Метро под свинарником. Тореадоры из Васюковки. Собакевич.
- Вот авантюрист сопливый! Ванька-а-а! Вылазь сейчас же! А то так всыплю - неделю не сядешь! Вылазь, слышишь!
Мы лежим в густом бурьяне за ригой, уткнувшись носами в землю, и не дышим.
- Вылазь, непутевый, а то хуже будет! Ты меня знаешь!
- Знаю, знаю, - едва слышно выдыхает мой друг и наконец отваживается подать голос.
- Дедушка! - жалобно отзывается он.
- Давай-давай!
- Дедушка, - еще жалобнее повторяет мой друг, - вы отойдите за хату, мы вылезем. Ведь вы же бить будете.
- Они еще мне условия ставить будут, вышкварки! А ну, вылезайте!
- Да мы же не хотели. Мы же хотели метро. Такое, как в Киеве.
- Я вам дам метро! Я вам такое метро дам, что...
- Мы же не знали. Мы сейчас все закидаем - ничего видно не будет. отойдите, дедушка.
Долго еще ведутся переговоры. Наконец дед в последний раз ругнулся, закашлялся, плюнул и поплёлся за хату.
Мы вылезаем из бурьяна.
У свинарника нас встречает гундосым хрюканьем пятипудовая свинья Манюня, противная и пятнистая, как географическая карта.
- У-у, скотина! Чтоб ты...
Это из-з неё мы попади в переплет.
У нас была прекрасная, благородная идея - провести под свинарником метро. Это должно было стать сюрпризом. Первая линия метро в Васюковке! Станция "Рига" - станция "Кривая груша". Три копейки в один конец. Родственники - бесплатно. С учительницы математики - пять копеек.
Мы уже прокопали почти до половины свинарника, и вдруг - непредвиденная катастрофа! - проклятая свинья Манюня провалилась в наше метро. Провалиться она сумела, а вот вылезти - дудки! И подняла такой крик, что приплелся дед. Ну и...
Горько вздыхая мы засыпаем метро. Изредка опасливо озираемся - не застанет врасплох нас дед. чтобы надрать уши. Хотя и обещал нам, что не тронет, пока не закончим, но кто его знает... Вы бы послушали, как он ругался, когда вытаскивал свинью! И где он таких слов набрался.
Но деда не видно. И пока мы работаем (а дело это долгое и нудное), я вас познакомлю с моим другом.
Вы, конечно, знаете, что есть такой остров - Ява. В индийском океане. То, что Ява, Суматра, Борнео, Целебес - Большие Зондские острова.
Но Ява - это не остров.
Ява - это мой лучший друг и напарник. Ява Рень.
Наверно, вам удивительно, что это за имя такое - Ява? Это он сам себя так назвал, когда ему только полтора года было. То ли он, пискля малая, хотел сказать:"Я - ваня", а вышло "Ява", то ли "Иван" у него так прозвучало (потому что по правде его Иваном зовут), но прицепилось это "Ява" к нему, как репей к собачьему хвосту. Даже милиционер Валигура, что живет в нашем селе, так его зовёт.
У них вообще вся семья интересная.
Отец на скрипке играет. Корова - Контрибуция называется. А дед (вы уже с ним знакомы) - охотник завзятый, на охоте, когда стреляет, левый глаз тряпочкой завязывает. Потому что у него левый глаз без правого не прищуривается. Как левый прищурит - правый сам закрывается. Но уж и бьёт дед Варава с этой тряпочкой, ох же и бьёт!
Городские охотники, что на "Волгах" из Киева приезжают, только охают.
"Вы, дедушка, абсолютный чемпион" , - говорят.
В честь старого Реня даже озеро, что возле нашего села, люди Реневым назвали.
Мать же Явы - депутат райсовета, звеньевая кукурузоводов.
Как-то Ява с Яришкою, сестричкой младшей, поссорился и при всех шлепков ей надавал. Но она вместо того чтобы заплакать, вдруг как закричит:
- Опозогил! - Она букву "р" не выговаривает. - Маму-депутата на всё село опозогил. Загаза чегтова!
Такого шороха наделала - Ява не знал, куда и глаза деть. Стоял-стоял, красный как рак, а потом как дал дёру - только пятки засверкали.
Но это только один раз было. А вообще характер у Явы ого-го! Сталь, а не характер. Таких на миллион лишь один рождается.
Ява сам говорил:
- Мы, - говорил, - с тобою, Павлуша, ребята незаурядные. Правда, без вранья, мы всё же ребята с фантазией. Скажи:
- С фантазией, поддакнул я.
- Ты слышал, как дед Салимон вчера у сельмага говорил:" Вон, - говорит, - Ява и Павлуша пошли. Вот мальчишки! Орлы! Соколы! Гангстеры, а не мальчишки! Нет на них арестанской.
- Слышал. Вправду.
- Нужно, чтобы все про нас говорили так. Нужно, чтобы слава о нас гремела на всю Васюковку, как радио на первомайские праздники.
- Нужно, - согласился я.
И Ява всё время придумывал разные штуки-выкаблуки ради нашей славы. Как-то раз мы с ним поймали в лесу сыча и выпустили в клубе во время лекции на тему "Воспитание детей в семье" Лектор упал с трибуны и вылил себе на голову графин воды.
А старые дедовы подштанники на телевизионную антенну над клубом, думаете, кто повесил? Мы, конечно.
А то как-то летом Ява сказал:
- Давай устроим бой быков.
- А? - не сразу понял я.
- Ты помнишь, мы в клубе заграничное кино смотрели "Тореадор"?
- Ага... Ну и что?
- Помнишь, на арене разъяренный бык, а дядька в шляпе, со шпагой, перед ним танцует.
- Да-да-да...
- А потом -рраз! Бык - брык! И аплодисменты.
- Ага. Классно... Но это же убивать надо. Кто же нам позволит убивать поголовье?
- Ну, дурной! Убивать! Что это тебе - мясозаготовка, что ли? Это же зрелище. Как на стадионе. Как футбол. Главное тут - красиво размахивать красной тряпкой и ловко уворачиваться, чтобы рогом не зацепило. Ты же видел. Тореадоры - это самые ловкие и смелые герои. Главное - тренировка и ловкость. Понимаешь? Впервые в истории Васюковки - бой быков. Тореадор Иван Рень и тореадор Павел Завгородний! Гости съезжаются со всей Украины. Трансляция по радио и по телевизору. Даже в Жмеринке видно будет.
Я улыбнулся. Это было классно. По радио, по телевизору и вообще...
Мы уселись поудобнее и начали обговаривать детали. Прежде всего - бык. Кандидатура колхозного бугая Петьки была отклонена сразу. Это такое страшное мурло, что его даже сам зоотехник Иван Свиридович боится. Глаза - как тракторные фары. Землю гребет ногами, как экскаватор.
Этим летом один дачник чуть не умер от страха. Лежал на выгоне голый - загорал. Голова под зонтиком, всё остальное на солнце. И вдруг - Петька. Дачник как рванет. Бугай за ним. Дачник толстый, с брюшком. Видит - не убежит. А тут телеграфный столб на дороге. как этот дачник на столб вскарабкался - до сих пор не понятно. Но факт - полдня загорал на изоляторах, держась за провода, пока не подъехал комбайнер Коля на комбайне и не снял его. Дачник штаны надел и сразу на станцию: домой ехать.
Не, пусть с бугаем Петькой враги наши бьются.
