача, какая только есть».

Фон Меербаха доставили в Reichssicherheitshauptamt на Принц-Альбрехт-штрассе, группу зданий, служивших штаб-квартирами гестапо, разведывательной службы СД и СС. Когда он шел к входу, в воздухе клубился дым, но он не был вызван вражескими бомбами или гранатами. Каждый доступный участок земли во дворах между зданиями и даже в садах за комплексом использовался для сжигания секретных или потенциально компрометирующих документов. Сотрудники, как мужчины, так и женщины, стояли у открытых окон и бросали пачки бумаги, которые с грохотом приземлялись или летели вниз, чтобы их собирали мужчины, как будто это осенние листья, брошенные в огонь.

Фон Меербах пошел в свой кабинет, где в приемной его ждали две его секретарши, Хайди и Гизела. Обычно он не думал о благополучии своих подчиненных, но теперь его поразила их лояльность.

Хайди спросила, не хочет ли он чашку кофе. Гизела была наготове с блокнотом и карандашом и сообщила, что у него есть несколько сообщений.

Фон Меербах махнул рукой. «На все это нет времени». Он посмотрел на Хайди. «Возьмите мой портфель». Гизеле он сказал: «Следуй за мной». Она пошла с ним в его храм. «Вытащите фотографии на моем столе из рамок», — сказал фон Меербах. Пока Гизела это делала, он подошел к настенному сейфу, повернул ручки на правильную комбинацию и открыл дверь.

Хайде вернулся с чемоданом.

Фон Меербах положил в портфель еще один миллион долларов облигациями на предъявителя. Далее последовали три пачки банкнот США разного номинала общей стоимостью около пятнадцати тысяч долларов. «Фотографии, пожалуйста».

Гизела подарила ему: нарисованные фотографии с личным посланием Гитлера, Гиммлера и Гейдриха; один от Франчески, а другой от его сына и дочери от первой жены Труди. Оба секретаря выглядели расстроенными, почти в слезах. Было ясно, что фон Меербах собирался бежать и оставить их русским. И они знали, как и каждая женщина в Империи, какую судьбу уготовили им русские.

Фон Меербах видел, что они ожидали, что он заговорит с ними, расскажет им, что происходит, что все будет хорошо… что угодно. Он начал с себя, какова была его природа. «Может показаться, что я убегаю от боя. Наоборот, ситуация здесь безнадежна, но я продолжу борьбу, как только появится возможность. Я верю в наше дело. Я горжусь проделанной работой...» Фон Меербах заметил, что его слова не произвели на двух его секретарей такого впечатления, как он надеялся. Только тогда он подумал: это женщины. Им нужны сладкие мелочи, им нужно, чтобы им льстили. Им нужна чушь, чтобы заполнить пустые головы. Ну, если они этого так сильно хотят...

«И я, конечно, чрезвычайно благодарен за вашу помощь в течение последних нескольких лет. Без тебя я бы не смог добиться всего этого». Он взглянул на сейф. Внутри лежала еще одна пачка купюр стоимостью несколько тысяч долларов. Германию вот-вот отбросят обратно в каменный век: ни электричества, ни топлива, ни жилья, ни чистой воды, ни сточных вод, ни еды. Но этого было бы более чем достаточно, чтобы Хайди и Гизела могли хотя бы покупать еду на черном рынке.

— Вот, — сказал он, разделив блок примерно пополам и отдав каждому по половине. 'Возьми это. Использовать его мудро. С этими деньгами ты сможешь уехать из города. На него можно купить еду и кров. Но что бы вы ни делали, пусть эти казаки не знают, что это у вас есть... Как бы вам ни хотелось подкупить их. Понял?'

Две женщины кивнули.

«Это действительно конец?» – спросила Хайди. «Разве фюрер не может нас спасти?»

Фон Меербах покачал головой. 'Нет. Он не может спасти себя. Дайте мне обе руки. Он схватил его. «Слушай внимательно, иди в самый глубокий подвал, какой только сможешь найти. Возьмите с собой каждую каплю воды и каждый кусочек еды, который сможете найти. Можешь начать со всех бутылок алкоголя в моем шкафчике. Коньяк и виски согреют холодными ночами. Вы знаете, где мои личные запасы еды: банки с паштетом, фуа-гра и икра. Мне это уже ни к чему, заберу все с собой. Если случится худшее, можно хотя бы устроить вечеринку в честь конца света».

Гизела посмотрела на него с растерянным и неуверенным выражением лица, как будто ожидала, что это какой-то трюк. «Почему… Почему ты так мил с нами?»

Фон Меербах задавался тем же вопросом.

— Не знаю… Наверное, я не вижу смысла грубить. Ты никогда ничего мне не делал. Однако другие люди так делают, и вы можете быть уверены, что если у меня появится шанс отомстить им, что еще хуже, я это сделаю. Это ответ на ваш вопрос?

'Да, я так думаю.'

«Тогда я сейчас попрощаюсь». Фон Меербах, не теряя времени, целовался и обнимался. Он вернулся в свою машину с портфелем, зажатым в руках. «Темпельхоф», — сказал он водителю.

Сперлинг будет ждать его там. Фон Меербах всегда ожидал, что этот момент наступит, но не так быстро. Он сказал своему пилоту быть готовым к взлету в любое время. Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно на разрушенный город. На фасаде одного из немногих уцелевших зданий побелкой был написан пропагандистский лозунг: «КАЖДЫЙ НЕМЦИЙ ЗАЩИЩАЕТ СВОЮ СТОЛИЦУ». МЫ ОСТАНОВИМ КРАСНЫЕ ОРДЫ У СТЕНОВ НАШЕГО БЕРЛИНА.

«Был ли когда-нибудь кто-нибудь изрыгать больше чепухи, чем Геббельс», — задавался вопросом фон Меербах. Они прошли мимо отряда стариков, несущих на плечах противотанковые ракеты «Панцерфауст», как и винтовки, которые они несли бы, если бы были настоящими солдатами в армии, которая все еще могла сражаться. Вдали он увидел ряд фонарных столбов, которые чудом еще стояли. На нем свисали тела, по одному на каждый фонарный столб: старики, молодые мужчины, несколько мальчиков и женщина. Их казнили массы партийных фанатиков, которые бродили по улицам в поисках козлов отпущения, виновных в гибели Тысячелетнего рейха.

Каждый из них носил на груди табличку с обвинением: «Я СЛАБЫЙ ТРУС», «КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ШЛЮХА», «Я пряталась, пока храбрые люди сражались» и так далее.

Фон Меербах ухмыльнулся при мысли о том удовлетворении, которое эти безмозглые подонки, должно быть, получили от своих действий. Это был бессмысленный и бесполезный вклад в гораздо большую бойню вокруг них. Это не повлияет на давно проигранную битву, но доставит им удовлетворение от осуществления власти над другим человеком – высшей власти лишить их жизни – и если это доставит им какое-то удовольствие, то перед экраном падет кто может их винить?

И тогда ему в голову пришел ответ на вопрос этой глупой девушки. Он дал этим двум секретарям деньги, потому что мог. Его благотворительность была демонстрацией власти и статуса.

Фон Меербах ухмыльнулся, увидев логическое завершение этого осознания. Любая благотворительность была, по сути, демонстрацией силы и подчеркиванием относительного статуса. Все эти благочестивые благодетели, которые выставляли напоказ свою щедрость по отношению к бедным и нуждающимся, упивались своей силой так же, как и своей праведностью. Все они были грязными лицемерами. По крайней мере, он был честен в этом, подумал фон Меербах.

От этой мысли он почувствовал себя намного счастливее.

Добравшись до Темпельхофа, Сперлинг там вздремнул, но пилот быстро вернулся к делу. Они вышли из города в южном направлении, над головами приближавшихся русских. Стерлинг сделал все возможное, чтобы «Блиц» поднялся в воздух как можно быстрее, и в конце дня они приземлились на аэродроме моторного завода Меербаха и зарулили в ангар.

Выйдя из самолета, который доставил его из Берлина, фон Меербах уставился на странную футуристическую машину на другой стороне здания. Он жестом пригласил Сперлинга подойти к нему. — Ты уверен, что сможешь это контролировать?

'Без сомнения. Я помог его протестировать».

«А ты уверен, что у него правильный диапазон?»

«Обычно нет, но нам придется обойтись добавленными десантными баками».

«И может ли он летать быстрее, чем то, что могут поднять в воздух британцы или американцы?»

'Ах, да. Только V-ракета летит быстрее.

'Хороший. Мы уезжаем завтра утром. Убедитесь, что вы готовы, когда взойдет солнце.

Габбинс был прав. Резкий восточный ветер, воющий над Северо-Германской низменностью, пришел из Сибири, и Шафран была счастлива носить толстый шерстяной свитер и шерстяные лыжные колготки под униформой. Она взяла с собой только небольшой армейский рюкзак и холщовую сумку через плечо, которую носила с собой с тех пор, как начала работать в Каире водителем Джамбо Уилсона в 1940 году. В нем находились ее сумочка, папка с подписанными письмами премьер-министра и ряд личных вещей, таких как фотография Герхарда и нее перед Эйфелевой башней. Она больше никогда на него не смотрела, но он сопровождал ее повсюду. Даже в Нидерландах она прятала его под двойным дном, где хранила свои одноразовые блокноты.

Шафран натянула плечевой ремень через голову так, чтобы сумка висела по диагонали на ее туловище, и перекинула рюкзак через плечо. Она планировала всегда держать при себе оба предмета багажа. Если ее миссия пройдет успешно, ей не придется совершать неожиданные поездки, но она не хотела ничего оставлять после себя.

На борту самолета находилось несколько других офицеров армии и британских ВВС, а у подножия лестницы стояла группа людей, ожидающих выдачи тяжелого багажа или ищущих водителей. Шафран сделала то же самое, когда услышала голос рядом с собой.

— Добрый день, мадам.

Мужчина, который с ней разговаривал, был сержантом. Он был высоким, широкоплечим, с сильными чертами лица и здоровой румяной кожей, как у человека, проведшего всю свою жизнь на открытом воздухе.

— Сержант Данниган, мэм. Камберлендские фузилёры. Я отвезу вас в штаб.

'Это далеко?' — спросила она, когда они подошли к джипу Даннигана.

«Это зависит от ситуации, мэм», — ответил он. «Это может занять час или целый день. Знаешь, как говорят: это война.

На его берете была полковая булавка, которую Шафран узнала. «Камберлендские фузилеры», — сказала она, улыбаясь воспоминанию о поездке в Южную Африку.

'Именно так, мадам. Я был на борту Кейптаунского замка. Вот почему я узнал вас, хотя я не был одним из тех счастливчиков, которые видели, как вы произносите эту речь. Мне пришлось слушать это по корабельному радиовещателю. Это было какое-то время, не так ли?

В итоге дорога заняла чуть больше двух часов. Ландшафт был потрепан и полон дыр от снарядов. Дым клубился от горящих машин, зданий и почерневшей растительности, но временами они проходили мимо сосновых лесов, величественно и нетронутых над ними. Затем они свернули за угол и миновали разрушенные дома. Школы, церкви, магазины и игровые площадки были взорваны и разрушены. Люди застыли в шоке, глядя в пространство. Это была картина опустошенного человечества, неудачи в невообразимо больших масштабах.

Во время поездки Данниган рассказал Шафрану о своей жене, дочери и сыне, который родился после его последнего отпуска и которого он никогда не видел. Он рассказывал о своей овцеферме на холмах недалеко от Кесвика и с большим энтузиазмом рассказывал о своей любви к собачьим бегам.

«Собаки бегают шестнадцать километров по холмам и долинам и перепрыгивают через стены. Эти существа не позволяют ничему остановить их. И все участвующие в этом букмекерские конторы заработали состояние. Вам следует это увидеть, мэм.

«Мне бы этого хотелось», — искренне сказала Шафран. Затем она описала кенийские холмы, где она выросла, и пастухов, чей скот пасся там.

