# История китайского летчика (часть 1)

М , Кожемякин

Автор идеи - Владимир Джао

Дорога в небесах.

(Вместо пролога).

Жизнь и приключения героя этого повествования покажутся слишком необычайными для подлинной истории. Возможно, облака и воздушные потоки придали некоторым их подробностям слегка размытые формы. Если провести большую часть "земного пути" в полете, самый цепкий глаз биографа не уследит за всеми перемещениями! Как говорил древний мудрец Кун Фу-Цзы, более известный читателю под привычным именем Конфуций, "жизненный путь человека подобен дороге, если идти по ней пешком, она кажется утомительной и дрогой. Но, если взмыть под облака, от начала до края - лишь несколько взмахов крыла". Хотя некоторые приписывают эту мудрость знаменитому стратегу Сунь-Цзы, задумывавшемуся о перемещениях по воздуху, другие - парившему на крыльях фантазии поэту Ли Бо, третьи - и вовсе гению Леонардо да Винчи. А один достойный ветеран советской авиации, фамилия которого слишком давно стала достоянием расхожего анекдота, чтобы повторять ее еще раз, вовсе уверял, что это слова нашего героя.

А наш герой действительно умел облачать мысли, приходившие ему на ум во время небесных путешествий, в емкую форму слова. Однако он никогда не записывал свои афоризмы, потому что менее всего стремился к славе. Говорят, больше всего он любил свободу, и потому облетел земной шар из конца в конец. Говорят, он был подвижником прогресса авиации, начал свой полет в эпоху ее "золотого века" и завершил его, когда крылатые корабли стали обыденными хозяевами неба, а человечество шагнуло еще выше. Говорят, он любил испытывать себя на прочность - и прочность была высшей пробы. Он был воздушным бойцом и воздушным путешественником, искателем рекордов и открывателем новых пределов, поэтом и изобретателем, практиком и романтиком. Его жизнь можно читать как историю авиации и как летопись блестящего и ужасного ХХ века. Через нее прошли многие значительные люди земли и неба, имена которых более знамениты, чем имя нашего героя.

Собственно, пора бы назвать его. Перед Вами история жизни и приключений знаменитого летчика Джао Да, родившегося и впервые поднявшегося в воздух, что глубоко символично, в Поднебесной (в год его рождения - снова империи, но не надолго ). Некоторые из страниц жизни прославленного авиатора записаны с его собственных слов, другие - по воспоминаниям его многочисленных друзей, как подлинных, так и самозваных, потому что люди всегда тянулись к Джао Да, как тянутся ввысь...

Эта история ни в коей мере не вступает в противоречие с 17 главными легендами о знаменитом летчике Джао Да, кропотливо собранными его ранними биографами. Она развивает и дополняет их. А если некоторые эпизоды покажутся читателю очень уж невероятными - то пусть обратится к хроникам авиации ХХ века. Тогда читатель увидит, что весь путь авиации - история невероятного, ставшего достижимым благодаря целеустремленным, смелым и влюбленным в небо людям. Таким, как китайский летчик Джао Да.


ЧАСТЬ 1.

ПОВЕСТИ НЕБА И ЗЕМЛИ.


## Глава 1.


Рождение легенды.

Обратитесь к произведениям прославленных писателей. Александр Дюма едва уделил пару строчек детству Д"Артаньяна или Эдмона Дантеса графа Монте-Кристо. Велеречивый Оноре де Бальзак, обстоятельный граф Толстой, ироничный Бернард Шоу, неутомимый Рабиндранат Тагор и другие магистры пера предпочитали знакомить читателя со своим героем уже в расцвете юности или в зрелом возрасте. Фразы типа: "Я, автор сих строк, появился на свет..." или даже "Наш герой родился от достойных родителей имярек..." представляются сегодня чем-то полу-архаическим, вроде романов Даниэля Дефо или аббата Прево.

Однако древняя мудрость Поднебесной, по сравнению с которой вся современная литература занимает отрезок времени не толще детского волоска, гласит: "Первый взгляд ребенка определяет направление пути".

Наша история начинается с журавлиного клича. Ранним утром 10 октября 1915 года в небе над деревней Лайан-Цися в уезде Таньчэн провинции Шаньдун проплывал журавлиный клин. Буроватые квадратики отдыхающих до весны рисовых полей и крыши домиков, казавшиеся сверху крохотными кучками тростниковой соломы, мало занимали сильных птиц, запоздавших в своем сезонном перелете на зимовку. Только вожак изредка поглядывал на землю пытливым круглым глазом, отмечая одному ему известные ориентиры.

Башмачник Джао Сэ, нервно прохаживавшийся вокруг своей добротной фанзы, поднял голову, услыхав в небе журавлиное курлыканье. "Увидеть журавлей - к удаче!" - пробормотал он, и начал бубнить заклинания сверкающему Дракону-хранителю, хотя в обыденной жизни считал себя человеком не суеверным. Но этот октябрьский день был для преуспевающего ремесленника отнюдь не обыденным. Он не смел переступить порог своей фанзы: там свершалось женское действо. Молодая жена мастера Джао Сэ, красавица Мин-Су, которую он взял за себя из хорошей городской семьи, хоть и обедневшей, давала рождение их первому ребенку. Сквозь бамбуковые стены фанзы до слуха башмачника долетали встревоженные голоса родственниц и повитух, помогавших роженице. Но сама Мин-Су, несмотря на хрупкое сложение наделенная сильной волей, не кричала, только сдержанно стонала, чтобы не тревожить мужа и не пугать ищущее путь к свету дитя.

Несколько молодых журавлей, отставших от стаи, спешили догнать своих, инстинктивно образуя в полете свой маленький клин...

В эту минуту башмачник Джао Сэ услышал сначала громкий здоровый крик новорожденного ребенка, а затем радостный голос повитухи:

- С тебя десять юаней , почтенный господин Джао Сэ! У тебя родился сын.

Предприимчивая женщина стояла на пороге фанзы, протягивая молодому отцу маленький живой сверток. Порывисто и бережно взяв новорожденного сына, Джао Сэ заглянул в его крошечное сморщенное личико, и вдруг с удивлением воскликнул:

- Люди, мой сын смотрит в небо! Он видит журавлей!

В больших выпуклых глазах младенца, обращенных к небу с живым и, казалось, осмысленным интересом, отразились плывущие в вышине облака и журавли.

- Уа-ва-ва, - сосредоточенно произнес будущий знаменитый летчик и сделал ручками энергичное движение, словно повторяя взмах журавлиных крыльев.

Впоследствии сам Джао Да рассказывал, что совершенно отчетливо видит картину, чудесным образом запечатленную его памятью в первую минуту жизни: летящие облака, летящие журавли и бездонное синее небо.

Вечером того же дня, сидя у очага, башмачник Джао Сэ задумчиво перематывал дратву, прикидывал в уме во сколько ему встанет деревенский праздник в честь рождения первенца, и придавался мечтаниям. Он вообще был человеком с весьма живой фантазией.

- Имя моему сыну будет: Да, - говорил он счастливой Мин-Су, кормившей ребенка. - "Да" значит: "достижение, стремление". Мой сын будет стремиться вперед и вверх. Он разовьет наше семейное предприятие. Кто знает, может быть я еще увижу, как он откроет в Таньчэне, а то в самом Цзинане обувную фабрику или станет богатым торговцем...

- А может быть, - нежно подала голос Мин-Су, - наш сыночек выберет путь учения. Выучится и станет адвокатом... Или инженером... Или, - тут миндалевидные глаза молодой женщины подернулись романтическим туманом, - Или военным!

- Только не военным, жена! - раздраженно отрезал Джао Сэ. - Хватит в нашей семье одного военного, моего покойного старика. Он служил боцманом на броненосце "Чин-Иен" , я рассказывал... Мальчишкой я даже гордился: мой отец - моряк! Потом была война с японцами. Папаша вернулся с нее домой, ковыляя на деревянной ноге, чокнутый на всю голову, и первым делом чуть не прокурил на английском опиуме наше хозяйство! И прокурил бы, если бы не мать. Она отдубасила его покрепче чем японцы. И все равно старик до самой смерти периодически дымил опиумной трубкой как тот самый броненосец.

- Твой отец был храбрый и несчастный человек, Джао Сэ, - почтительно, но твердо ответила Мин-Су, осторожно пеленая ребенка. - Наш сын будет тоже храбрый, но счастливый. Журавли принесут ему счастье. Нам сейчас нечего гадать. Он выберет тот путь, который укажет ему стремление, заложенное в его имени. Или журавли...

При этих словах башмачник Джао Сэ неопределенно усмехнулся, мол, вольно женщинам болтать. А маленький Джао Да сосредоточенно зачмокал и - как потом утверждала его мать - совершено определенно показал пальчиком вверх.

***

Ранние годы нашего героя мало известны биографам. Сам знаменитый летчик Джао Да много лет спустя говорил: "Жизнь подобна циклу небесных тел, совершающих свой путь по орбите. Но, если опустить веру в переселение душ, которая делает это движение бесконечным, у нашей орбиты есть начало и конец. Человека отличает от известных ему планет то, что в начале пути еще рано судить о его параметрах - скорости, траектории, сопутствующих факторах. Все мы начинаем этот путь чуждыми как злу, так и знанию, чистыми, словно раскрытый листок ученической тетради. Жизнь нанесет свои знаки позднее".

Малыш Да к радости родителей рос крепким и здоровым мальчонкой. В первый год жизни его громкий плач или заливистый смех не раз заставлял разумного отца Джао Сэ замечать:

- Громкий голос свидетельствует о неумеренности страстей. К добру и процветанию в этом мире ведут не страсти и крик, а умеренность и осторожное молчание. В конце концов, это мешает спать соседям! Уйми ребенка, Мин-Су!

- Соседям мешает спать не крик нашего сына, а зависть к твоему успеху, мой супруг, - отвечала Мин-Су, которая, несмотря на свой нежный характер, умела отстаивать свое мнение. - Пусть сынок смеется или плачет, а когда овладеет искусством речи - пусть говорит, что у него на сердце. Будда Шакьямуни не создал бы учения, если бы помалкивал.

И она читала своему сыну чудесные сказки о несгибаемом герое бессмертном Шуне, который был сильнее всех бед, о находчивых братьях Лю, стоявших друг за друга стеной, о благородной Мулань, для которой долг был выше смерти... И еще много-много других, в которых красота духа человека смешивалась с древней мудростью, как розовый цвет мешается с синим на рассветном небе.

К двум годам Джао Да уже бойко болтал, повторяя полюбившиеся строчки из любимых сказок. Трех лет от роду он носился вокруг отеческой фанзы, гоняя уток и то и дело заставляя Мин-Су отрываться от домашних хлопот, чтобы вернуть сорванца в безопасные пределы. Четырех лет будущий летчик предпринял свой первый самостоятельный полет. Когда родители не доглядели за ним, он взобрался на забор из тростника и, раскинув ручонки на подобие крыльев, совершил бросок в неизвестность... Полет тотчас закончился катастрофическим падением на деревенскую улицу, которое несомненно сравнили бы с низвержением Икара, но в деревне Лайан-Цися с античной мифологией не были знакомы. Только деревенский пьяница, он же настоятель пагоды беглый тибетский монах Юнь Ши, нетвердой походкой возвращавшийся из питейного заведения, пророчески изрек:

- Ого, сынишка скряги-сапожника вылетел из родного дома...

Джао Сэ, прибежавший на треск обрушившегося забора, прогнал пропойцу пинками. А его четырехлетний отпрыск, которому растревоженная Мин-Су вытирала разбитый в кровь носишко широким рукавом своего ципао , проплакавшись, гордо заявил:

- Мама, я полетал как дракон из твоей сказки...

Башмачник Джао Сэ был человек мягкий и добросердечный, но умевший проявлять и разумную твердость в воспитании. Он вытянул узкий поясок, стягивавший его таоку , схватил маленького "летуна" под мышку и решительно направился в фанзу, приговаривая:

- Вот ты и долетался, драконий птенец! Будешь теперь знать, как переходить пределы двора, заборы ломать...

Так в младенческом возрасте Джао Да узнал, что полет связан с нарушением пределов обыденности и - очень часто - с болью.

- Ну что, сынок, будешь теперь переходить пределы? - назидательно спросил удовлетворенный своими воспитательными приемами башмачник Джао Сэ у зареванного сына. Тому мама Мин-Су как раз смазывала смесью кунжутного масла и меда следы порки на мягкой части.

- Буду! - решительно заявил маленький Джао Да. - Но я больше не буду ломать забор. Буду летать повыше.

С того дня он полюбил смотреть в небо. В очертаниях плывущих облаков ему представлялись волшебные существа и сказочные миры. А еще за них казалось так просто ухватиться, и облететь на них всю землю. Надо только забраться повыше!

***

Маленький Да приятельствовал со своими ровесниками - босыми горластыми деревенскими сорванцами. Различие в достатке и положении родителей еще не нарушали их дружбы. Однако шумные игры мальчишек, подвижные, но однообразные, быстро прискучивали сыну башмачника Джао Сэ. Он находил в них мало пищи для своего любознательного ума. Даже развлечения девочек казались ему более разумными - они со своими куколками по крайней мере создавали воображаемый мир, отличный от деревни Лайан-Цися, знакомой от старой пагоды до залитых водой рисовых полей.

В детстве Джао Да любил проводить дни, мастеря из бумаги игрушечные домики и корабли, вырезая и раскрашивая извивающихся драконов, забавных человечков, или существа и предметы, жившие только в его фантазиях. Свои поделки, получавшиеся довольно искусно, он легко раздавал маленьким друзьям. Однажды отец стал свидетелем этой щедрости, и сначала по привычке потянулся было к ремню. Но после хитровато усмехнулся и сказал, потрепав сына по жестким черным волосенкам:

- Молодец, сынок! Когда я встречаю выгодного заказчика, я тоже шью ему первую пару обуви бесплатно. Если ему понравится, он потом больше заплатит мне за вторую, третью, и так далее. Твои безделицы нравятся соседской детворе. Подумай об этом!

С тех пор у маленького Да в карманах не переводились сладости, красивые камушки и другие предметы, которым детское сознание придает ценность. Впрочем, Да столь же легко делился "заработком" со сверстниками.

- Делового человека из нашего сына не выйдет, - вздохнул Джао Сэ, после многотрудного дня сидя подле супруги на циновке у входа. - Предки одарили его талантами, но разума не дали. Вырастет и пустит мое дело по ветру!

- Или полетит по ветру к своей мечте, - кротко улыбнулась Мин-Су.

Джао Сэ недовольно пробормотал: "В тебя пошел!", и отвернулся. Он ничего не понял в словах жены.

Когда маленький Да, устроившись возле окна, мастерил свои поделки, рядом обыкновенно сидел, неподвижный, как статуя домашнего божества, старый мудрый рыжий кот Чин Иен. Он внимательно наблюдал за мальчиком своими выцветшими бурыми глазами. Коту, наверное, было лет десять, или больше. Он помнил еще дедушку Джао, который и дал ему это странное имя - в честь своего прежнего боевого корабля. Как видно, рыжие бока кота напоминали бывшему боцману цветом покрытые ржавчиной борта броненосца; или что там еще пришло в его затуманенную опиумным дымом немудрящую моряцкую голову.

Кот Чин Иен был главным другом пятилетнего Джао Да. Мальчонка даже разговаривал с ним, как с человеком, и уверял, что, когда никто не слышит, кот отвечает ему. Действительно, усатый Чин Иен был очень умен и мог быть назван подлинным последователем учения Будды. Большую часть дня он проводил в глубокомысленной медитации - дремал на солнышке возле хозяйской фанзы. Не желая причинять страдание ничему живому, как заповедовал вероучитель из рода Шакья, Чин Иен позволял шустрым черным мышкам и серым хомячкам собирать зернышки риса, просыпавшиеся из мешков. Лишь если крошечные разбойники прогрызали мешок, кот выпускал когти, с молодой стремительностью прыгал вперед и хватал одного-двух грызунов. Но никогда не убивал, а, прижав лапами и вдоволь покатав с боку на бок, отпускал восвояси, чтобы они могли рассказать своим о пережитом ужасе, и грызущая братия впредь не забывала о приличиях.

Однако все в поднебесном мире имеет свой конец. Кот сильно одряхлел и начал болеть. Шерсть его стала облезлой, глаза потухли, усы, прежде по-молодецки торчавшие в стороны, грустно обвисли. Ходил Чин Иен все меньше, с трудом волоча лапы, покачиваясь и кренясь, как тот броненосец, продырявленный японскими снарядами в Ялуцзянской битве . Джао Да очень жалел четырехлапого друга, поил его из фарфоровой мисочки гретым молоком, носил ему вкусности. Но Чин Иен только смотрел благодарными мудрыми глазами и ничего не ел.

Однажды престарелый кот пропал со своей любимой лежанки. Башмачник Джао Сэ вернулся из-за ограды с опечаленным видом (благочестивого кота любили все домашние), неся лопату, на которую налипли комочки свежей земли.

- Отец, мама, где наш кот, где Чин Иен? - горько заплакал маленький Да.

"Сдох, все мы когда-нибудь сдохнем", - хотел ответить Джао Сэ, но супруга остановила его мягким движением руки. Оно обняла плачущего сынишку и сказала нараспев, словно рассказывала сказку:

- Наш Чин Иен стал летающим зверем, мой маленький! Теперь у него выросли большие оранжевые крылья, он будет летать высоко-высоко, и присматривать сверху, чтобы ты рос умницей и слушался нас с отцом!

- Он прилетит опять? - утирая сопли, спросил Джао Да.

- Нет, сынок, -ответила Мин-Су печально. - Летающие звери, как и летающие люди, никогда не возвращаются. Видишь ли, если они захотят вернуться, они утратят магическую силу помогать нам. Они очень любят нас и хотят нам помочь, потому не прилетают обратно.

- Ну наплела! - восхитился вечно пьяный пастырь деревенского благочестия монах Юнь Ши, завернувший выклянчить у Джао Сэ пару монет на выпивку. - За распространение твоей женой ложного вероучения с тебя штраф, Джао Сэ! Пятьдесят юаней, исключительно на ремонт пагоды!

- Получи на бутылку байцзю и пропади! - прикрикнул на него Джао Сэ, бросая мелкую монету. - Пагода и без моих кровных денег развалится...

А маленький Джао Да доверчиво посмотрел матери в глаза и пообещал:

- Когда я выросту, я обязательно научусь летать. Я полечу высоко-высоко, и обязательно встречу там Чин Иена и остальных летающих зверей!

***

Башмачника Джао Сэ в деревне Лайан-Цися сильно недолюбливали. Он был предприимчив и успешен в делах. Его изделия были добротны; помимо традиционных китайских моделей обуви, он умел копировать модные европейские образцы, точал башмаки и по мерке, и по размеру. В фанзу мастера Сэ приходили клиенты со всего уезда. С утра до вечера раздавалось в его мастерской мерное постукивание сапожного молоточка - от заказов отбоя не было. У Джао Сэ водились деньги, он мог полностью освободить себя и семью от крестьянского труда, покупая все необходимое, и даже сверх этого. Он даже ссуживал деньгами нуждающихся соседей. Джао Сэ давал в долг под разумный процент, куда меньше, чем у ростовщиков из города, однако его все равно называли в селе скрягой. Фанза семейства Джао была не только добротной и чистой, но и убранной с некоторым изяществом, в чем чувствовался природный вкус горожанки Мин-Су. "Чистюля проклятый, презирает свое крестьянское сословие", - ворчали селяне. Они не умели понять, что в их хижинах было грязно не от бедности, а от недостатка уважения к себе. Деревенские жители во всем мире не любят своих земляков, которые живут чуть богаче и красивее остальных, даже если их благосостояние заработано честным трудом.

"Пусть накажут проклятого скрягу все духи и демоны!", - шипели вслед Джао Сэ завистники, но задираться опасались: башмачник умел постоять за себя и за своих, как-никак - сын моряка! Злопыхатели утешались тем, что после рождения первенца Да других детей в семье деревенского богача не появлялось. Его супруга Мин-Су никак не могла понести вновь, в то время, как другие молодые женщины в Лайан-Цися регулярно таскали огромные животы и рожали чуть не каждый год. Не уклонились от внимания деревенских сплетников и визиты доктора, которого Джао Сэ несколько раз привозил к жене из города. "Бесплодная горожанка надоест мастеру, - шептались местные девушки. - Он возьмет вторую жену, она будет жить в достатке и праздности, и родит ему много детей! Ах, пусть это буду я!". Нелюбовь сельчан к Джао Сэ не распространялась на незамужних молодых женщин: башмачник был не только богат, но и хорош собою - видный, рослый мужчина. Однако Джао Сэ твердо сказал: "Если небесам угодно, этот шалопай Да будет моим единственным наследником, хоть из него вряд ли выйдет толк. Или, благодаря заступничеству праведных предков (особенно моего папаши-боцмана, посеявшего семя в каждом порту), я буду отцом еще не раз. Но я не желаю другой жены, кроме моей возлюбленной Мин-Су, и сохраню ей верность". За это его искренне похвалил деревенский учитель Зоу Ван-Хуа. Как просвещенный человек, некоторое время даже проживший в Америке (он работал там на стройке), наставник сельской школы считал многоженство пережитком Цинской империи.

Между тем сама Цинская империя отошла в прошлое гораздо раньше, чем традиция многоженства, а за ней последовала в небытие и Китайская империя вместе с ее амбициозным основателем генералом Юань Шикаем. Оставшаяся на перепутье между новым временем и своим огромным пространством, Поднебесная пребывала в состоянии, более всего напоминавшем кусочки выкройки на рабочем верстаке у Джао Сэ, когда он уже раскроил кожу, но еще не принялся тачать башмак. На каждом "куске кожи" господствовал свой таракан, или кровожадный клоп - военный или политический руководитель, управлявший провинцией или грабивший ее, поддерживавший или каравший население, которое балансировало между вопиющей нищетой и просто бедностью. Несколько тысяч кое-как прикормленных и разнообразно вооруженных солдат, доставшихся этому "правителю", "председателю", "губернатору" или "генералу" в наследство от многочисленных революционных войн и восстаний, были достаточной гарантией его полномочий. Общекитайский обувщик, лидер национальной революции Сунь Ятсен, дальновидный, но ограниченный в средствах и от этого чрезмерно осторожный, еще только брался за дратву, чтобы стянуть эти лоскуты в подобие разболтанного башмака... Или хотя бы попытаться стянуть. Пока же местные "князьки", которых с легкой руки иностранных журналистов прозвали "милитаристами", или по-китайски - "дуцзюнями", с энтузиазмом выясняли между собой отношения. Они с удручающей регулярностью устраивали в соседские пределы военные походы - не очень кровопролитные, но очень шумные.

Сколько маленький Джао Да помнил себя за свою шестилетнюю жизнь, в деревню Лайан-Цися постоянно заходили отряды солдат - запыленных, оборванных, обвешанных оружием и "реквизированным" крестьянским скарбом, горластых и вечно голодных. Некоторые платили сельчанам за припасы для котла и фураж для своих тощих кляч, другие попросту отбирали необходимое под угрозой оружия. Солдаты делали страшные лица и ужасно ругались, но брали не очень много, чтобы не разозлить местных; а если стреляли, то в основном в воздух. За все время от пуль в деревне пали только несколько особенно ревностных сторожевых псов. Однако крестьяне все равно кормили вояк, даже бесплатно - обе стороны знали правила игры. Единственный, кто в деревне не хотел играть по правилам, был обувщик Джао Сэ. Он всегда брал с солдат плату за починку их разбитой маршами худой обуви. Заставить отца работать угрозами было невозможно, знал маленький Да. Никто и не пытался - в сельском башмачнике чувствовалась какая-то скрытая сила, совсем не задиристая и не крикливая, не чета солдатской, зато несгибаемая.

В тот ясный осенний день кавалерийский отряд очередного "дуцзюня", то ли уездного, то ли провинциального, то ли еще какого-то уровня, заплутал где-то в окрестностях деревни Лайан-Цися, а то и перешел на сторону соперника - такое случалось нередко. Так или иначе, но обеспокоенный судьбой своей кавалерии, милитарист послал, чтобы немедленно выяснить ее, "веяние новейшей эпохи".

Маленький Да удобно устроился на крыше родительской фанзы, упершись босыми ногами в сточный желоб, и, по своему обыкновению, угадывал, на что больше похоже плывущее облако - на длинноусую и рогатую голову дракона Люна , или на скачущих коней. Облако плыло в синеве и постепенно меняло свои очертания, создавая все новые образы, как будто действительно было волшебным драконом. И тут его внимание привлек характерный стрекот, еще отдаленный, но быстро приближавшийся и нараставший. Он был слишком силен и явно механического происхождения, чтобы быть треском цикад. Скорее он напоминал рокочущий звук мотора, с которым двигались автомобили - эти самобеглые повозки не раз проносились по грунтовой дороге мимо деревни. Но, в отличие от большинства мальчишек, Джао Да наземные машины мало интересовали. Его интересы были в небе. Именно в небе слышался этот необъяснимый звук.

Джао Да с изумлением воззрился в желанную стихию - и в пределы его взора по небу вдруг гордо вплыла необычная птица. Вернее - не совсем птица. Даже шестилетних знаний маленького Да хватило, чтобы понять сразу: это творение рук человека, родня воздушным змеям, которые запускали мальчишки постарше, только во много раз больше, выше и красивее. Дивная машина состояла из двух ярусов крыльев прямоугольной формы и хвостового оперения, соединенных какими-то тонкими балками. Этим она отдаленно напоминала городской шкафчик-этажерку, на котором отец и мать держали домашнюю статуэтку Будды, а также денежное дерево, трехлапую жабу удачи, пузатого божка счастья Хотэя, коллекцию слоников и прочие реликвии фэн-шуя. Спереди у крылатой машины была небольшая гондола округлых очертаний, вроде старинной повозки из маминых книжек с картинками. На этой небесной колеснице колебался сверкающий диск, либо нечто напоминавшее диск из-за быстроты своего вращения.

- Отец, мама, смотрите! Летит! Оно летит!! - во всю силу своих маленьких легких закричал Джао Ди и буквально скатился во двор. Вскочил, не замечая ушибов и царапин, и опрометью бросился на улицу - эту чудесную механическую птицу должны были увидеть все!

Действительно, жители Лайан-Цися как один бросили свои занятия и, разинув рты, уставились вверх. Земледельцы стояли по колено в воде на рисовом поле, побросав от изумления мотыги и задрав головы так, что их широкие соломенные шляпы съехали на спины. Женщины забыли на огне выкипающие горшки и оживленно жестикулировали, указывая пальцами в небо. Пьянчуги во главе с нетрезвым настоятелем пагоды вывалились из питейного заведения. И, конечно же, бросили свои игры ради сказочного зрелища детишки.

Один башмачник Джао Сэ с неодобрением поглядывал вверх, посасывая погасшую трубочку, но не оставлял работы. Ему происходящее явно не нравилось - если тут повадятся летать всякие, то люди только и будут пялиться ввысь вместо того, чтобы работать. Кто и чем тогда вернет ему долги?! Зато супруга мастера нежная Мин-Су замечталась, глядя на небесного гостя, и даже закинула руки за голову; ее тонкое лицо было в ту минуту особенно красиво.