Другой кандидатурой был козел Жора. Это я его кандидатуру выдвинул, чтобы отомстить. Очень мне противен был козел Жора, потому что съел мою рубашку, когда я купался.
Но Ява меня не поддержал.
- Нет, сказал он. - Жора очень болтливый. Всё время мекает. Мы и оваций не услышим. И речь идет о бое быков, а не козлов. Нужно что-то бычачье, коровье - большое и круторогое.
- Коровье? - говорю. - Слушай, а, может, взять просто корову? Потому, что кроме Петьки, настоящих быков у нас нет, а коров сколько хочешь. И вообще нигде не сказано, что обязательно должен быть бык.
Ява задумался:
- Кто знает, может, и так.
- Тогда, - говорю, - лучшей кандидатуры, чем ваша Контрибуция, и не придумаешь.
- А почему Контрибуция? Почему не ваша Манька?
- Потому что у нашей Маньки теленок и один рог сломан. Ты хочешь, чтобы над нами смеялись? Тореадоры с однорогой коровой! Карикатура. Такого еще никогда в мире не было.
- Можно, конечно, и Контрибуцию. Но она немного психическая.
- Что значит "психическая"! Скажи лучше, что ты просто мамы боишься.
- Я - боюсь? Вот я дам сейчас тебе в ухо, и ты увидишь, как я боюсь. А ну забери свои слова назад!
- Я забираю, но ты всё равно боишься.
- Боюсь?
- Боишься...
- Боюсь?
- Боишься...
Я схватился рукой рукой за ухо, в свою очередь, заехал Яве кулаком в живот. Мы покатились по траве и выкатились на дорогу. Всю грязь, что была на дороге, мы, катаясь, собрали на свои штаны и рубашки. первым опомнился я.
- Стой, - говорю, - хватит. А то вместо боя быков у нас вышел бой дураков.
- Это же ты виноват. Ну, хорошо, попробуем Контрибуцию. Завтра погоним пастись и попробуем. Ведь твоя Манька и вправду для телевизора не подходит. Люди еще подумают, что это не корова, а собака.
Мне уже надоело драться, и я сделал вид, что не понял, как жестоко он оскорбил нашу Маньку.
Следующим утром мы встретились на дороге, что вела на выгон. Я гнал Маньку. - Ява - Контрибуцию. Коровы плелись, легкомысленно мотая хвостом, и не подозревали, какой это исторический день.
У Явы на голове была широкополая дамская шляпа, которая досталась нам в наследство от одной дачницы, которая отдыхала у нас в позапрошлом году. Шляпа Яве была велика и спадала на глаза. Что хоть что-нибудь видеть и не упасть, Ява всё время дергал головой, поправляя её. Казалось, что он кому-то кланяется.
У меня подмышкой был коврик. Это был знаменитый коврик. Я его помню столько, сколько вообще что-нибудь помню. Он висел над моей кроватью. Коврик был красный, и на нём вышиты три смешных щенка, которые сидели вместе, прижавшись головами. Это были Цуца, Гава и Рева, о которых мне мама рассказывала разные истории, пока я не засыпал. Последние два года, поскольку я уже вырос, коврик лежал в сундуке, и теперь от Цуцы, Гавы и Ревы очень воняло нафталином.
Коврик и шляпа - это был наш тореадорский инвентарь. По дороге мы еще вырезали из лещины две прекрасные шпаги. Мы были в полной боевой готовности.
Мы шли и пели арию Хозе из оперы Бизе "Кармен", которую много раз слышали по радио:
- Торе-адор, сме-е-лее в бой, торе-адор, торе-адор,
Там ждет тебя любовь, там ждет тебя любовь.
Мы пели и не знали, что нас ждет.
Небо было синее-синее - настоящее испанское небо.
Погода - самая подходящая для боя быков.
Мы погнали коров аж на самый край выгона, туда, где пруд - подальше от людских глаз.
- Отгони свою Маньку в сторону, чтобы не мешала, - сказал Ява, - и давай начинать.
Я не стал спорить. Тем более, что Манька у нас очень нервная, ей лучше не видеть боя быков.
Ява поправил на голове шляпу, подтянул штаны, взял мой коврик и, пританцовывая, на цыпочках стал подходить к Контрибуции. Подошёл к самой морде и начал размахивать ковриком перед глазами. Я затаил дыхание - сейчас начнется...
Ява мазнул ковриком по ноздрям. Контрибуция лишь отвернула морду. Ява раздраженно заверещал и изо всех сил хлестнул её ковриком. Контрибуция, лениво переступая ногами, повернулась к Яве хвостом.
Ява снова обежал корову и начал вытанцовывать...
Через полчаса он сказал:
- Она ко мне просто привыкла, она меня любит и поэтому не хочет... А ну давай ты!
Через час, запыхавшись, я сказал:
- Бревно какое-то, а не корова. Жалко, что у Маньки нет рога, я бы тебе показал, что такое настоящая тореадорская корова.
Ява снова сменил меня. Он то и дело менял тактику: то подходил к корове потихоньку и неожиданно бил ковриком, то подскакивал с разгона, то забегал сбоку. Контрибуция не принимала боя. Чубы у нас взмокли, коврик нервно подрагивал в руках, - казалось, что Цуца, Гава и Рева вот-вот загавкают. А Контрибуция - хоть бы что, не обращала внимания на на ну никакого внимания.
Один раз, когда Ява схватил Контрибуцию за ухо, она с укором глянула на него своими печальными глазами и сказала:
- Му-у!
В переводе с коровьего это, наверно, означало:"Идите, мальчики, отсюда. Не трогайте меня".
Но мы вовремя не поняли предупреждения.
Тяжело дыша, мы прыгали вокруг неё, вызывая на бой. Яве было стыдно передо мной за свою Контрибуцию - я это видел.
Наконец разозленный Ява крикнул:
- А ну ударь, а ну ударь её, Павлуша, хорошенько! Что - боишься?.. Ну тогда я сам.
Он размахнулся и стукнул Контрибуцию ногою по губе.
И вдруг... Вдруг я увидел Яву где-то высоко в небе. И оттуда, с неба, услышал его отчаянно пронзительный крик:
- Ой-ой!
Бежать он начал, по-моему, еще в небе. Потому что когда ноги его коснулись земли, он уже что духу мчался к пруду. Я рванул за ним. Это было нашим единственным спасением. Мы с разгону влетели в пруд, поднимая целые гейзеры воды и грязи. Остановились уже на середине. То, куда мы влетели, честно говоря, прудом назвать можно лишь условно. Когда-то и вправду тут был большой пруд-копанка. Но он давно пересох, заилился и превратился в обыкновенную лужу. В самом глубоком месте нам было по шею. Именно в этом месте мы сейчас и стояли, переводя дух.
Контрибуция была около лужи и мычала в наш адрес какие-то свои коровьи проклятья. В лужу она лезть не хотела. Она была брезгливая, чистоплотная корова. Мы это знали.
Мы стояли и молчали.
Дно лужи было вязкое, илистое. Мы по самый пуп стояли в противной, скользкой грязи . Только от пупа до шеи была вода - грязная, мутная и вонючая. Настоящие помои. Долго мы стояли с Явою в этих помоях. Полчаса, не меньше. До тех пор пока Контрибуция не успокоилась и не отошла. Она же была очень гуманная и благородная корова, это Контрибуция. Потому что она подкинула тореадора Яву не рогами, а просто мордою. И когда мы наконец вылезли из лужи, несчастные и грязные, как поросята (не мы, а сама - грязь), она и словом не напомнила нам нашего к ней [отношения?], Мы остались с ней друзьями. Ява после этого не только никогда её больше не ударил, а всегда угощал конфетами, которые давала ему мать.