Данниган прервал ее сообщением: «Мы здесь». Он свернул с дороги и проехал через ворота с нарисованной вывеской.

Шафран только что увидела слово «Академия», а затем они остановились во дворе перед зданием из красного кирпича. С одной стороны на большом участке асфальта были припаркованы грузовики, мотоциклы и джипы. Шафран поняла, что когда-то это была игровая площадка.

Данниган выпрыгнул из открытого джипа, схватил рюкзак Шафран и, перекинув его через плечо, проводил ее до двери. — О, я забыл вам это сказать, мэм. Генерал передает вам привет, но встретиться с вами сегодня не сможет. Поэтому майор Фаррелл, его адъютант, покажет вам окрестности.

Они вошли в старый школьный зал, который теперь был нервным центром подразделения. Шафран увидела офицера с румяными щеками и мальчишеской копной светлых волос, спокойно отдающего приказы в суете и суете. Хотя он казался едва достаточно взрослым, чтобы окончить Сандхерст, Данниган привел к нему Шафран. «Капитан Кортни, сэр».

Шафран увидела, что юная внешность Фаррела отмечена морщинами и темными тенями, оставленными войной.

С широкой улыбкой на сияющем лице он сказал: «Какой приятный сюрприз. Нам сказали ожидать капитана Кортни, который был связан с военным министерством. Я предполагал, что это будет какой-нибудь скучный бюрократ, который придет проверить, не используем ли мы слишком много скрепок для бумаг или что-то в этом роде».

«Ну, вот я и здесь, сэр».

'Чем мы можем вам помочь?'

Шаффрон объяснила свою миссию, а затем передала Фарреллу письмо с Даунинг-стрит.

— Ну, если Винни на твоей стороне, кому я такой, чтобы жаловаться? Где именно находится Заксенхаузен?

— Около Ораниенбурга, примерно в сорока километрах к северо-западу от Берлина. Я ожидаю, что теперь он окажется в руках России».

«Ах… Так близко, но так далеко. Мы приближаемся к русским с каждой минутой, и то же самое справедливо и наоборот. Но между наступающими армиями оказывается немало немцев, и большинство из них пытаются сдаться нам до того, как дядя Йозеф обнимет их... Это наводит меня на мысль... Пойдемте.

Фаррелл провел ее через коридор, увешанный досками объявлений, все еще украшенными детскими рисунками, постучал в дверь и, не дожидаясь, вошел.

Шафран внезапно оказался в помещении, которое когда-то, должно быть, было классом. Карты были приколоты к стенам и разложены на длинном столе на козлах, установленном в центре комнаты. В одном углу возле стола, полного радиоаппаратуры, сидели два телеграфиста. Два унтер-офицера сидели за партами и печатали отчеты. Мужчина в круглых очках, с высоким лбом и тонкими светлыми волосами встал из-за стола и подошел к ним.

— Энди, — сказал Фаррелл, — могу ли я представить капитана Саффрон Кортни из медсестры первой помощи? Шафран, это капитан Эндрю Хэлси из разведывательного корпуса. Он — одна из тех редких фигур, к которым действительно применим термин «интеллект». До войны он был преподавателем Кембриджа.

«Как интересно», — сказала Шафран, пожимая ему руку. — Какая у тебя была профессия?

«Немецкая политическая история», — ответил Хэлси. «И теперь я вижу, как это происходит у меня на глазах». Он посмотрел на Фаррелла. — Что я могу для вас сделать, сэр?

«Это больше о том, что вы можете сделать для мисс Кортни. Как вы, наверное, поняли, она здесь не для того, чтобы измерять вам температуру или вытирать пот со лба. Ее миссия — разыскать некоторых наших мальчиков, которых забрали в лагерь под названием Заксенхаузен. Вы когда-нибудь слышали об этом месте?

«Да, это был один из первых лагерей, созданных нацистами для политических заключенных после того, как они пришли к власти».

— Ну, мне вдруг пришло в голову, что вполне возможно, что среди захваченных нами Джерри скрываются сотрудники Заксенхаузена. Расскажите другим ребятам из разведки, что мы ищем любого, кто обладает достоверной информацией о британских пленных в этом лагере. Пусть будет известно, что мы благосклонно относимся ко всем, кто может нам помочь».

— Все очень заняты, сэр. Я не уверен, что у них есть время сделать это прямо сейчас».

— Тогда они просто находят время. Это важно. Черчилль лично в этом заинтересован». Он взглянул на Шафран. «Покажи ему это письмо».

Хэлси просмотрел документ и тихо присвистнул. «Ах, ну, это проливает совершенно другой свет на ситуацию. Я начну прямо сейчас. Сомневаюсь, что сегодня мы что-нибудь узнаем. Может быть, мы сможем встретиться здесь завтра утром, и я расскажу вам, что у нас есть.

'Отлично. Тогда мы встретимся здесь в девять часов. И вы можете сообщить своим друзьям, что штаб Двенадцатого корпуса серьезно не впечатлит, если у них не будет ответов для нас. Понял?'

'Да.'

'Отличная работа. Что ж, капитан Кортни, вы выглядите так, будто хотите что-нибудь поесть. Боюсь, наше питание довольно простое, но если вы когда-нибудь задавались вопросом, сколько способов можно приготовить вяленое мясо, то вам повезло.

При первых лучах света, струящихся над моторным заводом Меербаха, Берндт Шперлинг стоял на асфальте перед самым большим ангаром. Он смотрел на вырисовывающийся черный силуэт реактивного бомбардировщика Arado Ar 234 P-1, на котором он собирался лететь, и думал: «Как мы могли проиграть еще одну войну, если мы могли построить что-то подобное?»

«Она красивая, не так ли?» - сказал главный механик, ответственный за техническое обслуживание самолета.

«Если бы у нас была тысяча таких штук в 41-м или 42-м. Тогда у Иванов не было бы шансов.

— Ну, теперь уже слишком поздно, не так ли? Но надо отдать должное графу. У него есть самолет, которого нет даже у Люфтваффе».

Фон Меербах сразу осознал потенциал Arado, когда годом ранее с конвейера сошли первые модели. Была только одна проблема: самолет был рассчитан на одного пассажира. Несколько месяцев спустя, во время бизнес-ланча с некоторыми из руководителей Arado, Конрад обнаружил, что компания планирует версию для двух пассажиров и даже зашла так далеко, что построила фюзеляжи для некоторых прототипов. Они также уже получили двигатели, которые хотели использовать. Но при нынешних обстоятельствах шансы на то, что они когда-либо будут свернуты, были невероятно малы.

«Скажем, я куплю у вас один из этих прототипов и четыре двигателя», — сказал фон Меербах. «Я посмотрю, на что способны мои ребята. Мы соберем эту штуку, немного отрегулируем двигатели, а затем посмотрим, сможем ли мы получить от нее немного больше мощности…»

Не было никакого смысла платить кому-то рейхсмарками. Все знали, что вскоре они обесценятся, но это только делало золото, которое предлагал Меербах, еще более желанным.

Сделка была заключена. Части самолета были доставлены в еще нетронутый участок Meerbach Motorenfabrieken. И вот она, быстрая и ловкая, как черная пантера, ожидающая, чтобы ее выпустили на волю.

«А вот и он», — сказал механик, когда лимузин фон Меербаха с грохотом въехал в ангар. «Я просто проведу последние проверки».

«Я просто поздороваюсь, а потом мы сделаем это вместе», — ответил Сперлинг. Он пошел поприветствовать своего начальника.

Фон Меербах выглядел удивительно спокойным, но целеустремленным, учитывая обстоятельства.

— Ты проложил курс? он спросил.

'Да сэр. Мы летим почти прямо на юг над Швейцарией и северо-западом Италии, который по большей части все еще находится в наших руках, пересекаем побережье Средиземного моря между Генуей и Сан-Ремо, откуда продолжим полет на запад. С этого момента мы будем находиться в воздушном пространстве союзников, но мы летим так высоко, что даже если они увидят этот самолет на своих радарах, они ничего не смогут с этим поделать».

Фон Меербах одобрительно кивнул. Он надел костюм авиатора, надел на голову кожаный шлем, маску и летные очки. Он забрался в стеклянный нос и был пристегнут ремнями к своему сидению, а портфель брошен на пол под ним. Сперлинг проверил, удобно ли его пассажиру, а затем запустил двигатели.

Они ответили оглушительным ревом. Над ним раздался пронзительный пронзительный вой, звук, не похожий ни на один другой самолет в истории авиации, поскольку ни один другой четырехмоторный самолет никогда не поднимался в небо.

Фон Меербах почувствовал волнение и тревогу при мысли о предстоящем полете. «Арадо» тронулся, вырулил к концу взлетно-посадочной полосы, развернулся и остановился там. Когда Сперлинг завел двигатели на полную мощность, и шум стал еще громче, он покатился по взлетно-посадочной полосе, ускоряясь с ослепляющей скоростью, пока внешний мир по обе стороны взлетно-посадочной полосы не превратился в не более чем размытое пятно. Они шли все дальше и дальше. Они добежали до самого края взлетно-посадочной полосы, прежде чем самолет взлетел в воздух.

Фон Меербаха втолкнули на сиденье, и ему показалось, что на него давит огромная тяжесть, пока «Арадо» совершал головокружительный подъем. Они поднимались все выше и выше, пока Сперлинг не достиг желаемой высоты полета. Его голос потрескивал в наушниках фон Меербаха, едва слышный из-за шума реактивных двигателей.

«Мы достигли высоты десяти тысяч метров. Мы могли бы пролететь прямо над Эверестом! И мы будем поддерживать скорость восемьсот километров в час». Он на мгновение остановился, чтобы усвоить эту информацию. «Поздравляю, сэр, вы успешно сбежали».

«Нам повезло», — сказала Хэлси Саффрон и Фарреллу, когда они собрались в бывшем классе на следующее утро. «Один из мальчиков в лагере для интернированных на Люнебургской пустоши вчера ездил туда с громкоговорителем и расспрашивал обо всех, кто был в Заксенхаузене. Он сказал, что тот, кто располагает информацией, может рассчитывать на справедливое обращение. Более пятидесяти человек выступили вперед. Их допрос занял всю ночь и, конечно, все это было почти бессмысленно. Эти люди пытались заключить выгодную сделку.

Но был один человек, который звучал многообещающе. Его зовут Михаил Шевченко. По его словам, он был российским военнопленным, хотя очень категорично заявлял, что он украинец и ненавидит русских. Его доставили в Заксенхаузен, потому что его первоначальный лагерь собиралась захватить Красная Армия. Большинство мужчин из его группы были убиты по прибытии в новое место назначения, но ему была предоставлена возможность избежать казни, став одним из надзирателей других заключенных. Вы, очевидно, поймете, почему Джерри выбрали его для этого, как только увидите его.

Шевченко заявил, что знает больше о группе спецзаключенных, вывезенных из лагеря около двух недель назад. Он говорит, что, по его мнению, среди них было немало британцев. Но он держит рот на замке, пока не сможет поговорить с кем-то, кто сможет заключить с ним сделку. Я думаю, вы соответствуете требованиям, мисс Кортни.

— Как далеко отсюда этот лагерь? — спросил Шафран.

«Что-то около двадцати четырех километров».

«Это может занять некоторое время», — отметил Фаррелл. «Если вы встретите бронетанковую дивизию с другой стороны, вы обнаружите, что у них есть преимущество».

«Тогда нам лучше уйти побыстрее», — сказала Шафран. — Могу я официально попросить вас об одолжении, майор? Могу я одолжить вашего сержанта и его джип?

«Конечно, давай».