- Мама, что это? - спросил ее маленький Да. Он был в том счастливом возрасте, когда ребенок считает, что его мама все знает, все умеет.

- Наверное, это аэроплан, мой маленький! - не совсем уверенно ответила Мин-Су. Она была более развита, чем большинство деревенских жительниц, и читала книжки. Но техника явно не входила в круг ее интересов, а жизненный опыт ограничивался родительским домом и замужеством.

- А что такое аэроплан? - не удовлетворился Джао Да.

- Ну... Это такая воздушная повозка, чтобы летать по небу. В ней люди, - Мин-Су явно превзошла собственные способности наставницы.

- А почему он не падает, мама?

Тут на помощь исчерпавшей свои знания Мин-Су пришел подошедший учитель Зоу Ван-Хуа. Деревенский наставник был беден, как мышь, всегда ходил в одном и том же латанном-перелатанном американском костюме, но носил его с гордостью, как знак цивилизации. Поощрительно потрепав любознательного мальчика по волосам, он объяснил:

- Видишь этот стремительно вращающийся винт, малыш Да? Он вертится. Как крылья у мельницы, только в тысячу раз быстрее. И как мельницу крутит ветер, так винт сам создает очень сильный воздушный поток, который подхватывает и несет этот летательный аппарат тяжелее воздуха. А, чтобы управлять полетом, летчик, то есть тот смелый человек, который сидит в аэроплане, может наклонять и опускать на крыльях специальные рули, вроде как весло у лодки в воде...

Этот простейший курс авиации, быть может, небезупречный на взгляд специалиста, произвел на шестилетний разум Джао Да мощное впечатление. Мальчик тотчас представил себя, сидящим в этой крылатой лодке и могучими руками отгибающим рули на крыльях. Вокруг свистит ветер, который создают вращающиеся лопасти стремительной мельницы, далеко внизу плывут изогнутые крыши родной деревни, а мама Мин-Су машет ему из сада своим широким рукавом...

- Дядя учитель, а летчики все - смелые герои?

Учитель Зоу Ван-Хуа ответил не сразу, явно рисуясь перед красавицей Мин-Су, к которой (вся деревня знала) он, что называется, неровно дышал - совершенно бескорыстно, без задней мысли:

- Чтобы покорять воздушный океан, смелость необходима. Видишь ли, малыш Да, аэроплан, иначе говоря - самолет...

- Бесполезная иностранная штука, - буркнул Джао Сэ, с досадой приколачивая каблук. - Мы, китайцы, в нее никогда не полезем, нечего в небе делать. Нам на земле работы хватает. Запомни это, сын!

- Отнюдь не так, уважаемый Джао Сэ, - вежливо, но запальчиво вступил в разговор учитель Зоу Ван-Хуа. - Мы, китайцы, великий народ с великим будущим, хотя сами не понимаем этого. Но с аэропланами уже много лет знакомы самые образованные, самые передовые из наших людей! Вот, например, наш прославленный пионер авиации, блистательный инженер Фэн Жу, которого, кстати, я имел честь знать, когда жил в Сан-Франциско. Он в 1909 году построил самолет на собранные нашими земляками-хуацяо средства. "Калифорнийская газета" тогда написала: "Китайцы в области самолетостроения уже превзошли американцев" . Потом славный Фэн Жу вернулся с построенными им самолетами в Китай. Когда грянула революция, вождь народа Сунь Ятсен назначил его командиром авиаотряда в своих войсках...

Маленький Джао Да слушал красноречивого учителя восхищенно разинув рот, и эту мимику в точности повторяла его мать, забыв, что замужней женщине не пристало так вести себя. На самом деле рты поразевало полдеревни. Учителя все считали чудаком и неудачником, не заработавшим денег в Америке и не ставшим большим человеком в революцию. Никто и не думал, что он знает такие чудесные истории. Только вечно пьяный настоятель пагоды Юнь Ши воздел перст, колеблемый парами алкоголя, и назидательно изрек в продолжение рассказа учителя:

- Однако небеса Поднебесной империи не приняли этого ругателя основ мироздания Фэн Жу и ниспровергли на землю, унизив его гордость!

Монах тоже был знающим человеком, пока не начал пить.

- Да, я сам видел это, - скорбным голосом признал учитель Зоу. - Я служил в Гуаньчжоу в революционном полку, когда герой китайского неба Фэн Жу разбился во время показательного полета над Яньтанем. Смелого авиатора достали из обломков аэроплана, но Фэн Жу был смертельно ранен, спасти его не удалось...

- Полезешь в небо, сынок, кончишь тем же! - сказал своему маленькому сыну обувщик Джао Сэ, а его жена Мин-Су только тихонько вскрикнула и побледнела. Она уже знала: вырастет и несомненно "полезет".

Учитель театральным жестом поднял руку, призывая к вниманию, и завершил свой рассказ:

- Я отчетливо слышал, как Фэн Жу, умирая, сказал своим ученикам: "Несмотря на жертвы, нельзя терять веру, нужно продолжать полеты!" Сегодня наша страна разобщена, она еще беднее, чем была при Цинской империи, и каждого из нас заботит лишь собственное пропитание. Но пускай наши дети, почаще смотрят в небо, как малыш Да! Может быть, кто-нибудь из них станет продолжателем дела Фэн Жу.

В тот день маленький Джао Да решил для себя: "Когда я выросту, стану летчиком". Его отец только недовольно поворчал и постарался забыть: мало ли о чем мечтают дети! Он сам в детстве хотел стать императором, а его супруга - принцессой. И где теперь все императоры и принцессы? Сидят, запертые в "Запретном городе", а революционеры их стерегут и выдают скудный паек . Он, Джао Сэ, достиг успеха и обувщиком, и Мин-Су стала его женой без всякого титула...

Однако, в отличие от своих родителей, наш герой сохранил верность детской мечте на всю жизнь.

***

Джао Да не был первым учеником в деревенской школе, занимавшей обычную крестьянскую фанзу... Такую ветхую, что она давно распалась бы под порывом ветра, не подмазывай учитель Зоу глиной ее старые стены и не латай он своими силами дырявую крышу. В единственном классе, где единственный деревенский грамотей, явно подражая американской системе, делил своих непоседливых учеников на "продвинутый" и "базовый" уровни, сын обувщика занимал среднее положение.

Джао Да нравилась математика точностью и безальтернативностью своих решений. Английский язык, который учитель Зоу выучил, строя дома в Сан-Франциско, мальчишка учил с его слов с еще большей легкостью - в жеванном и глотающем слоги американском исполнении. Неплохо получалось выписывать старой отцовской кисточкой для клея затейливые иероглифы. Это было красиво, а угадывать в них "пиньинь" - звучание слов - напоминало забавную и, главное, умную игру. Нравились рассказы из родной истории, они были так похожи на сказки, которые читала мать, и часто прослеживалось сходство сюжета. А вот когда учитель Зоу Ван-Хуа забирался на любимого конька и задавал учить что-то из многомудрой китайской литературы или философии, сын башмачника плелся в хвосте. Пока не понял, что совершенно незачем зубрить из заумных книжек, которые к тому же имелись всегда в единственном экземпляре, и приходилось брать их с боем у других сорванцов. Если сочинить от себя что-нибудь похожее, главное побольше красивых слов и позаумнее, учитель Зоу поленится проверять, и поставит высший балл - 100. Иногда это срабатывало.

Основы буддистского вероучения подрастающему поколению деревни Лайан-Цися должен был преподавать настоятель пагоды Юнь Ши, но тот был почти всегда пьян и прогуливал уроки чаще, чем ученики. Так что в знании благочестия Джао Да явно не продвинулся.

Однако в другом знании во всей округе не было равных сыну башмачника. К девяти годам Джао Да знал наизусть все типы самолетов, которые только были известны его учителю или удалось вычитать в попадавших (нечасто) в деревню газетах. Ему было известно, что моноплан "Таубе" имеет характерные очертания парящей птицы с распущенным хвостом, а "этажерка", пролетавшая над Лйан-Цися, скорее всего, была бипланом "Кордон" постройки далекой страны Франции. А еще есть "Ньюпор", "Моран", "Сопвич", "Фоккер", "Альбатрос" и множество других, названия которых учитель Зоу не знал или запамятовал. В соседней огромной стране под названием Россия, которая тогда была империя, а теперь республика, совсем как Китай, во время большой войны в Европе построили даже огромный аэроплан с четырьмя моторами, который назывался "Иль-Йя (далее нечитаемо) ". Целый угол в фанзе обувщика Джао Сэ теперь был обклеен вырезанными из газет картинками, изображавшими крылатые машины, а мальчишки в Лайан-Цися играли бумажными самолетиками, которые мастерил его сынишка.

***

Девяти лет от роду Джао Да твердо знал: история о летающих зверях, рассказанная мамой после кончины его любимого кота, это сказка. Все живое, свершив свой цикл, уходит в землю... Но в сказки в детстве так хочется верить, особенно если они о любимой небесной стихии! И на праздник Вэйфан 1924 года, когда детвора в Лайан-Цися запускала воздушных змеев, Джао Да решил снова перейти привычные пределы и изготовить воздушный змей собственной конструкции. Он заранее придумал змею имя: "Крылатый кот". Позаимствовав кое-что из отцовских инструментов, Джао Да засел за работу. Каркас "Крылатого кота" он склеил сапожным клеем из тщательно изогнутых бамбуковых планок, придав ему форму распластавшегося в полете крылатого зверя. По примеру элеронов аэроплана, о принципе работы которых мальчуган уже хорошо знал, крылья он снабдил отгибающимися планками, чтобы змей мог менять высоту полета, а широкий хвост сделал подобием руля, чтобы он менял направление. Джао Да тщательно мерил конструкцию школьной линейкой, высчитывал, переделывал, чтобы добиться при сложной форме рамы полной симметричности: иначе змей просто не полетит!

Он долго думал над материалом для обтяжки, выбирая между шелком и прочной бумагой. Шелк был прочнее. Преимущества бумаги были в ее дешевизне, с ней легко было работать и создавать на ней любые, даже самые сложные рисунки. Однако решающее слово сказала Джао Мин-Су, которая самоотверженно подарила сыну свой старый шелковый ченсам с изображением дракона. Во-первых, шелка в ченсаме оказалось более чем довольно, во-вторых на нем был изображен красивый яркий дракон, придавший "шкуре" "Крылатого кота" нарядность и подаривший ему два выразительных зеленых глаза, а в-третьих и в-главных - это был мамин подарок!

Закончив конструкцию, маленький покоритель воздушной стихии занялся системой управления. На "закрылки" он укрепил длинные шелковые шнурки (полученные от расплетенного пояса маминого ченсама), натяжение каждого из них давало перемену высоту и крен в соответствующую сторону, а руль высоты должен был сам принимать необходимое положение в зависимости от крена. Облетав "Крылатого кота" с крыши родительской фанзы, Джао Да пришел в совершенный восторг: воздушный змей двигался в воздухе точно так, как ему хотелось, и, кроме того, был вызывающе красив. Куда до него простеньким геометрическим змеям других мальчишек, влекомым ветром, как опавшие листья!

На деревенском празднике змею Джао Да не было равных. Если бы девятилетний авиатор не был так увлечен управлением, он бы увидел, как полдеревни уставились на его "Крылатого кота" примерно с тем же выражением, что давеча на пролетавший аэроплан. Джао Мин-Су, одетая в честь первого полета сына особенно празднично, отвечала на лицемерные сетования соседок, узнавших в обшивке змея ее наряд:

- Ну и что! Где лучшее место красоте, как не в небе?

Учитель Зоу выглядел гордым и одухотворенным, как будто летел он сам.

Даже не любивший пялиться в небо обувщик Джао Сэ был доволен: он любил, когда его сын побеждал других, такое качество пригодится предприимчивому человеку. Но Джао Да никогда не был тщеславен, ему не нужны были ни проявления восторга сверстниц, ни завистливые взгляды сверстников, ни похвалы взрослых. Полет, вот что было ему лучшей наградой!

Но разве добьешься настоящего полета на крошечной деревенской площади, зажатой между крыш - того и гляди змей зацепится за уступчатую кровлю пагоды ("и разрушит ее", - гнусаво заметил настоятель Юнь Ши)! Джао Да покрепче намотал на руки шелковые шнурки управления и со всех ног побежал за деревню, мимо огородов и рисовых полей, мимо пастбища с тощим стадом, на дорогу, где можно было взять подлинный разгон. "Крылатый кот" гордо и ярко парил в вышине и выполнял самые немыслимые фигуры пилотажа. Завороженный этим зрелищем, девятилетний пилот не заметил, что на дороге остановились два запыленных автомобиля - длинные, угловатые немецкие "Майбахи" на широких колесах. Вышедшие из них пассажиры - несколько высоких чиновников и окружавшая их охрана с "маузерами" в деревянных футлярах на бедре - с интересом наблюдали за полетом невиданного воздушного змея. От неожиданности Джао Да споткнулся о камень - и растянулся в пыли во весь рост, больно ударившись локтями и коленями. Тросы управления натянулись, "Крылатый кот" отвесно нырнул к земле и спикировал прямо в руки главного из зрителей - немолодого седоусого господина в светлом френче. Тот ловко поймал аппарат и принялся с интересом рассматривать его. В усталых глазах, желтый цвет которых выдавал затаенную тяжелую болезнь, блеснул живой огонек. Господин сказал несколько слов сопровождающим, и здоровенный детина-охранник в сером мундире с красивыми шнурками на груди рывком поднял Джао Да на ноги и поставил его перед начальником.

Мальчонка поднял на важного господина смелые глаза - не в его природе было бояться тех, кто стоял выше, он и сам стремился ввысь!

- Как тебя зовут, малый, и чей ты сын? - дружелюбно спросил седоусый господин. Голос у него был выразительный, чувствовалось, что он привык говорить перед большими собраниями.

Джао Да скромно, но с достоинством представился.

- Какой интересный воздушный змей, посмотрите, генерал Галин ! - седоусый обратился к своему спутнику, высокому длиннолицому европейцу в полувоенном костюме, - Здесь и элероны, и руль... Это настоящий маленький аэроплан!

Европеец сдержанно кивнул, а седоусый господин снова обратился к маленькому Джао Да:

- Ты сам построил этот летательный аппарат, малый?

- Да, - скромно отвечал будущий летчик. - Когда я выросту, я буду летать на настоящем аэроплане!

- Так ты хочешь быть летчиком? - просиял седоусый.

- Да, таким летчиком, как герой Фэн Жу, даже еще лучше!

Важный господни ласково потрепал маленького энтузиаста по плечу и возбужденно сказал своей свите:

- Я не устаю говорить: в Китае авиация спасет государство ! Убежден, что за такими ребятами - будущее авиации, будущее нашей страны! Старайся, маленький Джао Да, учись усердно и следуй своему стремлению, - пожелал он мальчику. - Тогда новое поколение летчиков Китая, быть может, запомнит твое имя, как мы помним имя Фэн Жу!

Он махнул рукой сопровождающим и забрался в свой автомобиль. Водитель стартовал мотор, охрана заспешила занять места. Длиннолицый европеец, которого седоусый назвал "генералом Галиным", немного задержался и присел на корточки возле Джао Да. Китаец-переводчик услужливо склонился рядом.

- Малыш, сколько стоит твой воздушный змей? - спросил европеец - Продай его мне, не пожалеешь!

- Зачем вам воздушный змей? - вместо ответа полюбопытствовал Джао Да. - Разве генералы играют в игрушки?

- Еще как играют! - засмеялся генерал. - Знал бы ты, малыш, сколько новшеств в военной технике подсказано игрушками! Хоть бы ваше китайское изобретение, порох. Управляемый на дистанции аэроплан без пилота - это оружие будущего... Продай мне своего змея, я дам хорошие деньги!

- Простите, но я сам хочу играть в него, - решительно заявил маленький Да и прижал "Крылатого кота" к груди, - Он сделан из маминого платья, он не продается.

Генерал усмехнулся и пробормотал: "Летчиком - не знаю, а офицером, возможно, станет: честь выше денег!" Он снял свою защитную фуражку с матерчатым козырьком и надел ее на голову Джао Да:

- Носи, будущий летчик, будущий офицер!

Фуражка была больше по размеру, она забавно повисла у мальчишки на ушах. При виде деревенского сорванца в измазанных на коленях хлопчатых штанишках, накрытого огромной генеральской фуражкой и прижимающего к себе яркий воздушный змей, прыснули со смеху даже суровые охранники с "маузерами". Автомобили с высокими персонами взяли разгон с места и умчались в клубах пыли.

Собравшиеся поодаль жители Цыся-Лайан молча и неодобрительно наблюдали за беседой сынишки обувщика Джао Сэ с сильными мира сего. От чиновников деревенские всегда старались держаться подальше. Маленький Джао Да гордым шагом прошествовал мимо них со своим воздушным змеем под мышкой, при чем фуражка болталась на его голове, съезжая то на нос, то на затылок.

Его остановил учитель Зоу Ван-Хуа. Взгляд его, наоборот, лучился радостью.

- Знаешь ли, мой мальчик Да, с кем ты разговаривал только-что? - торжественно спросил он.

- Не-а.

- Это был великий человек, сам лидер нашей революции Сунь Ятсен! - воскликнул учитель, так, чтобы его хорошо услышали все окружающие. Раздался многоголосый эмоциональный вздох, пьяный монах Юнь Ши зашипел: "Вождь демонов, разрушитель устоев!", а потом вокруг мальчика и его наставника стало пусто.

- Он сказал, чтобы я хорошо учился, - заметил Джао Да, ему хотелось сделать учителю приятное.

- Великий человек! - повторил Зоу Ван-Хуа.

- А тот второй, генерал, иностранец, хотел купить моего "Крылатого кота", но я не продал! - похвастался маленький авиатор.

- Правильно сделал, малыш! Друзей, свою мечту и свою страну не продают никогда. Запомни это сейчас, и не забывай, когда вырастешь.

Однако, когда маленький Да рассказывал о чудесной встрече маме и отцу, он предусмотрительно промолчал, что отказался продать свой воздушный змей. Иначе обувщик Джао Сэ сказал бы, что сын "пропустил удачную сделку".


## Глава 2.


Прерванный полет.

1925 год, запомнившийся Китаю смертью легендарного Сунь Ятсена, а вместе с ним - и надежд на объединение страны, принес большое горе и решающие перемены и в семейство деревенского обувщика Джао Сэ. А начиналось все ожиданием счастья...

Супруга мастера, красавица Мин-Су, с течением лет не утратившая своей нежной красоты, но приобретшая некую величавую статность в осанке, наконец сумела удачно понести. Башмачник Джао Сэ берег жену от всякого дуновения ветерка: все заботы по дому теперь исполняла наемница. Беременность жены протекала на удачу легко, и мастер Сэ ходил сам не свой от радости. Маленький Да немного ревновал: отец надеется, что родится более надежный наследник его дела, понимал он. Но мама ласково утешала своего первенца и давала ему слушать свой округлявшийся месяц от месяца живот:

- Ты слышишь, как она мягко и красиво двигается там, словно танцует? Это непременно будет девочка, твоя сестренка! Ты будешь любить ее больше всех женщин в твоей жизни, и заботиться о ней, как о принцессе... Я знаю!

Мастер Джао Сэ не был суеверным человеком. Но, когда приблизилась пора рожать, он не позволил своей возлюбленной Мин-Су разрешиться от плода в деревне Лайн-Цися, среди недобрых пожеланий и черных взглядов, которые втихомолку бросали завистники. Он нанял целый автомобиль с надежными рессорами и шофером-корейцем, и со всеми предосторожностями отвез супругу в город, в "культурную" больницу. Джао Да тоже хотел поехать с ними. В свои десять лет он не мог понять, чего ему хочется больше - быть рядом с мамой, или прокатиться на автомобиле в город, к дедушке с бабушкой, маминым родителям. Но Джао Сэ приказал сыну:

- Остаешься на хозяйстве. Береги фанзу и все имущество больше, чем свои глаза! Знаю я наших людишек... Недоглядишь - раскрадут!

А мама Мин-Су, несколько неловко устраиваясь на подушках, которыми выстелил ее сиденье муж, протянула руку и нежно погладила сына по испачканной щеке:

- Не бойся, мой маленький! Ты уже взрослый... Я обязательно вернусь и привезу тебе твою сестренку! Обещаю, сыночек!

...Сестренку, запеленатую в множество теплых тряпок и одеял и от этого напоминавшую бабочку в коконе, привез отец. Когда он вылез из повозки, поникший, внезапно постаревший в свои тридцать с небольшим лет, какой-то потерянный, маленький Да сразу понял: случилось непоправимое!

- Моя возлюбленная Мин-Су, твоя мама, покинула нас, - с трудом выговорил Джао Сэ, и неумело заплакал, вздрагивая плечами. - Я возложил ее к покою на городском кладбище. Там ей будет хорошо. Ее родители, братья и сестры не оставят ее, позаботятся о могилке, и никто ее не обидит...

Джао Да в первый и последний раз видел отца плачущим.

- Это твоя сестра, сын! Имя ей будет Джао Хун, так велела моя Мин-Су, когда я принял ее последний вздох, - Мастер Сэ бережно передал сыну маленький сверток с крошечным кукольным личиком, которое тоже плакало. Плакал и сам Джао Да, осознавая всю необъятность потери. Хотя взрослым не пристало плакать. А с того дня Джао Да стал взрослым.

- Твоя маленькая сестра не виновата в смерти матери, люби ее! - сказал Джао Сэ. Он убеждал скорее себя, чем сына. Джао Да и сам понимал: как эта крошка могла желать своей маме зла, она сама сейчас - самое несчастное существо на земле, лишенное главного, что должно быть у каждого ребенка.

- Ничего не бойся, сестренка, - тихонько сказал он, неумело покачивая плачущий сверток. - Мамы нет... Зато у тебя есть я, я добрый и никогда не дам тебя в обиду! Я научусь делать все, что надо такой крохе. Клянусь моей генеральской фуражкой!

Мастер Джао Сэ первым делом нашел малютке Мин-Сун кормилицу - самую приятную из деревенских женщин, у которой был свой грудной ребенок, молодую вдову Аи. Ее мужа недавно убили в горах за пару фыней , когда он возвращался с рынка, выгодно продав яйца. Симпатичная и добродушная Аи привязалась к малышке и заботилась о ней, как и о своем ребенке. Не без задней мысли, конечно: она была не против выйти замуж за первого деревенского богача, который тоже овдовел.

Но Джао Сэ даже не смотрел на других женщин. Он в тычки прогнал односельчан, которые один за одним спешили принести ему лицемерные соболезнования и полюбоваться горем прежнего счастливчика.

- Люди очень жестоки, сын, - сказал отец Джао Да. - Чем раньше ты поймешь, тем лучше. Когда ты благополучен, они желают тебе зла и втихомолку гадят. Когда же ты встретишься с бедой, каждый хочет пожалеть тебя, ведь так приятно показаться самому себе благородным... Такая жалость хуже открытого зла! В городской больнице доктор, белая крыса, тоже подошел со своими соболезнованиями... И сразу подал счет на двести юаней серебром. За что, за то, что не спас нашу маму?! Денег я ему не дал, а дал кулаком в наглые зубы. Полицейские взяли вчетверо меньше, чтоб не тащить меня в тюрьму ...

Только от учителя Зоу отец принял соучастие со сдержанной благодарностью. Он знал, что нищий сельский грамотей платонически вздыхал о его красавице-жене, и его скорбь тоже искренняя. Нетрезвому настоятелю пагоды Юнь Ши отец отсчитал денег, чтобы тот читал мантры и возжигал свечи о даровании света чистой душе жены, и пригрозил:

- Узнаю, что ты запил, вместо того, чтобы молиться - прибью.

Однако сам Джао Сэ теперь все чаще топил свое горе в бутылке крепчайшего байцзю. Он еще пытался работать, но все чаще застывал, опустив свой молоток, и устремив взор в пространство, словно видел там образ любимой. Джао Да понимал, что на его десятилетние плечи теперь ложится очень многое: и проследить за кормилицей, чтобы вовремя накормила и перепеленала малышку Хун, и прибраться в фанзе, и сварить обед, и вскопать огород. Впервые в жизни ему стало не до неба, и в утомительных повседневных хлопотах он начал забывать о своей мечте.

Но мама Мин-Су сдержала свое обещание. Она вернулась к сыну, только не наяву, а во сне. Или то был вовсе не сон, а нечто более важное, пророческое...

Мин-Су была такой красивой, какой Джао Да никогда не видел ее в жизни. Ее лицо сияло дивным светом, одежды развивались, а за нею было небо - небо его грез, такое бездонное и заманчивое! Она улыбалась сыну так, как, наверное, не улыбался Будда Гаутама своей нирване.

- Тебе сейчас тяжело, сынок, - ее голос прозвучал в душе Джао Да, хотя улыбающиеся уста не разомкнулись. - Но ты стал взрослым, стал мужчиной. Твои заботы о моей любимой дочери Хун и о твоем отце достойны взрослого мужа. Не забывай за ними своей мечты, не забывай неба. Подняться в небо - удел сильных, таких как ты, мой мальчик. Ты полетишь...

Тут Джао да проснулся, но слез не было. В душе была радость, а за спиной словно выросли крылья. Такие, наверное, бывают у летающих зверей, если только они существуют... Хотя - почему бы нет?

Как видно, Мин-Су приходила этой ночью и к отцу. Во всяком случае, мастер Джао Сэ решительно выбросил бутылку, тщательно, даже с каким-то остервенением выбрил скулы, и сказал сыну тоном, не предусматривающим возражений:

- Довольно нам нянчить наше горе, сын. Пора оставить нашу деревню, где каждый день пахнет плесенью, как застоявшаяся вода на рисовом поле. Как только твоя сестренка научится кушать сама и подрастет настолько, чтобы перенести дорогу, мы поедем искать новую жизнь. Поедем туда, где решительного человека ждут успех и богатство...

- Неужели в Америку, отец? - воскликнул Джао Да.

- В Америку за счастьем едут только дураки, ловцы призраков, типа учителя Зоу, - хмыкнул мастер Джао Сэ. - Я думаю направить наш путь на запад, к моему младшему братцу Джао Ци в Синьцзян. Он хвастался, что, торгуя скотом на Джунгарской равнине, стал чуть ли не первым местным богачом, купил большой дом в Чугучаке и женился на дочке чиновника... Наполовину врет, как всегда. Но люди говорят: в Синьцзяне для предприимчивого и смелого китайца открываются большие возможности, а ведь мы и смелые, и предприимчивые, и китайцы, сынок! Главное - там спокойно, соседний губернатор каждый вторник не идет воевать с тутошним генералом. Там правит старый дракон Ян Цзэнсинь, он навел мир и порядок железной рукой. А еще он бойко торгует с соседней Россией, это огромная страна, там всегда есть что купить и что продать! Будем собираться в дорогу, в Синьцзян к дяде Ци, сын. Съезжу, отобью ему телеграмму. То-то он обрадуется приезду старшего брата!

***

Обувщик Джао Сэ без жалости распродал все имущество. Фанзу продал общине. Даже платья покойной супруги он выставил на продажу, как не упрашивал его Да оставить их на память о маме.