И теперь, когда мы мы, сокрушенно вздыхали, засыпаем наше неудавшееся метро, Контрибуция выглядывает из коровника и сочувственно смотрит на нас. И нам даже кажется, что на глазах у неё слёзы. Дорогая Контрибуция! Какое у тебя большое и нежное сердце! Ты единственная понимаешь и жалеешь нас. Благодарим тебя, корова!
- Еще не закончили, черти болотные? - так неожиданно громыхнул сзади дед Варава, что мы даже присели. Мы утратили бдительность и услыхали, что у нас за спиной делается. Попались всё-таки.
Впереди стенка свинарника, по сторонам густой бурьян, сзади дед Варава. Бежать некуда. Так мы и застыли, присев, как цыплята перед коршуном.
- Не бойтесь, не трону!
Эти слова выпрямили нас, разогнули нам ноги. И словно велосипедным насосом кто-то качнул - это мы вздохнули. И дрожащие губы наши сами собою растянулись в противную льстивую улыбку. Но дед на улыбку нашу не ответил. Не любил дед таких улыбок. Суровым был дед Варава.
Лицо у него было серое и пятнистое, как прошлогодние листья. Губы тонкие и так сжаты, словно во рту вода. Глаза без ресниц, круглые и неподвижные, как у петуха. Из-за этих глаз казалось будто дед навек чем-то удивлен. Но это лишь казалось. Наверно, не было в мире уже ничего, что могло бы удивить деда Вараву. Восемьдесят третий год ему пошел.
- Кончайте, шминдрики, и идите учить уроки, экзамен на носу.
Мы поморщились. Мы это знали. Но нам не хотелось думать об этом. И кто выдумал эти экзамены! Да еще весной, когда воздух пахнет футболом и "чижиком", когда птицы галдят, как бабы на базаре, и когда так солнечно и тепло, что мы с Явою уже трижды купались. Как хорошо было еще в том году в четвертом классе! Никаких тебе экзаменов. Лучше было бы и не переходить в пятый. Никогда в жизни мы С Явой еще не сдавали экзаменов. Это было впервые. И хотя мы ершимся и говорим :"Наплевать!", но у каждого из нас при напоминании об экзаменах ёкает в животе. Лучше двадцать "метро" засыпать, чем один экзамен.
- Кажется, дедушка, всё. Так. как и было Правда же? - неуверенно спрашивает Ява, притаптывая ногами свежую землю.
Дед косо смотрит на нашу работу - видно, что он не доволен. Но говорит:
- Идите, идите уже. Но знайте, что еще раз что-нибудь такое - уши пообрываю и свиньям выкину.
Прижимаясь спинами к бурьяну, мы боком идем мимо дед и, только его обходим, изо всех сил бежим.
И очень вовремя: еще миг и - жесткая дедова рука с размаху впечаталась бы в наши штаны...
Я живу по соседству с Явою. И через минуту мы уже переводим дух в нашем саду.
Мы сиди в картошке под вишнею. Сидим и горюем, что такая досадная неудача постигла нас с этим "метро". Но долго горевать мы не умеем.
- Слушай, - вдруг говорит Ява, - а давай сделаем... подводную лодку.
- Давай, - не задумываясь говорю я. И только потом спрашиваю: А из чего?
- Из старой плоскодонки. Той, что возле вербы... полузатоплена.
- А как?
- Воду вычерпать, дырки позатыкать, просмолить, верх забить досками. Вот тут перископ. Вот тут люк. На дно балласт.
- А двигатель?
- На веслах будет. Нам же не нужно, чтобы очень быстроходная. Лишь бы подводная.
- А дышать.
- Через перископ.
- А на поверхность как всплывать.
- Балласт выкинем и всплывем.
- А как водой зальет и затопит?
- Ты что - плавать не умеешь? Вот еще! "Как? Как?". Фиг с маслом с тобой сделаешь!
- Сам ты фиг с маслом! какой умный!
- Да ну тебя, - сказал Ява уже примирительно. А я совсем ничего не ответил - сегодня ругаться не хотелось.
Мы проходили мимо старого скособоченного колодца с журавлём, из которого уже давно воду не брали - так заилился. Я перегнулся и громко крикнул в душную, пропахшую плесенью и болотом темноту:"О!" Я люблю кричать в колодец: такое "о" нигде не услышишь, как в колодце. Красота, а не "о". Вот и сейчас.
- О!
- О!
- О!
Только эхо раздается - словно аж до центра земли.
И вдруг в эти крики влилось жалобное тонкое скуление. Я навострил уши.
- Ява! - говорю. - Там кто-то есть.
- Врешь!
- А ну крикни и послушай.
Я перегнулся через край колодца и крикнул. Мы прислушались. И отчетливо услыхали из глубины плаксивое щенячье скуление.
Мы переглянулись.
- Какая-то свинья бросила туда щенка, - сказал Ява.
- Точно, сказал я.
- Ну что? - спросил Ява.
- Нужно вытащить, - сказал я. Хоть мог это этого и не говорить. Потому что он таким тоном сказал, в котором уже был ответ.
- Значит так, - сказал Ява. - Я сажусь в ведро и спускаюсь. А ты меня держишь.
- За что? Разве я тебя так удержу?
- Ты и вправду слабак. Не удержишь.
- Значит, я спускаюсь, а ты меня держишь, если ты такой могучий.
- Нет, спускаться буду я. Я первый сказал. И... и у тебя была ангина неделю назад. Тебе нельзя в колодец. И вообще у тебя носоглотка... Мы знаешь что, веревку привяжем вон к тому брусу-противовесу. И ты вытянешь. Очень удобно.
- А где взять веревку?
- Да вон она.
- Да на ней же коза! Вместе с козой привяжем что ли?
- Коза так погуляет, никуда не денется.
- Ну что же - давай!
- Мме-е-е! - радостно запела отвязанная коза и немедленно побежала проказничать. Но нам некогда было её воспитывать.
Ява сел в ведро, я взялся за веревку, привязанную к брусу-противовесу на коротком плече журавля.
- Опускай! Опускай понемногу! - скомандовал Ява.
Операция началась.
Спуск прошел нормально. Мне было совсем не тяжело опускать веревку, и уже через полминуты послышалось глухое, как из бочки, явино :"Стоп! Хорош!"
Я бросился к срубу:
- Аллё! Колодценавт Ява? Как себя чувствуете?
- Отлично! Пульс нормальный. Невесомости нет. Давление триста атмосфер. принял на борт потерпевшего товарища Собакевича. Ой-ой-йой! Что же ты отпустил! Тут такая грязь! Засасывает! Тяни быстрее!
Я ойкнул и бросился назад к веревке. Вцепился двумя руками и начал тянуть.
Ого-го! Ох! Эх! Ух! Ну и тяжело! Тяну, даже приседаю. Изо всех сил, всей тяжестью своего тела тяну за веревку вниз. И вдруг чувствую, что ноги мои отрываются от земли. Ой, мамочка! Это же я сейчас поднимусь и повисну над землей, как жаба на крючке, только ногами дрыгать буду. перевешивают меня Ява со щенком. Ой-ой-йой!
- Ява! - кричу в отчаяние. - Ява! Хватайся за сруб, помогай, а то я в небо взлетаю!