Лагерь для интернированных представлял собой поле площадью несколько гектаров, окруженное забором из колючей проволоки, внутри которого немецкие войска и те, кто на них работал, бродили, как серые овцы. Палатки были установлены для обеспечения полевых кухонь и медицинской помощи заключенным, а также для предоставления рабочих мест и ночлега охраняющим их союзникам. Не то чтобы охранников было много. Двое британских солдат стояли у ворот и жестом велели джипу проехать, но не было ни сторожевых вышек, ни пулеметов, направленных на заключенных, а наспех возведенный забор мог быть снесен мужчинами, если бы они действительно предприняли попытку. усилие, чтобы вырваться.

«Ах, но они не хотят бежать, не так ли?» - сказал сержант Данниган, когда Шафран заговорила об отсутствии безопасности. «Они убежали от русских, их кормят, и никто в них не стреляет. Они знают, что война может закончиться в любой день, поэтому до тех пор они могут остаться здесь.

В палатке администрации лагеря их встретил офицер Секретной службы, назвавшийся лейтенантом Хартом, и повел их в палатку меньшего размера, использовавшуюся в качестве импровизированной комнаты для допросов. У входа ждали двое мужчин. Один из них был вооруженным офицером военной полиции. Другой был невысокий мужчина с усами, черно-карими глазами и напряженными, нахмуренными бровями.

«Это капрал Панчевски», — сказал Харт. «Он поляк, говорит по-русски и даже немного по-украински, верно?»

Панчевский кивнул.

— Вы не возражаете, если я приду на собеседование? — спросил Харт. «Буду благодарен за любую информацию о лагерях. Я думаю, нам следует это знать.

«Конечно», — ответила Шафран.

Они вошли в палатку. Там стоял небольшой стол, два стула с одной стороны спиной ко входу и еще один стул напротив. По крайней мере, Шафран предположила, что стул есть. Однако он был совершенно невидим под огромной массой самого большого человека, которого она когда-либо видела.

Михаил Шевченко заставил всех остальных в палатке выглядеть детьми. Его плечи были почти такими же широкими, как стол, его руки были такими же толстыми, как ноги нормального человека, а на его лысине особенно выделялась выдающаяся, неандертальская линия бровей. Его массивность еще больше подчеркивалась толстой тулупом, который он носил, — признаком его привилегированного положения как одного из людей, которым доверяли СС. Цвет потускнел и стал серым, но на левой груди, там, где был кусок ткани с лагерным номером, оставалось черное прямоугольное пятно.

«Этот человек такой же большой, сильный и опасный, как капский буйвол», — подумала Шафран. Как каждый африканец, она знала, что разъяренный буйвол может быть столь же смертоносным, как и лев.

Она села рядом с Панчевским. Харт и Данниган стояли позади них и наблюдали. Она посмотрела на гиганта и спросила: «Sprechen Sie Deutsch?»

Шевченко пожала плечами и не столько говорила, сколько хрюкала, ее голос был настолько тяжелым и невнятным, что она едва могла разобрать единственное сказанное им слово: «Биссен». Немного.

Она повернулась к Панчевскому. «Пожалуйста, скажите ему, что я хочу поговорить с ним по-немецки, потому что хочу знать, что он говорит. Но если он не может найти слов для ответа на немецком языке, ему придется поговорить с вами, и вы сможете это перевести».

Панчевский отбарабанил целую историю по-русски.

Шевченко в ответ посмотрел на Шафран и ответил по-немецки. «Зачем мне разговаривать с маленькой девочкой?» Он откинулся назад и посмотрел прямо на Шафран с высокомерным, наглым презрением, порожденным его уверенностью в своей физической силе.

Она знала, каким он был психически. Одна вещь, которой Заксенхаузен научил бы его – если бы он не усвоил ее еще до того, как туда попал, – это разница между небольшой группой людей, перед которыми он должен был бы трепетать, и толпой, которую он мог бы запугать. В глазах Шевченко Шафран будет одним из самых слабых. Он ничего ей не говорил, пока она его не убедила. Она не смогла бы добиться этого с помощью вербального взаимодействия. Она должна была доказать ему это как можно более прямо.

Она посмотрела в ответ, вызывающе выдерживая его взгляд, и сказала: «Потому что я единственная здесь, кто имеет право заключать с тобой сделку и…» Она наклонилась вперед и жестом предложила ему сделать то же самое. Она была красивой молодой женщиной, которая побуждала мужчину подойти ближе. Шевченко ничего не оставалось, как ответить на это приглашение. Он выставил вперед свою огромную голову.

Шафран ударила его так сильно, как она когда-либо била кого-либо, точно так же, как она ударила Шредера той ночью в Гааге: тыльной стороной руки уперлась в его подбородок. Было такое ощущение, будто она ударилась о гранитную стену, покрытую наждачной бумагой из его щетины.

Голова Шевченко отлетела назад. Он упал на стул и удивленно заморгал. Стыд от того, что его ударила женщина, превратил шок в гнев, и он встал, отбросил стол в сторону и посмотрел… прямо в ствол табельного оружия Шафран.

Она направила его в центр его лба. «Я знаю, как этим воспользоваться», — сказала она очень спокойно, пытаясь убедить его, что она имела в виду именно это. «И я знаю, как убивать с его помощью».

Он стоял и кипел, накопившаяся в его теле энергия была почти видна, пока он обдумывал свои шансы.

Панчевский попятился к стене палатки, в ужасе от того, что может сделать Шевченко.

— Я вас прикрою, мэм, — сказал Данниган, поднимая пистолет. Он пытался говорить ободряюще, но не смог скрыть свою нервозность.

Шафран не могла рассчитывать на то, что сохранит спокойствие. «В этом нет необходимости, сержант», — сказала она, не сводя глаз с украинца. «Поднимите этот стол», — приказала она мужчине. 'Медленно. Ничего не пробуй, иначе все будет кончено».

Шевченко был капо в Заксенхаузене. Он знал, как легко можно оборвать человеческую жизнь. Он выполнил приказ.

«А теперь стул… Садись». Шафран посмотрела на Панчевски. — Ты можешь вернуться сейчас. Это безопасно. Мы с господином Шевченко понимаем друг друга. Если он даст мне достоверную информацию, я буду разумен. Если он сделает какую-нибудь глупость, я его пристрелю».

«Но Женевская конвенция…» — возразил Харт.

— Если у вас есть какие-либо возражения против чего-либо, вы можете обсудить это со мной позже. Шафран села. «Итак, Шевченко, расскажите мне, пожалуйста, о ваших обязанностях в Заксенхаузене…»

В течение следующих нескольких минут, время от времени переходя на русский язык, чтобы описать то, чего ему не хватало на немецком, капо объяснял, что произошло в лагере и какую роль он сыграл. Он изо всех сил старался преуменьшить правду и настаивал на том, что не причастен к зверствам. Но не было никакой возможности скрыть ужасный кошмар того, что эсэсовцы создали здесь и во многих других лагерях.

«А теперь, пожалуйста, расскажите мне, что случилось с узниками Заксенхаузена, когда стало ясно, что лагерь может быть освобожден русскими в любой момент?»

«Немцам не нужны были свидетели, которые могли бы рассказать об их действиях».

— Разве сам лагерь не был достаточным доказательством? Вы сказали, что здесь полно трупов.

«Мертвые не могут говорить. Почти всех заключенных вывели из лагеря. В СС назвали это «маршем смерти». Они хотели, чтобы погибло как можно больше людей».

«Какова была цель этого марша смерти?»

'Я не знаю. Не совсем. Они шли в северо-восточном направлении. Я был там, но сбежал».

'Как?'

'Как вы думаете? Я убил охранника и убежал. Некоторые другие пытались последовать за мной, но я думаю, что их застрелили».

— На этом марше были какие-нибудь британские пленные?

Шевченко покачал огромной головой буйвола. 'Нет я так не думаю. Я думаю, они были с другими заключенными. Группа, которая ушла раньше. Но если вы хотите, чтобы я рассказал вам об этих людях, я хочу знать, что я получу взамен».

Шафран хотел было что-то сказать, но Шевченко поднял руку. — Не заставляйте меня говорить, иначе я умру. Если я умру, у тебя не будет шанса найти своих людей. Но если я выживу. Что у тебя есть для меня?'

«Преимущество», — сказала Шафран. «Когда война закончится, таких людей, как вы, сотрудничавших с немцами в лагерях, будут преследовать как убийц и военных преступников».

"У меня не было выбора!"

— Они все так скажут… Итак, я не могу вас простить или сказать, что вас никогда не будут судить, но я могу вам сказать следующее: скажите мне что-нибудь, что окажется правдой, и тогда вы сможете покинуть этот лагерь. Тогда вам придется разобраться в этом самостоятельно. А потом еще что-то…

'Да?' В голосе Шевченко звучала почти надежда, как будто она могла что-то добавить к своему предложению.

«Если подумать, с моей стороны было бы неразумно убивать тебя сегодня. Мы, британцы, не похожи на нацистов. Мы не оправдываем убийство, и есть три свидетеля, которые потребуются для дачи показаний против меня. Это верно, лейтенант?

«Боюсь, что да, мэм, да», — ответил Харт.

— Но есть судьба, которая была бы хуже смерти, Шевченко, и она тоже была бы законной. Вы служили в Красной Армии?

'Да.'

— Тогда было бы уместно, если бы мы вернули тебя твоему народу. Верно, лейтенант?

— Действительно, — согласился Харт. «Кстати, это, вероятно, будет обязательным».

Панчевски, поняв, куда идет Шафран, перевел разговор между ней и Хартом на русский язык.

Глаза Шевченко расширились от ужаса. Эта мысль пугала его больше, чем револьвер Шафран. 'Нет! Пожалуйста! Я прошу тебя... не об этом. Если они узнают, что я сделал…

«Поговори со мной, и этого не произойдет».

«Там была небольшая группа заключенных, может быть, пятьдесят или шестьдесят. Мне пришлось помочь их собрать и отвезти к поезду».

'Поезд?'

«Это был маленький домик с двумя повозками».

— Вы знаете, кто были эти заключенные?

«Нет, в лагере не использовались имена, только номера. Но большинство из них были выходцами из Особого лагеря, куда помещали заключенных, которые были важными людьми… Ну, знаете, снаружи. Я слышал, как два офицера разговаривали друг с другом. Их отправили в качестве заложников, так что, может быть… — Он отбарабанил Панчевскому несколько предложений по-русски.

Переводчик сказал: «Он говорит, что идея заключалась в том, чтобы отправить его в крепость, где эсэсовцы хотели провести свой последний бой. Тогда их можно было бы использовать как средство обмена с союзниками. Жизни заключенных перед жизнью эсэсовцев».

«Что за крепость?» — спросил Шафран.

«Извините, капитан, но, возможно, я смогу помочь», — сказал Харт. «Мы уже слышали слухи об этом. Эти люди говорили об «альпийской крепости», имея в виду большую территорию в Альпах, которую можно было защитить от врага».

— Это то место, куда они пошли? В горы?'

«Нет», — сказал Шевченко. В его глазах появилось неуверенное выражение. «Планы изменились. Они пошли на юг, но не в горы, в другой лагерь. Я точно не знаю имени, но оно было похоже на Дага.

— Вы имеете в виду Дахау? — спросил Шафран.

— Да… Дахау… вот что я имел в виду. Я уверен. Это правда, клянусь.

«Оставайся здесь», — сказала Шафран Шевченко. Затем она посмотрела на Даннигана. — Следи за ним. Если он двинется и вы почувствуете угрозу, я разрешаю вам стрелять».

'Да мадам.'

«Лейтенант Харт, могу я поговорить с вами минутку?»

Они вышли из палатки.

«Это было впечатляюще», сказал Харт. — То, как вы поступили с Шевченко. Для меня это было настоящей неожиданностью». Он ухмыльнулся. — До нас доходили слухи о том, чем вы занимаетесь, сотрудники госпредприятия. Признаюсь, я не поверил, но…

«Я понятия не имею, о чем ты говоришь», - коротко сказала Шафран. «Значит, Шевченко может говорить правду. Есть сообщения о том, что в Дахау отправляют и других британских пленных. И некоторые из людей, которых я ищу, немцы наверняка сочтут «важными людьми».