- Память о моей вечно возлюбленной Мин-Су пребудет в моем сердце, а не в вещах, - не без поэзии ответил отец, пересчитывая серебряные монеты. - На новом месте нам понадобятся деньги. Продаем все, с нами поедут только мои рабочие инструменты и как можно меньше вещей.

Вот когда Джао Да пожалел, что отказался продать свой особенный воздушный змей иностранному генералу, проезжавшему с Сунь Ятсеном. Его выручил учитель Зоу, который, несмотря на свою бедность, не пожалел месячного учительского жалованья, чтобы приобрести "Крылатого кота". Зоу пообещал, что на его примере будет объяснять ученикам законы аэронавтики, и Джао Да расстался со своим первым летательным аппаратом спокойнее - "Крылатый кот" будет летать, это главное! Зато отец впервые искренне похвалил его - не за небольшие деньги, а за "жертвенность во имя семьи, завещанную праведными предками".

Вырученные деньги мастер Джао Сэ не стал прятать в мошну и везти с собой: в постоянно воевавшем Китае было небезопасно, путешественников грабили не только разбойники, но и вояки разнообразных правителей. Вместо этого Джао Сэ съездил в город в тамошнее отделение Банка Ху Пу и взамен звонкого мешочка серебра привез несколько скромных бумаг с печатями. "По ним мы получим наши деньги прямо в банке Чугучака", - сказал он. Джао Да в свои мальчишеские годы уже знал о петле Нестерова и петле Иммельмана, но что такие фигуры высшего пилотажа можно вытворять с деньгами, он узнал впервые.

Итак, сборы в обильный край Шамбала , то есть в Синьцзян к дяде Джао Ци, были закончены. Отец вытащил из ящика старый исцарапанный револьвер, почистил его, накормил барабан шестью тупоголовыми патронами и сунул за пояс под одежду.

- Запомни, сын, - сказал он, слегка рисуясь. - Грабят только того, кто сам дает себя грабить. Ты теперь мужчина...

- Значит, и я могу носить оружие в дороге? - спросил Джао Да.

- Ты понесешь в дороге гораздо более ценную ношу! Тебе я доверяю нашу маленькую Хун. Заботься, чтобы ей не было холодно, голодно, неуютно. Ты ведь старший брат!

Джао Да поднял на руки тепло одетую сестренку, она обняла ручонками его шею и что-то залопотала на своем детском языке.

До вокзала их проводили добрая кормилица Аи, не скрывавшая, впрочем, разочарования от крушения своих брачных планов, и деревенский учитель Зоу Ван-Хуа. На прощание тот подарил Джао Да одну из своих английских книг, фантастическое сочинение мистера Герберта Уэллса о путешествии на Луну:

- Это как раз для тебя, будущий авиатор, - сказал учитель, тщательно скрывая грусть расставания. - Про полеты... Кто знает, может быть, когда ты вырастешь и станешь летчиком, люди перешагнут за порог доступности авиации и полетят к другим планетам. Может, и ты полетишь! Читай и не забывай английский язык там, среди лошадей, тарбаганов и кочевников. Иностранные языки раздвигают границы мира...

Он хотел сказать что-то еще, но паровоз окутался дымом, засвистел, и длинный грязный поезд начал свое движение, навсегда унося семейство Джао из неласковой родной деревни Лайан-Цыся...

Путешествие по железной дороге было долгим и изматывающим. Впрочем, скучать в пути у Джао Да времени не было. Отец, как глава семьи, бдительно сторожил чемоданы, то есть целыми сутками дрых, развалившись на них. Самому же Да надо было то напоить сестренку из бутылочки, то поменять ей замаранные пеленки (при чем так, чтобы она не замерзла), то укачать, чтобы не плакала, то сбегать на станции на перрон - купить у торговок свежего молока для малышки. Настоящее занятие для мужчины, будущего летчика, будь прокляты сухопутные дороги! А еще думалось - путь на самолете из родного края в далекий Синьцзян можно было покрыть с посадками на дозаправку за один световой день, или даже меньше. Вот бы наладить в Китае сообщение большими воздушными кораблями, которые с удобством доставят пассажиров и грузы в любую точку страны! Пока об этом можно было только мечтать, и только неопытному мальчишке. Небольшая авиация Поднебесной была почти исключительно военной, разделенной на множество изолированных авиаотрядов. Она чаще стояла на земле в ожидании ремонта или квалифицированных пилотов, чем летала...

Привычные пастельные пейзажи серединного Китая между тем сменились за грязным окошком вагона обширными равнинами, сплошь покрытыми буйной, пожелтевшей и побуревшей от зноя травой. На горизонте высились могучие горные цепи, сплошь серые и уступчатые, словно гребень на спине гигантского сказочного дракона. Здесь, в их новом краю, господствовали суровые цвета. Однако в них, а скорее в титанической необъятности здешних расстояний, была заключена некая дикая красота, завораживающая и пугающая одновременно. Все чаще попадались табуны приземистых мохнатых лошадей, непонятно - диких или хозяйских. А вот поселения, состоявшие почти сплошь из бедных квадратных домиков, сложенных из мелкого камня с плоскими или двускатными крышами, были редки. Встречались и войлочные юрты кочевников, точно такие же, как на картинках из учебников...

Столица здешнего края, Урумчи, на котором железнодорожная часть пути заканчивалась (дальше до Чугучака не было рельсов), была на удивление большим и, как видно, процветающим городом. Глинобитные окраины быстро сменились богатыми каменными домами центральной части, некоторые - в целых два и даже три этажа!

На вокзале колыхались толпы народа - приезжающие, ожидающие своего поезда, встречающие. Джао Да во все глаза глядел на местных жителей - таких людей ему раньше не приходилось видеть! Здесь были шустрые скуластые уйгуры в грязных стеганых халатах и смешных четырехугольных шапочках, часто - с глазами недобрыми и хитрыми. Рослые и обманчиво-медлительные монголы не расставались с меховыми малахаями и войлочными сапогами, хотя день был теплый. Китайцы составляли явное меньшинство, однако почти сплошь были упитанными и хорошо одетыми, многие - в модных европейских костюмах; как видно, под надежной рукой здешнего губернатора дела у титулярной нации шли хорошо! Как признак твердого порядка, часто попадались солдаты, на удивление сносно обмундированные. Те из них, кто не был в патруле или на карауле, ходили без оружия, легкомысленно держали руки в карманах и курили - верная примета мира и спокойствия. Почти не было только женщин - как видно, так было заведено в здешних обычаях.

Джао Да заметил на перроне дядю Ци еще прежде, чем узнал, что это его дядя. Вернее, внимание мальчишки привлекла спутница успешного родственника, не только потому, что была одной из немногих женщин на вокзале, но и потому, что прежде он не встречал таких женщин. Высокая (на полголовы выше немаленького дяди Ци), плечистая красавица с внушительным бюстом не была китаянкой или кочевницей. Это было видно не только по ее круглому европейскому лицу и большим, чуть навыкате очень светлым глазам, но и по нездешнему наряду. Под монгольской меховой безрукавкой на ней была видавшая виды короткая кофта с рюшами, на голове цветастая косынка, а под грубошерстной длинной юбкой - сапоги, как у солдата. Сам дядя был одет сущим монголом - в синем дээле с косой застежкой, с кривым ножом за поясом, в сапогах с оторочкой из собачьего меха. Только над его улыбающейся широкой физиономией, физиономией типичного Джао, торчал не малахай, а широкополая шляпа с загнутыми полями. Точь в точь такие Джао Да видел у американских ковбоев в фильмах, когда мама Мин-Су брала его с собой в город проведать дедушку с бабушкой и водила в синематограф.

Джао Да узнал, что этот "монголо-ковбой" - его пресловутый дядя Ци, когда отец бросился к нему с радостным криком:

- Здорово, братишка Ци, вертопрах несчастный!

Не выпуская из рук обоих чемоданов, мастер Джао Сэ заключил монголоподобного дядю в объятия - чемоданы сухо стукнулись один об другой у него за спиной.

- Добро пожаловать, братец Сэ, скучный скряга! - в тон ему ответил дядя, он казался очень веселым человеком, - А что это за серьезный молодой человек в воинской фуражке? Уж не мой ли дорогой племянничек Да?! А эта маленькая красавица - не моя ли племянница милая Хун?!

Отец не удостоил брата ответом (и так ясно, кто есть кто), перестал улыбаться и неодобрительно ткнул пальцем на монументальную европейскую красавицу рядом:

- Не хочешь ли ты сказать, повеса, что эта огромная русская - твоя жена?

- Нет, что ты, что ты, она бы меня раздавила, - со смехом замахал руками дядя Ци. - Познакомьтесь, это Вера, казачка (Джао Да раньше не слышал этого слова), она работает у меня в доме. Будет ходить за ребенком.

Великанша улыбнулась неожиданно застенчивой улыбкой и опустилась на корточки перед детьми - теперь она была с Джао Да примерно одного роста. Движения у нее были мягкие и уютные, голос - певучий, сила чудесным образом сочеталась с лаской.

- Иди на ручки, маленькая бабочка, моя принцесса, - позвала русская (она забавно коверкала китайские слова), и маленькая сестренка Хун сразу потянулась к ней, почувствовав долгожданную женскую доброту. Джао Да с радостью избавился от своей родственной ноши - все-таки тащить чемодан для мальчика, к тому же в военной фуражке, пристойнее, чем нести на руках ребенка.

- Прошу за мной, дорогие родственники, - дядя Ци церемониально поклонился. - Моя шикарная колесница ждет вас для занимательного путешествия по диким пустыням к моему роскошному дворцу в сказочном городе Чугучак!

"Колесница" оказалась обычной кочевнической арбой с большими, в рост Джао Да, деревянными колесами (что-то он помнил из истории об опытах Чингиз-хана с такими колесами и военнопленными ), запряженной парой длинногривых монгольских лошадок. Ее сторожил пожилой возница, одетый точно как дядя, только гораздо беднее, а его дряхлая шляпа напоминала вареный пирожок. Для самого дяди возница держал в поводу ладного конька под монгольским седлом - скотопромышленник Джао Ци считал ниже своего достоинства ездить в повозке.

Однако жадное до новых впечатлений внимание Джао Да привлек не "семейный выезд", а иное зрелище. Толпу разноплеменных зевак перед входом вокзала развлекал здоровенный оборванец с европейским лицом, заросшим густой коричневой бородой, одетый в старые очень широкие синие штаны с толстыми желтыми полосами по шву и высокую мохнатую меховую шапку. Устрашающе гикая и присвистывая, он выписывал перед собою совершенно фантастические фигуры длинным и слегка искривленным клинком. Зеваки восторженно хлопали, шикали. В глиняную миску летели мелкие монеты, а то и просто лепешка или кусок вяленого мяса. Джао Да застыл, как вкопанный, не в силах оторвать глаз от чудесного зрелища. В руках опытного фехтовальщика оружие крутилось с быстротой самолетного пропеллера, сливаясь в сверкающий диск. Их взгляды встретились, и на зверском лице рубаки при виде восхищенного мальчишки-китайца вдруг затеплилась добрая улыбка. Он подмигнул, высоко подбросил свой клинок и снова ловко поймал его за рукоять. Густым низким голосом мастер клинка приветливо сказал Джао Да несколько слов на незнакомо языке.

- Это наш, казак, - перевела няня Вера, несшая на руках маленькую Хун. - Он говорит, у него в России остались три сына, они сейчас должны вырасти, как ты. Но он не может к ним вернуться.

- А кто такой "казак", и почему он не может вернуться в свою страну к своим детям? - изумленно спросил Джао Да.

- "Казак" будет по-вашему: "воин, герой", - объяснила великанша, и в ее искаженном китайском языке вдруг зазвучали и гордость, и тоска. - Нам нет дороги в Россию. Там сейчас большевики.

- А, я понял, - воскликнул Джао Да, вспомнив рассказы учителя Зоу. - Все как у нас, революция!

- Революция, но не как у вас, - ответила русская. - Вырастешь, сам увидишь... Но лучше тебе никогда не видеть такого.

Так Джао Да впервые встретил русских, изгнанников из великого соседнего народа.

Подлинная супруга дяди Ци, которая встретила их в богатом дядином доме в Чугучаке, была нарядной, хрупкой и симпатичной, как фарфоровая статуэтка, и такой же бессловесной. Она нянчила двух близнецов, ровесников Хун, представлявших разительный контраст с матерью - они были крепкими и упитанными, как поросята, и невероятно горластыми.

- В меня пошли, бутузы! - смеялся дядя Ци. - А моя супруга на самом деле умеет говорить, только не любит. Очень ценное качество для семейной жизни!

Джао Да вспомнил, как его отец и мать могли часами вести ласковые разговоры и никогда не надоедали друг другу, и решил, что у дяди Ци несколько необычное понимание семейного счастья. Вернее, как раз вполне обычное для людей их круга.

***

Прошло несколько лет, наполненных для подраставшего Джао Да событиями, в детстве казавшимися очень важными, но со времена забывшимися, оставив только мимолетное доброе воспоминание. Обувщик Джао Сэ с детьми прочно обосновался в городе Чугучак. Несмотря на свое захолустное положение на политической карте Китая, Чугучак был отличным местом для предприимчивого человека. Там пересекались торговые пути из Поднебесной с таковыми из Монголии и, главное, из великого северного соседа - Советской России. Для дяди Ци золотым потоком стал первый из них, по которому перегонялись огромные ревущие, ржущие и блеющие стада, и с каждой головы скота он получал доход. Джао Сэ считал недостойным для себя как человека, владеющего собственным ремеслом, отбивать задницу о седло, объезжая дальние пастбища и бойни в качестве подручного у младшего брата. Опершись на по-братски подставленное дядей Ци плечо, он скоро встал на собственные ноги. У мастера Сэ сначала появилась обувная мастерская. Спрос на верховые сапоги в этом степной краю всегда был колоссальным, а неиссякаемым источником кожи - бойни брата. Подзаработав денег, Джао Сэ купил уютный дом с виноградником во дворе и, не бросая ремесла, открыл магазин, который на первых порах играл вспомогательную роль. Там продавались и промышленные товары, и продукты, а большинство клиентов поставлял дядя Ци. Пригонявшие ему скот степняки-пастухи всегда спешили закупиться на целое кочевье. Джао Сэ нашел свою золотую жилу во втором торговом потоке, проходившем через их места. Три раза в год он ездил с обозом на границу с Советской Росией и покупал там советскую продукцию, имевшую репутацию первоклассной. Путешествие было небезопасным и затратным.

Бесчинствовали повстанцы, которых в Синьцзяне всегда хватало, или просто разбойники. В путь нельзя было пускаться без большой охраны. Богатейшие купцы содержали собственных головорезов-"маузеристов", сопровождавших их повсюду, прожорливых и ненадежных в опасности. Джао Сэ предпочитал внести богатые подарки провинциальным чиновникам и воинским начальникам, чтобы обеспечить обозу эскорт регулярной кавалерии. Он был мудрым торговцем и щедро отдавал много, чтобы получить еще больше. Советский текстиль и русская водка пользовались бешеным спросом! А Джао Да с маленькой сестренкой любили тайком залезть в закрома отца и поживиться советскими конфетами, печеньем, шоколадом...

В своих поездках мастер Сэ худо-бедно выучился объясняться по-русски, и советские товарищи в полувоенных френчах, работавшие в консульстве СССР в Чугучаке, теперь называли его "большим другом советского народа". Няня Вера, воспитывавшая маленькую Хун и ораву детишек дяди Ци (ежегодно пополнявшуюся), смеялась над забавным акцентом Джао Сэ и поругивала его за то, что "якшается с большевиками". Но она с удовольствием читала для своей маленькой воспитанницы привезенную "из-за кордона" красиво изданную книгу русских сказок "Гуси-лебеди" с замечательными картинками. И на ходу переводила на китайский с акцентом, казавшимся смешным на сей раз остальным обитателям дома. От Веры и от отца Джао Да узнал первые русские слова и постепенно стал складывать их во фразы. Няня Вера, сама полуграмотная казачка, с усердием объяснила мальчику, какая русская буква означает какой звук. Совпадало не всегда. К примеру, сложно было понять, почему "сабака" пишется через "о", а в сложном слове "стчи" (такой русский суп из капусты) в начале стоит всего одна буква "щ"; но после английской орфографии это уже не удивляло.

Английский в Чугучаке, между прочим, не преподавали, хотя в городе была самая настоящая гимназия с отдельными классами для мальчиков и девочек и настоящими учителями. Придя в нее, десятилетний Джао Да быстро понял, что деревенский учитель Зоу дал бы фору многим из здешних педагогов: вчерашний деревенский мальчишка мог потягаться с местными отличниками не только на кулачках. Наиболее выгодным иностранным языком в городе считался русский, ведь на Россию была завязана большая часть деловых связей. Однако с учителями русского языка гимназии не везло. Все "приват-доценты" и "литераторы" из русских эмигрантов на поверку оказывались обычными проходимцами, знавшими грамматику хуже той же няни Веры, и с позором вышибались; а владевшие русским местные жители имели более надежный заработок, чем учительство. Зато в гимназии был отличный учитель французского, воспитанник католической миссии в Кантоне. Как любой человек, заочно влюбленный в счастливую Францию (и ни разу в ней не бывавший), он знал литературный язык и культуру страны лучше самих французов. Этот "китаец-француз" со своей любовью к французским литературным новинкам спустя несколько лет дом юному Джао Да прочитать кантонское репринтное издание популярного романа об авиационных приключениях. Роман написал один молодой француз, летчик, вернувшийся с африканских воздушных магистралях . Полюбив мелодику французского языка, мальчишка повторял нараспев затейливое имя француза: Антуан де Сент-Экзюпери. И парившие в воображении почтовые бипланы над песками далекого континента окрыляли его на собственной дороге в небо. А курносый, но чертовски обаятельный французский летчик в кожаном шлеме и шелковом шарфе дружески протягивал своему маленькому китайскому читателю руку через пространство и говорил: "Аllez, mon brave ! У тебя все получится. Мы еще полетаем вместе".


***

Мастер Сэ по заведенному поколениями обычаю видел в своем сыне Да продолжателя семейного дела. Сутулиться, точая сапоги, сыну не придется, полагал Джао Сэ. Но мастерская, в которой станут трудиться наемники, как и процветающий магазин, когда-нибудь станут управляться Джао-младшим. Мальчишеское увлечение небом и полетами с годами пройдет. Откуда, в конце концов, взять в их степном Чугучаке аэроплан?

Если аэроплана нет, а душа стремится в небо, то аэроплан надо построить! Так полагал будущий знаменитый летчик Джао Да на четырнадцатом году жизни. В учебнике истории он увидел рисунок летательного аппарата, задуманного в прекрасную эпоху Возрождения гением Леонардо Да Винчи, и твердо решил: он, Джао Да, сумеет совершить в небе над уйгурскими степями то, что быстрый разумом итальянец не смог притворить в жизнь над кварталами Флоренции. Юность не знает понятия: "невозможно". Четырнадцатилетний конструктор с воодушевлением принялся за работу. Как рассказывал учитель физики (в физике, как и в математике, Джао Да преуспел: они нужны в авиации!), сам Да Винчи пришел к выводу, что мускульной силы человека не хватит, чтобы привести в движение крылья летающей машины наподобие птичьих. Следовательно, это сохранится только в названии аппарата: "махокрыл Леонардо". Звучало несколько фамильярно, но великий гений простит своему юному последователю с высоты вечности! Основой движения "махокрыла" будут воздушные потоки и ветер, следовательно, крылья надо сделать стационарными. Задуманная самим Леонардо форма крыла "летучая мышь" вполне подойдет чтобы держаться в воздухе, нужно только оснастить их подвижными управляемыми закрылками для маневренности. Можно оставить без изменений и продольную легкую раму с сиденьем пилота, заменяющую фюзеляж. Однако авиационная техника за прошедшие четыре с половиной столетия не стояла на месте, и неподвижное хвостовое оперение Леонардо явно устарело. А как же рули направления, высоты? Здесь скромное копирование оперения аэроплана ХХ века будет явно выигрышнее величайшего ума века ХV-го. В конструировании системы управления подвижными элементами Джао Да взял за основу опыт своего детского воздушного змея "Летающий кот". Но сейчас тяги рулей он решил вывести не на свои руки, а на руль и педали наподобие велосипедных (надоумил дядя Ци, купивший своим старшим близнецам, от топота которых стонал весь дом, по детскому велосипеду английской конструкции). Маневренность у аппарата обещала быть ограниченной, поэтому главными маневрами должны были стать набор высоты и снижение с использованием силы ветра. Ветры в степях Уйгуристана могучие, словно конница древних воителей - все вершины ближних предгорий хребта Тарбагатай лысы, потому что ветры сдувают оттуда всю растительность...

Кстати, о древних воителях. На окраине Чугучака, на углу старой крепостной стены, высилась старинная заброшенная сторожевая башня. Сложенная из слоистого необожженного кирпича, она была пузатая, высокая, раз в пять-шесть выше человеческого роста . Когда-то ее воздвигли солдаты Поднебесной, чтобы охранять степные рубежи. Совсем недавно, в 1920 году, ее якобы использовал белогвардейский генерал Бакич, сдавшийся под Чугучаком китайцам после бегства от красных. Старожилы рассказывали, что он установил на ее площадке единственный оставленный ему пулемет и следил оттуда, чтобы его голодные и потерявшие надежду солдаты не разбегались.

Впрочем, няня Вера, сама пришедшая сюда с оренбургскими казаками генерала, утверждала, что все это сказки, и генерал разбил свой бедный лагерь гораздо южнее, на берегу реки Эмель, где до сих пор сохранилось большое русское кладбище . С башни же он вечерами смотрел на закаты над горами, и то ли вспоминал о своей родной Черногории, то ли строил планы последнего похода, приведшего его к бесславному концу перед расстрельным взводом красных... Для Джао Да место, где этот смелый, но ограниченный (опять же по словам Веры) воин гонял свои мрачные мысли, а еще раньше стояли часовые Поднебесной, представляло интерес совсем по иным резонам. С боевого хода башни, поймав удачный ветер, он надеялся совершить свой полет. Там также было достаточно просторно, чтобы начать работу над аппаратом прямо на "стартовой площадке".

В качестве материалов для своего "махокрыла" Джао Да решил использовать предписанные гением Возрождения легкую древесину и выделанную кожу, благо то и другое имелось в изобилии. В Чугучаке постоянно что-то строили из дерева, не перекрытия для домов, так арбы. Кожу в избытки поставляли бойни дяди Ци и отцовская мастерсткая - от потери двух-трех шкур с них не убудет!

Несколько недель пролетели в работе, наполненной радостью создания крыльев и предвкушением полета. Юный авиаконструктор был полностью захвачен своей идеей и начал злостно прогуливать школу. Мелкие детали "махокрыла" он изготавливал дома, превратив в мастерскую старый сарай на заднем дворе, а собирать нес их на верхушку "своей" башни. Чтобы в его отсутствие аппарат не растащили нищие, которые всему найдут применение, на сбереженные мелкие монеты Джао Да нанял пару солдатиков местного гарнизона из самых бедных новобранцев. Они посменно стерегли башню в его отсутствие. Однако прибегать к помощи вояк приходилось нечасто: мальчишка буквально дневал и ночевал на сборке "махокрыла".

С верхушки башни было видно, как в степи бродили, жуя травяную жвачку, стада, принадлежавшие дяде Цы. Несколько раз подъезжали пастухи, всматривались, что делает на верхотуре племянник хозяина. Степняки любопытны, но недогадливы. Наверное, мастерит указатель ветра, или еще какую-то ветряную штуку, на которые китайцы большие мастера, думали всадники, и отъезжали. Кто запретит малому развлекаться с инструментами, тем более, что ему не надо зарабатывать этим на жизнь?

Со временем у Джао Да появилась и постоянная зрительница. Каждый день к башне повадилась ездить верхом на резвой серой лошадке девчонка-кочевница, наверное, ровесница ему по годам. Задрав острый подбородок, она упоенно следила за его работой. Джао Да знал: она - дочь одного из пастухов, вдовца, работающих на дядю Ци. Она обычно помогает отцу на пастбище или варит нехитрую снедь на всю артель у желтого костерка перед юртой. Джао Да никогда не хвастался своим положением сына успешного торговца, но он и маленькая наездница принадлежали к слишком разным мирам. Худенькая, одетая в просторный монгольский кафтан и большие кожаные сапоги, с тугими косичками на повязанной платком голове, она выглядела нелепой и даже смешной. Джао Да почти не обращал внимания на присутствие странной зрительницы, а она никогда не заговаривала с ним и не мешала. Пусть смотрит! Но когда степнячка приезжала или уезжала, Джао Да невольно любовался ладной конной статуэткой. Стоило маленькой всаднице пустить свою приземистую кобылку вскачь, как ее неловкость дивным образом исчезала, в движениях появлялась завораживающая грация и гармония природной наездницы. Думалось: так, наверное, по-настоящему выглядели амазонки древности, о которых он читал в книжках; а не как порнографические голые красотки в античных шлемах!

Настал день, когда последний обойный гвоздь был забит в обшивку крыла "махокрыла Леонардо". Аппарат замер на взлетных рельсах, сделанных своим юным конструктором из двух широких досок, смазанных для скольжения жиром. Он был так красив и с распахнутыми кожистыми крыльями действительно напоминал волшебную птицу, готовую пуститься в полет. Вот только для полета был нужен сильный порыв ветра подходящего направления. Джао Да вышагивал вокруг аппарата, высвистывал ветер и волновался, как, наверное, сам Леонардо возле своего так и не полетевшего детища... Или все же полетевшего?

Снизу впервые подала голос всадница. Она что-то пронзительно закричала на своем наречии, перемежая восклицания китайскими словами: "правильный ветер" и "лети скорее". В вытянутой над головой руке она высоко подняла свой платок, трепавшийся по воздуху вместе с ее косичками в нужном направлении. Оказывается, она давно поняла цель работ и тоже с нетерпением ждала полета! Но времени на выражения признательности не было. Джао Да поспешил занять место на сиденье махокрыла, быстро привязался веревкой и длинной палкой выбил клинья из-под полозьев аппарата.

Ветер, наполнивший кожаные крылья, тотчас сдвинул "Леонардо" с места и подтолкнул вперед. Джао Да почувствовал движение, услышал шелест скольжения смазанных жиром досок... А потом пришло чувство полета! Под ним, в десятке метров внизу, пронеслись степные травы у подножья башни, горы на горизонте вдруг оказались ниже передних кромок его крыльев. Чтобы перейти в набор высоты, Джао Да изо всех сил закрутил педали, напрягая тяги управления рулями высоты. Кожаные ремни, выполнявшие эту роль в его конструкции, заскрипели и подчинились: аппарат начал забирать вверх...

Боковым зрением Джао Да успел увидеть, как наездница восторженно замахала ему рукой и пустила свою лошадку в размашистый степной галоп - вдогонку за махокрылом... Но аппарат вдруг словно провалился в воздушную яму, перед глазами оказался не далекий простор, а каменистая земля, и она стремительно понеслась навстречу. Моментальным чутьем, которое сделало бы честь опытному авиатору, мальчишка понял, что совершил ошибку: слишком "задрал" нос аппарата, и подъемной силы не хватило... Затем с треском, стуком и искрами из глаз произошло катастрофическое падение.