Понял, видно, Ява ситуацию, послушал меня, потому что пятки мои снова коснулись земли. А тут я еще и ногой зацепился за корень, который как раз возле меня из земли высовывался. Закряхтел я изо всех сил - вот-вот жилы, как струны, со звоном полопаются, - и из колодца, словно пузырь из носа, медленно появились явина голова.
Первым на землю ступил "товарищ Собакевич" - кудлатый, вислоухий рыжий щенок, а потом уже Ява.
Я сразу увидел, что щенок - не из нашего конца села. У себя мы всех собак до одной знали - от Гривка, здоровенной овчарки деда Салимона до позавчера рожденных, еще слепых щенят Жучки бабы Маланьи.
- Вот хотел бы я знать, кто его туда кинул, - сердито проскрипел Ява. - Ноги бы повыдёргивал!
- Какой-то фашист хотел избавиться, - сказал я. Щенок, наклонив голову набок, посмотрел сперва на Яву, потом, наклонив голову в другую сторону, посмотрел на меня и завилял хвостиком, очевидно, благодаря за спасение. Знакомство состоялось. Мы сразу понравились друг другу.
- Айда на речку! - сказал Ява. - Надо помыть Собакевича - видишь, какой!
То, что он Собакевич, а не Шарик, Полкан или Жучка, уже не вызывало никакого сомнения. Имя, в шутку данное ему Явой в вонючей темноте колодце, пристало к нему сразу и навсегда.
Мы побежали на речку.
Подводная лодка из плоскодонки навечно потонула в забвении...
глава вторая
"Вермахт!.. Двадцать железных!.."
- Рень и Завгородний! Выйдите из класса! Скоро вы корову на урок приведете! Нарушители дисциплины! Нарушаете мне учебный процесс! Я на вас директору жаловаться буду! - Галина Сидоровна вся аж кипела (казалось, что у неё даже пар изо рта идет).
Мы покорно поплелись за двери.
В коридоре Ява расстегнул рубашку, наклонился, и Собакевич выскочил у него из-за пазухи на пол и завилял хвостом, словно ничего не случилось.
- Тоже мне еще! - укоряюще сказал ему Ява. - Не мог помолчать. Не тебя же спрашивали, а Павлушу. Чего выскочил, как заяц из кустов.
Собакевич виновато наклонил голову набок. Наверно, он понял, что подвёл нас.
Галина Сидоровна спросила меня урок. Я встал, вспоминая, знаю я его или нет. И по привычке пихнул Яву - подсказывай, давай. И тут Собакевич, что сидел у Явы за пазухой, высунул голову в расстегнутый воротник и на весь класс:"Гав!". В классе - хохот.
И Галина Сидоровна, конечно, обиделась - кому приятно, чтобы на него гавкали? Она очень суровая и очень любит нас воспитывать.
- Ничего, переживем, - сказал Ява. - Не могли же мы его оставить без надзора. Чтобы снова кто-то в колодец бросил.
Уже выходя на двор, я увидел на табурете возле дверей школьный колокольчик. Бабы Маруси, что руководила звонком, звоня нам с уроков и на уроки, не было видно. Решение пришло молниеносно. Я воровато оглянулся - цап! - и звонок уже у меня под рубашкой.
- Пусть учатся, если такие умные! - подмигнул Яве. - Не нужны им перемены. Обойдутся.
- Молодчина! - похвалил меня Ява. И словно кто-то кружку теплого молока вылили за пазуху - это радость теплом разлилась в груди: не часто меня Ява хвалит.
Мы - быстро-быстро - и в кусты сирени за школой. В самую гущу забрались, под самую стену сарая. Темно тут, тихо - надежное место.
- Пусть теперь поищут! Вот паника будет! Не кончатся сегодня уроки. До завтра учится будут! Хи-хи! Без звонка они как без рук. В учебном процессе звонок - основная вещь, - сказал я, вынимая из-под рубашки школьный колокольчик.
- Это ты хорошо придумал! Молоточек! - сказал Ява и взял у меня из рук звонок (я чувствовал, что ему было немного обидно, что это не он придумал, - он привык всё сам придумывать).
- Знаешь что! - встрепенулся он вдруг. - Мы его Собакевичу на шею повесим. А?
- Классно! - сказал я. Хотя и не понял, зачем это нужно. Но я был бы последней свиньей, если бы не сказал, что это классно (он же меня хвалил!).
- У тебя нет никакой веревочки? - спросил Ява.
Я поискал в карманах:
- Нет.
- Вот чёрт! И у меня нет. Слушай, а давай ремень.
- Да... А штаны?
- Так не на совсем. Рукой подержишь. Если бы у меня были на ремне, а не на шлейке, я бы разве...
Поскольку я был сегодня "молоток", то отказываться просто не имел права. Вздохнув, я снял ремень, и Ява ловко начал прилаживать звонок Собакевичу на шею.
- Классно! Вот классно мы придумали! - повторял он.
И вдруг... Вдруг за стеной сарая мы услышали такое, что мигом заставило нас забыть о звонке, о Собакевиче и обо всём на свете. Сарай этот был уже не школьный. Просто он задней стеной выходит в школьный сад, в эти заросли сирени.
Сарай принадлежал дядьке Бурмиле, заядлому рыбаку, что жил одиноко и почти всё время пропадал в плавнях на рыбалке. Мы прилипли к стенке сарая, прижавшись ушами к шероховатым не струганным доскам. Разговаривали Бурмило и Кныш, колхозный шофер, который жил по соседству с Явою.
Вот что мы услышали (до нас долетали обрывки разговора):
Бурмило: Ги-ги!
Кныш: ... Вермахт щедрый...
Бурмило: А что же, конечно...
Кныш: Должно быть двадцать зеленых... Точно... А качество... Бронебойная... Р-раз и нету... Будем!
Слышен звон стаканов, наверно, Кныш и Бурмило выпивают.
Кныш: Купим в Киеве, что нужно и за дело!
Бурмило: Сам не можешь?
Кныш: Если бы у меня было время, и если бы плавал так, как ты, я бы вообще без тебя обошелся.
Бурмило что-то пробормотал, мы не разобрали ни слова.
Кныш (раздраженно): А... крест-накрест. Нужно ловить момент, а ты!.. Это же удача, что меня посылают с этой школьной экскурсией...
Бурмило: Ну, хорошо! Завербовал.
Кныш: Только никому-никому! Ни одной живой душе. А то если узнают...
Бурмило: Чтобы я света белого не видел. Что я - маленький! Это же такое дело...
Кныш: Ну, до завтра!
И всё. Наступила тишина. Наверно, Кныш и Бурмило вышли из сарая. Мы переглянулись.
Не знаю какие глаза были у меня. Но явины глаза горели и светились, как у борзой собаки. А что! Хотел бы я посмотреть на ваши глаза, если бы вы услышали такой разговор.
- А? - раскрыл рот я.
- А? - раскрыл рот Ява.
Но ничего больше произнести мы не успели. Потому что в это время послышался заливистый голос школьного колокольчика. Мы и так и замерли с раскрытыми ртами. Увлекшись таинственным разговором, мы совсем не заметили, что Собакевич куда-то исчез. и вот... На четвереньках, по-собачьи, мы быстро продрались сквозь гущу и выставили из кустов головы.
Под окнами школы, гоняясь за курицей, носился по двору Собакевич. Болтаясь у него на шее, звонок заливался звонок. Думая, что уже перемена, горохом высыпались из классов ученики. Из окон, удивленно глядя на часы, выглядывали учителя. На крыльце появилась Галина Сидоровна.