«Если это так, то это может быть не очень хорошая новость. Сегодня утром поступили сообщения: американцы только что освободили Дахау. Видимо, там было невероятно ужасно. Хуже всего.

— Кто сейчас за это отвечает?

«Части пятнадцатого корпуса, входящие в состав шестой группы армий под командованием генерала Деверса».

— Не могли бы вы соединить меня с тамошним штабом? Я должен выяснить, что им известно. Нашёл ли кто-нибудь наших людей.

— Я могу это сделать, но… могу ли я дать вам совет, мисс Кортни? Если в Дахау действительно так плохо, как о нем говорят, то, судя по нашему опыту в Бельзене, я сомневаюсь, что кто-нибудь там имеет хоть какое-то представление о том, кто эти заключенные. Я также сомневаюсь, что кто-то захочет искать вас по радиосообщению... независимо от того, что говорится в письме от номера 10. Лучший способ разобраться во всем этом — пойти туда самому. К тому времени, как вы доберетесь туда, янки, возможно, наведут некоторый порядок, и я уверен, что они будут более полезны, если получат запрос лично.

Шафран на мгновение задумалась об этом. — В таком случае, не могли бы вы связать меня с майором Фарреллом в штабе? Мне понадобится еще немного сержанта Даннигана и его джипа. И можете ли вы одолжить мне приличную карту Германии и армейский паек на несколько дней? Я был бы очень признателен.'

«Конечно, мадам. Но что нам делать с Шевченко? Ты же не собираешься просто отпустить его, не так ли? Я имею в виду, после всего, что он, вероятно, сделал?

— Нет… Я не люблю отказываться от своего слова, даже с таким человеком, но я думаю, что мы должны следовать надлежащим процедурам. Мы не можем допустить, чтобы русские расстраивались из-за того, что мы не вернули им одного из своих».

«Это может вызвать дипломатический скандал… Очень неловко».

«Тогда мы должны поступить правильно и вернуть его в лоно своего народа».

— Да, мэм… Я полностью согласен!

Шафран изучила дорожную карту Германии, которую Харт нашел в брошенном «Фольксвагене Жуке» и автомобиле Kraft durch Freude — или «Сила через радость». Расстояние от лагеря на Люнебургской пустоши до Дахау она оценила примерно в шестьсот километров по прямой. Самый быстрый и безопасный маршрут в обход фронта пролегал по автобану, который шел на юг от Гамбурга мимо Франкфурта в Штутгарт. Там они могли проехать по другому автобану, ведущему из Штутгарта в Мюнхен, в двух шагах от лагеря.

Если бы это была весна 1939 года и Шафран сидел рядом с Герхардом в его удивительно быстром кабриолете «Мерседес», он легко мог бы проделать это путешествие за день и успеть добраться до какого-нибудь роскошного отеля, чтобы освежиться и одеться к вечеру. ужин. Она очень старалась не вспоминать радость от сидения рядом с ним, затем поддалась искушению и на мгновение потерялась в воспоминаниях о ощущении его тела рядом с ней и о силе его рук, которые держали его. Потом она прокляла себя за то, что так много мечтала.

Его здесь нет, он, вероятно, мертв, мы больше никогда не увидимся, и я не какая-то избалованная девчонка, едущая в чудесный декадентский отель. Я офицер ЗОЕ на пути в ад. Она вздохнула один раз. Нам лучше уйти.

Пришел Данниган с рюкзаком цвета хаки на одном плече. Он швырнул предмет в заднюю часть джипа, где тот приземлился с грохотом жестяной банки. Он грустно потер плечо. «Это было далеко…» Он остановил себя. 'Извините меня мадам. Это было тяжело, со всеми этими взглядами и прочим».

Шафран рассмеялась. «Все в порядке, сержант. Я привык к военному языку. Я не упаду в обморок при звуке ругательства».

Данниган ухмыльнулся. — Понятно, мэм.

— Итак, мы готовы?

«Джип полон бензина, и у меня есть три полные канистры, так что этого нам хватит на всю поездку, даже если по пути мне не удастся найти топлива. Еще у нас есть большой кувшин с питьевой водой. Ты знаешь, как это бывает. Побывав в пустыне, без воды никуда не пойдешь».

«Наверное, это хорошо. Я не думаю, что в Германии много чистой воды».

«У меня есть плита и достаточно чая, так что мы всегда сможем его приготовить. И для вас есть палатка, мэм, на случай, если нам придется разбить лагерь.

'А ты?'

«Я могу спать в джипе или под ним, если идет дождь».

'Не волнуйся. Я бы предпочел вообще не останавливаться на ночь без крайней необходимости. Мы можем водить машину по очереди…»

'Да мадам. Чем скорее мы доберемся туда, тем лучше, верно?

«Именно… И чем дольше мы будем это делать, тем больше вероятность того, что мы не найдем людей, которых ищем, или они умрут раньше нас».

«Просто запрыгивайте, мэм, и пойдем».

Они выехали из Люнебурга и поехали к ближайшему перекрестку главных дорог. Поначалу дела шли медленно из-за приближающейся британской армии. Они путешествовали по сельской местности, изрытой снарядами и бомбами, с разрушенными домами и повсюду свисающими электрическими и телефонными проводами. Были также обломки сгоревших танков, некоторые лежали на боку, а некоторые даже перевернуты; артиллерийские орудия бесполезно направлены в небо; брошенные грузовики и кое-где останки солдат, потому что никто не успел их похоронить.

Воздух был наполнен военными самолетами: от красивых и маневренных «Спитфайров» до неуклюжих бомбардировщиков «Ланкастер». Все они направились на север, чтобы взорвать последние остатки немецкой военной машины в холодную, промерзшую землю. И все это время навстречу приближались британские машины, наполненные веселыми, а иногда и свистящими солдатами.

«Они больше не будут так ухмыляться», — отметил Данниган. «Тридцатьму корпусу пришлось нелегко с Бременом, а Гамбург все еще сопротивляется».

Через четыре часа они остановились, чтобы размять ноги и приготовить что-нибудь теплое из армейского блока чая: чая, уже смешанного с сухим молоком и сахаром. Шафран открыла упаковку с надписью «печенье» и еще одну с надписью «шоколад, обогащенный витаминами».

«Вот это я называю праздником», — сказала Шафран, когда они снова собирали вещи. — А теперь сядьте на пассажирское место, сержант, и вздремните. Моя очередь.'

Вечер клонился к вечеру, и Шафран последовала за заходящим солнцем, потому что, если она будет продолжать движение на запад достаточно долго, она в конце концов наткнется на автобан.

Внезапно, в последних лучах дня, когда небо и пейзаж окрасились в оттенки серого, появился знак, направляющий движение на север, в Гамбург. Она проигнорировала это и проехала еще немного, пока не появился еще один знак, висевший криво в стороне, потому что одна из опорных стоек была сломана. Водителя отправили на юг, в Ганновер и Франкфурт.

«Мы должны это иметь!» Она пошла по съезду на автобан, который был пуст. Тяжелые тучи, висевшие на небе весь день, разошлись, обнажив полную луну, и появилась дорога, широкая, манящая и, казалось, бесконечная, умоляющая, чтобы по ней ехали дальше. А когда серебряный лунный свет освещал все, уже не имело значения, что правила затемнения означали, что она не могла пользоваться фарами, потому что было почти так же ярко, как днем.

Шафран ярко улыбнулась, нажала на педаль газа, переключилась на третью передачу, самую высокую, которую мог предложить автомобиль, и помчалась по шоссе.

Джип был маневренным автомобилем, чей двигатель «Go Devil» полюбился солдатам за его производительность, и вскоре Шафран развил скорость почти шестьдесят миль в час. Пролетело шестнадцать километров, потом тридцать два, и она поняла, что если им удастся сохранить такую скорость, то к утру они доберутся до места назначения. Данниган спал рядом с ней; столь опытные солдаты, как он, почти сразу же развили способность дремать независимо от времени и места.

Шафран преодолела почти пятьдесят миль, хотя монотонность дороги мешала ей держать глаза открытыми.

«Ещё немного, и тогда мы сможем поменяться местами», — подумала она.

Когда она ехала по невысокому холму, ее взгляд упал на точку в нескольких сотнях ярдов от нее, чуть ниже по склону. На обеих полосах были большие черные тени, а на ее полосе их было не менее дюжины.

Она моргнула, пытаясь сфокусировать изображение, изо всех сил стараясь заставить свой уставший мозг прояснить то, что она видела.

Тени приблизились.

Если это были тени, значит, они чем-то были вызваны. Она посмотрела вверх. Единственные оставшиеся облака были легкими и очень высокими; они скользили по воздуху на ветру.

Шафран была измотана. Что-то ее беспокоило. Облака двинулись… Тени не двинулись…

Она была почти у цели и повторяла мысленно: тени этого не делали... И тут ее осенило: это были не тени, а... кратеры! Она сразу же проснулась.

Она нажала на тормоза, но маленькая машина теперь была сильно загружена и катилась с холма на максимальной скорости, почти не замедляя скорость. Когда поблизости зияли первые воронки и челюсти открылись, чтобы проглотить их, Шафран дернула ручник и потянула руль влево.

Автомобиль резко свернул, развернулся, занесло и пронесся по воронке шинами в нескольких дюймах от края.

Данниган швырнуло Шафран в плечо, почти оторвав ее руку от руля. Она оттолкнула его, и он ударился головой о металлическую раму лобового стекла. Он закричал от боли, и его отбросило в другую сторону, когда Шафран обогнула джип вокруг следующего кратера.

Местность стала немного более ровной, скорость немного снизилась, а кратер стал чуть меньше. Ей удалось избежать этого в третий раз, на этот раз с немного большим контролем, прежде чем машина наконец остановилась.

Шафран вылезла из машины и держалась за ее борт, пока не смогла твердо стоять на ногах и ясно мыслить. Она осмотрелась. Автомобиль находился на полпути по маршруту, где один самолет, по-видимому, сбросил серию бомб. Они как будто стояли посреди огромного куска дырявого сыра на одной из узких, сплошных полосок, окруженных большими дырками.

Она поняла, почему на этом участке автобана больше никто не ехал. ВВС Великобритании сделали его непригодным для движения колонн танков и грузовиков, чтобы затруднить передвижение немецких войск.

Данниган стоял по другую сторону машины и потирал голову. — Могу я сделать предложение, мэм? Если ты собираешься водить машину как чертов маньяк, тебе, наверное, лучше делать это при дневном свете. Он оглядел лунный пейзаж. — Итак, мэм, моя очередь, и я не боюсь работать. Я поеду... как только мы доберемся до того прекрасного участка нетронутой дороги. Приношу извинения за грубость, мэм, но вы, черт возьми, можете сами пригнать туда этот мусор, потому что я не собираюсь этого делать.

«Вы правы, сержант», — сказала Шафран. «Это было жестоко… но я это заслужил. Залезайте, и я отвезу нас туда… Очень спокойно, не волнуйтесь.


Когда Герхард и другие выжившие узники Заксенхаузена прибыли в Дахау, им пришлось выстроиться в очередь вдоль своих грузовиков. Им пришлось пройти через знакомый ландшафт бесплодной земли, усеянной истощенными трупами, к хижине, которая снаружи выглядела точно так же, как те, в которых их держали в Заксенхаузене. Но когда дверь открылась, Герхард вошел в комнату, которая, казалось, пришла из сна, из далекого воспоминания из прошлого, ставшего реальностью. Он был обставлен удобными креслами, диванами, тумбочками и лампами с кроваво-красными атласными абажурами. На стенах были фотографии красивых женщин, ковровое покрытие, стекла в окнах и занавески с яркими узорами.