Маленькая кочевница заботливо помогла исцарапанному и оглушенному покорителю неба выбраться из обломков махокрыла. Джао Да обратил первый взгляд на состояние своего аппарата, как подлинный воздухоплаватель. Махокрыл был сильно разрушен: одно крыло стояло торчком, второе сломалось пополам от удара, хвостовое оперение отлетело и валялось в стороне. Расстояние от башни, которое "махокрылу Леонардо" и его создателю удалось пролететь в воздушном пространстве, вряд ли превышало полсотни метров. Джао Да застонал, как от боли. Боли, между прочим, тоже хватало.

- Ты ранен? - с участием спросила девочка на вполне сносном китайском.

- Нет, - поспешил ответить он, попытался вытереть запачканное лицо ладонью, и не смог. Кисть руки висела, как плеть, и очень болела.

- Ну вот, руку сломал, - Джао Да всхлипнул не от боли, а от огорчения. - Отец теперь меня убьет...

- Дай, я посмотрю, - деловито предложила наездница. Она взялась одной рукой за запястье, другой за безжизненную кисть и вдруг резко дернула.

- А-а-у!!! - взвыл от резкой боли пострадавший четырнадцатилетний авиатор, однако тотчас вынужден был сказать: - Спасибо, стало лучше!

Рука вновь слушалась его, и даже боль отступала.

Степная целительница между тем размотала свой длинный кушак, маленьким ножом отхватила от него ленту ткани и умело перетянула поврежденную руку.

- Кость цела, от удара она вышла из сустава, я поставила ее на место, - пояснила она очень серьезно. - Несколько дней носи тугую повязку, и все пройдет.

- Где ты научилась этому? - спросил Джао Да.

- У отца, он так вправляет суставы жеребятам и ягнятам! - оказывается, в ее узких черных глазах умели поблескивать насмешливые искорки.

- Как тебя зовут? - Джао Да с каждой минутой начинал чувствовать к странной девчонке все больший интерес, и вместе с ним где-то в солнечном сплетении появлялось ранее незнакомое тепло.

- Жаргал, - улыбнулась она. - На вашем языке мое имя означает: "Счастье"!

- Ты монголка?

- Да, как Чингиз-Хан и Сухэ-батор! - она с гордостью вскинула головку. В этом движении было что-то от нападающей змеи, насколько опасное, настолько завораживающее.

- Твой Чингиз даже родился в крови по уши, а Сухэ-батор вообще был большевик , - проворчал Джао Да. О первом из этих монгольских воителей он знал, что тот был разорителем Китая, а большевиков научила не любить русская няня Вера, винившая их во всех своих бедах. Но Джао Да стало неловко, что он так жестко отозвался о героях своей собеседницы, и от смущения он выдал еще большую бестактность:

- Это правда, что монголы моются только два раза в жизни - после рождения и перед смертью?

Жаргал не обиделась, а звонко рассмеялась:

- Не знаю, не знаю! Я во всяком случае купаюсь каждый день, когда мы гоняем скот к реке выпаивать... Только не вздумай за мной подглядывать!!

- Вот прямо сейчас сяду на свой разбитый махокрыл и полечу искать, где купается сказочная красавица Жаргал! - обиженно буркнул Джао Да.

Он не ожидал, что от этих шутливых слов девчонка-кочевница смутится, но на ее обветренных щеках вспыхнул смуглый румянец. Она отвела глаза движением, смысл которого еще не понимала ни она, ни ее юный собеседник, но которым от природы наделены дочери Евы... или прародительницы Умай . От одежды Жаргал исходил типично кочевой запах лошадей и сыромятной кожи, но ее тугие черные косы пахли пьянящим ароматом степных трав и того ветра, который только что недолго, но столь упоительно носил Джао Да по воздуху. Ему всегда нравилось нюхать ветер!

- Хочешь, я помогу тебе починить твой... - монголка не сразу нашла слова для летательного аппарата Джао Да. - Твой летающий по воздуху! Было так красиво, когда ты летел! Мой отец в молодости служил у героя Сухэ-батора, он рассказывал мне о таких штуках, я всегда хотела увидеть своими глазами...

- И что, увидела, как я воткнулся носом в землю?

- Не расстраивайся! - Жаргал по-приятельски положила Джао Да руку на плечо, потом опомнилась и отдернула, словно обжегшись: она уже чувствовала себя девушкой. - Мне кажется, - продолжала она, - Тебя постигла неудача потому, что у этих... вспомнила, аэропланов!! У них должно быть спереди это... Которое крутится!

- Мотор и воздушный винт, он же пропеллер! - покровительственно пояснил Джао Да.

- Как красиво звучит!! Ты много знаешь! - Жаргал сначала восторженно вспыхнула, и сразу же погасла. - Ты племянник одного хозяина, сын - другого, у тебя есть время учиться...

- Учиться должны все, так говорил мой первый учитель Зоу, когда отец был еще простым мастером-обувщиком, - Джао Да решил объяснить, что его семья богата не по рождению. - Хочешь, я и тебе буду рассказывать все, что знаю... Жаргал?

- Очень хочу!!! - радостно воскликнула юная степнячка. - Ты будешь приходить сюда, к башне?

- Конечно! - обрадованно поспешил ответить несостоявшийся покоритель "пятого океана", впервые испытывавший стихию женского сердца; и поспешил поправиться: - Ведь мне надо чинить свой махокрыл.

***

Махокрыл починить не удалось.

Во-первых, отец узнал о прерванном полете сына и вознамерился в дополнение к вывихнутой руке пересчитать ему и ребра.

- Я тебе покажу, негодяй, как пытаться оставить меня без сына, а мое дело - без наследника! - кричал мастер Сэ, выискивая подходящую толстую палку. - Ты у меня не то, что летать, сидеть не сможешь!

Джао Да не знал латинского языка, но был знаком с переводом крылатого выражения: "Через тернии к звездам". Он был готов выдержать предстоящее наказание с твердостью, которая украшает летчика. К счастью, ситуацию спасла маленькая сестренка Хун, вцепившаяся в одежду отца с плачем:

- Отец, не бей братика, он больше не будет летать!

"Спасибо, конечно, сестричка, - думал Джао Да. - Но как не так, обязательно буду!"

Джао Сэ подумал, смягчился и воткнул жердь обратно в забор.

- Ступай в гимназию, бездельник, - жестко велел он. - Объясняйся за свои прогулы перед господином директором.

Пока Джао Да выслушивал нравоучения учителей и "подтягивал хвосты" по учебе, "прикормленные" гарнизонные солдатики, переставшие получать мзду, сняли караул с обломков "Леонардо". У Жаргал, как бы самоотверженно она не пыталась нести стражу в одиночку, тоже не получилось: она была часто занята при стаде. Словом, махокрыл, гордо паривший в небе над Чугучаком целых несколько секунд, нашел печальный конец, разобранный бродягами на топливо и кожаные подстилки.

Однако, потеряв свой летательный аэроплан, Джао Да обрел для весенней поры жизни нечто не менее важное.

Монголка Жаргал стала подругой и первой любовью нашего героя. Так заведено природой, что в пятнадцать-шестнадцать лет мальчишке дано познать это чувство, одно из тех, что потом делают его мужчиной. Сына богатеющего китайского торговца и маленькую степнячку, несмотря на разницу в их положении и воспитании, связало нечто большее, чем страсть, а скорее любопытство созревающей плоти. Они были интересны друг другу. Каждая встреча обогащала их взаимную привязанность новым чувственным и практическим опытом.

Неграмотная, как и большинство ее соплеменников, Жаргал черпала знания о большом мире из баек и сказаний своего народа. Однако привычка к суровому кочевническому быту наделила ее бесценными навыками о жизни и выживании. Спустя много лет и даже десятилетий, знаменитый летчик Джао Да не раз вспомнит добрым словом свою первую любовь и поблагодарит ее во время своих странствий в небе и на земле. В свою очередь, Жаргал с жадностью впитывала все, что рассказывал ей он. Простая и искренняя натура дочери степей, помноженная на восторг первой любви, делала для нее важным все, что занимало ее возлюбленного. Жаргал могла часами восхищенно слушать рассказы Джао Да о его мечте - небе и авиации. Наверное, она стала первой слушательницей устного любительского перевода "Южного почтового" Сент-Экзюпери на китайский язык. Сообразительная и наделенная прекрасной памятью от природы, Жаргал могла, наверное, считаться лучшим знатоком авиации среди всех кочевий Синьцзяна и Внутренней Монголии...

Однажды, когда, пара советских самолетов, купленных очередным правившим Синьцзяном "большим драконом" (прежний был убит другим крупным хищником), напомнила о внешнем мире обитателям Чугучака, Жаргал даже в очередной раз удивила Джао Да своим умением запоминать рассказанное им. По пути в Урумчи звено должно было приземлиться в Чугучаке . Время было зимнее, а снега в Синьцзяне глубокие и морозы лютые. Чтобы разгрести снег и построить временный аэродром, местные власти согнали сотни гарнизонных солдат и строительных рабочих. Прилета аэропланов, невиданного зрелища, ожидал весь город, в другое время полностью поглощенный заботами о выживании или обогащении (кому как повезло). Даже Джао Сэ, с недоверием относившийся ко всему, что не стояло прочно на земле, желал посмотреть поближе на предмет увлечения сына. Когда телеграф передал новость о вылете "советских военлетов" с аэродрома Бахты по ту сторону кордона, со всего города набралась толпа зевак. Джао Да привел свою юную степнячку посмотреть на самолеты. С ног до головы закутанная в меха (зимой многие одевались по-монгольски), Жаргал навряд ли будет узнана его родными как бедная работница дяди Ци, решил он.

После долгого ожидания на морозе, вдали была замечена пара темно-зеленых летающих машин, издали похожих на диковинные четверокрылые существа. По толпе пролетел вздох то ли восхищения, то ли страха. Только Жаргал заявила с невозмутимостью подлинной соплеменницы Чингиз-хана:

- Четыре крыла - называется: биплан. А красные звезды - советские, такую носил герой Сухэ-батор!

- Тип: Поликарпов Р-1, - осталось только добавить Джао Да, который узнал угловатый корпус и словно заваленный назад киль самолета по виденным в советских газетах фотографиям.

- Тьфу ты, большевики проклятые, - с нескрываемой злобой отозвалась няня Вера, державшая на руках маленькую Хун. - Чтоб он об землю разбился, аспид крылатый!

Когда, набрав высоту над аэродромом, замыкающий самолет продемонстрировал каскад головокружительных маневров, но вдруг выключил двигатель и начал падать, выписывая в снижении спираль, показалось, что проклятье казачки возымело действие. Кое-кто из русских белоэмигрантов злорадно усмехнулся; у остальных зрителей вырвались испуганные восклицания.

- Он... падает? - с ужасом спросила Жаргал, до боли стиснув Джао Да руку через свою меховую руковичку.

- Это специально, - ответил юный знаток авиации, хотя и у него перехватило дух. - Такая фигура высшего пилотаже называется штопор...

Действительно, у самой земли советский летчик включил мотор и мастерски зашел на посадку. Из приземлившихся самолетов вышли русские пилоты, высокие, облаченные в кожаные пальто на меху, с широкими крагами на руках, в кожаных шлемах и больших очках. Джао Да, его спутница, как и почти все вокруг, впервые видели летчиков. Гостей с неба, к тому же советских, встречали с бурным восторгом. Так приветствуют героев. Переночевав у местного градоначальника, военлеты снова подняли свои машины в небо и увели в сторону Урумчи.

Больше аэропланы с красными звездами не появлялись в небе над провинциальным Чугучаком. Однако авиацией теперь интересовались все, и до города начали доходить слухи, что правитель Синьцзяна получил из СССР еще несколько аэропланов для борьбы с мусульманами-повстанцами. Рассказывали, что в Урумчи советские пилоты учат летать китайцев, для этого создана "летная школа" - подобное словосочетание местные жители выговаривали с трудом, оно казалось им чем-то сказочным. Будущая дорога в небо впервые приобрела для Джао Да четкий маршрут. "Окончу гимназию, поеду в Урумчи и поступлю в русскую авиашколу", - думал он. Своими надеждами он делился только с Жаргал. "Тебя непременно возьмут учиться на летчика, - отвечала монголка, и взгляд ее узких черных глаз восторженно сиял. - Ты обязательно станешь самым лучшим, самым смелым летчиком в мире!"

Несколько огорчало одно обстоятельство: чтобы стать летчиком, придется непременно стать военным. В Урумчи русские делали из своих небесных учеников именно боевых летчиков. В Синьцзяне постоянно кто-то бунтует, то дунгане, то уйгуры, то очередной генерал, поэтому самолеты были нужны правителю края не столько для покорения высоты, сколько для штурмовки низин... Летчики-солдаты. Возмутительно не вязался знакомый с детства образ солдата - пыльного, вечно недокормленного и ищущего, где бы что стянуть, с гордым и свободным именем летчика!

В 1933 году гимназист Джао Да сдал выпускные экзамены - не лучшим из всех, разумеется. Он имел слишком непостоянный характер, чтобы стать скучным школьным отличником. Однако в списке выпускников по успеваемости его имя стояло гораздо ближе к началу, чем к концу. Теперь до рывка навстречу мечте оставался всего один шаг. Но Джао Да все откладывал объяснение с отцом и дядей относительно избранного пути. Странная нерешительность овладела им. Уехать в Урумчи значило надолго, может быть - на годы перестать видеться с Жаргал. Представить себе дальнейший путь без нее было сложно.

Местом первой любви нашего героя были не тенистые парковые аллеи или "мостик вздохов" над одетым в камни городским каналом, а дикие в своей красоте пастбища и предгорья Тарбагатая. Когда он прибегал из гимназии к подножию старой башни, ставшей поверенной в их тайнах, Жаргал уже ждала его. Они вдвоем забирались на спину ее неказистой, но крепкой монгольской лошади ("На таких ездили Чингиз-хан и красный Сухэ!" - с гордостью говорила девушка) и уезжали в степь. Степной ветер всегда нес для Джао Да запах первой любви.

Иногда Джао Да брал гулять в степь маленькую сестренку Хун. Она росла на редкость проворной и подвижной девчушкой; как видно, повышенная мобильность была семейной чертой их рода. В доме, когда младшая сестренка с утра до вечера (для школы она была еще мала) кружилась в выдуманных ею самою танцах в ритме смерча и распевала звонким голоском, становилось страшно за сохранность стен. Бескрайний степной простор был для Хун желанной стихией. Жаргал очень привязалась к девочке, словно старшая сестра, она играла с нею, катала в седле, бегала наперегонки, учила танцевать, как заведено у монголов. Хун тоже души не чаяла в такой необычной старшей подружке. Наверное, с годами Жаргал стала очень хорошей матерью. Джао Да никогда не узнал об этом. Когда ему исполнилось семнадцать, он закончил и гимназию, и школу первой любви. Дальше для него началась жизнь мужчины, которая привела его в иную школу - школу неба. Путь туда пролег через потерю. Лишь расставшись с чем-то, можно достичь обретения иного, так учили даосские мудрецы.

Однажды юная монголка не пришла к их башне в назначенный час. Джао Да был огорчен, но поначалу не придал этому особого значения. Жаргал могли занять неотложные хлопоты на пастушеской стоянке; или дядя Ци приказал пастухам отогнать скот на дальнее пастбище, и она поехала с отцом...

***

- Ты больше не увидишь свою батрачку! - жестко сказал сыну мастер Сэ, вернее, богатый торговец господин Сэ. - Ты принадлежишь к уважаемому семейству, которое заработало свое положение честным трудом. Ты не имеешь права порочить наше имя и деловую репутацию тем, что знаешься с нищей лошадницей. И твою младшую сестру я не позволю превратить в такую же степнячку. Хун должна получить подобающее воспитание, не от темной дикарки.

- Но Жаргал совсем не дикарка, она умная и добрая, и ее очень любит маленькая Хун! - отчаянно воскликнул Джао Да, отказываясь верить, что все кончено.

- Я сам буду решать, кого любить моей дочери, - отрезал господин Сэ; когда надо, он умел бывать тверд, как Великая Стена. - И кого любить моему сыну!

- А вот любить Жаргал ты мне запретить уже не можешь! - Джао Да унаследовал от отца такое же упрямство.

Круглое лицо господина Сэ тронула едва заметная улыбка, он узнавал в сыне похожую черту и, как человек, приветствовал ее. Однако, как отец и представитель торгового семейства Джао, он остался непоколебим.

- Тебе некого больше любить, сын. Я потребовал от брата, и он без расчета выгнал вон отца твоей дикарки вместе с нею за кражу скота! Эти пастухи всегда норовят уворовать то лошадь, то овцу. Как скотокрадов, их не примет ни одно кочевье в округе, им остался один путь: бежать подальше отсюда. Сейчас они, наверное, уже на пути в свою Монголию. Как говорят мои русские знакомые: скатертью дорожка!

Эти слова господин Сэ сказал по-русски. Джао Да всегда любил русские слова, но эти он сейчас ненавидел.

- Тебе пора перестать быть бездельником, - продолжал воспитывать сына преуспевающий торговец. - Я был добр к тебе. Позволял заниматься твоими воздушными безумствами, пока ты не окончил гимназию, в то время, когда среди людей нашего круга принято приучать сыновей к делу с одиннадцати-двенадцати лет. Пора и тебе узнать, что настоящая жизнь - на земле, а не в небе. И никаких батрачек! Завтра же встанешь за конторку в магазине. Со временем женю тебя на девушке из хорошей семьи. Я давно думал объединить таким образом активы с чайным домом семейства Мяо! Не вороти нос, там старшая дочь - настоящая красавица. Будь надежен, не отдам тебя старой богатой вдове ради ее капиталов, хотя есть у нас в обычае и такое.

И Джао Да встал за конторку. Ему всегда больше нравились научно-приключенческие, а не авантюрно-любовные романы, он все понимал. Бросаться искать свою Жаргал на огромных пространствах степей было совершенно неосуществимо и еще более безнадежно. Она действительно пропала из его жизни навсегда. Но почему девушка хотя бы не вырвалась проститься с ним, не оставила даже прощальной весточки или красноречивой вещице на месте их встреч?! Неужели стыдилась, думала, что он поверит в эту возмутительную ложь господ Сэ и Ци о скотокрадстве? Как же мало, оказывается, она его знала... От обиды Джао Да скрипел зубами и постоянно путал что-то в торговых записях. У отца было больше убытка от такого работника, он страшно злился и грозился оставить без жалования.

Маленькая Хун долго плакала по "сестричке Жаргал". Счастливые девчонки, им не надо скрывать своих слез! Чтобы утешить любимую младшую дочку, а заодно спасти половицы и лестницу на второй этаж от повреждений, господин Сэ отвел ее в дом культуры при советском консульстве в Чугучаке - учиться бальным танцам у советской учительницы. С заделом на далекое будущее господин Сэ определил Хун также учить русский язык; советские товарищи принимали детишек учиться с шести-семи лет, пока их разум особенно восприимчив к знанию. Будущее "торгового дома Джао" явно пересекалось с коммерческими путями через советско-китайскую границу. А на младшую дочь господин Сэ все чаще поглядывал, как на более вероятную продолжательницу семейного дела. В Китае не редкость, когда сильные и деловые женщины берут в свои руки бразды управления. Как не редкость и первенец, оказавшийся бесполезным шалопаем...

Однажды Джао Да довелось забирать сестренку с занятий в советском доме культуры. Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул вовнутрь. Детишки сидели не на циновках, как в китайских младших школах, а за деревянными партами, словно взрослые гимназисты. Со стен на них пристально смотрели портреты. С одного приторно улыбался прежний советский вождь, лысый и жидкобородый - Ленин, с другого хитровато прищурился вождь новый, с густыми усами - Сталин. Учительница в красном платочке громко произносила по-русски большевицкие лозунги, а китайские и уйгурские детишки старательно повторяли нараспев:

- Ленин-жил, Ленин-жив, Ленин-будет-жить! Спасибо-товарищу-Сталину!

"Вот ты и решил, кого будет любить твоя дочь, мой хитроумный отец, - подумал Джао Да. - Ленина и Сталина... Что там, как они говорили, надо делать с богачами?"

С вечера Джао Да собрал в бывший гимназический ранец все самое необходимое, рано утром вышел из дома, не попрощавшись с домашними, и нашел попутный автомобильный обоз компании русского коммерсанта господина Гумырко до центра Синьцзянской цивилизации - города Урумчи. Когда он устроился на грузовике, к нему, стараясь остаться неузнанным, быстро подошел молодой монгол. Джао Да раньше видел его среди артели пастухов, работавших на дядю Ци.

- Твоя Жаргал велела сказать на прощание: пусть ее имя всегда приносит тебе счастье в небе и на земле! - тихо сказал он и сразу зашагал прочь. Сразу как будто распался обруч, стягивавший душу. Стало легче, появился свет на том краю пути, появились крылья.

- Спасибо, - пробормотал Джао Да. - Счастье мне очень понадобится.

Движение к цели продолжалось.


## Глава 3


Школа неба.

Над раскинувшимся между трех нагорий городом Урумчи с его 30-тысячным многоязычным населением и постоянными склоками влиятельных людей за обладание почти монархическим титулом "дубаня", то есть правителя Синьцзяна, стояло знойное и пыльное позднее лето 1933 года. Недавно усевшийся в заветном губернаторском дворце полковник Шэн Шицай планомерно укреплял свою власть. С одной стороны Шэн, который, несмотря на солдафонские замашки, был неплохо образован и умен, налаживал дипломатические связи с Советским Союзом. С другой - нанимал на службу сотни русских казаков-белоэмигрантов, которым платил по тысяче лянов в месяц. В случае участия в боях жалование удваивалось. А бои на окраинах его обширной, больше иных европейских государств, степной и горной провинции в последние годы не затихали. Как искры вспыхивали восстания местных мусульман, уйгуров и дунган; от Кашгара, вечного гнезда пограничных разбойников и контрабандистов, несло опасностью; вдобавок посланный с двумя дивизиями укреплять законность в Синьцзяне генерал Ма Цзу-Ин по прозвищу Безумный Конь тоже взбунтовался "сам за себя" и сильно теснил дубаня Шэна.

В это время восемнадцатилетний рядовой гарнизонного полка Джао Да осваивал унылую солдатскую службу. "Из хорошего железа не делают гвоздей, из достойных людей не делают солдат", - исстари говаривали в Поднебесной.

Форма из дешевой грубошерстной материи, которая натирает кожу, особенно под ремнями амуниции. Тяжелые солдатские ботинки, настолько неудобные, что проще было бы таскать на ногах лошадиные копыта. Вечно сползающие и разматывающиеся обмотки, жесткие, как шкура демона. Радовало только оружие - русская "трехлинейная" винтовка Мосина с четырехгранным штыком. Она была отменно проста в устройстве и обладала очень удобным ухватистым ложем, как будто созданным специально для того, чтобы новобранцу легче было выполнять ружейные приемы. К тому же "Мосинка" очень точно била в цель - спасибо оружейникам с далекого Ижевского завода, разметившим прицельную планку в понятных всякому сотнях шагов, которые не надо пересчитывать с дореволюционных русских саженей в метрическую систему или в китайские чи .

Горластый сержант муштровал взвод новобранцев на вытоптанном поколениями служивых до каменной твердости земляном плацу в старой крепости, где и сотни лет назад солдаты Поднебесной упражнялись в воинском шаге. Как и тогда, если кто-то выполнял команду недостаточно проворно или усердно, по его плечам и спине гуляла толстая палка. Как и тогда - никакой авиации...

Теперь Джао Да сознавал всю глубину ошибки, которую совершил, сунувшись к военным со своим наивным: "Я хочу поступить в летную школу!". Скучающий чиновник на вербовочном пункте посмотрел на него, как на идиота, и сказал голосом смертельно уставшего от людской глупости философа:

- Давай тысячу лянов, тогда поговорим.

- У меня нет таких денег! - ошалело промямлил Джао Да.

- Тогда нечего и говорить. Марш рядовым в пехоту!

Двое здоровенных парней в военной форме, стоявших у дверей, придвинулись поближе с не предвещавшим ничего хорошего выражением. Вот для чего, оказывается, они торчали там, а отнюдь не чтобы представлять силу и мощь армии.

- Но я приехал поступать в летную школу, я не собираюсь в вашу пехоту! - возмутился Джао Да. - Вы не имеете права насильно...

- Давай пятьсот лянов, тогда отпущу, - смягчился чиновник.

- Нету...

- Ну хоть триста!

- У меня только пятьдесят...

- Оставь себе. Пригодятся на табак и конверты, когда еще жалованье получишь! И спрячь их получше, чтобы в казарме не сперли.

Но злосчастные пятьдесят лянов вытащили в первый же день. В казарме вообще много воровали по мелочи. Товарищи Джао Да были сплошь неграмотные ребята из самой захудалой бедноты: вчерашние пастухи, земледельцы, городские беспризорники. Последним, с малолетства добывавшим скудное пропитание воровством, невозможно было объяснить, что красть у своих - плохо, непорядочно, а к побоям они и так привыкли. Пойманного вора били несильно, а вот доносчика могли забить до полусмерти: доносчиков солдаты очень не любили. Джао Да, как выходец из "богатого, чистого" мира, был среди них чужим. Новобранцы часто обращались к нему, как к "грамотному-умному", за советом или с просьбой написать пару строчек домой. Но, хотя он всегда отказывался от мелкой мзды за помощь, никто с ним по-настоящему не дружил.

Постепенно рядовой Джао Да вживался в свое новое положение.

Казарма была невероятно старой, никто толком не мог сказать, сколько ей сотен лет. Наверное, ее построили еще тогда, когда вместо русских "Мосинок" в оружейке хранились доспехи и луки. Однако год за годом ее усердно чинили, подмазывали глиной снаружи, красили изнутри - строительных рабочих среди солдатиков хватало - и жить было можно, если заставить себя не обращать внимания на тяжелый запах сотни других жильцов. Джао Да жил.

Все удобства состояли из циновки и одеяла из такой же материи, как мундир, и ненамного толще его. Умываться - вместе с десятком товарищей в длинном корыте, из таких обычно выпаивают скотину у степных колодцев пастухи. Мыло у Джао Да стащили на второй день, а зубную щетку "позаимствовал" сержант. Оказывается, он тоже любил чистить зубы. Если чистюля - чисти зубы палочкой с разжеванным концом и мойся золой из жаровни. Джао Да мылся.

Кормежка состояла из сухих уйгурских лепешек (их вкус рождал ассоциации с побелкой со стен казармы), разваренного в клейкую массу риса и похлебки из непонятно чего. Главным шиком казарменной кулинарии являлся бурый чай, который, как зубоскалили солдатики, явно заваривали глиной. Не хочешь остаться голодным - забудь о вкусной пище и ешь. Джао Да ел.

На учениях сержант страшно сквернословил и больно бил палкой за любую ошибку. Но Джао Да заметил, что, если четко выполнять все команды, выучить все ружейные и строевые приемы, сержант не прекратит ругаться и драться, но его палка, несмотря на видимость полновесного удара, будет едва касаться тела. Он понял: не желая показывать новобранцам, что во взводе у него есть "любимчики", строгий служака незаметно поощряет старательного солдата. Педагогическим приемам сержанта могли позавидовать наставники из гимназии. И Джао Да старался. Ему, более развитому, чем остальные товарищи, имевшему опыт гимназических уроков гимнастики, солдатская наука давалась проще. Однажды, когда никто не слышал, сержант даже тихонько сказал Джао Да: "Старайся, грамотный, и может быть, станешь сержантом, как я, а там и офицером".