- Хулиганство! Безобразие! Нарушение учебного процесса! - закричала она.
Из-за угла выбежала баба Маруся. Увидев Собакевича, ударила руками по коленям, кинулась за ним - отбирать звонок. Собакевич - наутёк. И куда же вы думаете - к нам, в кусты.
Мы с Явою вмиг развернулись и так же на четвереньках помчались назад, в гущу, к сараю. Причем, если Ява полз нормально, то я - на трех, как собака с перебитою лапою, - мне же приходилось одной рукою поддерживать штаны.
Мы прижались к стене сарая - дальше бежать было некуда. Звонок всё ближе, и вот уже Собакевич с разгона ткнулся носом Яве в щеку. Что же, он не виноват - у кого же ему искать защиту, как не у нас - своих друзей и спасителей. Через мгновение кусты над нами раздвинулись и мы увидели раскрасневшуюся бабу Марусю.
- Ага! - победно выкрикнула она. - Вот кто это всё устроил!
Из-за головы бабы Маруси появилась голова Галины Сидоровны. Ледяным голосом Галина Сидоровна говорит, как секачем рубит.
- Так!.. Ясно!.. На экскурсию в Киев завтра они не едут!
глава 3
Приключения в Киеве. Наши подозрения растут. Старшина Паляничко.
У школы шум и суета. Во дворе стоит грузовик, украшенный цветами и сосновыми лапами, словно свадебный поезд. На машине у кабины уже сидят самые нетерпеливые ученики. Среди них, как огородное пугало, торчит долговязый нескладный Бурмило. Расставляют последние стулья. Школьники выстроились цепочкой от крыльца до машины и передают друг другу стулья, которые выносит на крыльцо Галина Сидоровна. Все оживлены и радостны. Еще бы - эту экскурсию в Киев так долго ждали. Всё время все смеются, даже когда для этого нет причины. Все, кроме нас: меня и Явы.
Мы стоим возле крыльца понурые, насупленные. И как только из дверей появляется с новым стулом Галина Сидоровна, мы тут же раскрываем рты и начинаем:
- Мы не хотели... Мы не нарочно, - гундосит Ява.
- Мы больше не будем... Честное слово, - гундошу я.
Галина Сидоровна сначала не обращает внимания, молча исчезает в дверях, словно не слышит. Потом наконец говорит:
- Было бы даже непедагогично, если бы я вас взяла.
И мы чувствуем - ей уже жаль нас (она же добрая, только напускает на себя). Надо ковать, пока горячо.
- Педагогично! - воскликнул я. - Мы же сказали, что больше не будем.
- Ну да, педагогично! - подхватывает Ява. - Даже очень педагогично! Макаренко обязательно бы взял. Точно!
Галина Сидоровна сразу нахмуривает брови и холодно говорит:
- Нет.
И мы понимаем: теперь уже всё. Переборщили. Учителя не любят, чтобы их учили.
Я с тревогою поглядываю на Бурмилу и на Кныша, который прохаживается возле машины, время от время стуча сапогом по колесу (проверяя шины). "Неужели мы останемся и так и не узнаем, что они будут делать в Киеве?" - думаю я.
И в голове моей снова звучат загадочные таинственные слова:"Зато подарочек будет от немцев... Вермахт щедрый... Двадцать железных... Качество бронебойное... Раз - и нету!.. Только никому-никому!".
Вдруг Ява дергает меня за рукав:"Айда! Быстрее!" - и бросается к машине. Я - за ним. Нужно успеть спрятаться под стульями, пока Галина Сидоровна в помещении.
Конечно, все видят это и могут выдать, но это уже на их совести.
Шасть! Словно ящерки, юркнули мы под стулья к самой кабине и притаились.
Через некоторое время услышали голос Галины Сидоровны:
- Что, ушли? Ну и хорошо, что сами наконец поняли. Это будет наука всем, кто любит срывать уроки и нарушать дисциплину. Ну, поехали.
Ученики, что еще были не на машине, с криками начали посадку. И вскоре мотор заурчал, машина поехала. Нас никто не выдал. Есть таки у людей совесть.
Если вы хотите почувствовать все свое тело сразу, с ног до головы, как он реагирует на удары, то попробуйте поехать по ухабистой дороге на грузовой машине, лежа в кузове под стульями. Сравнить это нельзя ни с чем. Такое чувствует разве что "язычок" в школьном колокольчике, когда баба Маруся звонит на перемену или урок.
"Раз - и нету!.. Качество бронебойное!.. Вермахт щедрый!" - билось в моей голове в такт с ударами.
Затылком о стул - лбом о дно кузова...
Затылком о стул - лбом о дно кузова...
"Раз - и нету!..
Качество бронебойное!
Вермахт щедрый!..".
И всё-таки чем больше нас молотило, чем больше швыряло вверх-вниз и из стороны в сторону, тем легче становилось у нас на душе - потому что всё дальше мы отъезжали от села. А значит, тем меньше шансов, что нас найдут и ссадят с машины. Мы лишь сжимали губы, стараясь не ойкать. Но вот беспутица прекратилась и весело заурчал мотор, набирая скорость, - мы выехали на асфальтовое шоссе (это в 3 километрах от села). И сразу, словно заведясь от стартера, зазвенела песня.
Знов зозулi голос чути в лiсi, (Снова голос кукушки слышен в лесу
Ластiвки гнiздечко звили в стрiсi, Ласточки гнездышко свили под стрехой
А вiвчар жене отару плаєм, Овчар гонит отару тропой
Тьохнув пiсню соловей за гаєм. Поёт песню соловей за лесом).
Еще бы! Ну где вы видели, чтобы люди ехали компанией на машине и не пели? Так не бывает. Когда от скорости ветер свистит в ушах, когда дорога с шуршанием наматывается на колеса и встречные машины мимо только - Ух! Ух! Ух! - песня сама вырывается из груди.
В хоре выделялся звонкий, соловьиный голос Галины Сидоровны. Мы представляли себе, как она стоит, опершись на кабину, лицом к ученикам, и дирижирует. И ветер треплет её черные, как вороново крыло, локоны, а она белозубо улыбается и поёт. А девчонки в восхищении смотрят на нею, потому что считают что она очень красивая, "ну просто красавица"...
Мов до щлюбу вбралась калина... Словно под венец собралась калина...)
Разве вытерпишь, когда все поют. И мы с Явою ("А, всё равно не услышат в таком хоре!") затянули во всё горло:
Вiвчаря в садочку, (Овчара в садочке,
В тихому куточку В тихом уголочке
Жде дiвчина, жде. Ждет девушка, ждет).
Эх, хорошо! Если поёшь в хоре, то кажется, будто только благодаря тебе так хорошо и слаженно выходит.
И вдруг... Мы так увлеклись, что даже не заметили того момента, когда все вдруг перестали петь. Как потом выяснилось, в этот момент машина проезжала под вербой, свесившей свои ветви над шоссе. Все в кузове нагнулись, и песня прервалась. А мы же были под стульями и не знали этого... И продолжали тянуть, как два барана:
И сердитое учительское:" А ну, вылезайте!" - было для нас как гром среди ясного неба.
Взъерошенные и помятые, вылезли мы из-под стульев.
- Эх, вы! - презрительно сказала Галина Сидоровна. - Я думала, что вы хоть благородные мальчики. А вы "зайцами", обманув меня... Как... шпионы какие-то. Фу!