Офицера СС, ожидавшего их, казалось, позабавили растерянные взгляды новых заключенных. «Наши объекты сейчас полностью заполнены», — сказал он. — Но это здание ненужно. Возможно, вы будете немного разочарованы, когда я скажу вам, что коренные жители уехали…

На его шутку не последовало никакой реакции.

Мужчина вздохнул от досады на свою неблагодарную публику. «Иисус, не унывайте. Это бордель Дахау».

Их поместили в одиночные камеры в комнатах, которые когда-то принадлежали лагерным шлюхам, в каждой из которых была невообразимая роскошь кровати – простой металлический каркас со скрипучими пружинами и матрасом, набитым конским волосом – но после чучела Герхард чувствовал себя просто райски. деревянные решетчатые рамы в Заксенхаузене. Еда была лучше, чем то, что Герхард ел уже несколько месяцев: утром целая булочка, на обед суп, в котором время от времени плавали кусочки моркови или картофеля, а вечером гречневая каша с жирными кусками мяса с хрящами.

Герхарду не требовалась сознательная мысль, чтобы поесть. Его тело требовало этого. Но его физическое состояние ухудшилось, поскольку тиф, унесший жизни многих его сокамерников, усилил свою хватку. Его тело болело. Его охватил жгучий пот, за которым последовала дрожь, от которой у него стучали зубы. Но когда через несколько дней внезапно был дан приказ уйти, ему хватило сил выбраться из борделя и очень медленно и мучительно следовать за остальными через лагерь туда, где его ждала кучка грузовиков и старых автобусов.

Там ждали еще заключенные: еще около сотни, треть из них женщины, которые уже находились в Дахау, когда прибыл транспорт из Заксенхаузена. Были некоторые, кто был так же недоеден, как Герхард, но большинство выглядело худым по обычным меркам, как узники специального лагеря в Заксенхаузене. В глазах Герхарда они выглядели завидно упитанными и упитанными. Говорили на разных языках. Он узнавал английский, французский, итальянский и русский языки, но были и менее известные.

Их погнали к машинам, и Герхард оказался в одном из автобусов. Сиденье было жестким, и его колени были прижаты к спинке сиденья перед ним, но после страданий в фургонах и грузовиках, которые доставили его в Дахау, у него не было никаких жалоб.

Машины направились на юг, и каждую охраняли вооруженные эсэсовцы. Но их присутствие не мешало пассажирам делиться информацией о себе шепотом, когда охрана не смотрела, и распространять ее по всему автобусу.

Герхард узнал, что среди заключенных, с которыми он путешествовал, были бывшие премьер-министры Франции и Австрии, мэр Венеции и другие политические, военные и промышленные деятели. Было также около сорока зиппенхэфтлингенов, или родственников-заключенных, как нацисты называли жен и родственников людей, участвовавших в заговоре 20 июля против Гитлера.

Один слух особенно распространился по конвою со скоростью лесного пожара. Кто-то слышал последние приказы, отданные командирам перед самым их отъездом из Дахау. Одним из таких приказов было: «Если в какой-либо момент пути вам грозит опасность попасть в плен к врагу, убейте всех пленников».

Герхард слышал, как двое мужчин позади него говорили по-английски и спорили, правдив ли этот слух или нет.

«Это не имеет смысла», — тихо пробормотал один из них, чтобы охранники его не услышали. «Почему они все это время оставляли нас в живых только для того, чтобы убить нас?»

— Потому что война проиграна. Мы им больше не нужны».

«Но в таком случае, почему они нас еще не убили?»

'Я не знаю. Все, что делают эти животные, не имеет никакого смысла».

— Я говорю, что от нас еще есть кое-какая польза. Они могут использовать нас для переговоров. Они будут угрожать нам, чтобы наши страны дали им то, что они хотят, но они не убьют нас. Я это знаю точно.

Англичанин говорил немного громче. Это был единственный способ услышать кашель Герхарда.


Самолет «Арадо», доставивший Конрада фон Меербаха на свободу, приземлился, как и планировалось, на аэродроме недалеко от Жироны на северо-востоке Испании, менее чем в пятидесяти километрах от французской границы. Конрада приветствовала делегация офицеров Политико-социальной бригады, или BPS, тайной полиции, основанной в 1941 году испанским диктатором генералом Франко. Гиммлер с радостью принял просьбу Франко о поддержке, и БПС была основана и обучена с помощью советников СС. В результате БПС был более чем рад оказать помощь Конраду, когда он нуждался в помощи.

«Мадре де диос!» — крикнул дежурный офицер БПС, когда Конрад вышел из «Арадо». Он перешел на немецкий язык, которому научился у советников. «Поздравляю, граф… Какой самолет! Какая демонстрация немецкой изобретательности!»

«Ну, это твое. Я больше не могу его использовать. Я уверен, что вы сможете получить за него приятную высокую цену, если сообщите русским и американцам, что он продается».

«Генералу бы не понравилось, если бы он узнал, что мы заключаем сделки с коммунистами».

— Тогда должен ли он знать? Я ему точно не скажу.

Человек из ПРЛ улыбнулся. — Ах, граф, я вижу, что вы человек светский. Итак, ваш транспорт полностью организован. Мы отвезем вас в Барселону. Для нас будет большой честью, если вы пообедаете со мной и некоторыми из моих коллег. Затем мы посадим вас на поезд до Мадрида, где вы прибудете вовремя к спальному поезду до Лиссабона. В обоих поездах для вас зарезервированы отдельные купе. Он посмотрел на свои часы. «Вы опережаете график. Мы не могли поверить своим ушам, когда вы сказали, насколько коротким будет полет, и все же… невероятно. Он снова посмотрел на Арадо. «Может быть, нам стоит оставить его себе для собственного использования».

«Это зависит от вас».

'И что насчет…'

Конрад посмотрел в направлении, указанном испанцем, и увидел Сперлинга, расслабляющегося с сигаретой после полета. Пилот оказал семье фон Меербах большую услугу, вывезя графа и графиню из Германии и благополучно доставив их к месту назначения. Однако это также означало, что он знал, с чего следует начать их поиск.

— Заставь его исчезнуть, — сказал Конрад.

— Естественно.

Он приятно пообедал с единомышленниками, выспался как скала в поезде, идущем в Лиссабон, заселился в роскошный отель на пляже Эшторил и был доставлен в свой номер. Он отправил телеграмму в Цюрих, чтобы сообщить Франческе, что он в безопасности, и попросил ее приехать к нему, как только война в Европе закончится и можно будет безопасно путешествовать.

В тот вечер он посетил казино, и ему повезло за столом шемен-де-фер гораздо больше, чем в прошлый раз. Страна Конрада потерпела тяжелое поражение. Его любимый лидер скоро был бы мертв, если бы он еще не умер. Нацистская партия, которой он посвятил более пятнадцати лет своей жизни, теперь была на грани уничтожения. Но он был жив, здоров и тоже очень богат. Он был в необычайно хорошем настроении, когда начал составлять генеральный план мести, детально разбирая каждую часть, словно скальпелем.

Едва избежав кратеров, Шафран признала, что было бы неплохо хотя бы остановиться на несколько часов и отдохнуть. К пяти часам утра первые утренние лучи уже разлились по свинцово-серому небу. Они с Данниганом позавтракали консервированной ветчиной и печеньем, запив их сладким чаем. Они вскипятили воду, чтобы умыться. Данниган достал из форменной куртки лезвие и побрился. Затем они снова отправились в путь.

В течение следующих восемнадцати часов у Шафран сложилось яркое впечатление о побежденной стране. Армии, вторгшиеся в Германию с запада, прорвались сквозь нее отчетливо видимыми колоннами по всей стране. Некоторые целились прямо в сердце Германии, другие поворачивали на север или юг, чтобы добраться до каждого угла.

Где бы армии ни маршировали и встречали сопротивление, разрушительные последствия войны были очевидны. Но когда дорожное движение или повреждение дороги вынудили их съехать с автобана на проселочные дороги, они оставили все это позади и проехали через деревни, усеянные средневековыми деревянными зданиями, которые выглядели прямо из сборника рассказов и пострадали от войны. Они проезжали мимо коров, мирно пасущихся на полях, кур, царапающих свои дворы, и свиней с большими животами, полными запекшейся грязи.

Это была земля женщин, поскольку все мужчины были призваны сражаться. Однажды, когда Шафран остановилась, чтобы спросить дорогу, она вскоре обнаружила, что некоторое время болтает с одинокой женой фермера, которая с трудом могла поверить, что ее первый опыт общения с вторгшейся армией был приятным разговором с другой женщиной... и той, которая тоже немка. говорил. Она была изнурена годами борьбы, как и женщины Англии, и опустошена разрушением Империи, которая, как ей говорили, продлится тысячелетие.

«Я достаточно взрослая, чтобы помнить последнюю войну», - сказала она. «Как мы могли позволить тому же случиться снова?» Она посмотрела на Шафран с выражением горя, растерянности, унижения и гнева презираемой любовницы. «Он солгал нам. Он сказал, что мы снова будем великими, а мы поверили ему как дураки. А теперь это… Как мы сможем оправиться от этого? Ну что ж… — Она вздохнула. «Таким людям, как я, повезло. Вы добрались до нас раньше русских. По крайней мере, с тобой мы в безопасности.

Она предложила Шафран немного свежего молока, яиц и кусок домашнего сыра в дорогу и была вне себя от радости, когда Шафран настояла на том, чтобы заплатить ей пятидолларовой купюрой. «Это лучше золота».

Первым местом любого размера, с которым они столкнулись, был Билефельд. Это был средневековый город с замком на холме, с двумя высокими готическими церквями, красивой ратушей и старым рынком, окруженным красивыми зданиями с остроконечными крышами. Здесь был виадук, ведущий к большой сортировочной станции и газовому заводу, которые были стратегическими целями для бомбардировок.

Ущерб был значительным по всему городу, и когда она увидела остатки железнодорожного виадука, Шафран вспомнила газетные статьи, которые она прочитала всего несколькими неделями ранее. Здесь взорвалась самая тяжелая бомба, когда-либо созданная человечеством: землетрясенная бомба Большого шлема, также известная как Десятитонная Тесс.

«Они все устроили, не так ли?» - сказал Данниган, осматривая обломки.

— Какой позор… — задумчиво сказала Шафран. «Подумайте обо всем времени и усилиях, затраченных на разработку этой бомбы только для того, чтобы вызвать разрушение».

«Насколько я понимаю, это не грех, мэм», — ответил Данниган. «Нет, если эта штука хотя бы на один день сократит эту чертову войну или спасет жизнь одному из наших мальчиков».

Они проехали через холмы Тевтобургского леса, мимо Дортмунда и затем на юг, во Франкфурт. Теперь они находились в секторе США, и внезапно все, казалось, происходило в другом масштабе. У американцев всего было больше, чем у англичан. Их грузовики были больше, люди в них, казалось, были лучше накормлены и уж точно лучше одеты и оснащены.

«О да, и им определенно платят больше», резко заметил Данниган. «Я должен сказать, что мы сражались бок о бок с янки в Тунисе, и они хорошо справились. Они неплохие, если их узнать поближе.

Когда джип застрял в пробке, полной американских машин, Шафран привлекла внимание солдат. Звук их голосов, их открытая, бесстыдная манера поведения, резко контрастирующая с дискомфортом и отстраненностью британцев, напомнили ей о Дэнни. Но их жизнерадостность была заразительной, из-за чего ей было трудно оставаться внизу в течение длительного времени, и она решила относиться к этому как к передышке во время, вероятно, мучительной миссии. Помогло то, что проходящие мимо американцы постоянно раздавали сигареты, бутылки кока-колы и плитки шоколада.

«Я заработаю состояние, если продам все это, когда вернусь в свой полк», — сказал Данниган, пока их добыча накапливалась в задней части фургона.

Атмосфера была иной, когда они проходили мимо длинных колонн немцев, что случалось почти так же часто, как они видели наступающих американцев. Некоторые группы все еще маршировали строем, как будто полные решимости сохранить свое солдатское достоинство, даже после далеко не героического акта капитуляции. Другие представляли собой толпы мужчин, которых гнала американская военная полиция.