Следовательно, путь в небо приобретал новый маршрут: отличиться, выслужиться в офицеры, тогда никто не сможет запретить поступать в авиашколу. Однако ни одного самолета в небе над Урумчи за все время службы Джао Да не видел. Неужели слухи об авиации правителя Синьцзяна и о желанной школе летных наук были только слухами?

За объяснениями Джао Да обратился к батальонному писарю, считавшемуся в солдатском коллективе чрезвычайно сведущим малым. "Как образованный человек с образованного человека", писарь даже не стал брать с молодого солдата положенной мзды за услугу, и честно прояснил ситуацию.

- Самолеты действительно были, даже несколько штук, - сказал он. - Но теперь одни разбились, другие сломались, третьи - стоят и не летают, потому что нет ни запчастей, ни горючего. Советские летчики тоже есть, но сидят на земле и проедают свое содержание. Они действительно учат чему-то наших, хотя, что они могут без самолетов? Тебе нечего и думать попасть в эти ученики, там прислали учиться офицеров из самого Китая. Кто из местных богатых бездельников хотел пойти в летчики - давал прежнему дубаню цену, за какую можно купить целое стадо. В штабе полка говорят, наш новый дубань Шэн, человек военный, все поменяет, получит у Советов новые самолеты и новых летчиков, наберет новых учеников из наших, но это пока только говорят. Служи, солдат!

И солдат Джао Да служил.

***

Офицеры говорили: правитель Шэн Шицай договорился с Советами, они обещали ему мощную военную помощь, и он скоро покончит с мятежниками. Но пока дела у Шэна шли не очень: Безумный Конь Ма Цзу-Ин со своими восставшими дивизиями и дунгано-уйгурской конницей наступал по всем фронтам. Кое-как сдерживать этого "лошадиного генерала" получалось только у казачьей бригады, набранной Шэн Шицаем из русских белогвардейцев, а китайские части дубаня Конь бил раз за разом.

Тем не менее товарищи Джао Да не могли дождаться, когда их "пошлют на войну". Их привлекала не воинская слава и не победа.

- На войне дают опий, - мечтательно говорили солдатики. - Сколько душе угодно!

Ждать войны пришлось недолго. В декабре 1933 года она сама пришла под старые стены Урумчи. Безумный Конь Ма Цзу-Ин явился туда со своей мятежной 36-й дунганской дивизией и сразу ринулся на штурм.

Жившие в городе китайцы поспешно хватали самое ценное и вместе со своими домашними бежали в крепость. Другие бросались к вокзалу, тщетно надеясь выехать, если мятежники еще не перерезали железную дорогу. Приход озлобленных мусульманских повстанцев не сулил ничего хорошего ни им, ни их пожиткам. Уйгуры, дунгане спокойно оставались в своих домах, или присоединялись к Безумному Коню.

Рядовой гарнизонного полка Джао Да сидел за полуосыпавимся зубцом на боевом ходе старой городской стены, привалившись спиной. Даже через подбитое толстым слоем ваты зимнее обмундирование он чувствовал холод промерзшего кирпича. Джао Да казалось, что время вернулось вспять на много столетий. Вот они, китайцы, снова ищут защиты у этих стен. Там, за стеной - огромная масса врагов, кочевники, гарцующая степная конница. Они подступают к ветхой стене, они хотят крови и жаждут военной добычи. Только сейчас над головой свистели не стрелы кочевников, а свинцовые пули; в руках - не лук и не пика, а русская трехлинейная винтовка.

Мятежники штурмовали напористо, но довольно бестолково . Их пехота толпилась внизу, то подступая, то откатываясь, и осыпала стены частым винтовочным огнем. Многочисленная конница устрашающе, но бесцельно носилась позади нее и никакого видимого участия в бою не принимала. Те и другие отлично выделялись на снегу и представляли прекрасную мишень; от больших потерь их пока спасала только растерянность защитников крепости. Полевую батарею, которая прямой наводкой за считанные минуты могла бы пробить в оборонительных сооружениях времен катапульт и таранов широкие бреши для штурмующих, Безумный Конь зачем-то спрятал за холмами. Она сыпала снарядами часто, но вслепую. Большинство из них рвались с недолетом, часто убивая и калеча собственных вояк. У Безумного Коня Ма Цзу-Ина, несмотря на его генеральское звание, энергии очевидно было больше, чем воинских талантов.

Гарнизонная пехота суматошно палила сверху вниз. Рядовой Джао Да считал про себя: раз - дослать патрон затвором; два - повернуться и стать на колено; три - выстрелить через бойницу; четыре - скорее спрятаться обратно. Попал, не попал? Целиться времени не было: снайперы и пулеметчики мятежников пристрелялись по стене, долго торчать в бойнице стало опасно. Несколько товарищей вокруг были убиты или тяжело ранены пулями в голову. Когда по стене попадал случайный или, наоборот, тщательно направленный снаряд, вниз сносило сразу несколько человек, а все вокруг заволакивало едкой кирпичной пылью. Крепостная артиллерия отвечала залпами, но нащупать орудия мятежников не могла. Безумный Конь был не так уж безумен, когда прятал свою батарею!

Джао Да удивлялся себе: вокруг убивали людей, а ему совсем не было страшно. То ли разум отказывался воспринимать абсурдную картину почти средневековой осады в ХХ веке как реальность, то ли храбрая от глупости юность упрямо не верила в смерть...

- Держитесь, братья! - призывали солдат офицеры; большинство из них Джао Да видел впервые, раньше они особо не заботились службой, весело проводя время в питейных заведениях, курильнях и борделях. - Дубань Шэн вызвал нам подкрепление. Скоро на помощь придет казачья бригада. Скоро придет помощь от Советов! Русские выручат нас...

Джао Да стрелял и не верил. Белоказаки хорошие бойцы, но, если сунутся сюда, им не устоять против многократно превосходящей конницы мятежников. До советской границы - многодневный переход, через степи, предгорья, горные отроги Тарбагатая, по мятежной территории. Как, интересно, попадут сюда войска Красной армии? Разве что по воздуху...

Крылатая тень с ревом пронеслась над стеной, за ней - другая. Китайские солдаты, не сразу поняв, в чем дело, опасливо вжали головы в плечи. Только Джао Да вскочил в полный рост (стрельба мятежников внезапно прекратилась) и, потрясая винтовкой, восторженно закричал:

- Самолеты! Это советские самолеты! Помощь пришла!

Пара зеленых бипланов с характерно удлиненными корпусами, с округлыми законцовками широких крыльев и, главное, с отчетливо проступавшими под свежей закраской советскими красными звездами, пронеслась над Урумчи. Затем аэропланы резко снизились и, что называется, "прошлась по головам" мятежников. Джао Да безошибочно определил их модель: многофункциональные Р-5 конструкции Поликарпова. Наверное, он был единственным в Урумчи, за исключением самого дубаня Шэна, кто знал это. Для остальных защитников города главным было иное: с неба пришло спасение!

Первый заход на толпы вояк Безумного Коня советские летчики сделали "холостым", не стреляя и не сбрасывая бомб. Даже этого хватило, чтобы мятежники обратились в паническое бегство. Рассыпаясь в жидкую лаву, помчалась в горы конница, пехота бежала беспорядочной толпой, оставляя на снегу характерные черточки - брошенные винтовки.

А триумф советской авиации продолжался. "Снижаемся и начинаем поочередно бросать в гущу мятежных войск 25-килограммовые осколочные бомбы, - напишет позднее военлет Федор Полынин, ведший в этом бою пару Р-5. - Внизу взметнулось несколько взрывов. На выходе из атаки штурманы строчат из пулеметов. Видим, толпа мятежников отхлынула от стены и бросилась бежать. Обогнав ее, помчалась в горы конница. На подступах к крепости отчетливо выделялись на снегу трупы. Почти у самой земли мы сбросили последние бомбы. Мятежники точно обезумели от внезапного воздушного налета. Позже выяснилось что суеверные вояки генерала Ма Цзу-Ина восприняли падающие с неба бомбы как божью кару. Никто из них ни разу в жизни те видел самолета. Разогнав мятежников, мы возвратились в Шихо".

Довершая разгром, преследовать мятежников пустились явившиеся на поле сражения кавалеристы в высоких мохнатых папахах - русские белоказаки, неожиданным для себя образом оказавшиеся теперь союзниками своих заклятых врагов - красных...

***

У правителя Синьцзяна Шэн Шицая военные дела пошли теперь к лучшему. Правительство великой соседней северной страны держало свое слово - на помощь полу-разгромленным войскам дубаня Шэна СССР перебросил в приграничный край сводные части Алтайской Добровольческой армии, семь тысяч отборных штыков РККА и погранвойск ОГПУ с автотранспортом, артиллерией, броневиками и совсем невиданными в здешних местах бронированными зверьми на гусеничном ходу - танками БТ-5. Особенно грела тщеславную душу дубаня, считавшего себя человеком одновременно военным и прогрессивным, советская авиация - эскадрилья новеньких легких бомбардировщиков Р-5 с превосходными советскими экипажами . На их крыльях к Шэн Шицаю прилетела победа, к мятежникам - ужас.

По условиям советской стороны пришлось для маскировки переодеть красноармейцев белогвардейцами, нацепить им старые русские погоны и даже переименовать из "командиров" и "политруков" в "поручики" и "штабс-капитаны", но это сути дела не меняло. Мятежники бежали перед белыми русскими так же, как и перед русскими красными! Правда, пришлось расстрелять яростно возражавшего против "позорного маскарада с большевиками" белого полковника Папенгута , однако для Шэн Шицая это проблемы не составило. Он без колебаний расстрелял бы и генерала, с особенным удовольствием - Безумного Коня Ма Цзу-Ина. Зато с приходом русских военное счастье упомянутого "лошадиного генерала" резко закончилось. На смену ему над снегами Синьцзяна взошло яркое солнце побед Шэн Шицая. Урумчи был освобожден из осады. Теснимый к Кашгару, мятежный генерал Ма Цзу-Ина с остатками своих дивизий еще кое-как отбивался, но его иррегулярной повстанческой коннице хватило одного вида советских самолетов, чтобы разбежаться по кочевьям и поселкам так быстро, что даже стремительные казачьи шашки догнали немногих!

Дела у дубаня Шэна шли отлично, но ужасно болели ноги. Ноги, вернее поиски того, что на них обуть, были для него вечной бедой. Стопа у "некоронованного князя Синьцзяна", сколько бы титулов не придумывали льстецы, была самая неаристократическая. Широкая, корявая, с болезненными шишками на суставах пальцев. На такое копыто никакие фабричные сапоги не налезут! А Шэн Шицаю так хотелось, как подлинному триумфатору, покрасоваться в лакированных кавалерийских сапогах. Приходилось же, словно какому-то степному пастуху, носить огромные меховые чувяки, совсем не соответствовавшие его положению и не вязавшиеся с щегольским мундиром. Но и они терли, жали и заставляли постыдно хромать.

Не в силах вынести пытку скверной обувью, дубань Шэн с остервенением скинул чувяки и мучительно поморщился. На шерстяных носках, там, где были не проходившие месяцами мозоли, выступили кровавые пятнышки.

Депутация "лучших людей" города Чугучак, пришедшая подобострастно засвидетельствовать дубаню подданство и почтение, застыла в ужасе, не зная, как понимать такое движение грозного правителя. В этот недавно отбитый у мятежников городишко Шэн Шицая и его штаб по пути к полям славы загнал переночевать сильный снегопад, но местные уже спешили лебезить. Точно так, наверное, они льстиво улыбались и Безумному Коню Ма Цзу-Ину, пока он был в силе... Понять их в принципе можно, но расстрелять все-таки стоит.

Шэн Шицай уже хотел отдать начальнику конвоя соответствующее приказание, когда вдруг неловко наступил на стертую пятку и вместо грозных слов жалобно застонал.

- Господин, у вас больные ноги? - из толпы чугучакских богачей выкатился и с поклоном приблизился к дубаню коренастый круглолицый человек лет сорока, одетый по-китайски. - Это все скверная обувь, господин!

От небывалой наглости густые черные брови Шэн Шицая угрожающе сдвинулись к переносице, образовав слитную черту, в точности повторявшую линию усов.

- Ты кто таков? - сурово спросил он.

- Я тот, кто сошьет вам за одну ночь удобную обувь, - почтительно, но смело ответил наглец. - Если вы, господин, великодушно позволите снять мерку.

- Ты что, обувщик?

- И обувщик тоже! Меня зовут Джао Сэ, я торгую с Советами, моя дочь учит русский язык, а мой сын служит в ваших войсках, господин.

Обувщик-торговец ловко затронул темы, любезные сердцу дубаня Шэна. Черные брови расползлись на отведенное им природой место, а под модно подстриженными усами блеснули зубы - "князь Синьцзяна" улыбался.

- Молодец, Джао Сэ, - покровительственно сказал он. - Ну, попробуй, сними мерку. Кавалерийские сапоги, генеральские, сшить сможешь? (Джао Сэ скромно, но уверенно кивнул) Если они мне понравятся, о награде ты не пожалеешь... А не понравятся - тоже не расстреляю. Торгуй с Советами дальше, это верный путь! Так и быть, меряй мои несчастные ноги, и скорее за работу! Все остальные пошли вон.

Наутро охрана дубаня пропустила к нему мастера Джао Сэ, несшего под мышкой новенькие кавалерийские сапоги. Он с поклоном поставил их перед Шэн Шицаем:

- Соблаговолите примерить, ваше превосходительство!

За ночь мастер Сэ не только справился с работой, но и успел узнать титул, который льстил прогрессивному Шэну больше, чем старокитайское: "господин".

Дубань невольно залюбовался сапогами. Они были красивы, как картинка. Сшитые из глянцевой черной кожи с благородным коричневатым отливом, с высокими голенищами "бутылочным горлышком", с лихой "гармошкой" на подъеме, с удобными каблуками, позволявшими легко закреплять ногу в стремени. Такие сапоги Шэш Шицай видел только на фотографиях европейских генералов Великой войны .

- Если позволите заметить, ваше превосходительство, я добавил небольшие ушки, чтобы удобнее было крепить ремешки от шпор, - сказал Джао Сэ голосом человека, не сомневающегося в качестве своей работы.

- Хороший наездник никогда не оскорбит коня шпорами, - проворчал Шэш Щицай, знаток и любитель верховой езды. - Он подгоняет непокорную скотину плетью, как хороший правитель своих подданных.

Русский казак-ординарец помог дубаню натянуть новые сапоги. Шэн Шицай, сохраняя на красивом лице придирчивое и недовольное выражение, прошелся по комнате, притопнул одной ногой, затем - другой, повернулся на каблуках... Ногам было удобно, и, более того, сразу пришло чувство, что в этих замечательных сапогах мозоли и ссадины наконец заживут. Сдерживая радостную улыбку (хороший правитель должен быть бесстрастен), Шэн Шицай заметил:

- Отменные сапоги.

- И сшиты всего за одну ночь! - поддакнул Джао Сэ. Он не стеснялся хвалить свою работу.

- Хорошо, обувщик, назови свою цену за работу, - Шэн Шицай многозначительным жестом вытащил из кармана френча пухлый бумажник. - Хочешь получить в советских червонцах, или в британских фунтах?

Джао Сэ только развел руками с униженным видом, в который дубань ни капли не поверил.

- Какие могут быть денежные расчеты между вашим превосходительством и ничтожным обувщиком, - почти пропел Джао Сэ.

- Тогда чего же ты хочешь?

- Помните, вчера я сказал, - Джао Сэ хитровато улыбнулся. - Мой сын служит в ваших войсках...

- Честь ему, если служит храбро. Как зовут, и в каком чине?

- Солдат. Джао Да. Солдат гарнизонного полка в Урумчи, - Джао Сэ придвинулся поближе. - Ваше превосходительство, он умный мальчишка, окончил гимназию среди лучших, знает языки и всякие науки... Только дерзкий!

- Это ваша семейная черта, - бросил дубань. - Если твой сын не погиб в боях, завтра же он будет держать экзамен на офицера. А командир полка получит нагоняй, что раньше не выделил образованного солдата, нарушив мой прямой приказ.

- Ваше превосходительство очень великодушны, и моя благодарность более бескрайна, чем здешние степи, но я хотел попросить о другом...

- Здешние степи упираются в горные хребты, хитрец. Говори прямо, чего хочешь просить для своего сына?

Джао Сэ для солидности прокашлялся, еще раз поклонился и сказал с твердостью человека, который не отступится от своего слова:

- У вашего превосходительства есть аэропланы, русские авиаторы и школа, где они учат летать наших людей. Мой сын с детства мечтал стать авиатором. Он знает об этих летучих машинах, будь они неладны, все, даже читал книги какого-то французского летуна Сент-Сент..., чтоб его! Ваше превосходительство, мой сын пошел в военные только для того, чтобы научиться летать...

Дубань Шэн жестом остановил поток красноречия Джао Сэ.

- Не возражаю, - сказал он. - Солдат Джао Да будет зачислен в летную школу и будет учиться на летчика. Может он действительно станет хорошим пилотом. Я мечтаю о временах, когда в авиации Китая наши летчики полностью заменят иностранцев. Очень уж мне понравились твои сапоги, мастер Сэ!

***

"Вскоре мятеж был подавлен, - записал в своем дневнике советский военлет Федор Полынин. - В честь победы был устроен большой прием. Губернатор провинции наградил всех советских летчиков, участников боевых действий. После подавления мятежа советские летчики-инструкторы занялись своими непосредственными обязанностями - подготовкой китайских летчиков. Для организации авиационной школы в Синьцзяне Советский Союз передал Китаю несколько самолетов Р-5 и У-2 со всем оборудованием. Была направлена и группа опытных инструкторов" .

Солдат Джао Да, волей своей кармы ставший летным курсантом Джао Да, теперь носил не мятый солдатский картуз и дешевый мундир, а красивую круглую фуражку и китель, как у офицера, только без портупеи. Дубань Шэн считал делом собственного престижа, чтобы его будущие авиаторы выглядели молодцевато. В авиашколу в Урумчи он собрал толковых солдат и сержантов со всех своих полков, обязательно грамотных (вернее, за редким исключением - полуграмотных), обязательно в возрасте не старше 21 года. В отборе Шэна угадывался долгосрочный расчет: он хотел создать "своих" летчиков, которые будут обязаны только ему своим взлетом в прямом и переносном смысле, и лично преданы.

Однако Джао Да не было дела до честолюбивых планов "князя Синьцзяна", красовавшегося верхом в сапогах отцовской работы. Джао Да был по-настоящему счастлив. Счастлив больше, чем от взаимной любви, признавался он себе. Жаргал бы поняла... Вернее - счастлив именно от любви всей своей жизни - к небу, к авиации.

На летном поле Ипаочэнтун теперь стояли советские крылатые машины, несшие на своих фюзеляжах новую эмблему авиации провинции Синьцзян - летящую стрелу, в хвостовик которой была вписана шести-лучевая звезда, герб Синьцзян-Шицая. Элегантные Р-5 с характерными очертаниями корпуса, надежные По-2 со звездообразным двигателем пленяли воображение нового поколения китайских авиаторов мечтой о покорении неба. В отличие от казармы, где существовали непреодолимые сословные предрассудки, теперь вчерашние солдаты крепко сдружились между собою, не делая различия, кто - сын богатого купца, а кто - бедняк. Их роднило небо, а пережитки отсталой старины оставались на земле.

"Тяжело приходилось ученикам, а учителям и того тяжелей, - вспоминал позднее советский летчик-инструктор. - Многие курсанты самолета вообще никогда не видели. Вот тогда-то нам очень пригодились приобретенные в академии навыки практического показа. Мы поражались прилежности своих учеников. Они часами сидели на земле не шелохнувшись и слушали лекцию, забывая об обеде и отдыхе. Особенно нравились им практические занятия. К машине они относились как к живому существу, буквально боготворили ее" .

Примерно таким же отношением пользовались и советские наставники. В своих кожаных пальто на меху, с длинными шелковыми шарфами на шеях, в летных шлемах и очках, словно у героев фантастического романа, они казались выходцами из иного мира, в котором правили техника и прогресс, а человек легко переходил установленные природой пределы. Чтобы не заставлять курсантов, в дополнение к нелегко дававшейся теории авиации учить и труднопроизносимые русские имена, русских называли китайскими псевдонимами - Ван Ю-Шин, Ли Си-Цин, Ку Бен-Хо ... Кое-кто из них немного владел китайским - путунхуа учили многие советские военные на восточной границе - остальным помогали навыки практического показа. Джао Да, немного понимая по-русски, тоже пытался по возможности переводить, что мог.

- Так, этого парня я делаю своим помощником, - сразу заявил самый молодой из советских военлетов, товарищ Ли Си-Цин, который был старше своего "помощника" лет на пять-шесть, а его открытую веснушчатую физиономию венчал совершенно мальчишеский непокорный вихор. По-китайски он говорил примерно на том же зачаточном уровне, что и Джао Да по-русски, но, как он сам выражался: "одна голова - хорошо, а полторы - лучше". Они отлично понимали друг-друга. Молодой советский летчик обладал родственным Джао Да качеством. Он не только учил китайских курсантов, он и учился от них, старательно собирал все знания об огромной незнакомой стране, где оказался волей приказа Советской Родины и собственной авантюрной натуры.

- Я единственный из всей группы вызвался добровольцем! - рассказывал он Джао Да; вне службы между наставником и учеником сложились приятельские отношения. - Начальство решило: пускай Колька Лисицин лучше исполняет интернациональный долг перед трудящимся китайским народом, чем лихачит и пытается повторить полет под мостом, как Валерий Чкалов...

- Я не смогу повторить это сложное имя, но надеюсь когда-нибудь тоже повторить его полет, - признался Джао Да. - Вероятно, это ваш знаменитый авиатор, как Чарльз Линдберг и Антуан де Сент-Экзюпери?

- Ну, через Атлантику Чкалов пока не летал, хотя, как я слышал, собирается, и книжки не пишет, но в остальном все в точку, Да-Нет, - так на русский манер обыгрывал имя нашего героя товарищ Ли Си-Цин. - Однако с мостом и не думай! Чкалов на Волге под железнодорожным мостом пролетел. Это знаешь, какая река? Огромная, как море!! И мост был высокий. Здесь таких нет... Иди-ка лучше, Да-Нет, теорию аэродинамики зубри! Чтоб потом не спрашивать "как это пропеллер может сам ввинчиваться в воздух и тянуть за собой такую тяжелую машину"...

- Во-первых, уважаемый товарищ Кол-ля, это спрашивал не я...

- А во-вторых все равно не умничай, иди гранит науки грызи!

- Это такое русское философское выражение? Наш Кун Фу-Цзы говорил...

- Марш за учебники!!

- Так вот, он говорил: даже в обществе одного-единственного человека я найду, чему поучиться, например - подражать его достоинствам и не следовать его недостаткам.

***

Старший среди советских наставников, товарищ Ван Ю-Шин, отличавшийся идеальной военной выправкой и всегда равно корректный и с важным генералом Ваном, "почетным" начальником училища, и с последним солдатом охраны, говорил по-китайски лучше других. В его внешности и манерах чувствовалось нечто особенное, что различало его от остальных военлетов из СССР. "Это потому, что он из "бывших", из дворян то есть, - как-то по секрету сказал Джао Да товарищ Коля Лисицын, - Чтоб с таким нежелательным происхождением на загранработу выпустили, знаешь, каким летуном надо быть? Ого-го! Не хуже Чкалова!"

Знания авиации у товарища Ван Ю-Шина действительно были фундаментальные, и, главное, он был отличным наставником. Он прекрасно понимал, какими частями и когда следует давать летную науку вчерашним китайским пехотинцам, артиллеристам, пулеметчикам, чтобы она плотно улеглась в их солдатских головах. Он знал, где заканчивается "сухая наука" и начинает "пышно зеленеть" практическая часть знаний. По разработанной им программе курсантам преподавали теорию авиации, аэродромную службу, устройство самолета и мотора, авиационное вооружение, историю воздушного флота.

Ставя выше всего конечную цель: научить этих китайских парней быть настоящими летчиками, штурманами, авиационными техниками, товарищ Ван Ю-Шин умел ради этого проявить дипломатический талант. Он знал вздорный и тщеславный нрав местного воинского начальства, ничего не смыслившего в полетах, зато понимавшего, что от него зависит самое существование летной школы. Поэтому старший советский инструктор демонстративно не вмешивался в командные методы китайских офицеров. Случилось, что почетный китайский начальник училища в генеральских чинах, плохо проспавшийся после посещения увеселительного заведения и потому особенно раздражительный, принялся на глазах у всех колотить тростью увальня-курсанта. Вина бедолаги была непростительна: уронил миску в столовой и несколько капель попали на начальственные галифе . В китайских войсках привыкли сносить побои молча. Но внезапно на генерала угрожающе надвинулся другой советский инструктор, товарищ Ку Бен-Хо, плечистый малый с грубоватым честным лицом, в котором по мазолистым рукам и общей повадке (у него лучше всего получался практический показ авиационной техники) угадывался бывший рабочий.

- А ну отвали от парнишки! - своей пролетарской лапой Ку Бен-Хо перехватил трость генерала.

Тот угрожающе зашипел, готовый броситься и на советского специалиста. Но старший инструктор товарищ Ван Ю-Шин не дал разразиться международному скандалу: он резко осадил своего подчиненного и отослал его прочь (Ку Бен-Хо выругался, но вышел), а сердитому генералу принес извинения. Товарища Ванюшина мало волновало, как он будет выглядеть в глазах курсантов; важнее, что все благополучно отправились продолжать занятия.

Когда надо, он и сам умел быть суров с "нижними чинами", но неизменно разумен. Однажды, заметив на шее у Джао Да шелковый шарф, который тот завел, подражая любимому наставнику товарищу Ли Си-Цину, старший инструктор строго остановил его, поставил по стойке смирно и отчитал:

- Вы считаете это своеобразной летной модой, курсант Джао Да? Распространенное заблуждение. Шелковые шарфы пилоты носят для того, чтобы легче поворачивалась шея в воротнике куртки или комбинезона. Это необходимо, чтобы вести в полете круговой обзор. Вас еще к полетам не допускали. Немедленно снять! Мне бы очень не хотелось воспитать из вас модников авиации, а не пилотов.

- Это правильно, Да-Нет, - добавил позднее Коля Лисицын, - В небе так: хочешь жить - крути башкой на 360 градусов, и даже на 365. Особенно в воздушном бою пригодится. А шарф все-таки можешь носить, когда вне службы. Все должны знать, что перед ними летун, особенно девчонки. Какой же летун без фасона?

- А ты был когда-нибудь в воздушном бою, товарищ Ко-ля? - спросил Джао Да.

- Никто из нас не был, если не считать штурмовки ваших мятежников, - честно признался советский военлет. - Воздушные бои по всему миру сейчас редкость, они остались в эпохе Первой империалистической... Однако, говорят, Вторая империалистическая не за горами, а один умный мужик в Италии, генерал Дуэ , утверждал, что она будет войной авиаций. Еще будут воздушные бои, Да-Нет. Учись лучше!