Я увидел, как дернулся, даже подскочил Ява. Да и у меня всё внутри перевернулось вверх тормашками. Нас! Нас назвать шпионами! Нас, которые... Эх!
- Да, нехорошо, ученики. Обманывать нельзя, - сказал Бурмило.
"Подарочек от немцев... Качество бронебойное!.."
Мы с Явою так взглянули на него, что если бы взглядом можно было сжечь человека, то от Бурмилы осталось бы только горстка пепла.
- Вас надо было бы немедленно отвезти домой или же высадить прямо тут, в поле, - сказала Галина Сидоровна. - Я не сделаю этого только потому что проехали уже тридцать километров и не имеем права задерживаться. Вы поедете с нами. Но знайте - весь коллектив презирает и осуждает вас за недостойное поведение.
Мы подняли глаза - коллектив смотрел на нас весело и улыбался. У коллектива было хорошее настроение.
Коллектив хотел петь.
Мы опустили головы и сказали:
- Мы больше не будем...
Коллектив подвинулся, и мы сели. И сразу, как по команде, в небо снова взлетела песня:
Йшла вона в садок повз осокори-и, (Шла она в сад мимо осокоря
Задивилась на високi гори-и... Засмотрелась на высокие горы-ы...)
Мы с Явой пытались перекричать всех - так старались.
Долго мы ехали - все песни, какие знали, пропели по несколько раз. Дважды останавливались поесть.
Но вот наконец длинный мост через широченный Днепр. А на той стороне - высокий берег, и колокольня на горе блестит золотым куполом, а рядом еще еще золотые купола теснятся - Лавра, а за нею торчит огромная телевизионная башня, и возвышаются, налезая друг на друга, дома - большие, многоэтажные... Киев! Приехали.
Красивый город Киев! Красивее Пирятина, Крыжополя, Жмеринки - всех городов, которые я видел.
Столица!
- Вот, так, - говорит Галина Сидоровна. - Машину мы оставляем у Дворца пионеров и сразу на метро. Согласны?
- Ура-а-а! - закричали все. Всю последнюю четверть в нашем пятом "Б" только и разговоров было что про метро. Почему-то из всех киевских чудес нас больше всего интересовало метро.
И теперь все сразу возбужденно загомонили:""метро","метро", "на метро"...
Все, кроме меня Явы. Мы озабоченно переглядывались. Ведь нам же нужно было обязательно проследить, что будут покупать в Киеве Кныш и Бурмило. Ради этого мы были готовы на любые жертвы. Но... неужели мы из-за них не увидим метро?
Но когда мы подъехали к Дворцу пионеров, слезли с машины и Галина Сидоровна закудахтала, собирая нас вокруг себя:"Смотрите, чтобы никто не остался, чтобы никто не потерялся!" - Кныш, подойдя к ней, сказал:
- Мы тоже с вами в метро. На Крещатик хотим съездить. Товара купить кое-кого...
Я пихнул Яву локтем в бок - порядок!
Гусиной стайкой побрели мы по улице.
И вот - метро. Ну, я вам скажу, это шту-у-ка! Сказка! Научная фантастика!
Голубые поезда мчатся в туннеле быстрее ветра. В подземных залах светлее, чем днем на выгоне. Каждая станция как театр.
Но самое главное - эскалаторы, эти чудесные лестницы. А кстати, разве правильно говорить - лестницы. Обычная лестница стоит, а ты по ней движешься. А тут наоборот - ты стоишь, а лестница движется.
Мы с Явою как ступили на эскалатор, так и замерли от восхищения. Вот это да! Поднимешься по лестнице вверх, опускаешься вниз и не одной ногой даже не двинешь. Даже можешь одну ногу поднять или сесть даже можешь - и все равно движешься.
Нам бы такую лестницу на чердак, где мама сухофрукты хранит. Или на ту гору, с которой зимой на санках катаемся. Прекрасная штука эскалатор!
Вот если бы всегда можно было следить за разными подозрительными шпионами в метро на эскалаторе! Очень удобно и приятно! Стоишь себе и только - зырк! - искоса. И никуда он, голубчик, не денется от тебя, никуда в сторону не шмыгнет, потому что внизу сидит тетенька и смотрит, и всё время говорит по радио: "Уважаемые пассажиры! Бежать по эскалатору не разрешается! Садиться не разрешается! Ставить вещи не разрешается!.."
Доехали мы прекрасно донизу, сели в голубой поезд.
"Следующая станция - "Крещатик"! - пробурчал кто-то по радио. Двери - клац.
Поехали. Смотрим, Кныш и Бурмило возле дверей жмутся. Мы - к дверям, только к другим (для конспирации) Не успели опомниться - стоп! Двери раскрылись - станция "Крещатик". Мы в двери - шмыг! Двери за нами - клац! И все наши только мелькнули в окне. Никто и заметить не успел, как мы выскочили. Там это всё на остановках делается молниеносно - не то что в поезде или на пароходе.
И вот мы уже следом, прячась среди людей, за Кнышем и Бурмилой. Выскочили они из метро на Крещатике, перешли на другую сторону, нырнули в подземный переход, вышли из перехода и прямо в магазин "Динамо". Мы - за ними. Спрятались, за здоровенный, аж до самого потолка, сноп бамбуковых удочек, притаились, смотрим.
Подошли Кныш и Бурмило к прилавку. Топчутся нерешительно. Бурмило склонил голову и одним глазом, как ворона на косточку, глядит на полку.
- Давай, - подталкивает Кныш локтем Бурмило.
- Ты давай, - дергает плечом Бурмило.
- Нет - ты! Для тебя же покупаем, - настаивает Кныш.
- Вот, ей-богу! Какая разница! - снова пожал плечами Бурмило, хекнул, а потом обратился к продавщице, ткнув пальцем в какую-то полку: - Дайте мне, пожалуйста, вот то вот.
- Что? - не поняла продавщица.
Бурмило оглянулся нервно, как школьник, что впервые покупает сигареты:
- Да вот это вот... ну.. с жабьими ногами.
- А-а! Для подводного плавания, - улыбнулась продавщица.
Бурмило мотнул головой и поморщился досадливо (словно продавщица выдала его).
Продавщица взяла с полки ласты и маску с трубкой, подала Бурмило.
У нас с Явой глаза стали(сделались) как колеса. Ты смотри!
Пока Бурмило примерял маску, щупал ласты, Кныш уже выбивал в кассе чек.
- Заверните!
И снова, воровато оглядываясь, словно они не купили, а украли эти причиндалы для подводного плавания, Кныш и Бурмило вышли из магазина.
Видя, что они так осторожно ведут себе, мы решили не сразу идти за ними, и немного посидеть за удилищами. Нечаянно навалились мы на сноп, тонкая веревочка, которой он был связан, порвалась и... Будто бомба разорвалась в магазине. Удилища с треском разлетелись во все стороны. Крики, ойкание, паника. Мы бросились прочь.
- Держите! Ловите! Хулиганы! - зазвучало нам вслед.
Хорошо, что на Крещатике людей - как на стадионе во время футбольного матча. Мы - раз-раз! - между ними. Потом меня Ява за рукав - дёрг:
- Тссс- с! Не беги! Будто мы - это не мы!
Правильно. Когда за тобой бегут, бежать - последнее дело. Всегда надо спокойно идти. Тогда тебя еще и спросят:" Не видел, тут такой не пробегал?". И ты спокойно можешь сказать:" Видел. Вот туда побежал".
Неторопливо пройдя Крещатиком, мы шмыгнули в метро.