Шафран заметил, что многие из пленных немцев были еще маленькими мальчиками, на лицах которых отражалось недоумение и шок от резкого несоответствия между обещаниями славы, которыми их воодушевляло их начальство, и ужасающими реалиями войны и поражения. Рядом с ними шли мужчины, достаточно взрослые, чтобы быть ветеранами Первой мировой войны, для которых капитуляция 1918 года повторилась в еще более тяжелых обстоятельствах. Большинство солдат выглядели вполне здоровыми, хотя она видела много перевязанных голов, рук на перевязях и людей, идущих на костылях, в то время как другие несли своих более серьезно раненых товарищей на носилках, по одному на каждый угол.

Большинство все еще носили темные кепки; у некоторых края длинных шинелей развевались вокруг ног; другие шли, скрестив руки, чтобы согреться, потому что оставалось холодно и кое-где лежал свежий снег.

Шафран подумала о Герхарде. Был ли он с такой группой где-нибудь в Германии? Направился ли он в какой-то лагерь в самом сердце России, чтобы никогда не вернуться? Возможно, он был мертв.

Жив он еще или нет, она чувствовала, что смирилась с тем, что никогда больше его не увидит, и что, может быть, это и к лучшему. Какой мужчина сможет терпеть такое унижение и унижение в глазах любимой женщины?

К вечеру они прибыли во Франкфурт. Или, скорее, они пришли на пустырь, который когда-то был городом под названием Франкфурт, но теперь превратился в пустыню из пепла и обломков.

Шафран уже привыкла к ущербу, который могли нанести бомбы. Но даже в Лондоне город был функционирующим, живым существом, где люди могли жить, работать и заниматься обычной деятельностью современной жизни. Свет загорелся, когда вы нажали кнопку. Вода текла из кранов, когда их включали. Однако это разрушение было настолько полным, что она не могла себе представить, чтобы какая-либо из призрачных фигур, прогуливающихся по тому, что когда-то было улицами, или карабкающихся по обломкам разрушенных зданий – вероятно, в поисках вещей или, возможно, людей, которые когда-то там жили – могла бы выжить. это Армагеддон вообще.

Данниган был за рулем. «Может быть, это послужит им уроком, а?» он сказал. — Возможно, им уже достаточно войны. А если это не поможет… Он вздохнул и посмотрел на Шафран. «Дай мне сигарету, шутка. Мне бы пригодился один…

Она не возражала, что он назвал ее «шуткой», а не «мэм». Были времена, и это был один из них, когда они были не капитаном и сержантом, а мужчиной и женщиной в машине, путешествующей по чужой стране, где старые правила не действовали.

Данниган взял сигарету. 'Спасибо. Ты прав, ты знаешь... насчет всех разрушений. Мне это надоело. Увидев все это, мне просто хочется вернуться на свою ферму».

Они проехали через Франкфурт и как можно быстрее поехали по автобану в Мюнхен. На этот раз они не останавливались ночью, а ехали по очереди, пока другой спал.

Они прибыли в Дахау на рассвете.

Они почуяли лагерь еще до того, как увидели его. Это был тяжелый, отвратительный запах, который сначала вызывал тошноту, а затем и ошеломлял: запах открытой канализации в сочетании с разложением бесчисленных тел, которые не были похоронены. Это был аромат человеческого истребления.

Шафран вела джип со скоростью пешехода, приближаясь к воротам лагеря. Перед ними по одной стороне дороги медленно шла длинная очередь немецких гражданских лиц в сопровождении американских солдат. Только подойдя ближе, они поняли, что мирных жителей заставляли проходить мимо лежащих рядом трупов, некоторые из которых имели смертельные ранения, с оторванной половиной черепа, но у большинства из которых не было очевидной причины смерти. Но когда она посмотрела еще раз, они оказались не более чем кожей и костями, одетыми в полосатые лохмотья.

«Янки показывают им, в чем заключалась суть их чертовой Империи», - сказал Данниган.

— Но они этого не видят, не так ли? - ответил Шафран. Ибо взгляды и мужчин, и женщин были устремлены прямо перед собой. Они не могли признать правду о том, что было сделано от их имени.

Шафран поехала в Дахау и заставила себя присмотреться, хотя шок от увиденного был настолько велик, что ее разум изо всех сил пытался все это осознать. Ее впечатления разбились на бессвязные образы, словно случайные фотографии, втиснутые на обваливающуюся стену галереи.

Она увидела эсэсовцев, все еще одетых в форму, с трупами, висящими на плечах – буквально мешками с костями – которые они несли в огромные открытые ямы для захоронения. Группа местных высокопоставленных лиц была вынуждена смотреть, как бульдозер сгребает трупы – десятки, сотни – в одну из глубоких ям. Американский солдат, на самом деле мальчик, с огненно-рыжими волосами и веснушками на носу подбежал к одному из охранников лагеря, возвращавшемуся за другим телом, и крикнул: «Ты грязный ублюдок!» После чего он начал наносить ему дикие, неконтролируемые удары. Охранник не стал защищаться, и его вырвало на землю. Двое других американцев схватили своего приятеля и утащили его.

Шафран подошла к хижине. Другой солдат – постарше, небритый – отбросил руку в сторону, когда она попыталась открыть дверь. «Поверьте мне, вы не захотите туда идти, мэм».

— Я ищу… — У Шафран закружилась голова. Кого я ищу? Что я здесь делаю? Она взяла себя в руки. «Мне нужно поговорить с менеджером».

Солдат пожал плечами. — Там стоит майор, мэм. Он указал на американца, стоящего среди высокопоставленных лиц. — Но он очень занят. Говорят, сегодня днём приедет Айк и хочет увидеть это своими глазами.

Шафран кивнула и пробормотала: «Спасибо». Она разыскала майора, рассказала ему о своей миссии и показала ему письмо Черчилля.

«Это реально?» он спросил.

«Господин Черчилль в этом лично заинтересован. Замешаны члены его семьи».

— Хорошо, тогда тебе лучше пойти вон в административное здание. Там эсэсовца допрашивают. Возможно, один из этих ублюдков сможет тебе помочь.

Шафран последовала этому предложению. Группа эсэсовцев стояла возле офиса в ожидании допроса. К ней по коридору подошел американский лейтенант.

«Мне нужна некоторая информация. Один из этих людей, возможно, сможет мне помочь. Ничего, если я задам несколько вопросов?

'Вперед, продолжать.'

Она стояла напротив эсэсовцев, рядом с ней стоял Данниган. «Я ищу группу заключенных. Они прибыли сюда из Заксенхаузена максимум две недели назад. В этой группе были важные люди. Что случилось с этими мужчинами? Кто-нибудь может мне помочь?'

Никакой реакции.

Однако Шафран чувствовала, что это упрямое молчание людей, скрывающих правду, а не людей, которые не знали. Она толкнула Даннигана. «Дай мне свою пачку сигарет».

«Хочешь отдать его этим ублюдкам?»

«Да… если я смогу спасти с его помощью жизнь».

Данниган поморщился, а затем протянул ей почти полную пачку «Лаки Страйков».

Шафран подняла его. «Это для того, кто говорит мне то, что я хочу знать». Они явно были искушены. Запах табака замаскировал вонь лагеря. — Давай… — сказала она ободряюще. 'Нет? Ну… — Она повернулась, словно собираясь вернуть пакет Даннигану.

«Подожди, я могу помочь».

Раздавались ругательства на немецком языке.

Мужчина огрызнулся: «Какая теперь разница? Все кончено. Прошлое.'

Шафран посмотрела на Даннигана. «Пожалуйста, найдите нам пустую комнату».

Он шел по коридору, открывая и закрывая двери. Ему повезло с третьей попытки. Он помахал Шафран.

Она привела эсэсовца в комнату, усадила его на стул и сказала: «Не тратьте мое время!» Рассказывать!'

«Сто тридцать девять заключенных увезли в колонне автомашин. Они уехали за несколько часов до прибытия американцев и направляются на юг». Теперь он начал переговоры, как и Шевченко. «Дай мне сигареты, если хочешь услышать остальную часть истории».

Шафран дала ему пакет. «А теперь поговорим».

«Я могу вам сказать следующее: они отправились в лагерь под Инсбруком в Австрии, чтобы дождаться приказа о конечном пункте назначения. Это трудовой лагерь. Но следовать за ними нет смысла.

'Почему нет?'

— Потому что людям, отвечающим за транспорт, было приказано расстреливать всех заключенных, если возникнет опасность попасть в плен. Если вы или кто-либо из ваших американских друзей подойдете слишком близко к транспорту, все умрут прежде, чем вы сможете их спасти. И если они еще живы, то только потому, что их никто не нашел». Он подвел итог с улыбкой: «В любом случае вы проиграете».


Тело Герхарда сносила лихорадка. Температура у него поднялась настолько, что одежда насквозь промокла от пота, затем упала как камень, и он, дрожа, сидел на стуле. Все чаще он дремал, после чего впадал в периоды беспамятства без сновидений.

Один из британцев, стоявших за ним, сказал: «Может, нам дать ему немного нашего супа?» Я знаю, что он ублюдок, но он, должно быть, сделал что-то, что разозлило Адольфа, иначе его бы здесь не было.

«Он человек. Мы должны попытаться помочь ему. Это делает нас лучше их».

Герхард проснулся после одного из отключений и обнаружил, что автобус остановился. На его плече лежала рука, трясущая его. Он открыл глаза и увидел одного из британцев, склонившегося над спинкой стула с куском хлеба в одной руке и оловянной чашкой в другой.

«Еда», — сказал он по-английски. 'Есть.' Он сделал вид, что жует. 'М-м-м.'

«Спасибо», сказал Герхард. Он взял хлеб и чашку, наполненную жидкой, водянистой гречневой кашей. Как он и подозревал, вкус блюда был одновременно пресным и отвратительным, и его так тошнило, что у него пропал аппетит. Но суп был горячим и жидким и давал ему немного энергии, поэтому он постарался от него избавиться.

'Вы говорите по-английски?' — спросил мужчина.

— Немного… — Герхард выглянул в окно. Он видел хижины и заборы из колючей проволоки, значит, это был лагерь, но меньше, чем Дахау или Заксенхаузен. Он зажмурил глаза. Солнце было невыносимо ярким, отчего его головная боль стала еще сильнее, чем обычно. 'Где мы?' — спросил он, отвернувшись.

«Инсбрук».

— Мы выйдем здесь?

Герхард пил суп и грыз хлеб, пока британец отвечал. 'Хороший вопрос. Кажется, наши друзья из СС обсуждают это. Вы встречались с оберштурмфюрером Шиллером?

Герхард покачал головой. У него внезапно закружилась голова, и он едва мог держать глаза открытыми.

«Он парень, отвечающий за наш тур по Альпам». Англичанин повернулся и выглянул в окно. — Насколько я понимаю, он хотел бы, чтобы мы вышли и нашли убежище где-нибудь здесь. Но местный парень, который, судя по всему, замешан в этом беспорядке, похоже, думает, что ему больше не место для нас. Это чем-то напоминает мне историю о том, как Иосиф пришел в Вифлеем и узнал, что гостиница полна».

«Не беспокойся, старый великан», — сказал другой англичанин.

Они оба посмотрели на Герхарда, который без сознания висел на стуле.

«Ах, да, этот бедняга уснул».

«Все немного серьезнее. Я бы сказал, что он в коме».

«Бедняжка, он в плохой форме».

«Я думаю, он попадет в рай в любой момент».

— Возможно, в этом ты и прав… Но разве это не относится ко всем нам?

Они наблюдали за спорящими эсэсовцами еще несколько минут. Затем Шиллер подошел к офицерской машине, в которой сопровождал конвой.

«Видимо, ему придется уйти».

«Тогда мы можем пойти в любое время… но куда?»