***.

"Китайцы пусть медленно, но все же делали первые успехи в учебе, - записал в своем дневнике советник "синьцзянского князя" Шэн Шицая по авиации Федор Полынин. - Настал день, когда их допустили к вождению самолета. С каким упоением и восторгом они это выполняли!"

Советский летчик с командных высот своего поста при дубане Шэне отметил общее, а не частности. Частности же состояли в том, что одним прекрасным утром 1934 года к полету на учебном биплане У-2 с инструктором товарищем Ли Си-Цином готовился курсант Джао Да. Советские наставники сочли его навыки достаточными, чтобы знаковый первый полет курсанта в летной школе Урумчи выполнил именно он.

Наблюдать за вывозом в небо своих "птенцов" на аэродром прибыл лично правитель Шэн Шицай. Советские военлеты и китайские офицеры с заметным волнением группировались вокруг него, что-то объясняли, показывали крылатые машины. Шэн слушал со слегка снисходительным видом высокопоставленного, но просвещенного человека. Узнав имя первого "летуна", он что-то вспомнил, милостиво посмотрел на Джао Да и слегка притопнул своими щегольскими сапогами, делая знак, понятный лишь им двоим. В ответ Джао Да вытянулся "смирно" и отдал воинское приветствие - не к фуражке, а к летному шлему - вложив в это все свои полузабытые солдатские фрунтовые навыки.

- Не подведи меня, Да-Нет, - тихонько сказал, подходя, товарищ Ли Си-Цин. - Лезем в кабину и ждем команды на взлет. Видишь, губернатор ваш аж притопывает, как конь, от нетерпения.

- Не подведу, товариш Ко-ля, - заверил его Джао Да.

Среди общей суеты он чувствовал себя удивительно спокойно, как будто ожидаемое всю жизнь утро первого полета ему когда-то уже приходилось испытывать. И был уверен в своим силах больше, чем ожидал.

Впрочем, уверенности добавляла и ждавшая его крылатая машина, которую довелось тщательно изучить еще на земле. У-2 был чрезвычайно прост в управлении. Даже неопытный летчик мог пилотировать его довольно спокойно. Более того, биплан конструкции Поликарпова, оснащенный пятицилиндровым мотором М-11, добегавшим у земли до 125 лошадиных сил, а на высоте - до 90 (целый табун по понятиям потерянной любимой Жаргал), несли в небе четыре одинаковых по площади красиво закругленных крыла, что придавало машине невероятную "устойчивость". У-2, "добрый, верный, надежный", "извинял" пилоту многие ошибки, которые на другом аэроплане повлекли бы аварию. Например, его практически невозможно было ввести в штопор. Если пилот выпускал из рук управление, "Поликарпов" самостоятельно начинал планировать, а, попадись внизу ровная местность, мог даже приземлиться сам по себе. Неудивительно, что многие курсанты из менее образованных говорили о нем, как о живом существе! К тому же У-2 мог совершать взлет и посадку с разбега около 100 метров и практически с любой твердой поверхности, что, в принципе, соответствовало характеристикам полосы летной школы. Он обладал невысокой скоростью, разгоняясь примерно до полутораста километров в час, однако поэтому мог летать практически "на высоте вытянутой руки", при хорошей наблюдательности пилота облетая все препятствия. На этом очень уютном с вида самолетике начинали дорогу в небо многие поколения "сталинских соколов" и пилотов других стран. Среди них - скромный курсант Джао Да.

Вместе с наставником они заняли места в кабинах: Джао Да - в курсантской, спереди, товарищ Ли Си-Цин - позади него, на инструкторском месте. Глядя, как китайские механики под командой плечистого советского товарища Ку Бен-Хо подгоняют к самолету недавно полученное из СССР новшество, грузовик с автостартером для запуска мотора, товарищ Ко-ля внезапно "завибрировал", как это у него называлось:

- Начальство-то ваше как на нас лупетки-то пялит, не хватало только облажаться! Слушай, Да-Нет, сиди-ка ты тихо и делай вид, а я сам взлечу-покружу-сяду на дублирующем управлении, как будто "рулил" ты!

- Не вздумай! - не совсем почтительно обернулся к нему Джао Да.

- Ну ты, курсант! - "включил начальника" товарищ Ли Си-Цин. - В таком случае быстро отчеканил мне устройство управления машины!

- Слушаюсь, товарищ инструктор! - отчеканил Джао Да и затараторил, как по учебнику. - Управление двойное, позволяющее управлять самолетом как из кабины инструктора, так и из кабины ученика. Длится на ручное управление элеронами и рулями глубины и ножное управление рулем направления и костылем при рулежке...

- Ладно, ладно, неплохо. Не вздумай мне закосячить!

- Товарищ Ко-ля, что такое "за-ко-ця-циц"?

- Потом объясню... Команда на взлет подана. Ну, с Богом!

- Ты говорил, советские не верят в Бога...

Дубань Шэн со свитой внимательно наблюдал, как четырехкрылая темно-зеленая машина со стрелами и шестилучевыми звездами Синьцзян-Шицая вырулила на взлетную полосу, резво побежала по ней и легко оторвалась от земли... Чтоб лучше видеть, "князь Синьцзяна" дополнительным козырьком приложил к фуражке ладонь, словно отдавал честь своему первому летчику...

- Неплохо, Да-Нет, - сказал товарищ Ли Си-Цин своему ученику после приземления. - Я на всякий случай держал дублирующее управление, так что все твои ходы у меня записаны, как говорится. Придраться особо не к чему. Ты шел ровно. Даже не очень торопился, я аж обзавидовался: я-то курсантом всегда торопыжничал.

Джао Да неторопливо сдвинул на лоб летные очки и растянул узел шелкового шарфа на шее, который теперь носил по полному праву. Он выглядел несколько разочарованным.

- Я думал, первый полет будет как волшебство, - признался он. - Конечно, какое волшебство, это техника... Но я чувствовал, будто я уже не раз делал все это. Может быть, в прошлой жизни я уже был летчиком?

- Мы, христиане... то есть советские люди, атеисты, не верим в переселение душ, - важно заметил товарищ Ли СиЦин и пригладил свой вихор. - И молод ты для этого. С какого ты года?

- С пятнадцатого.

- Тогда, разве что, кто-нибудь из разбившихся пионеров авиации в тебе возродился, или из сбитых летунов первого года Империалистической...

Далее этот диспут о реинкарнации душ прекратился, потому что Джао Да, не стесняясь присутствия высокого начальства, окружила ликующая толпа других курсантов и принялась, отчаянно жестикулируя и хлопая по плечам, поздравлять с первым полетом.

День завершился удачно. Остальные китайские курсанты тоже худо-бедно отлетали без аварий. Шэн Шицай сел в свой автомобиль и укатил с летного поля довольный. На прощание он с благодарностью "за отличную учебную работу" подарил старшему инструктору товарищу Ван Ю-Шину золотые часы, остальных советских товарищей угостил папиросами, а каждому из курсантов по-отечески двинул в рожу, "чтоб лучше учились". Это считалось у прогрессивного военного человека высокой степенью поощрения нижних чинов. Недаром за "князем Синьцзяна" у подчиненных закрепилась кличка "носолом".

***

У-2 был первоклассной машиной, но недостаточно скоростной и маневренной. Джао Да вскоре "перерос" его, как юноша перерастает мальчишеские игры. Он был первым из китайских курсантов, кого строгий товарищ Ван Ю-Шин допустил к переучиванию на Р-5. У того летные характеристики были значительно лучше и, главное, это был настоящий боевой самолет.

Наступил день, когда курсанту Джао Да предстояло выполнить первый самостоятельный полет. Многофункциональный биплан Р-5, вообще-то, двухместный, но штурман не нужен, если летное мастерство предстоит демонстрировать Джао Да. Он долго готовился к этому, однако его подготовка была несколько необычный. В каждое увольнение Джао Да теперь нанимал лошадь и ехал туда, где реку Тарим пересекал древний степной тракт. Со стародавних времен там стоял большой мост из серо-желтого камня, высокий, с просторной полукруглой аркой, под которой несла свои желтоватые воды река . Джао Да тщательно изучал арку, промерял ее высоту, ширину, что-то рассчитывал... Изредка любопытней путник, возница или пастух, принимавший молодого военного за армейского инженера, приближался и слышал, как тот едва слышно бормотал себе под нос совершенно непонятное:

- Валерий Чкалов... Валерий Чкалов...

Военные часто пользуются иностранными словами!

- Смотри не закосячь! - наставительно проводил своего лучшего ученика в полет товарищ Ли Си-Цин. - Помни, на кладбищах полно летных курсантов, которые в первом самостоятельном вылете были слишком высокого мнения о своем мастерстве.

- Я тоже высокого мнения! - несколько самонадеянно ответил Джао Да.

Вооружившись биноклями, советские наставники отправились на вышку, чтобы наблюдать за воздушным дебютом своего китайского питомца.

Джао Да легко отлетал положенную программу. Взлет, набор высоты, серия несложных фигур пилотажа: змейка, боевой разворот, вираж, пологое пикирование на воображаемую цель и выход из него... Ничего особо интересного.

Внизу блеснула лента реки Тарим. Джао Да резко перевел отлично слушавшийся его Р-5 в снижение. Предстоящий маневр не казался ему настолько уж сложным. С помощью визуального ориентирования надо держаться в русле реки. При подлете к мосту рычагом управления двигателем сбросить мощность. Контролировать на приборной панели высотомер - справа, указатель скорости - слева и указатель поворота - по центру. А затем просто и аккуратно вписаться в проем каменной арки моста. Джао Да проверял - Р-5 туда отлично проходит, и еще остается зазор... На мгновение его поглотит темнота, а затем - снова ослепительный свет неба, набор высоты и - вперед к летной славе!

Только когда впереди показались стремительно разрастающиеся очертания моста, Джао Да вдруг понял, какую ужасную ошибку совершил он в своей самонадеянности. Если представить себе "идеальный, дистиллированный" полет, без законов аэродинамики, без воздушных потоков и поправок на ветер, Р-5, конечно, пройдет под мостом. А так - если не задеть плоскостью об арку, все равно под ней мощные завихрения воздуха от работающего пропеллера (он же винт) разобьют машину о своды, бросят ее в реку... Это - верная смерть, но, главное, советские товарищи будут ужасно разочарованы безответственным пилотированием того, кого они считали лучшим из китайских курсантов! Остальные китайцы после этого точно не полетят...

Окончание этой мысли Джао Да додумывал уже при наборе высоты. Инстинкт пилота выполнил все за него: ручку управления резко на себя, рычаг управления двигателем на форсаж - и вверх. Дальше оставалось только выполнить разворот и взять курс на аэродром. Курс, не предвещавший ничего хорошего при приземлении.

Советские товарищи уже ждали его у рулежной дорожки. В их позах - руки в карманы или скрещены на груди, голова слегка набок, Джао Да почувствовал первые раскаты грозы. Китайские курсанты толпились позади, посматривали с сочувствием и с восхищением... Это, впрочем, мало утешало.

Военлет-инструктор Ли Си-Цин "зашел в штопор", едва Джао Да выбрался из кабины на грешную, как и он, землю.

- Мать-перемыть, Да-Нет!!! - заорал товарищ Ко-ля, добавляя от себя еще нечто непечатное, - Ты что творишь, хороняка?! Жить надоело, так дорогую машину бы пожалел! Совсем берега потерял?!

- Я не потерял берега, я четко следовал в русле реки, - только сказал в свое оправдание Джао Да. - Валерий Чкалов...

- Про Чкалова наслушался, парнишка, вот и задурил, - рассудительно пробасил плечистый товарищ Ку Бен-Хо.

А подтянутый товарищ Ван Ю-Шин, казавшийся страшнее их обоих, холодно произнес:

- Месяц гауптвахты за воздушное лихачество, курсант. Сдайте летное снаряжение коменданту и марш под арест.

Когда Джао Да мрачно плелся к ожидавшему его у шлагбаума летной школы конвою, товарищ Ли Си-Цин подошел к нему и примирительно похлопал по плечу:

- На горку перед мостом ты ушел техничненько! А я теперь все-таки буду рассказывать, что в Китае мой ученик под мостом пролетел, как Чкалов...

- Но ведь это не правда, товарищ Ко-ля...

- Зато история какая! Летуны - они первые хвастуны, иначе скучно... Ну иди, иди, Да-Нет, поскучай за цугундером, на будущее урок будет. Тюремных клопов покорми, они, верно, проголодались, бедняги.

- О клопах беспокойся меньше всего...

***

"Из обстановки бросается в глаза желание китайцев как можно скорее подготовить своих летчиков и поставить на место начальника школы, заменив наших, доказательством чего служат вылеты китайских летчиков без ведома наших руководителей, - доложил в Москву после нашумевшего якобы полета под мостом советский летчик товарищ Пирогов. - Имеется зазнайство со стороны китайских учеников" .

***

Гауптвахта в Урумчи, как и почти все военные постройки столицы Синьцзяна, кроме аэродрома, относилась к эпохе архитектуры династии Цин. Вдаваться в историю этого исправительно-наказательного сооружения Джао Да было недосуг, но он сильно подозревал, что первые здешние "постояльцы" относились к эпохе, когда ствольная артиллерия была такой же новинкой, как авиация сейчас. С тех пор поколения проштрафившихся служивых сменяли друг друга в мрачных кирпичных станах за толстыми решетками, как сменяли друг друга поколения полчищ кусачих и кровососущих насекомых, для коих это был дом родной.

Собственно говоря, отдельного здания для наказанных солдатиков не было. В печально знаменитой "кирпичной тюрьме" уживались военные и цивильные арестанты. Слово "уживались" подходило не очень: те, кому скорый суд влепил сроки более пары лет, как правило, покидали эти стены ногами вперед, завернутые в рогожу.

Однако месяц можно продержаться, пусть и ценой зверских покусов насекомыми и изрядной потери в весе, философски заключил Джао Да, шагая под конвоев в кучке будущих заключенных. Кстати, о философии. Не менее зловещей репутацией, чем старая "кирпичная тюрьма", пользовался старший надзиратель Ху-А. Поговаривали: в молодости он был студентом философии, а в тюремщики был разжалован из младших чиновников за то, что много умничал. Умничать Ху не перестал и в тюрьме. Своей толстой палкой он усердно пытался "вбить ум" в головы злополучных сидельцев. Это было уже опаснее...

- Эй, ничтожества, неграмотная деревенщина, дрожите: вы теперь в руках ученого человека! - обратился к новоприбывшим коротконогий толстяк в мундире тюремного ведомства; как догадался Джао Да - тот самый Ху-А. Пока подручные тюремного начальника возились с ключами и решетками, тот отложил потрепанную толстую книгу, взял в руки упомянутую палку и вразвалочку прошелся перед короткой шеренгой новоприбывших. Под его недобрым взглядом кое-кто действительно начал выстукивать частую дробь зубами.

- Первый долг ученого состоит в том, чтобы учить неучей, - продолжал Ху-А, поигрывая своей дубинкой. - Сейчас я вас поучу... Ну, животные, кто из вас сможет назвать трех главных мудрецов древности Поднебесной - тот избегнет урока, который я намерен преподать вам с помощью моей деревянной учительницы!

Бедные арестанты сжались в ожидании ударов. Один солдатик, посмелее, сумел выдать имя Кун Фу-Цзы, за что милосердно получил только несколько хлестких ударов по плечам и по спине. Остальных "учеников" толстяк Ху-А не спеша, переходя от одного к другому, награждал ударами прямо по черепу, с потягом, до крови. Избитых хватали подручные надзирателя и живо растаскивали по камерам. Дошла очередь и до Джао Да.

- А, местная знаменитость залетела в наши скромные чертоги на большевицких крыльях, - издевательским голосом протянул надзиратель Ху-А. - Итак, авиатор, что скажешь, прежде чем я попробую на прочность свод твоего черепа, как ты хотел попробовать свод нашего старого моста?

"Приятно все-таки, обо мне уже знают", - подумал Джао Да и ответил:

- Имя учителя мудрости Кун Фу-Цзы уже прозвучало, потому я скажу: учитель пути Лао-Цзы, учитель любви Мо-Цзы и учитель войны Сунь-Цзы!

Спасибо все-таки первому учителю деревенскому грамотею Зоу, который заставлял детишек зубрить древние имена и изречения. Теперь же, осадив профана, самое время и по башке получить, смело, как надлежит летчику.

Но палка тюремного начальника замерла на полпути. Он улыбнулся почти приветливо, что придало его расплывшейся роже умильное выражение.

- Я бы выбрал вместо последнего несгибаемого Ван Ян-Мина. Подобно мне, он был сослан в тюрьму за убеждения, - пробормотал Ху-А. - Однако приятно встретить начитанного человека среди этих скотов. Вы, мой юный друг, будете заключены в камеру получше. Позже я навещу вас. Мы поговорим, как два культурных человека. Без умного собеседника я здесь зверею!

"Оно и видно", - подумал Джао Да; однако, будучи практиком, а не философом, предпочел держать свои мысли при себе.

"Камера получше" представляла собой такую же яму с земляным полом, в котором кишели насекомые, как и "камеры похуже". Она отличалась только тем, что была одиночной. Ранее в ней дожидался расстрела белогвардейский полковник Папенгут. От него сохранились выцарапанные на кирпичных стенах надписи по-русски, содержавшие имя этого незадачливого командующего и совсем не литературные характеристики дубаня Шэн Шицая. Благорасположение надзирателя Ху-А простиралось до отсутствия побоев и ежевечерних "умных бесед" (тюремщику-философу был нужен скорее слушатель, чем собеседник), но не сказывалось на кормежке. По порочной традиции еще Цинских времен, Ху-А получал на прокорм арестантов из казны дубаня деньгами, и большую часть уворовывал, а заключенные, и Джао Да среди прочих, просто голодали. Однако избыток времени в промежутках между борьбой с клопами и "философскими диспутами" подарил юному авиатору общение более ценное, чем компания заумного надзирателя.

Толстый Ху-А, несмотря на воспитанные в поколениях чинов Поднебесной скотское отношение к низшему, жадность и воровство, был глубоко в душе не злым человеком, жалевшим молодого авиатора в его печальном положении.

- Что желаете почитать при нашем избытке досуга, мой юный друг? - спросил он как-то. - С удовольствием поделюсь своими книгами... Но у меня больше по философии. Я знаю, ваше поколение предпочитает иные жанры.

- Я поклонник творчества Антуана да Сент-Экзюпери, - признался Джао Да, отбиваясь от клопов. - У него, кстати, есть очень интересные пассажи, философия в чистом виде!

- Анри де Сен-Симона читал, - толстая рожа надзирателя Ху-А приняла озабоченное выражение. - Антуан де Сент-Экзюпери... Почему не знаю? Наверное, кто-то из нового течения. Обязательно поищу в местной библиотеке, в которой, да будет вам известно, юный друг, я постоянный читатель!

- Очень рекомендую, - посоветовал Джао Да и отобрал огрызок лепешки у крупной крысы. - А пока, господин Ху-А, не принесете ли вы мне бумагу и письменные принадлежности? Я тут решил кое-кому написать.

- Принесу, конечно, - Ху-А отпихнул наглую крысу носком ботинка. - Пишите, мой друг, в эпистолярном жанре искали выражение своим мыслям лучшие умы всех времен и народов. Я отправлю адресату.

***

Переписка заключенного на гауптвахту курсанта летной школы в Урумчи Джао Да и талантливого французского литератора и авиатора Антуана де Сент Экзюпери до сих пор остается одним из самых таинственных мест в нашем повествовании.

Доподлинно известно, что толстый надзиратель Ху-А послал с почтового отделения конверт, на котором в адресе получателя размашистым юношеским почерком было написано только: "Antoine de Saint-Exupéry, écrivain, France" , а в графе отправителя стояло имя Джао Да. Ху-А даже заплатил из собственного кармана 15 ланов за отправку.

Как бы там ни было, послание нашего героя, проделав путь через два континента, нашло адресата в редакции газеты "Пари-Суар", где тот трудился тогда корреспондентом.

Некоторые из биографов знаменитого француза утверждают, что, перечитывая письмо от юного китайского летчика, Антуан де Сент-Экзюпери только покачивал упрямой лобастой головой и восхищенно восклицал:

- О-ля-ля, какой вираж!!

Другие полагают, что переписка двух поэтов авиации и испытателей пределов прочности продолжалась потом несколько лет и была прервана только началом Японо-Китайской войны, предвестницы Второй мировой... Говорят, что письма Джао Да к Антуану де Сент-Экзюпери были утрачены при дележе его архива наследниками. Письма же своего французского друга по переписке молодой китайский пилот несколько лет носил при себе, но и они стали жертвой японской бомбардировки.

Содержание этой переписки мы оставляем на волю фантазии читателя...

- О ля-ля! Какой вираж!

***

В день, когда срок ареста нашего героя истек, в Урумчи ворвался шквалистый ветер, налетевший из степи внезапно, как орда кочевников. Поднимая смерчи кирпично-желтой пыли, он выл между станами домов, сметал с вечно нечищеных улиц кучи мусора и носил по воздуху все, что было скверно закреплено. Местных жителей в этом суровом краю было не удивить непогодой, но и они сейчас сидели по домам, затворившись от урагана.

Джао Да один пробирался по опустевшей столицы Синьцзяна, пригнувшись и наклонив вперед голову, чтобы противостоять порывам ветра. Порой ему казалось, что этот вихрь сейчас поднимет его в воздух и унесет, подарив небывалое, но, увы, последнее чувство полета. Тем более, за время отсидки на гауптвахте он похудел на голодном пайке раза в полтора... Клеенчатый плащ тюремного ведомства, которым щедро снабдил на прощание по случаю непогоды надзиратель Ху-А, развивался крыльями. На этих клеенчатых крыльях Джао Да возвращался в родную летную школу, проклиная непогоду, черную карму и искусавших его за месяц проклятых клопов. Ветер все усиливался. В быстро темневшем вечернем небе над плоскими крышами города явственно рисовались очертания пылевого смерча.

На аэродроме летной школы возвращение "блудного сына" встречала картина настоящего стихийного бедствия. Легкие советские машины Р-5 и У-2, в конструкции которых преобладали дерево и полотняная обшивка, под порывами ветра дрожали крупной дрожью, вздыбливались и брыкались хвостовой частью, словно необъезженные кони. Они жадно ловили порывы ветра своими чуткими плоскостями и, очевидно, собирались отправиться в полет без участия пилота и мотора. Вокруг самолетов метались с крепежными тросами советские инструкторы и китайские курсанты, механики и несколько китайских офицеров (присланных Шэн Шицаем на подмогу солдат было невозможно выгнать на работу в такую собачью погоду даже под угрозой палок), и пытались обуздать "восстание машин". Ветер валил с ног их самих.

- Что стоишь, Да-Нет? - вместо приветствия прокричал, узнав Джао Да, товарищ Ли Си-Цин, - Хватай веревку, машины привязывай!

- К чему здесь привязывать? - оторопело спросил Джао Да, пытаясь перекричать вой ветра.

- Одну к другой привязывай!.. Давай!!!

Несколько человек во главе с плечистым товарищем Ку Бен-Хо лихорадочно вбивали в каменистую землю колья, словно молотобойцы.

- Быстрее крепите, авиатехнику сейчас понесет в сторону оврага, - орал во все горло, мечась между людьми, товарищ Ван Ю-Шин; Джао Да впервые видел его кричащим. Летное поле действительно обрывалось с тыльной стороны глубокой естественной расселиной. Ветер, как назло, дул именно в этом направлении.

Вот фланговый в линейке У-2 сорвался с крепежных тросов, словно взбесившееся животное, и, вибрируя всем корпусом, заскользил в опасном направлении. Его сломанные ветром верхние плоскости задрались, злой ветер наполнил их, как паруса корабля...

- Уносит, уносит!!! - отчаянный Коля Лисицын бросился наперерез самолету и вцепился в расчалки крыльев, пытаясь остановить агонию 752-килограммовой машины. Джао Да и еще несколько человек прибежали ему на помощь. Но их борьба продолжалась лишь мгновение. Сбрасывая тщетно пытавшихся остановить его людей, машина неудержимо двигалась к своей гибели. Силы дикой природы Синьцзяна были мощнее тщетных попыток "цивилизации" утвердить свое господство.

Джао Да с неимоверным усилием оторвал от обреченного самолета товарища Ли Си-Цина:

- Уходим, товарищ Ко-ля... Напрасно погибнем!

Мстительно мотнув кормовой частью, самолет лягнул их хвостовым оперением. Джао Да едва успел увернуться, а помедливший товарищ Ли Си-Цин получил увесистый удар горизонтальным стабилизатором по голове и полетел с ног. На упавшего, грохоча, как боевая колесница, уже мчался следующий сорвавшийся самолет.

- В сторону, Ко-ля, задавит! - закричал Джао Да.

Но оглушенный Коля Лисицин стоял на четвереньках, словно сильно пьяный, и только вяло мотал головой; с его волос капала кровь. Джао Да бросился животом на землю, стремительно подполз под раненого инструктора, и, напрягая все силы, своей спиной, словно домкратом, оторвал от земли тело друга и наставника. Оно было куда тяжелее, чем его собственное. В последнюю секунду китаец сумел оттащить русского в сторону, плоскость самолета мелькнула над ними - и машина сверзилась в расселину. На помощь подбежали еще двое курсантов, вместе они подхватили инструктора под руки и поволокли к краю летного поля.

- Я совсем не просил спасать меня, - пробормотал товарищ Ли Си-Цин заплетающимся языком. - Самолеты спасайте...

- Самолетов много, товарищ Ко-ля, - ответил Джао Да. - Жизнь одна.

- Конфуцианец несчастный...

***

Борьба за спасение авиапарка Синьцзяна продолжалась несколько часов. Когда тайфун, наигравшись хрупкими человеческими изделиями, улетел себе дальше, спасать было уже нечего.

Наутро русские и китайцы вместе стояли на краю расселины с одинаково скорбными лицами, как над свежей могилой. Всю низину заполняло жуткое месиво из переломанных плоскостей, покореженных фюзеляжей, погнутых расчалок, оторванных моторов. Все 18 машин оказались потеряны за одну ночь .

- Отлетались, - мрачно сказал Коля Лисицын, у которого разбитая голова была обмотана бинтом по самые глаза. - Ветерок подул, и вся наша авиация в овраг свалилась.

- Но как же так, товарищ Ко-ля? - с отчаянием в голосе спросил Джао Да. - Неужели теперь конец летной школе, учебе, полетам?

- Рано или поздно из Союза по договору с Синьцзяном пришлют новые машины, новых специалистов, - ответил вместо своего подчиненного старший товарищ Ван Ю-Шин; особенной уверенности в его словах не прозвучало.

- Так рано, или поздно? - воскликнул Джао Да. - А мы будем напрасно время на земле терять?

- Подожди горевать, Да-Нет, - товарищ Ли Си-Цин положил руку на плечо своему ученику. - Ты вчера оказал мне одну маленькую услугу, и я в ответ хочу оказать тебе одну большую.

- О чем ты, товарищ Ко-ля?

