# Ботинки

Виталий Медведь

Сколько себя помнил, Матвей рисовал обувь. Кеды, кроссовки, сапоги, тапки, туфли. Новые, ношенные, разваливающиеся на части, любые. Карандашами, мелками, тушью, линерами, акварелью... Но особой его любовью были ботинки. Год назад в Амстердаме даже прошла выставка из сорока семи его работ, которая так и называлась "Passie voor laarzen" - страсть к ботинкам.

Вот и сейчас, первое, что он увидел, были высокие и тяжелые черные бутсы со шнуровкой и двумя ремешками повыше. Сбоку на голенище крепился небольшой накладной кожаный карман. К мыскам была приторочена металлическая пластинка с какой-то готической гравировкой... Замятости, трещины, побитости и царапины обуви говорили о том, что она не для понтов, а для постоянной носки. Обувка с историей. Ботинки просто просились на холст. Вот тоже странно: черно-белое Матвей предпочитал рисовать в цвете, а яркие пятна трансформировал в графику. Выверт сознания.

На пару минут художник растроганно приклеился мыслями к предмету обожания, цепко исследуя и запоминая фактуру подошвы, линии голенища, живые мелочи. Затем, наконец-то официант принес кофе с круасаном, Матвей сморгнул и отпустил зрение на свободу. Взгляд пробежался по худеньким, каким-то эльфийским ножкам, резко контрастирующим с грубыми ботинками, по высокой юбке-разлетайке, белоснежной блузе с пышным бантом на тонкой беззащитной шее, а затем вдруг его вдруг затянуло в лицо, словно в липовый мед, где он и заглох.

Лицо было невероятным. Изящным, чистым, смиренным и невообразимо прекрасным. Губы со светло-морковной помадой, опущенный в пол взгляд, длинные, пушистые ресницы, иссиня-черные волосы, собранные в тургеневскую шишку... Но больше всего Матвея поразило обилие на щеках радостных веснушек. Он впервые видел такое сочетание: гриву жгучей брюнетки и солнечные брызги от рыженькой.

Матвей заморгал, заморгал, по-детски приоткрыл рот, девушка подняла глаза. И все. Матвей безвозвратно осознал, что он не знает, зачем жил до этого дня. Он улыбнулся, ощутив, что теперь все изменится, все наполнится смыслом и теплотой, что красок в мире много больше, чем он до этого знал. Не осознавая, что делает, Матвей поднес к губам чашку, сунул нос чуть не в самую кофейную пену и принялся втягивать в себя запах, раздуваясь все шире и шире. Вскоре его счастье заполнило все кафе, а потом ...Матвей заплакал.

Он плакал оттого, что однажды он умрет. Это произойдет вот-вот, уже скоро, лет через шестьдесят. У них с незнакомкой всего лишь чуть больше полвека, чтобы узнать друг друга, насладиться друг другом, познать друг друга, родить и вырастить детей, отпустить их в собственные реальности, совместно возрадоваться выполненному долгу и новой свободе, смотреть слезливые мелодрамы и играть в лото. Столько всего нужно успеть сделать, а времени осталось всего ничего!

Матвей плакал, и слезы капали в ароматный напиток, делая его изысканней и страннее. Незнакомка взглянула не него недоуменно и сострадательно и Матвей снова стал счастлив. Здесь и сейчас. Сегодня, или никогда. Встал и пошел. Ну, давай! Ну же!

Матвей встал, смартфон у девушки рассыпался волшебными колокольчиками и она приняла чей-то звонок, все еще глядя на художника.

- Ой, Олежа, как хорошо, что ты позвонил. Слушай, ты сможешь забрать Макарошку из сада? А то мама просила занести ей курицу, хочет папе бульончик сварить. Ему опять что-то нехорошо, - незнакомка отвела взгляд, подняла его к потолку, а затем капризно нахмурила бровки, - Но потом за мной с Макарошкой приходи! Дед обещал ему кинжал показать. Пусть... Что? Да! Да, олененок. И я тебя!

Матвей бессознательно опустился обратно. Незнакомка сделала последний глоток, бросила на стол купюру и невесомой феей выскользнула из кафе. Так бы, наверное, и улетела, если бы не ботинки.

Опоздал. Осознание накрыло Матвея серой, непроницаемой театральной драпировкой, он посмотрел в свой кофе и липко и тягуче сплюнул в чашку. Затем в круг зрения попали чьи-то кеды с прилипшими к подошве песчинками и Матвей вновь улыбнулся. Будет еще обувь! Будет!