Автобус закашлялся и вздрогнул, когда двигатель заурчал, и колонна снова тронулась, все еще направляясь на юг, все глубже и глубже в Тирольские Альпы. Через час они пересекли границу между Австрией и Италией через перевал Бреннер.

— Красивые пейзажи, вам не кажется? — сказал один англичанин, когда они проезжали мимо лугов под перевалом, над которыми с обеих сторон возвышались горные вершины.

— Вполне… — сказал другой. «Ой, подожди, я думаю, наш немецкий друг придет. Смотри, у меня еще осталось немного супа, хотя сейчас он, конечно, остыл.

Один из мужчин поднял голову Герхарда, чтобы другой мог налить ему в рот несколько глотков супа.

— Спасибо, — сказал Герхард дрогнувшим голосом.

Звук был настолько слабым, что его едва можно было услышать из-за двигателя.

— Скажи мне, старый великан, — сказал человек с чашкой, — как тебя зовут? Тогда мы сможем передать ваши данные… если необходимо.

Герхард закрыл глаза и нахмурился, как будто ему нужно было чрезвычайно сконцентрироваться. — Пять… семь… восемь…

«Нет, это не номер твоего заключенного. Мы увидим это через мгновение. Твое имя… Боже мой, как это сказать по-немецки?

— Э… это что-то вроде… Was ist dein Name, bitte?

Герхард кивнул. — Фон Меербах… Герхард фон Меербах. Затем он закрыл глаза и снова задремал.

"Ты понимаешь?" — спросил англичанин с чашкой.

«Думаю… вроде того».


Когда Шафран шла к выходу из здания администрации Дахау, она услышала аплодисменты, доносящиеся из одного из офисов. Она открыла дверь, заглянула внутрь и увидела четырех американских солдат, толпящихся вокруг рации. Прежде чем она успела что-либо сказать, один из них крикнул: «Гитлер мертв!» Этот грязный, злой ублюдок умер вчера. Фрицы сообщили об этом по радио… Адольф, ублюдок Гитлер, мертв!»

Будто исчезла огромная черная туча, годами висевшая над миром. Смерть одного человека была ничем по сравнению с миллионами убитых, но теперь можно было иметь надежду, верить в перемены, видеть, как ужасная тьма жестокости и пролития крови угасает, а свет - как видеть появляется новая весна.

Шафран почувствовала себя онемевшим. Ее чувства хотели ослабеть, когда она ехала с Данниганом через ландшафт южной Баварии от густых лесных холмов и кристально чистых озер до гор, лежащих вдалеке. Она задавалась вопросом, навсегда ли ее травмировал опыт лагерей, сможет ли она когда-нибудь снова ощутить красоту. Она чувствовала себя испорченной и оскверненной, но здесь природа обновлялась. «Воздух такой свежий и чистый», — сказала она почти про себя.

— Не для меня, мэм, — сказал Данниган. «Я не думаю, что когда-нибудь смогу забыть вонь этого места, я…» Он замолчал.

Внимание Шафран на мгновение отвлек кратер вдалеке, который она объехала без особой суеты, поскольку в последние дни это стало привычным действием. Только когда перед ней снова оказалась ровная дорога, она взглянула на мужчину рядом с ней и тут же остановила машину на обочине.

Этот крепкий, закаленный сержант сгорбился в кресле, уткнувшись лицом в руки, и беспомощно рыдал.

Шафран наклонилась к нему и положила руку ему на спину. — Что случилось, Данниган? Что происходит?'

Он глубоко вздохнул, вытер лицо руками и посмотрел на нее со слезами на глазах. «Это место… это богом забытое место…»

«Я знаю…» сказала она. 'Я понимаю.'

«Вы знаете, что такое война. Вы видите ужасные вещи. Размеры, которые разлетаются вдребезги перед вами. Мальчики с оторванными ногами и кишками, свисающими из животов. Но это… это было хуже всего… Это было похоже на проезд через врата ада… — Он сел. «Но я все равно рад, что увидел Дахау. Я видел худшее и горжусь тем, что боролся с этим. И теперь я позабочусь о том, чтобы это никогда не повторилось».

Они прибыли в Инсбрук ближе к вечеру, всего через несколько часов после того, как 103-я пехотная дивизия США вошла в город без особого сопротивления. Шафран отправилась в штаб-квартиру и разыскала агентов разведки, а Данниган разыскал топливо для джипа.

Благодаря сочетанию инициативы, убеждения и регулярного использования имени Уинстон Черчилль ей удалось найти ответственного майора. Она объяснила ему свою миссию и рассказала о трудовом лагере.

— Да, кажется, я знаю, о каком месте ты говоришь. Сейчас мы наблюдаем, увидим ли мы подобные лагеря… после Дахау. Но этот лагерь, слава богу, выглядел не так. Оно было практически пустынным. Все эсэсовцы ушли, и если бы там кто-то был заперт, его бы там наверняка уже не было».

Шафран вздохнула и опустила плечи. «Я путешествовал из одного конца Германии в другой и сейчас нахожусь в Австрии. Я так близок к тому, чтобы найти этих людей… Я отказываюсь сдаваться сейчас».

«Эй, уже поздно. В противном случае, мне найти место для тебя, чтобы переночевать? Какого звания ваш водитель?

'Сержант.'

«Хорошо, я попрошу моего старшего сержанта убедиться, что он что-нибудь съест. Я не знаю, сможем ли мы его куда-нибудь поместить. Мы только что прибыли.

'Это нормально. Он, вероятно, предпочел бы спать со своим джипом. Ему не нравится, когда к нему приближается кто-то еще».

Майор рассмеялся. «Да, мальчики могут быть весьма собственническими в отношении своих машин. Но что я могу сделать, так это попросить одного из моих парней распространить информацию. Теперь у нас здесь почти все под контролем. Поверьте, если где-нибудь в наших краях в куче грузовиков окажется еще сотня премьер-министров, принцев, миллионеров и аристократов, кто-нибудь их найдет… мертвыми или живыми.

Шафрану предоставили еду на полевой кухне штаба и койку в гостинице, отведенную для руководителей. На следующее утро она плотно позавтракала и отправилась на поиски майора.

Он приветствовал ее с широкой улыбкой. «Капитан Кортни… именно та женщина, которую я искал. У меня есть новости для вас, но я не думаю, что вы им поверите.

'Почему нет?'

«Похоже, мы нашли ваших пропавших пленников. Один из них – теперь, когда я об этом думаю, британец – пошел пешком, пока не наткнулся на подразделения 42-й пехотной дивизии. Он привел их к остальной части своей группы. За ними присматривала группа немецких армейских офицеров в… — Он сделал эффектную паузу. «…роскошный отель».

Шафран ахнула. 'Что? В реальном отеле? Это какая-то шутка?

— Нет, совсем нет. Люди, которых вы ищете, в безопасности, и большинство из них находятся в добром здравии. Регулярные немецкие войска взяли их под стражу, чтобы увести от кровожадных охранников СС, которым было приказано убить их, если будет похоже, что мы выигрываем эту войну. Если ты пойдешь со мной и посмотришь на эту карту, я покажу тебе, где их найти…»

Они были в пути уже три часа и преодолели около ста тридцати миль, когда Данниган увидел знак с надписью ST. ВЕИТ и сказал: «Тогда это, должно быть, выход».

Теперь они привыкли к постоянно меняющемуся, но невероятно красивому окружению, проезжая через долину с деревянными фермами и сараями. Новый вид холмов и гор больше не заставлял их от удивления отвисать челюсти, как это было, когда они накануне отправились в путешествие по Тиролю. Они приблизились к концу дороги, и вот их пункт назначения.

Отель Pragser Wildsee напоминал три огромных каменных швейцарских шале, соединенных друг с другом, самое маленькое из которых располагалось посередине. По обе стороны от отеля лежали крутые, поросшие соснами холмы, а за ними Шафран увидела беспощадную, устрашающую массу поразительной голой скалы, вершина которой все еще была покрыта снегом.

Вокруг них были припаркованы джипы и грузовики американской армии, и солдаты ходили очень расслабленно. Большинство из них были в темных очках и с обнаженной грудью, чтобы чувствовать солнце на коже. Сотрудник военной полиции остановил их джип и спросил, что они делают.

«У нас здесь есть британцы, мэм, это точно», — сказал он после ее ответа. «Я не знаю, те ли они, что вы ищете, но вы определенно можете пойти посмотреть».

Они припарковали джип. Данниган остался, чтобы заварить чашку чая и выкурить сигарету, а Шафран подошла к входу под брезентовым навесом с ярко-желтыми и белыми полосами.

Когда она вошла в зал, мимо прошел элегантно одетый мужчина, курящий трубку, с красивой блондинкой под руку. Две женщины, блондинка и брюнетка, в несколько потрепанной одежде, но с явно аристократическими манерами и речью, разговаривали по-немецки. Позади них группа мужчин в военной форме, смеясь, направилась к задней части здания.

Шафран не могла поверить, что эти люди, которые, казалось, так легко чувствовали себя в этом мире, имели опыт жизни в концентрационных лагерях. Но именно сюда привели пленников, так кем же еще они могли быть?

Она подошла к женщинам. «Извините, вы из транспорта из Дахау?»

Женщины замерли. "Почему ты спрашиваешь это?" брюнетка хотела знать.

«Я ищу нескольких британских пленных, которые были доставлены в Дахау из Заксенхаузена. Я считаю, что их перевезли сюда. Ни одна женщина не вздрогнула. Шафран произнесла короткую молитву и разыграла свою козырную карту. «Я здесь по личной просьбе Уинстона Черчилля».

«Можете ли вы это доказать?» — спросила блондинка.

'Да.' Шафран показала им подписанное письмо.

Блондинка расслабилась. «Тогда вам лучше поговорить с другим Черчиллем». Она посмотрела на брюнетку. «Дорогая, ты видела Джека?»

— Я думаю, он на террасе. Его невозможно не заметить: очень красивый мужчина в военной форме. Я считаю, что он полковник. И так забавно…»

Блондинка рассмеялась. «Знаешь, его люди называли его Безумным Джеком, потому что он настаивал на том, чтобы идти в бой с мечом».

«Он говорит, что офицер иначе одет не так!» сказала ее подруга.

«А еще у него был лук и стрелы, и он играл на волынке!» Замечательный человек! Он прошел почти весь путь до Вероны, чтобы забрать американцев… Он расскажет вам все, что вам нужно знать. Терраса вон там… — Она указала в направлении, в котором исчезли трое мужчин.

Шафран прошел через отель, толкнул стеклянные двери и очутился в видении затерянного мира. Перед ней была терраса с еще более аккуратно одетыми гражданскими лицами и дюжиной солдат, представляющих почти все страны-союзники. Позади них находилось небольшое высокогорное озеро, окруженное горами. Немного над водой протянулся причал, и американские солдаты спрыгнули с него под громкие аплодисменты друзей.

Шафран осматривала толпу, пока не заметила высокого, стройного мужчину с усами, одетого в британскую боевую форму, с короной подполковника и единственной звездой на погонах. Он был так же красив, как и обещали женщины: с зачесанными назад волосами, сильными чертами лица и ямочкой на подбородке. Она подошла к нему. «Простите, сэр, вы подполковник Черчилль?»

«Правильно, а кто ты?»

«Капитан Шафран Кортни, медсестра первой помощи Йоменри, сэр».

«Скажи, это у тебя на левой груди декоративная ленточка или у тебя Георгиевская медаль?»

«Это медаль, сэр».

Он одобрительно кивнул. «А что ФАНИ делает одна в Тироле?»

«Помимо прочего, ищу вас, сэр. Меня послали выследить особых заключенных. Я шел по вашему следу из Заксенхаузена через Дахау сюда.

«Хм… Я вижу, ты вооружен. Не совсем в стиле FANY. Полагаю, ты умеешь пользоваться этим револьвером?