- Будет досадно, если такой отчаянный воздушный лихач, как ты, станет понапрасну горевать с нами у края могилы здешней авиации, - улыбнулся советский друг. - Ты должен продолжить обучение летному делу на уровне посерьезнее здешнего. В тебе, Да-Нет, невооруженным взглядом виден будущий летчик-истребитель, и неплохой. Здешние учебные самолетики, разведчики, легкие бомберы - не для твоего рискового характера.

- Истребитель - как раз то, о чем я мечтаю!

- Я буду ходатайствовать здешнему начальству, чтобы ты был переведен для продолжения обучения в "материковый" Китай, в тамошнюю Центральную авиашколу Цзяньцяо - Ханчжоу. Поддержите, товарищ Ванюшин? Вот и хорошо. Там готовят пилотов для Китайских ВВС... Худо ли, бедно, но это больший уровень возможностей для развития пилота, чем провинция. В авиации у вашего Чан Кайши сейчас заправляют итальянские советники, им на смену понемногу идут американцы. О тех и других говорят всякое, но пилоты они неплохие. Поучился ты в советской школе, попробуешь теперь иностранную.

***

Поговаривали, что глубоко расстроенный потерей своего любимого детища, Синьцзянской авиации, дубань Шэн Шицай подписал ходатайство советских инструкторов о направлении нескольких лучших курсантов на доучивание в китайские авиационные училища, не глядя: он вообще был эмоциональный человек. Хотя, скорее, это был политический расчет: отношения "князя Синьцзяна" с центральным правительством Китая понемногу укреплялись, и он решил таким образом продемонстрировать всем единство своих провинциальных вооруженных сил с общекитайскими. Так или иначе, курсант летной школы Джао Да вытянул счастливый билет в большое небо.

Проводить будущего авиатора в широкий мир приехал из Чугучака отец Джао Сэ, сменивший гнев на милость, и с ним - младшая сестренка Хун. Она нипочем бы не осталась дома, узнав, что предстоит встреча с братом и с легендарными советскими военлетами.

Мудрый последователь учения Даосских мудрецов, успешный предприниматель и большой друг Советского Союза, Джао Сэ почтительно, но с достоинством поговорил с русскими летчиками. Главное, что он вынес из этого разговора, было изменившееся отношение к призванию сына.

- Мне, как человеку дела, ближе язык цифр, мой сын, - сказал бывший мастер-обувщик. - Я побеседовал с твоими советскими друзьями и кое-что посчитал. Если перевести жалование, которое они получают здесь, из бесполезных лянов в более уважаемые денежные знаки, то они ежемесячно зарабатывают до 200 североамериканских долларов, плюс что-то около 200 рублей в советских знаках . Выходит, ты выбрал себе вполне прибыльную профессию, Да. К тому же летчику платят не сдельно, а по договору, поэтому ты вполне можешь летать пониже и не так быстро. Или вам доплачивают за высоту и скорость?

Совсем иное отношение к советским летчикам было у сестренки Хун. Для нее они были непререкаемыми героями. Два года занятий в доме культуры при советском консульстве в Чугучаке явно не прошли для нее даром. Девятилетняя девчушка бойко сыпала советским лозунгами и девизами. Удивительнее всего, что она не просто бездумно повторяла их, как деты зубрят "взрослые" фразы, а, кажется, искренне верила каждому слову. Шею ее обвивал треугольный красный галстук, закрепленный значком с изображением костра. Джао Да был не силен в политике, но знал - это униформа советской детской организации, чего-то вроде скаутов.

Советских летчиков маленькая сестренка приветствовала странным салютом, вскинув ко лбу согнутую в локте и в запястье руку. Инструкторы просияли, и товарищ Ли Си-Цын в ответ весело откозырял по-военному, а товарищ Ку Бен-Хо выдал очередной большевицкий девиз: "К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готова!".

- Всегда готова! - бойко отчеканила Хун, а Джао Да подумал: "Пока нет, но, если так пойдет дальше, то через несколько лет..."

Лишь строгий старший товарищ Ван Ю-Шин тихо пробормотал со скрытым неудовольствием: "Уже и здесь пионерия". Однако он столь же искренне заулыбался и зааплодировал, когда Хун устроила для скучающего без самолетов персонала летной школы импровизированный концерт. Она превратила в подобие сцены валявшуюся на земле запасную плоскость и перетанцевала на ней все номера, которые изучила в советской хореографической студии. Джао Да охотно признал: учителя у сестренки в доме культуры при консульстве СССР были в своем роде не хуже, чем у него в летной школе.

- Лучше бы она больше занималась балетом и меньше этими большевицкими играми, - тихо сказал Джао Да отцу.

- Это просто детские игры, - отмахнулся богатый коммерсант Джао Сэ. - Я веду торговые дела с советскими организациями. То, что моя дочь входит в их пионерию, открывает мне многие двери. Я слыхал, дубань Шэн тоже говорил о вступлении в большевицкую партию, чтобы заручиться поддержкой Советов... Ты думаешь, Шэн на самом деле хоть немного верит в большевизм?

- Он взрослый, и верит только в себя. В отличие от Хун.

Потом настала пора прощаться. Джао Да покинул Урумчи со смешанным чувством. Расставаться с лежащим между трех горных массивов пыльным городом было немного печально. Здесь прошли юные годы, здесь он многое испытал, был счастлив, впервые поднялся в небо и стал летчиком. Но в то же время радость переполняла Джао Да как тогда, когда впервые открылось перед ним большое небо. Потому что дорога в небо продолжала вести его.

- Встретимся когда-нибудь, лет через десять, будешь матерым пилотягой, Да-Нет, - сказал на прощание советский друг и наставник Коля Лисицын. - Если раньше не угробишь себя от собственной лихости.

- Не угроблю, ты меня учил не этому! И мы обязательно встретимся, товарищ Ко-ля!

***

События последующих нескольких лет, вплоть до 1937 года, когда в высокие ворота Китая постучалась большая война, очень важны в жизни нашего героя и требуют отдельного описания. Однако они были самым обыденным и регулярным периодом его жизни, в точности повторявшим начало пути тысяч молодых военных летчиков по всему миру. Джао Да всегда переходил пределы и пробовал мир на прочность, наше повествование посвящено именно этому. Потому будет уместно изложить самый спокойный период жизни нашего героя в стиле скупых строчек из личного дела.

Курсант Джао Да был зачислен в Центральную авиашколу Цзяньцяо - Ханчжоу. Подобно всем выпускникам советской летной школы в Урумчи, он зарекомендовал себя отличным пилотом, но имел репутацию "красного" (совершенно незаслуженную). Поэтому, помимо полного курса подготовки пилота-истребителя, прошел незабываемый курс дисциплинарных нарядов вне очереди.

Выпущенный из училища с присвоением звания младшего лейтенанта, Джао Да был направлен в 21-ю истребительную эскадрилью 4-й авиагруппы Китайские военно-воздушных сил, имевшую на вооружении истребители Кертисс "Хоук" III американского производства.

Командиры и товарищи ценили Джао Да, как отличного пилота, умевшего летать одновременно дерзко и безаварийно (дерзости молодым летчикам Китая хватало всегда, но вот аварии были слишком частыми), однако репутация "советского ученика" и "сына обувщика" продолжала преследовать его. Поэтому, хоть Джао Да первым из молодых офицеров его года выпуска стал старшим летчиком и получил производство в лейтенанты, настоящих друзей в эскадрилье, где служили в основном молодые люди из "хороших семей", у него не было.

Незадолго до войны, получив отпуск, Джао Да еще успел съездить к родным в Чугучак, чтобы убедиться, что дела у отца и дяди идут успешно, а младшая сестренка стала настоящей "юной ленинкой"...

А потом началась главная история китайского летчика Джао Да.


## Глава 4.


Рыцарь и Прекрасная Дама.

Испещренная квадратиками рисовых полей и извилистыми змейками дорог бирюзовая зелень суши оборвалась береговой кромкой. Три массивных биплана-истребителя Кертисс "Хоук" III оставили построение звеном и разошлись веером. Ведущий, командир эскадрильи Ли Гуйдань , продолжил полет прямым курсом, младший лейтенант Ли Квай-Тань ушел севернее, а лейтенант Джао Да повернул к югу. Далеко внизу, под плоскостями с сине-белым "солнцем" ВВС Китая, блестело рябью спокойных волн Восточно-Китайское море. Ультра-марин неба кое-где был усыпан пушистыми облачками. Он были аппетитными на вид, как комки хлопковой сладости , которую продавали в кондитерских Шанхайского Сеттльмента предприимчивые американцы. Мир и покой солнечного раннего июльского дня господствовали в небе, на суше и на море.

Однако ленивое благоденствие почило только в природе. Огромную страну, лежавшую за плечами ее молодых летчиков, тревожно лихорадило в предчувствии большой войны. Китай нетвердо разворачивал свои изъеденные язвами мускулы. Его раздирали на части междоусобицы скандальных политических и военных лидеров , партизанщина коммунистов и сепаратизм национальных окраин, тяготили иностранные "анклавы". Он едва выбирался из нищеты и голода, неумело балансировал между огульной модернизацией и затхлой стариной... А сейчас еще и внешний враг, хищник, лежащий за этим морем на островах, напоминавших упавшего в океан дракона, готовился поживиться огромным куском плоти Китая! Вышколенные войска японцев дерзко маневрировали на севере страны, у древней столицы Пекина и моста Лугоу, которому предстояло стать роковым детонатором войны. Между нынешним центром разобщенной страны, Нанкином, и Шанхаем, над которым реяли флаги чуть ли не всех мировых держав, в свою очередь, день и ночь шло движение частей Национально-революционной армии Китая. Едва обученные и кое-как вооруженные, десятки тысяч солдат шумно шагали по дорогам - пешком, автомобили была роскошью, даже вьючных животных для снаряжения и боеприпасов не хватало! В соломенных крестьянских шляпах и с ржавыми германскими шлемами на поясе, в пыльных мундирах и с циновками на плечах, они шли занимать жидкую цепочку дерево-земляных укреплений и старинных крепостей, которую немецкие советники генералиссимуса Чан Кайши, наверное, в издевку называли "китайской линией Гинденбурга". Ей предстояло прикрыть сердце Китая от высадки на побережье и в устье Янцзы японских войск. Чтобы появление дополнительных сил флота империи Ямато с десантом на борту не стало для "генералиссимуса" очередной неприятной неожиданностью, китайские истребители посменно патрулировали над прибрежной акваторией.

Каждый раз воздушные патрули приносили неутешительные известия. Вот и сейчас, едва оторвавшись в индивидуальный полет, Джао Да уже фиксировал внизу белые усики бурунов, расходившиеся от форштевней очередного отряда японских кораблей. Сопоставив их очертания с таблицами техники предполагаемого противника, он быстро чертил привязанным на веревочку карандашом в укрепленном на колене блокноте: "Крейсер типа "Идзумо" - 1, эскадренный миноносец - 1, неопознанный - 1. Координаты... Курс... к нашим берегам!"

Противник еще не стрелял, но Джао Да физически чувствовал, как скользят по его истребителю настороженные взгляды в бинокли с мостиков японских кораблей. Наверное, на Формозу, то есть остров Тайвань, где стоит в готовности японская авиация, уже потянулись ниточки радиограмм: "замечен китайский воздушный разведчик, примите меры". Ну и пусть, подумал молодой летчик. Он чувствовал себя в небе достаточно уверенно, чтобы не остерегаться встречи с японскими "аппаратами тяжелее воздуха". Все, что тяжелее воздуха, можно заставить падать! Надежный биплан Кертисс "Хоук" III с 700-сильнм мотором под капотом и двумя 7,62-мм пулеметами "Браунинг" в умелых руках был надежным истребителем. Джао Да уже чувствовал его продолжением своей руки, словно средневековый мастер клинка - меч. Он так же рассчитывал его тяжесть и управляемость, выполняя маневры и фигуры пилотажа, и так же знал, что, пока держишь его в руках, он не подведет. Заложив влево рукоятку управления, словно боец, легко перекидывающий свой клинок, Джао Да выполнил крутой вираж над японскими кораблями. Крылатый кот, нарисованный на фюзеляже Кертисса (личная эмблема летчика Джао Да), вызывающе ухмыльнулся врагам в лицо и распустил жесткие усы. Внизу ощеренные от самурайской злости матросы-наводчики в ответ проводили его холодными стволами своих зенитных автоматов - там тоже ждали-не-дождались хорошей драки...

Оставив плавучего врага позади, Джао Да повел свой истребитель на юго-восток. Он втайне надеялся теперь встретиться с воздушным врагом, особенно если ему на перехват с Тайваня взлетели японские истребители. Померяться силами на виражах, сбить соперника с курса, зайти ему в хвост и демонстративно "расстрелять" пальцем, а затем издевательски козырнуть ему из открытой кабины. Что может быть упоительнее для самолюбивого молодого летчика, когда война еще не объявлена, но вот-вот!

Наверное, коварный демон Мара в этот день всерьез решился испытать молодого пилота, словно Будду Шакьямуни, соблазнами: на фоне идеального неба сверкнула серебристая точка шедшего встречным курсом самолета. Но, в отличие от основателя учения о мудрости и доброте, Джао Да не собирался противостоять соблазну. Он решительно направил свой Кертисс "Хоук" III навстречу неизвестному самолету. Под ложечкой сладостно засосало в предчувствии очередного воздушного приключения. Летчик даже азартно высвистел несколько тактов модного фокстрота: что ж, япошка, потанцуем!

***

Двухмоторный самолет, который он на дальней дистанции сначала принял за японский основной флотский бомбардировщик Тип 96 (официально - Мицубиси G3M2, для друзей и врагов - "Нелл"), при сближении оказался гражданским Локхидом "Электра" 10-й модели. Более того, пилот "Электры", заметив приближающийся истребитель Джао Да, доверчиво повернул ему навстречу. Военному летчику было достаточно беглого осмотра, когда они разошлись на встречных курсах, чтобы понять радость своего визави. Гражданский самолет терпел бедствие. Его левый двигатель не работал, лопасти винта жалко прокручивались встречными потоками воздуха, а правый явно тянул с перебоями, уже не на последних каплях, а на парах горючего. Локхид "Электра" шел с пологим снижением. Его экипаж использовал последние обороты мотора, чтобы максимально сбросить высоту перед вынужденной посадкой на воду.

Выполнив разворот, Джао Да лег на параллельный курс с двухмоторным самолетом и стал постепенно выравнивать свой истребитель для визуального контакта с его экипажем. На пассажирском Локхиде "Электра" должна быть радиостанция, но в китайских ВВС до сих пор не было нормальной радиосвязи. Так что показать аварийному самолету, что он заметил его беду и скоро пришлет помощь, китайский летчик мог только жестами. Теперь он мог рассмотреть самолет. Локхид "Электра" нес стандартную серебристую окраску, но вдоль передних кромок плоскостей и по лонжерону хвостового оперения были пропущены яркие красные полосы. Джао Да еще вспоминал, где он мог встречать такие опознавательные знаки, когда через остекление кабины Локхида он увидел за штурвалом женщину с шевелюрой непослушных светлых волос, и она повернула к нему овальное бледное лицо. Различить черты с такого расстояния было невозможно, но узнавание пришло сразу, словно озарение. На молодого пилота маленьких ВВС полу-известной миру огромной страны из кабины гибнущего воздушного корабля с надеждой смотрела сама Амелия Эрхарт !

Кто же из бороздивших воздушный океан в те годы не знал ее! Отчаянная американская летчица, воздушные рекорды которой всегда граничили с эпатажем, а планы - с рискованными авантюрами, была на слуху. Многие из пилотов 4-й авиагруппы выписывали американские авиационные издания, почти все - шанхайские газеты. Пресса часто прорывалась сенсационными сообщениями о ее полетах. С фотографий обаятельно улыбалась худощавая и угловатая, словно подросток, светловолосая женщина лет 35 , скуластое лицо которой вряд ли можно было назвать красивым, но оно подкупало открытым и смелым выражением. Молодые китайские летчики с энтузиазмом следили за ее последним проектом - кругосветным полетом на двухмоторном самолете, подаренном университетом естественных наук Пердью в Индиане.

Джао Да мог только мечтать о встрече со знаменитой летчицей. Но сейчас он, наверное, с радостью отдал бы свои лейтенантские шевроны, чтобы встреча эта произошла при менее драматических обстоятельствах. Сделав белокурой летчице самый почтительный приветственный и успокаивающий жест, который смогла породить его фантазия, он отчаянно гадал: как, откуда, почему Амелия Эрхарт оказалась здесь, на курсе его истребителя? Вчерашняя передача радио Би-Би-Си сообщала, что она находится на небольшом аэродроме Лаэ в Новой Гвинее, спокойно готовится к самому ответственному "прыжку" своей кругосветки - 18-часовому перелету через Тихий океан... По логике вещей - вот он, 18-й час полета Амелии! Но только завершиться ее полет должен был за сотни миль от этой точки - где-то то ли на Тараве, то ли на Французской Полинезии . Джао Да точно не помнил где. Почему она так изменила курс?

И тут его осенила неприятная догадка. Вторым членом экипажа отважной "валькирии авиации" в ее кругосветным перелете был штурман Фред Нунан. Бывший моряк и герой Первой мировой, он в свое время был отличным навигатором, но сейчас, как сказали бы в Китае, представлял собою лишь "тень тигра". Сильно пьющий и от этого неуверенный в себе, Фред раз за разом допускал грубые ошибки. Как злились на этого "пропойцу-янки" летчики их эскадрильи, когда недавно он чуть не погубил Амелию: вместо аэродрома в Дакаре "вывел" ее почти выработавший горючее Локхид на дикое африканское побережье в полутораста морских милях севернее...

Джао Да покачал крыльями своего истребителя, словно говоря знаменитой летчице: "Не бойся, я с тобой!", и еще раз заглянул за остекление кабины Локхида "Электры". Амелия была в кабине одна, место Фреда пустовало. Вышел ли он из строя по какой-то причине, или выполнял сейчас в фюзеляже срочные аварийные работы, но было легко догадаться: штурман снова не справился со своей задачей. Самолет Амелии Эрхарт - без горючего, возможно, без радиосвязи - терпел бедствие в совершенно другом конце огромного океана!

Лопасти винта правого двигателя Локхида "Электры" в последний раз покрутились по инерции и повисли. Горючего больше не было. Амелия снова повернула к сопровождающему ее самолет китайскому летчику очень бледное лицо и пальчиком в черной перчатке "зеркально" начертила на стекле кабины латинские буквы SOS. Затем она изобразила рукой плавную глиссаду: "Буду садиться на воду", означало это. Джао Да успокоительно поднял вверх большой палец, а затем прикоснулся рукой к шлему и отвел ее в сторону: "Вас понял, удачи! Я полечу за помощью". Она благодарно кивнула и нашла в себе силы помахать ему изящной ручкой в черной коже - не без женственного кокетства, показалось молодому летчику.

Джао Да хотелось увидеть лицо Амелии, ее растерянную или, наоборот, сосредоточенную улыбку, которую (хотелось верить!) она послала ему с приветственным жестом, и самому широко ободряюще улыбнуться ей в ответ. Но теперь он отвел свой истребитель на расходящихся курсах: воздушными потоками мощного пропеллера Кертисса "Хоука" III он мог помешать летчице удержать на курсе планирующий без моторов Локхид "Электру".

Джао Да видел, как закрылки на плоскостях самолета Амелии отклонились примерно на 30 градусов, приняв посадочное положение. Локхид "Электра" начал снижение к сияющей в солнечных лучах глади моря. Летчица вела свой самолет уверенно и осторожно, умело используя воздушные потоки и выравнивая его по курсу - так, собственно, и должна была летать Амелия Эрхарт. Закладывая широкие круги, Джао Да следил за последним полетом серебристой птицы и молился всем богам за удачу хрупкой светловолосой женщины за штурвалом. Он уже определил координаты точки приводнения, и знал: теперь все будет зависеть от того, насколько быстро он сможет прислать помощь.

Локхид "Электра" заскользил, почти касаясь гребней волн... И тут вдруг его сильно качнуло вправо, он задел воду крылом, потерял равновесие, стремительно зарылся в волны носом, подняв фонтан брызг... Джао Да на мгновение зажмурился, чтобы не видеть неизбежного конца... Когда он посмотрел вниз снова, на взволнованной падением самолета Амелии глади моря не было ничего. Совершенно ничего! Серебристый Локхид "Электра" в своем стремительном снижении теперь продолжал путь в морские глубины. Видимо, при ударе фюзеляж быстро заполнился водой. Шансов на спасение у экипажа не оставалось.

Застонав, как от физической боли, молодой летчик резко отклонил ручку управления, направляя свой самолет вниз, к месту падения Амелии Эрхарт. Снизившись до предельно малой высоты, он на бреющем полете кружил над морем, отчаянно всматриваясь - не появится ли в волнах человеческие фигуры. Вдруг, вопреки жестокой логике авиапроисшествий, Амелии и ее штурману удастся выбраться из своей подводной могилы... Слезы катились из глаз молодого летчика, и он заметил их только потому, что, заполняя летные очки, они мешали смотреть. На поверхности появилось небольшое радужное пятно масла, всплыли несколько мелких предметов, но человека не было. Амелия Эрхарт нашла свое последнее успокоение в водных глубинах, и подводные течения сейчас, наверно, играли ее светлыми волосами...

Джао Да лег на обратный курс только тогда, когда топливомер показал опасное снижение уровня горючего - едва хватит до аэродрома. Кертисс "Хоук" III с эмблемой "Крылатого кота" на фюзеляже помчался к берегу черным вестником трагедии.

***

Командир 4-й авиагруппы Као Чжих-Ханг устало посмотрел на ворвавшегося, а не вошедшего к нему с рапортом после полета молодого лейтенанта. Впрочем, Као Чих-Ханг и сам был очень молод. Золотистые полковничьи нашивки на рукавах его кителя совершенно не вязались с его симпатичным мягким лицом. Однако огромный груз командной ответственности придавал взгляду этого 29-летнего офицера серьезность и значительность.

- Лейтенант Джао Да, вы опасно затягиваете полеты, садиться с пустыми баками... - начал было выговаривать подчиненного "маленький полковник Као" , но Джао Да бесцеремонно оборвал старшего по званию:

- Полковник, чрезвычайное, ужасное происшествие!!! Надо срочно связаться со штабом ВВС, с Авиационным Комитетом, с американским дипломатическим представительством!!!

- А еще с кем? - холодно усмехнулся Као Чих-Ханг, и в его прищуренных глазах мелькнула мальчишеская насмешка.

- Еще с авиационным советником генералиссимуса мистером Клэром Ли Шенно ! - выпалил Джао Да.

- Могу и госпоже Сун Мейлин в будуар позвонить, если ты, Джао, в течение одной минуты убедишь меня, что твое происшествие стоит того, - полковник стал саркастичен, что было у него признаком крайнего раздражения. - Если нет, то неделя ареста!

- Погибла Амелия Эрхарт! - отчаянно выкрикнул Джао Да и, увидев, что полковник сделал скучное лицо, бросился объяснять. - Я сам видел, у меня был визуальный контакт на ее Локхид "Электру" в квадрате...

- В каком квадрате, треугольнике, параллелепипеде, Джао?! - полковник взорвался. - Госпожа Эрхарт благополучно совершает перелет к острову Хоуленд, в другой, слышишь, совершенно другой части Тихого океана, за... за демон знает сколько миль отсюда!

- Но, полковник, я узнал ее самолет, я сблизился до визуальной связи, она была в кабине, я узнал ее светлые волосы! - Джао Да чуть не заплакал от отчаяния, видя, что командир не верит такому важному известию. - Она зашла на вынужденную на воду, зарылась крылом, затем носом... Она погибла, полковник, я сам видел! Надо срочно сообщить! Послать корабль! Может быть...

- Может быть доложите мне о выполнении полетного задания, лейтенант Джао Да? И ни слова больше о ваших эротических фантазиях, тогда, так и быть, обойдетесь без ареста.

- Но Амелия Эрхарт...

- Лейтенант, молчать!! То есть не молчать. Доложите результаты воздушной разведки.

Джао Да уныло перечислил обнаруженные японские корабли, их координаты и курс, без всякого удовольствия потыкал пальцем в карту Восточно-Китайского моря. Моря, в которое ушел навсегда Ее самолет.

- Можешь же быть толковым пилотом, - ворчливо похвалил "маленький полковник Као". - Иди отдыхай, Джао Да, и помни: в облаках нам надо летать, а не витать!

***

Вечером в офицерском клубе Джао Да встретил град насмешек товарищей. "Маленький полковник Као", при всем своем обостренном чувстве ответственности, имел один невинный грешок - любил посплетничать и посмеяться над сослуживцами. Историю Джао Да про Амелию Эрхарт знала уже вся авиагруппа, и командир, разумеется, не поскупился на иронию.

- Джао, а расскажи, как ты сбил Амелию Эрхарт!

- Лейтенант, а сиськи ты через остекление рассмотрел?

- Интересно, миссис Эрхарт в курсе известия о своей смерти?

- Рузвельту телеграмму уже отправил?

Джао Да спокойно взгромоздился на жесткий табурет возле стойки, заказал пиво и стал рассказывать. Зачем ему было скрывать то, что он видел. Искусством плети затейливый узор повествования он владел не хуже, чем высшим пилотажем. Или немного хуже, совсем немного. Насмешливые лица товарищей начали постепенно приобретать заинтересованное выражение, остроты и подначки смолкли. Сентиментальный Ли Шуфань даже несколько раз растроганно похлюпал носом, а буфетчик Ван забыл убрать кружку из-под пивного крана и перелил через край.

Закончив свою драматическую повесть, Джао Да выжидательно обвел взглядом лица товарищей. Быть может, хоть теперь они поверят ему и начнут что-то делать.

- Скажи, Джао, а Амелия Эрхарт послала тебе на прощание воздушный поцелуй? - издевательски ухмыльнулся вечный пересмешник Тань Вэнь.

-Да, она послала мне воздушный поцелуй, - скромно ответил молодой летчик. - А еще я пообещал Амелии, что обязательно выполню то, чего не смогла она. Я обязательно облечу вокруг Земного шара. Она теперь будет моей Прекрасной Дамой. У рыцаря должна быть Прекрасная Дама. А мы, летчики, должны быть рыцарями. Жалко, друзья, что не все из вас понимают это.

Джао Да спокойно допил свое пиво, поднялся и вышел.

Над аэродромом сгустились поздние июльские сумерки. В них светлячком тлел малиновый огонек сигареты. На крыльце штаба курил "маленький полковник Као". Он сделал Джао Да повелительный жест рукой:

- А, лейтенант, подойди-ка.

Молодой летчик приблизился и встал свободно: командир явно звал его не по службе.

- Не хочу раньше времени говорить ребятам, особенно в свете этой твоей... истории, - начал полковник несколько расстроенным и, как показалось Джао Да, извиняющимся тоном. - Пусть узнают из утренних новостей по Би-Би-Си. Сообщили по линии Авиационного комитета. Амелия Эрхарт сегодня пропала без вести. На Хоуленде она не приземлилась. Последние сеансы радиосвязи позволяют судить, что они со штурманом действительно очень сильно ошиблись в навигации... Они были совсем не там, где им казалось. Американцы начали поиски...