Мы почему-то были уверены, что Кныш и Бурмило обязательно пошли в метро.
По эскалатору мы уже бежали, не обращая внимания на призывы радиотёти. Выскочили на станцию: зырк-зырк!
- Вон! - выкрикнул Ява. И правда - в дверях вагона мелькну вельветовый бурмилов "пинджак". Мы едва успели вскочить в соседние двери того же вагона. На крайнем диванчике было свободное место и лежала брошенная кем-то мятая газета. Мы схватили её, разорвали пополам, сели и каждый, прикрываясь газетой (как бы читая), начали посматривать одним глазом, следя за Бурмилой. Но у дверей, где тот стоял, людей было много, и мы видели только его вельветовое плечо. "А где же Кныш, почему не видно? - подумал я. - Неужели разделились, чтобы труднее было следить? В шпионских книжках и фильмах всегда так делают".
Вдруг в вагоне стало светло - поезд вырвался из-под земли на поверхность. Станция "Днепр".
Выскочили мы, прикрываясь газетами, следом за Бурмило на перрон. И глядь! А что ты был здоровый! Вельветовый "пинджак" обернулся - никакой это был не Бурмило, а какой-то неизвестный дядька вот с таким носом. Тьфу!
- Упустили! - разочаровано сказал Ява. Стали мы на мосту у перил, не знаем, что делать. Встали мы на мосту у перил, не знаем, что делать. Стрелой промчалось метро через речку аж до самого горизонта, где тоненькой полоской лес чернеет. Мчат по мосту-красавцу голубые экспрессы, легковые машины, грузовики, автобусы... А под мостом по Днепру "Метеоры", "Ракеты" на подводных крыльях летят, едва касаясь воды. А по сторонам моста здоровенные фигуры - дядька руками взмахнул, спутник в небо запускает, и тетка - голубей подкидывает. Пейзаж - прямо тебе из научно-фантастического фильма. Красота!
- Может, они этот мост хотят на воздух поднять, а мы.. - сказал Ява.
- Ну да?! - недоверчиво воскликнул я.
- А что же! Кино "Акваланги на дне" помнишь?
Еще бы! Несколько дней назад видели. Вот такое шпионское кино! После него мне целую ночь шпионы в аквалангах под водой снились. Мама говорила, что я даже булькал во сне. И всё же..
- Да нет, - сказал я, - навряд ли .
- А зачем бы бы они акваланги купили? Тоже еще спортсмены нашлись!
Тут я ничего сказать не мог. Правда с этим аквалангом было связано явно что-то таинственное. Ну для чего бы, скажите, пожалуйста, сдался акваланг немолодым сельским дядькам, которые даже зарядки сроду не делали?
Да еще и как они покупали его! Будто что-то запрещенное, опасное.
- И что же такое это двадцать железных... о которых они говорили? "Качество бронебойное..." - задумчиво сказал Ява. Я пожал плечами.
- Оружие?.. Взрывчатка?.. - прищурившись посмотрел на меня Ява. - И какая тут связь - акваланг... двадцать железных.
И вдруг - будто молния вспыхнула в мозгу.
- Подожди! - говорю, а у самого аж мороз по коже. - Папа когда-то читал в журнале. Рассказывал... Где-то в Чехии в одном озере, Черном, что ли, шпионы ныряли в аквалангах. Пытались поднять со дна, чтобы тайно вывезти, двадцать железных ящиков. Это был архив гестапо, который фашисты затопили, отступая. Очень важные документы... Списки военных преступников. И в Австрии такая же самая петрушка была, тоже в озере, и тоже шпионы с аквалангами.
- Точно! Это оно! Ух ты-ы! - загорелся Ява. - Ну да, "двадцать железных", и "вермахт", и акваланг, и...
Он не договорил, потому что в это время из репродуктора громко, на всю станцию, зазвучало:
- Ученики из села Васюковка, что приехали в Киев на экскурсию, Рень и Завгородний, вас ожидают на выходе со станции "Днепр"!
Нас словно кто-то тяжелым чем-то сверху тюкнул, даже ноги подкосились. Так это было неожиданно. Нам показалось, что все эти сотни людей на станции и внизу на набережной толпятся, все сразу на нас посмотрели.
И мы сразу сделались маленькие-маленькие и словно голые. Впервые в жизни наши фамилии назвали по радио.
- Не бойся, - опомнился наконец Ява. - Это, наверно, Галина Сидоровна. Разыскивает нас. Айда!
Мы засеменили к выходу. Зырк-зырк: ни Галины Сидоровны, ни наших - и духа нет. А стоит огромный усатый милиционер. Увидел нас и сразу:
- Стоп! - поднял руку. - Из Васюковки? Рень и Завгородний? Вас мне и нужно. Пошли.
Вот тебе и "не бойся"! Попались! За хулиганское наше поведение в "Динамо", за удилища проклятые!
Мои ноги примерзли к земле и какими-то ватными сделались - вот-вот на пол сяду.
- Ну пошли, что же вы, - обернулся милиционер. - На руках мне вас нести, что ли?
Я с трудом сдвинулся с места.
Вышли мы из метро, смотрим - стоит синяя машина с желтой полосой на боку, и на этой полосе написано "Милиция". И ведет нас милиционер к машине. Открыл дверцы, сказал:"Садитесь", а сам - возле шофера. Снял трубку(радиотелефонную) и говорит:
- Товарищ лейтенант! Докладывает старшина Паляничко. Мальчишек нашел. Везу на оперативной машине куда надо.
Мы так и обомлели. Ну всё! "Куда надо". То есть в тюрьму везет. Пропали мы.
Нам бы сейчас плакать, говорить:"Мы больше не будем, отпустите", а мы - ни слова. Гордые мы.
Друг к другу прижались, едем и сквозь зарешеченное оконце на Киев в последний раз смотрим. Украсился Киев флагами и праздничными транспарантами. Первомай же послезавтра. Везде люди веселые, улыбающиеся, свободные. А мы... в тюрьму едим. А настоящие шпионы на воле ходят. И так нам обидно стало - хоть плачь.
- Эх, вы! - не выдержал Ява. - Не тех вы взяли, кого надо.
- То есть? - обернулся старшина.
- Вот вам и "то есть"! - надул губы Ява. - Может, мы за настоящими шпионами следили...
- Ну?! - левая бровь старшины выгнулась в знак вопроса.
- Вот вам и "Ну". Может, они только что акваланги... купили... для подводного плавания.
- Ого!
- Вот вам и "ого"! Может, они гестаповский архив со дна поднимать будут.
- Ясно! "Акваланги на дне"? Видел. А кто они, шпионы ваши? Откуда взялись? Из-за океана?
- Из нашего села.
- Ага, местные то есть. Колхозники. Как фамилии?
Ява растерянно глянул на меня. Он уже жалел, что начал этот разговор. Милиционер говорил насмешливо, видно, не верил ни одному слову.
- Как же фамилии шпионов ваших? А? - улыбаясь, повторил старшина. - Или, может, это сам председатель колхоза? Или директор школы? Или колхозный сторож яблони трясти не позволяет? А? Что молчите.
Вдруг машина остановилась.
- Ну, приехали. Вылезайте, шерлоки холмсы, - сказал старшина Паляничко.
Вылезли мы. Тюрьму глазами ищем. Что-то не видно. Справа - церковь, а прямо - большой серый дом с колоннами, на театр похожий. Неужели в Киеве такая тюрьма? Только успели мы об этом подумать, как милиционер и говорит:
- Вот, мальчики, Исторический музей, где сейчас весь ваш класс вместе с учительницей. Пойдем поищем их. Потому что они же, наверно, волнуются, думают, что вы совсем потерялись.