'Да сэр.'

«Вы случайно не работаете в той же отрасли, что и мой тезка Питер?»

«Боюсь, мне не разрешено говорить вам это, сэр».

Черчилль рассмеялся. «Он так говорит».

«Могу ли я спросить, как вы оказались здесь после Инсбрука?»

«Ну, мы продолжали двигаться на юг, и все это время идея о немцах продолжала идти не так. Весь порядок и дисциплина вылетели в окно. Мы немного нервничали, что СС нас раздавит».

«Таков был план. Им было приказано стрелять в любого, если им угрожала опасность попасть в плен».

"Да, у нас уже была такая идея. Во всяком случае, несколько мальчиков из нашей группы были высокопоставленными немецкими офицерами, которые подрались с Адольфом. Некоторые из них были замешаны во всем деле Штауффенберга, другой был задержан потому, что отдал приказ об отходе с русского фронта. Короче говоря, нам удалось послать сообщение немецкой армии. Они прогнали эсэсовцев, а потом нас привезли сюда». Он усмехнулся. — Группа фрицевских генералов решила с комфортом дождаться окончания войны здесь. Мы испортили им отпуск.

Через несколько дней немцы исчезли. Могу поспорить, что они планировали вернуться домой очень скрытно, а не стать военнопленными. Я пошел посмотреть, смогу ли я найти где-нибудь наших американских кузенов. Некоторым людям из нашей группы потребовалась медицинская помощь. Был даже один или два серьезных случая. Боюсь, это могло произойти слишком поздно. Ах, это Питер…

Черчилль помахал рукой очкарику в плохо сидящем костюме. «Питер, могу я представить вас капитану Кортни. Она ФАНИ. Она приехала из Англии, чтобы найти тебя.

Питер Черчилль пожал ей руку. — Откуда конкретно из Англии? Он казался несколько отвлеченным.

«Бейкер-стрит… По приказу бригадного генерала Габбинса».

«У тебя нет какого-нибудь секретного способа пожать друг другу руки?» — спросил Джек с усмешкой.

«Эй, извини, Кортни, но у меня сейчас нет времени. Что-то произошло.' Он посмотрел на Джека. «Это фон Меербах… Доктор считает, что это не продлится долго».

Шафран издала сдавленный крик.

«Ну и дела, ты в порядке?» — спросил Питер.

Лицо ее было мертвенно-бледным, глаза широко раскрыты. Она схватила его за руку. «Вы только что сказали «фон Меербах»?»

«Да, но с какой стати ты…?»

— Герхард фон Меербах?

'Боже мой!' - сказал Джек. — Ты ведь тоже его не ищешь?

«Я должна его увидеть!» - крикнула она. 'Пожалуйста, я умоляю тебя. Немедленно отведите меня к нему!


Этот момент был предсказан. Прошло четыре года с тех пор, как Шафран поднялась на вершину горы, возвышавшейся над равнинами страны ее отца. Там она проконсультировалась с Лоэсимой Мамой, племенной королевой и волшебницей, в честь которой было названо поместье. Затерянная в материальном мире, почтенный провидец сказал ей в ясновидческом трансе: «Ты будешь идти рядом со смертью, но ты будешь жить... Ты будешь искать его, но если он когда-нибудь и будет найден, то не раньше, чем ты прекратил поиск. И когда вы увидите его, вы не узнаете его, ибо он останется безымянным и неизвестным. И если ваш взгляд упадет на его лицо, они этого не увидят, потому что не будут знать, что это его лицо. А если он еще жив, то это будет как если бы он умер. И все же… И все же… ты должен продолжать поиски, потому что, если его можно спасти, единственный, кто сможет его спасти, — это ты.

Теперь, в номере отеля Pragser Wildsee, Шафран наконец поняла значение и истинность этих слов. Она уставилась на высохшее, бритоголовое, почти человеческое существо, лежащее на кровати с капельницей в руке. Каждый кусочек плоти был скрыт от его взгляда. Над выступающими скулами виски впали, как чаши. Кожа на щеках растянулась, как пергамент толщиной с бумагу, и казалось, вот-вот взорвется. Голые руки, неподвижно лежавшие на покрывавшей его простыне, были покрыты ярко-красной сыпью, как и плечи и шея. Она не могла слышать или видеть его дыхание, его грудь поднималась и опускалась так незначительно. И все же она знала, что это был он.

«Это тот, кого вы искали?» - спросил Питер Черчилль.

«Да», — ответила Шафран без малейшего колебания в голосе.

— Как ты можешь быть так уверен?

«Потому что…» Шафран сделала паузу. Как она могла объяснить предсказание? Мужчины могли ответить вежливо, но она знала, что они подумают: еще одна глупая женщина, которая верит в чепуху и фокус-покус. Затем ее взгляд упал на что-то на столе рядом с кроватью: кусок картона, потемневший от времени и грязи, сложенный вчетверо. Она взяла его и развернула. Ей хотелось кричать, плакать, рвать на себе одежду в библейском трауре, но она заставила себя сохранять спокойствие и сморгнуть слезы, положила карточку на стол и разгладила ее так, чтобы в ней можно было ясно узнать фотографию. , хотя изображение потерлось и выцвело до серого оттенка.

Она достала фотографию из своей сумки, которую всегда носила с собой, и положила ее на стол рядом с остальными. 'Смотреть.'

Двое британцев и молодой американский врач, стоявшие у кровати, когда они вошли, просматривали фотографии.

«Боже мой», — пробормотал Джек Черчилль.

«Я не могу в это поверить», — сказал врач.

Питер Черчилль встал. «Я вижу, что это ты, но действительно ли это тот же человек?»

«Да, в Париже это была весна 39-го года».

Доктор схватил ее за руку и отвел в сторону. «Мадам, я должен вам сказать, что господин фон Меербах балансирует на грани смерти. У него брюшной тиф. Я дал ему пенициллин, как только мы его нашли, но… ну… боюсь, мы опоздали.

— Нет, — сказала Шафран уверенным и непреклонным голосом. 'Это неправда. Я знаю это. Он должен жить. Я…» Она задавалась вопросом, как объяснить свою веру в пророчество, а затем решила, что в этом нет смысла. «Он должен жить».

«Мадам, я вам сочувствую. Правда, но иногда нам приходится смириться с неизбежным».

'Это правда. И я говорю вам, что Герхард фон Меербах неизбежно выживет, и я буду тем, кто обеспечит это».

Три дня и ночи Шафран не отходила от Герхарда. В комнату принесли кроватку и поставили ее вдоль стены, чтобы она могла отдохнуть там в те краткие минуты, которые она себе позволяла. Когда его одолел жар, она приложила ему ко лбу холодные компрессы. Она заменила мокрые простыни чистыми, пока доктор или кто-то из Черчиллей поднимал Герхарда, поскольку он весил немногим больше ребенка. Когда ему было холодно, она укрывала его одеялами и одеялами.

Все это время врач следил за тем, чтобы капельница, содержащая глюкозу и физиологический раствор, поддерживала уровень гидратации Герхарда и давала ему достаточно энергии для поддержания функционирования организма.

«Я должен предупредить вас, что одного лишь недоедания на этом уровне достаточно, чтобы в любой момент вызвать органную недостаточность, не говоря уже о том, чтобы оно сопровождалось таким тяжелым заболеванием, как брюшной тиф. Он может рухнуть в любой момент.

«Этого не произойдет», — решительно сказала Шафран. Однако она знала, что Герхард всего лишь существует, а не жив. Он оставался без сознания и не двигался, находясь в глубокой коме, из которой, казалось, не было выхода. Но она не позволила ему еще глубже погрузиться в эту вечную тьму смерти. Она разговаривала с ним, рассказала ему о своей жизни на Бейкер-стрит; ее обучение в Шотландии; ее приключения в Северной Африке, Греции и Нидерландах… Обо всем, кроме Дэнни. Она приносила книги из библиотеки отеля и читала ему на немецком и английском языках.

«Где-то там он слышит мой голос», — подумала Шафран. Это разбудит его.

Но он не проснулся. На четвертую ночь лихорадка вернулась и на этот раз не спала.

«Это критическая точка», — сказал ей врач.

Горничные принесли ей стопки простыней и полотенец. Час за часом Шафран делала все возможное, чтобы сбить температуру Герхарда и сохранить его постель свежей. Ночь сменилась днем, а лихорадка все еще свирепствовала. Хрупкое тело Герхарда, казалось, горело изнутри. Казалось невозможным, что он сможет больше есть, и все же он заметно похудел.

На следующее утро, в одиннадцать часов, температура Герхарда начала падать. В течение часа оно было на нормальном уровне. Он также казался более умиротворенным, но все еще не вышел из комы.

«Теперь вы больше ничего не можете сделать», — сказал врач. «Как я уже сказал, это критическая точка… Теперь нам просто нужно подождать и посмотреть». Он внимательно посмотрел на нее, как будто она тоже была его пациенткой. «Ты устал. Обязательно отдохни.

'Я не могу сделать это.'

'Конечно, это является. Тебе нужно дозаправиться, поэтому он тебе бесполезен. Это было единственное, что могло ее убедить, и он это знал.

Шафран поцеловала Герхарда в лоб. «Я собираюсь вздремнуть», — сказала она ему. 'Но не беспокойся. Я все еще здесь. Я никогда, никогда больше не оставлю тебя одну». Она легла, но не уснула из страха, что он может умереть без нее рядом с ним. Однако ее тело было истощено и потребовало отдыха, в котором он так отчаянно нуждался.

Через два часа пришел врач. Он проверил сердцебиение Герхарда и покачал головой, потому что оно было слабее, чем когда-либо. Он посмотрел на Шафран, глубоко спящую, а затем снова на умирающего. Он поколебался, взвесил свои варианты, затем позволил ей лечь и вышел из комнаты.

Шафран приснилось, что они с Герхардом вместе. Он был таким же красивым и оживленным, как и до войны, и с улыбкой протянул руку и сказал: «Пойдем, пойдем со мной».

Но она не могла взять его за руку, не могла поднять руку. Она не могла пошевелиться, как бы сильно ни старалась. Когда ей наконец это удалось, она не смогла дотянуться до руки Герхарда. Он казался еще дальше, и его голос был таким тихим, что она почти не слышала его, когда он позвал ее к себе. «Шафран… Шафран…»

Это было невыносимо, разочарование было слишком велико.

Шафран заставила себя проснуться, а затем услышала это снова, настолько приглушенно, что казалось, будто это ей все еще снится.

«Шафран… Шафран…»

Она проснулась, вскочила с кровати и побежала к Герхарду.

Он посмотрел на нее и недоверчиво моргнул. — Шафран, дорогая… это правда ты?

Она упала на колени рядом с кроватью, взяла его исхудавшую, хрупкую руку в свою и сказала: «Да, мой дорогой… я с тобой».

Слезы текли по ее щекам, но это были слезы радости; слезы, высвободившие все эмоции, которые она так долго сдерживала. «Я люблю тебя», сказала она. "Я так сильно тебя люблю."

'Я тоже тебя люблю.' Он слабо улыбнулся.

Но эта улыбка дала ей понять, что настоящий Герхард все еще где-то здесь. Через открытое окно она услышала аплодисменты и засмеялась сквозь слезы, думая: неужели они болеют за нас?

Звук рос и распространялся, пока она не услышала его повсюду вокруг себя, из каждой части отеля. Люди кричали, аплодировали и аплодировали.

По коридору бегали туда-сюда.

Дверь открылась, и доктор высунул голову из-за угла. — Ты это слышал? Немцы сдались! Война окончена!' Он остановился, когда на его лице расплылась широкая улыбка недоверчивой радости. 'Мы выиграли!'

Шафран посмотрела на Герхарда. Теперь она знала, что предсказание сбылось. Она нашла своего льва и вернула его к жизни. Ничто и никогда больше не могло их разлучить. «Да», сказала она торжествующе. 'Мы выиграли.'