- Так вот оно что! - радостно подпрыгивали наши души. - Так вы, значит, не в тюрьму нас, товарищ Паляничко? А вы в музей, к Галине Сидоровне! Ох, какой же вы молодец, какой же хороший человек!".
- И не переживайте, мальчики, - успокоил нас хороший человек. - Я вашей учительницы скажу, что вы следили за шпионами. Она не будет ругаться. Это же дело серьезное! Государственное!
- Не на...
- Не го... - одновременно выкрикнули мы. А что если... На всё село засмеют. И зачем Ява сказал!
- Он.. по.. пошутил, - зыркнув на Яву, поспешно сказал я.
- Угу! - понурившись, подтвердил Ява.
- Мы просто хотели.. хотели... - Я никак не мог придумать, что же мы хотели.
- В Днепре искупаться, - подхватил Ява. Поэтому и удрали. Потому что Галина Сидоровна не разрешает. А у нас же Днепра не. А Днепр же, знаете...
- знаю, - улыбнулся старшина. - Ну, хватит. Вижу, ребята вы ловкие, изобретательные... Сам когда-то таким был. Только врать не надо. Пошли.
Поднялись мы на лестницу на площадь перед музеем. На земле что-то камнем выложено - словно великанские "классы".
- Это, - говорит старшина, - самое древнейшее в Киеве место. Тут почти тысячу лет тому назад Десятинная церковь стояла. Это её фундамент.
На цыпочках прошли мы по этому фундаменту.
А за фундаментов большая треугольная поляна, ровненькая обсаженная кустами , и посредине поляны - мы даже глазами не поверили - огромная копна сена. В центре Киева на самом древнем месте - копна сена, как на лугу. Это класс! И так нам эта копна мила, как привет из родной Васюковки. Смотрим, а за копной, около самого входа в музей, пушки стоят, пять пушек.
- Что это? - осмелев, спросил я.
- Это артиллерия, что быдла у нас на вооружении в сорок третьем, когда мы Киев от фашистов освобождали, - пояснил милиционер.
- А вы того... вы тоже освобождали? - спросил и смутился Ява, из-за того что нескромно спросил.
- Освобождали, мальчики. Что было, то было, - просто ответил старшина. - Даже ранило меня тут, в Киеве. В госпитале тут лежал. Киев для меня кровное, родное место.
Мы как-то совсем по-новому взглянули на него. Вот он,видишь, какой - старшина Паляничко. Хотелось что-нибудь еще спросить, но старшина уже подводил нас к музею.
Нужно было искать своих. Это было нелегко. Знаете, сколько там комнат! Первый этаж (доисторическое время) нам не очень понравился. Там не было ничего целого - всё кусочки какие-то, обломки, черепки битые. И самое почетное место занимал истлевший почерневший кусок долбленки. То же еще ценность! Я вам такого у нас на речке сколько хочешь найду...
Но второй этаж... Это да! У нас аж глаза разбежались. Вон воз чумацкий настоящий. На таких возах наши предки когда-то в Крым за солью ездили. А вон карета золотая, в которой митрополитов киевских возили. Ничего себе карета. Ой, смотри, оружие козацкое, настоящее! Ого-го сабля! Дай такую в руки старшине Паляничко, он только - рраз!.. Мы представляем себе нашего милиционера с оселедцем, в козацких шароварах, с саблей в руке. Ничего. Подходяще выходит. А вот ружье. Ох же и длинное! А пистолет какой!
Третий этаж. Вторая мировая война. Освобождение Украины от фашистских захватчиков. Тут от каждого стенда веет подвигами, геройской славою. Вот трофеи - полный сундук гитлеровских орденов, хоть лопатой греби. А вот личные вещи знаменитого разведчика, что действовал в тылу врага и выкрал немецкого генерала, Ой, не торопитесь, дайте посмотреть! Это же сейчас нам так нужно, так нужно. Мы же сейчас, может, сейчас настоящие разведчики (как долго бы вы, товарищ Паляничко, смеялись!) И все это нам так надо знать! О! О! О! Вон же разные секретные документы. Вон... навстречу нам спешит Галина Сидоровна, а за ней все наши. Лицо Галины Сидоровны аж пылает.
- Вы меня до инфаркта доведете! Где вы были? Где?
- Потерялись, - каится Ява.
- Заблудились... - каюсь я.
- Потерялись-заблудились! Двадцать девять учеников на экскурсии. И никто , кроме вас, не потерялся, не заблудился... Мучители! Меня паралич разобьёт из-за вас!
Мы вздыхаем. Мы не хотим, чтобы Галину Сидоровну из-за нас разбил паралич. Пусть будет здорова.
- Не ругайте их, очень прошу. Они больше не будут, - говорит старшина Паляничко, подкручивает ус, и глаза у него затуманиваются.
- Ох, извините! Я даже поблагодарила вас. Спасибо! Спасибо! - сразу покраснев, говорит Сидоровна, делает губы бантиком, и глаза у неё тоже затуманиваются.
- Не за что. Это наша обязанность.
- Ну все же, всё-же... беспокоились, привозили... Спасибо большое! Не знаю, чтобы я делала.
Говоря, старшина Паляничко не сводит как-то по-особенному улыбающихся глаз с Галины Сидоровны.
А Галина Сидоровна, наоборот, то стрельнет глазами на него, то опустит их, то стрельнет, то опустит глаза. И говорит она с милиционером каким-то необычно мелодичным мягким голосом - совсем не таким, как с нами.
- Вы зря так переживаете, нервы себе портите. Мальчики они сообразительные, никуда не денутся, - говорит старшина и смотрит на Галину Сидоровну по-орлиному.
- Ох, знаете! С ними так тяжело, так тяжело... Я их люблю, но... - словно горлица, воркует Галина Сидоровна и гладит по голове сперва меня, потом Яву.
Ява подмигивает мне. Я тихонько хмыкаю в ответ(я подмигивать не умею, у меня оба глаза моргают, как у деда Варавы).
Молодец старшина! Спасибо! Геройская милиция в Киеве. Потом мы все выходим из музея и едем на Владимирскую горку. И старшина Паляничко вместе с нами.
Потом мы идем во Дворец пионеров(Ух, классно! Это дворец! Сказка!). И старшина Паляничко вместе с нами.
Потом мы садимся на машину (Кныш и Бурмило уже давно тут и ведут себя спокойно - будто совсем обычные люди) и отправляемся в путь.
А старшина Паляничко торжественно прикладывает руку к козырьку и стоит так, отдавая честь, пока мы не исчезаем из вида. А Галина Сидоровна долго машет ему платком, даже тогда, когда его уже не видно.
И снова сама собой полилась песня:
Ось i вечiр, вiвцi бiля броду (Вот и вечер, овцы возле брода
З Черемошу п'ють холодну воду, Из Черемоша пьют холодну воду,
У садочку вiвчаря стрiчає В садике овчара встречает
Дiвчинонька, що його кохає. Девушка, которая его любит).
Мы с Явою лукаво переглядываемся и тянем во всё горло:
У садочку старшину стрiчає (В садике старшину встречает
Дiвчинонька, що його кохає. Девушка, которая его любит)
И так нам весело, что мы даже падаем. Но Галина Сидоровна ничего не слышит и не видит - поёт, заливается... Прощай, Киев! Прощай, старшина Паляничко!