- Полковник, я же говорил вам! - вскричал Джао Да. - Надо срочно сообщить координаты, послать корабль...

- Я уже телефонировал авиационному советнику мистеру Шэнно, - сказал полковник. - Знаешь, что он ответил мне?

- Что?

- "Надо, чтобы ваши летчики чаще замечали в небе противника, и реже - Амелию Эрхарт, летающих драконов и баньши на метле". Янки чертов. Эти янки всегда считают, что знают лучше всех... Теперь я допускаю, что в твоей истории была доля правды. Ты точно уверен, что Амелия не выжила, лейтенант?

- У нее не было шансов...

- Тем более я не стану давать делу ход. Я не хотел слушать тебя, а теперь так же не хотят слушать меня. Считай, что духи предков послали тебе прекрасное видение, чтобы укрепить тебя перед боем. Скоро боев будет много, Джао Да, даже больше, чем хотелось бы. А шансов у нас будет немногим больше, чем у Амелии Эрхарт.

- Я понимаю, полковник. Но мы все равно будем драться до победы! Я еще должен потом облететь вокруг земли!

- Иди-ка ты лучше... спать!


## Глава 5.


Война в небе.

Война пришла к ним уже через несколько дней. Старый каменный мост в Лугоу близ Пекина, вокруг которого уже давно накапливались электрические разряды застарелой вражды молодого тигра империи Ямато и огромного, но одряхлевшего дракона Поднебесной 7 июля 1937 года стал детонатором большого взрыва. И вот уже натасканные, словно бойцовые псы, жаждущие славы и смерти во имя своего микадо, отлично вооруженные и снаряженные полки, бригады и дивизии Гарнизонной армии Японии неудержимо наступали в северо-восточном Китае. Ломая отчаянное, но разрозненное сопротивление китайских войск, десятки тысяч захватчиков заливали гладкое пространство Восточно-Китайской равнины, на котором было удобно наступать и очень неловко обороняться. Защищая разваливающиеся средневековые форты или отчаянно контратакуя, жертвовали собою солдаты и даже генералы Национально-революционной армии, а правительство Гоминьдана и местные власти, продолжали пытаться умиротворить японцев уступками и переговорами... Один за другим пали Бэйпин и Тяньцзинь. 8 августа триумфальные колонны Императорской армии вступили в древнюю столицу Пекин. Японская авиация беспрепятственно бомбила города и крепости, расстреливала на марше и на позициях части китайской армии.

Китайские летчики из 4-й авиагруппы в эти дни рвались в бой. Обстановка накалилась настолько, что полковник Као Чжих-Ханг вынужден был перевести весь летно-технический состав на казарменное положение и установить жесточайшую дисциплину. От боевых братьев из других авиагрупп и эскадрилий доходили известия, что мятежные умы молодых пилотов бурлили и там.

- Авиационный советник генералиссимуса мистер Шенно запутался в простынях госпожи Сун Мэйлин и не может дать совет "на взлет"! - горько иронизировали летные острословы. - Без него генералиссимусу не хватает голоса.

- Генералиссимус считает, что начнутся осенние дожди, и японцы растают, - вторили другие. - В его стратегических планах дождю отводится место авиации.

Из уст в уста молодыми пилотами передавалась трагикомическая новость, пришедшая из резиденции Чай Канши. Генералиссимус пребывал в наивной уверенности, что его боевая авиация готова поднять в небо пятьсот машин. Прежние итальянские авиационные советники убеждали его в этом столь же горячо, как немецкие - в боеспособности сухопутных войск Национальной армии. "На самом деле у нас в строю всего 91 самолет", - решился признаться генерал Мао Банчу. "Куда ты дел остальные 409, мерзавец?!" - взревел Чан Кайши. Он метался по кабинету, рычал, как тигр, грозился расстрелять всех генералов и разогнать Авиационный комитет... Но госпожа Сун Мэйлин, фактически стоявшая "за плечом" этого скандального органа, подобно подлинной "супруге Цезаря", осталась вне подозрений. Вероятно, роскошные летные костюмы и инкрустированные драгоценными камнями пилотские значки супруги представлялись Чан Кайши достаточным обоснованием для траты кругленьких сумм, выделявшихся "на авиацию".

Сейчас на аэродромах ВВС Китая, где "кладбища" разбитых и полуразобранных самолетов далеко превосходили по размерам линейки готовых к полетам, с горьким смехом рассказывали эту историю. "Смех - это утешение в отчаянном положении, сказал мудрец", - заметил товарищам по эскадрилье Джао Да. Разумеется, это сочли цитатой кого-нибудь из древних философов. Не говорить же было друзьям, что большинство "древних мудростей" Джао Да сочинял сам, сидя за стойкой в офицерском клубе.

***

Между тем, первые потери начались в 4-й истребительной авиагруппе еще до встречи с японской авиацией. При сосредоточении 23-й, 22-й и 21-й эскадрилий на аэродром Чжоуджякоу провинции Хэнань с туманной формулировкой "для содействия ведению боев с японцами" возникла "толчея" при посадке по полосы. Четыре истребителя Куртисс "Хоук" III были разбиты настолько, что не подлежали скорому восстановлению. Теперь в эскадрильях осталось только по девять боеспособных машин. Из них очень удобно формировалось по три красивых звена, но для боев этого было явно недостаточно.

- Еще несколько таких передислокаций, и из нас будет впору формировать пехотную роту, - мрачно заметил "маленький полковник Као", глядя, как аэродромная обслуга убирает с полосы обломки очередного "Кертисса".

- Скорее инвалидную команду, - еще мрачнее сказал Джао Да, провожая взглядом санитарную карету, увозившую раненого летчика. - "Гребаный стыд", есть такое русское выражение, его любил мой друг и учитель товарищ Ли Си-Цин...

- Обойдусь без ваших большевицких эпитетов, лейтенант! - желчно бросил полковник Као. Он обвел взглядом кучку собравшихся возле них летчиков. Их унылые лица явно свидетельствовали о поддержке мнения молодого лейтенанта.

- Большевики в Урумчи учили взлетать и садиться безаварийно, - продолжал Джао Да. - А здесь мы бьем больше машин, чем могли бы уничтожить япошки...

- Неделя ареста за красную пропаганду! - резюмировал полковник.

Местная гауптвахта оказалась такой же грязной дырой эпохи династии Цин, как и все остальные "заведения", которые Джао Да довелось попробовать в других гарнизонах. Однако ему не суждено было соскучиться на бамбуковой циновке, представлявшей единственную мебель в камере (вместо обыкновенного ведра известную функцию здесь выполняла нора в углу - к ужасу обитавшей там крысы). Как-то утром солдат надзиратель открыл рассохшуюся дверь с поклоном - он был на редкость вежливый парень - и сказал почти радостно:

- Господин, за вами автомобиль с аэродрома! Пора ехать.

- Отвали, спать хочу! - Джао Да сонно перевернулся на циновке и натянул на голову свою кожанку. - Моя неделя еще не вышла...

- Господин, а вы не знаете? - солдатик мастерски изобразил интригующие нотки в голосе. - Япошки вчера напали на наших в Шанхае... То ли наши на япошек, но там сейчас началось настоящее кровавое месиво! Японские корабли молотят наших из главного калибра. Говорят, что вы, летчики, сегодня вылетаете туда и пойдете в бой...

- Что ж ты сразу не сказал! - Джао Да пружинисто вскочил и бросился к выходу, на ходу ища руками рукава своей летной куртки. Под начинавшимся дождем его ждал глянцевый от воды автомобиль, надзиратель предусмотрительно распахнул дверцу:

- Господин, ребята в гарнизоне говорили: вы - летун лучше остальных! Сбейте сегодня пару япошек!

- Не сомневайся, братец, мне бы только до них добраться!

***

Летчики 4-й истребительной авиагруппы были строги и собраны. В полетных комбинезонах и шлемах, сдвинув очки на лоб, они плотным кольцом окружили командира 21-й эскадрильи Ли Гуйданя. Тот проводил предполетный инструктаж на карте по праву первого порядкового командира авиагруппы вместо отсутствовавшего "маленького полковника Као" Чжих-Ханга. Пропуская Джао Да, плечи товарищей слегка раздвинулись. Кое-кто брезгливо поморщился: вероятно, от выходца с гауптвахты изрядно смердело тюрьмой.

- Парни, наш час настал, - говорил Ли Гуйдань. - Наша авиация сегодня наконец идет в бой. Военный совет в муках разродился приказом No2, мы начинаем контрнаступление против японских сил, открывших второй фронт войны в Шанхае. Прямо сейчас наши бомберы из 2-й авиагруппы и братья-истребители из 5-й атакуют японские корабли в устье Янцзы и глушат бомбами сухопутных япошек в Шанхае. Уже нет смысла скрывать - эскадрильи повел сам американский советник Шенно. Все-таки он отчаянный, опытный пилот ! Нашим боевым братьям придется нелегко: у япошек десятки зенитных стволов флота, а наша разведка сообщает, что на аэродромах в Корее и на Тайване развернута морская авиация, до четырех авиаполков смешанного состава. Плюс к тому в прибрежной акватории мотается пара-тройка их авианосцев, а каждый - это еще одна смешанная авиагруппа . Поэтому мы сейчас - единственная надежда на подкрепление для наших братьев в небе над Шанхаем. Приказ - вылет в 14.00, направление на аэродром Центральной авиашколы в Цзяньцяо - Ханчжоу. Вам всем он хорошо известен, назовите мне хоть одного, кроме нашего красного агитатора Джао Да, кто начинал летать не там... Наш маленький полковник Као вылетел туда накануне. Он уже ждет нас там с дозаправкой и с обедом, включая знаменитый авиашкольный чай нежно-желтого цвета. Пойдем в плотном построении по эскадрильям и звеньям. Метеорологи сообщают о плохой погоде на подлете, дождь и низкая облачность, имейте в виду. Не наваливайтесь друг на друга в воздухе, и особенно не побейтесь при посадке, умоляю!! Из Цзяньцяо наша авиагруппа вступит в бой, если все пойдет по плану - уже сегодня... Но на войне все никогда не идет по плану! А сейчас - марш все наружу... Фотографироваться! Я пригласил самого лучшего мастера в этой провинциальной дыре, мсье Жана из фотоателье "У мсье Жана"! Он щелкнет нас на память перед вылетом всех вместе и по-отдельности у наших зеленых крылатых коней. Карточки получите почтой уже на фронте, а кто не успеет - прямиком в музей... Смотрите поднебесными орлами, парни, это для истории!

Когда летчики 4-й авиагруппы выстроились перед удручающе короткой линейкой своих бипланов в темно-защитной окраске, серьезность предполетного инструктажа слетела со всех. Парни весело толкались плечами, спорили за место в первом ряду, а кое-кто, подражая модной европейской шутке, даже пытался поставить "рожки" к шлему впереди стоящего. Ведь все они были так молоды, и преддверие первого боевого вылета наполняло их таким пьянящим ощущением восторга, замешанного на опасности.

- Замрите, молодые господа, снимаю! - предупредил фотограф в клеенчатом плаще (китаец китайцем, от "Жана" у него были только подкрученные псевдо-французские усики) и защелкал действительно неплохим немецким фотоаппаратом "Leica".

Сколько из летчиков, стоящих сейчас плечом к плечу перед своими крылатыми машинами, успеют получить проявленные карточки? - подумалось Джао Да. Сколько вскоре останутся только призраками игры света и тени на фотопленке? Желание шутить и смеяться исчезло сразу.

Облачная обстановка была отвратительной, над аэродромом Чжоуджякоу нависали низкие свинцовые облака. Они были готовы разразиться дождем, а то и обернуться грозовым фронтом. Прогноз не подсказывал улучшения до самого побережья. Идти до посадочных полос Центральной авиашколы предстояло в сложных метеоусловиях. Джао Да прекрасно понимал, что слишком у многих летчиков трех эскадрилий их авиагруппы серьезные проблемы возникнут даже с перелетом в таких условиях, не говоря уж о встрече с воздушным противником. Навыки самолетовождения, заложенные у них в той самой Центральной авиашколе, хромали на обе ноги: слишком часто видное положение родителей или покровителей молодого пилота заменяло ему высокие оценки инструкторов! А значит будут новые досадные, а нередко и трагические (сопровождающиеся гибелью пилота) небоевые потери самолетов. Тихонько, чтобы не потревожить фотографирующихся товарищей, Джао Да протиснулся к командиру 21-й эскадрильи Ли Гуйданю.

- Послушай, капитан Ли, - сказал он негромко. - Я все понимаю, как мы нужны сейчас в бою... Но посмотри вверх! В этом одеяле из туч запутается половина авиагруппы. Может, стоит отложить перелет до нормализации облачной обстановки? А сегодня сформировать боевую группу из лучших, и отправить первыми - меня, тебя...

Ли Гуйдань обернулся с видом сдержанного раздражения.

- Нет, полетим все. Сейчас важен каждый самолет, каждый летчик. Нас и так слишком мало в сравнении с япошками. А лучших я и так выделил. Поэтому пойдешь сегодня командиром звена, поведешь за собой двух младших лейтенантов. Ты неплохой навигатор, Джао. Большевики учат летать грубовато, но крайне надежно, я знаю. Поэтому ты лучше многих здесь. Не подведи меня.

***

Командир эскадрильи "прицепил к хвосту" Джао Да двух своих тезок: Ли Квай-Таня и Ли Шуфаня. Оба они были подающими надежды начинающими пилотами, но, по мнению Джао Да, который был не намного старше их, обоим фатально не хватало опыта и требовался наставник.

- Держитесь за мной как приклеенные! - предупредил он младших лейтенантов перед взлетом. - Сохраняйте визуальный контакт, и я отведу вас в родную Центральную авиашколу, несчастные недоучки. Но не забывайте думать при этом собственной головой...

Эскадрильи 4-й авиагруппы взлетели с аэродрома Чжоуджякоу даже грамотнее, чем если бы ими командовал официальный командир полковник Као Чжих-Ханг. Комэск 21-й Ли Гуйдань грамотно распределил звенья и отдельные самолеты по полосам и рулежным дорожкам и, вместо хронометрического, выдал фактический график взлета по очередности. Зеленые бипланы взмывали в серое мрачное небо с завидной четкостью. Покружив над аэродромом, эскадрильи дождались отставших и не менее грамотно выстроились пеленгом. Но на этом короткий триумф Ли Гуйданя закончился, и начались типичные для воздушного флота Китая неприятности.

Задав понятную ему одному крейсерскую высоту полета в самой толще плотных, как мокрая вата, облаков, командир авиационного отряда затащил туда все 27 "Кертиссов", и только потом понял свою ошибку. Не видя никого, кроме, в лучшем случае, своего соседа по построению, самолеты начали опасно наваливаться друг на друга. Во избежание столкновений, пилоты стали рассредоточиваться в разные эшелоны полета. Не прошло и минуты, как чеканный строй сломался, визуальный контакт сохраняли считанные тройки и пары. Добираться до аэродрома Центральной авиашколы в Ханчжоу каждому теперь предстояло своими силами.

Джао Да покачал крыльями ведомым: "делай как я!" и плавно потянул на себя ручку управления. Самым лучшим выбором ему представлялось пробить депрессивный слой облаков и, уйдя в сияющую синеву, отвести свое звено к месту назначения по пилотажно-навигационным приборам. В отличие от многих товарищей, худо-бедно справлявшихся с компасом, указателями курса и скорости, но знакомых с высотомером, авиагоризонтом, вариометром и другими обитателями приборной панели больше в теории, выученик советских инструкторов из авиашколы в Урумчи не испытывал "мистического страха" перед полетом по приборам. Он не стремился для ориентировки в пространстве прижиматься к земле, а наоборот - стремился в вожделенную вышину. Там приборы предельно ясно подсказывали его самолету путь на своем техническом языке. На увеличенных оборотах двигателя истребитель с "Крылатым котом" на фюзеляже стал быстро набирать высоту. Джао Да обернулся - шея в любимом шелковом шарфе крутилась, как на шарнирах. Спасибо русскому другу Коле Ли Си-цину, приучившему его к этой необходимой детали летного костюма! Оба ведомых Ли пока вполне неплохо "карабкались" следом, выдерживая визуальную, но безопасную дистанцию. Звено Джао Да ушло в высоту очень вовремя! Внизу тотчас проплыли смутно видимые в разрывах облачности силуэты ведущей тройки. Останься Джао Да с ведомыми в прежнем эшелоне полета, они вполне могли бы "подстричь им хвосты" своими пропеллерами.

Солнце встретило Джао Да своими торжествующими лучами. Здесь, на высоте четырех-пяти тысяч метров (выше Джао Да побоялся забираться - кислородное оборудование на самолетах ВВС Китая было такой же "условной величиной", как и радиосвязь), вечное светило сияло так же торжественно, как и в самый ясный летний день. Это нерушимое торжество было одной из тех "постоянных", за которые Джао Да любил высоту! Быстро скорректировав курс по пилотажно-навигационным приборам, он призывно помахал рукой ведомым. Команды все еще приходилось подавать как в годы Первой мировой: жестами, колебаниями крыльев, в то время, как в авиации СССР, Европы и США уже смело вступало в силу радио... Ли Шуфань, легко опознаваемый не только по бортовому номеру своего "Кертисса", но и по романтическому фиолетовому шарфу на шее, держал строй идеально. Ли Квай-Тань, которого по мастерству пилотажа Джао Да раньше ставил выше, просто исчез. Потерялся в облаках, понял Джао Да, и с его обветренных высотными потоками губ сорвалось проклятие. В минуты разочарования он всегда ругался по-русски. "Не мог не испортить мне настроение! - подумал молодой летчик. - Ну, пускай теперь выбирается сам". И он повел сократившееся до пары звено к цели их полета - навстречу войне.

***

Характерный план аэродрома Центральной авиашколы в Цзяньцяо - Ханчжоу был хорошо знаком и дорог сердцу каждого молодого летчика ВВС Китая... В отличие от меню местной столовки, которое оставило отвратительные воспоминания. Взлетно-посадочные полосы и рулежные дорожки имели характерное расположение сходящихся подков и развилок, сверху представлявших собою подобие затейливого узора. Перед трехэтажной бетонной коробкой здания школы, увенчанного башенкой со знаменитыми часами и радиомачтой узла связи, вырисовывались квадраты учебного плаца. Каждый из пилотов садился и взлетал здесь десятки раз. Это, вероятно, вселяло командованию авиацией надежду, что 4-я авиагруппа приземлится без досадных технических потерь. Но с подлетом авиагруппы пока явно не складывалось. Еще с воздуха Джао Да заметил одинокий Кертисс "Хоук" III, стоявший у полосы. Это была командирская машина "маленького полковника" Као Чжих-Ханга, напрасно дожидавшегося на земле своих подчиненных. Других истребителей не было - Джао Да с ведомым долетели первыми из всей группы, а авиаинструкторы Центральной авиашколы на своих учебно-боевых машинах уже пошли в бой с японцами.

Пробив толщу облаков, Кертиссы "Хоуки" III лейтенанта Джао Да и младшего лейтенанта Ли Шуфаня уверенно зашли на посадку. Вдоль взлетно-посадочной полосы расположились несколько свежеотрытых позиций 37-мм зенитных автоматов. Расчеты в своих плоских касках-"тазиках для бритья" во все глаза пялились на приземляющиеся истребители. Этих крестьянских парней можно было обучить пользоваться артиллерийскими механизмами, но аппарат тяжелее воздуха, который летает и не падает, все равно был для них в диковинку! "Слава праведным предкам, они не приняли нас за японцев и не расстреляли", - невольно подумалось Джао Да. За последние, то есть первые военные дни он уже привык к трагическим глупостям, преследовавшим защитников китайского неба.

Когда истребитель Джао Да покатился по полосе, даже сквозь ровный рокот мотора и плотную кожу шлема пробился заполошный вой сирены воздушной тревоги. Множество людей в серо-зеленой солдатской форме, в рабочих комбинезонах опрометью разбегались с летного поля. Буксуя в раскисшей земле, мчалась прочь пожарная машина. Одни лишь зенитчики с мужеством подлинных конфуцианцев встречали судьбу на позициях. Не ожидая от этой тревоги ничего хорошего, молодой пилот поспешил увести свой истребитель на рулежную дорожку и сразу вырубил рычаг останова двигателя. Не дожидаясь, пока лопасти винта прекратят свое инерционное движение, он отстегнул ремни безопасности, не снимая парашюта выбрался из кабины на плоскость и буквально скатился на землю.

К нему, энергично махая руками, уже бежали по полю двое в офицерской форме - плотный крепыш в сухопутном кепи (вероятно, комендант аэродрома), и маленький, в форме ВВС и летном шлеме вместо фуражки. В последнем еще издали Джао Да узнал своего командира авиагруппы Као Чжих-Ханга.

- Идиоты проклятые, вырубите вашу сирену, - что было сил заорал Джао Да, ничуть не беспокоясь субординацией. - Отставить тревогу! Сейчас будут садиться наши истребители, 4-я авиагруппа...

Словно отвечая его словам, из облаков вынырнул очередной зеленый китайский биплан и, безбожно мотаясь по курсу, стал заходить на полосу. Судя по номеру на фюзеляже, это был сам комэск 21-й и командир полетного отряда Ли Гуайдань. Он растерял в облаках всех подчиненных, вероятно, жестоко переживал свое фиаско и едва держал в руках себя и свой Кертисс. Вот сейчас по нему врежут зенитки...

Махнув рукой на подбегавших полковника Као и коменданта, Джао Да побежал в обратном от них направлении - на сей раз к позициям зенитчиков. На ходу он кричал во все горло:

- Не стрелять! Не стрелять!! Это наш!!!

Попал ногой в яму, споткнулся и кубарем полетел в пожухлую августовскую траву с каплями недавнего дождя. Противно выла сирена. От отчаяния Джао Да снова заругался по-русски, ожидая смертельного тявканья зенитных автоматов. В таком положении его схватил за шиворот полковник Као Чжих-Ханг и рывком поставил на ноги.

- К самолету, лейтенант Джао! - рот полковника Као кривила нервная судорога, лицо было залито потом. - На взлет! Немедленно взлетай снова! Ты и ведомый...

- И не подумаю, - не понимая решительно ничего, возразил молодой летчик. - У нас горючки осталось на полчаса полета.

- Все равно взлетай! - полковник Као Чжих-Ханг рванул ворот кителя так, что отлетела пуговица. - На подлете эскадра японских бомберов! Идут крушить нас и Нанкин... Единственные между ними и столицей - мы!

- Так вот о ком воет ваша сирена! - догадался Джао Да. - Я понял, командир! Мы взлетаем...

- Взлечу следом за вами! - пообещал "маленький полковник". - Только разверну на взлет Ли Гуайданя. Бей в небе всякого с красными кругами, Джао!

Командир авиагруппы прыжками помчался к уже катившемуся по полосе самолету комэска 21-й, а Джао Да побежал к своему истребителю. Сирена вдруг оборвалась, и летчику показалось, что он слышит надвигающийся тяжкий рокот мощных двигателей. Где-то уже плыли к цели бомбардировщики с эмблемами восходящего солнца на плоскостях. В их толстых брюхах, подобно огромным яйцам, ждали поворота бомбосбрасывателя смертоносные оперенные посланцы смерти для Китая... Их надо не пропустить, иначе бомбы посыплются на многолюдные улицы столицы!

Комендант аэродрома был толковым офицером: за время короткого разговора между командиром 4-й авиагруппы и молодым лейтенантом, он сумел собрать из разбегавшихся солдат рабочий взвод. Ухватившись за плоскости, за хвостовое оперение, они уже разворачивали Кертисс "Хоук" III Джао Да. Какой-то авиатехник залез в кабину и на ходу выполнял предполетные операции. Двое сильных солдат подхватили Джао Да и буквально закинули его на плоскость.

- Готово, господин! Принимайте, - авиатехник быстро освободил место. Джао Да уселся на непривычно жесткое место пилота, вспомнил мимолетом, что парашют остался на земле. Ну и демоны с ним!

- Контакт! - Есть контакт! - От винта!!

Лопасти пропеллера со свистом рассекли воздух, и каждый их оборот увеличивал тягу двигателя, ту непонятную для большинства наземных наблюдателей силу, которая сейчас оторвет двухтонную крылатую машину от земли... Пока Джао Да удерживал тормоза главных колес шасси, укрощая стремление своего крылатого коня к боевой скачке. Рука лежала на рычаге управления двигателем, чтобы сразу перевести его в режим полного газа, когда освободится для разбега взлетно-посадочная полоса. Сейчас по ней шел на взлет его недавний ведомый Ли Шуфань. Юный младший лейтенант быстрее разобрался в обстановке, или его сразу упредил кто-то из аэродромных служб - и теперь самый неопытный из защитников аэродрома Центральной авиашколы взлетал первым. Джао Да видел, как, на мгновение обернувшись к нему, Ли Шуфань быстро и чеканно кивнул, отдавая приветствие...

Сейчас Джао Да всеми силами желал ведомому удачи, но еще больше - спокойного, твердого рассудка на взлете и... хорошей памяти о том, чему его учили! Словно пытаясь внушить младшему лейтенанту свои знания, он шепотом проговаривал для него фразы из учебника: "В конце разбега самолет приобретает такую скорость, когда его несущие поверхности создают подъемную силу, равную весу самолета, и самолет отделяется от земли. Подъемная сила самолета становится несколько больше силы веса, и самолет, оторвавшись от земли, продолжает разгон скорости и переходит в набор высоты...".

Ли Шуфань старательно довел взлетный угол атаки, плавно выполнил отрыв от полосы, и вот шасси его "Кертисса" уже чертили воздух, отрясая с шин комья грязи.

"...Сразу же после отрыва от земли начинать подъем не следует, а необходимо предварительно набрать скорость, т. е. необходимо выдерживание для дальнейшего разгона скорости. С этой целью после отрыва летчик выдерживает самолет над землей с медленным отходом от нее..." "Теперь выдерживай, выдерживай!" - мысленно просил ведомого Джао Да.

Но юный младший лейтенант, видимо, не слышал его. Он слишком рвался в бой и поторопился вывести рычаг управления двигателя на форсажный режим. Тотчас он рискованно задрал нос своего истребителя, задав слишком крутой угол подъема...

"Только не делай этого! - мысленно успел попросить у судьбы, или у Будды Амида Джао Да. - Пожалуйста, вытяни!" Но тяжелый Кертисс "Хок" III Ли Шифаня на мгновение завис в воздухе, а потом плашмя рухнул вниз и тяжело ударился от землю у самого края полосы. Верхняя плоскость самолета переломилась от страшного удара и сложилась, как крылья умирающей птицы. Тотчас выплеснул вверх столб оранжевого пламени - взорвались баки... Пламя объяло Ли Шифаня, который носил фиолетовый шарф, любил сентиментальные фильмы о любви и хотел стать героем...

В тот же миг возле полосы с грохотом взорвалась первая японская бомба. Издалека разрыв напомнил диковинный куст, выросший из пустой земли. Звонко застрочили зенитки ПВО, прикрывая взлетавших летчиков.

"Вот оно, - спокойно подумал Джао Да, и отдал тормоза шасси. - Взлетаю!"

Японские бомбы рвались уже не только возле полосы, но и возле здания авиашколы и дальних ангаров. По плоскостям забарабанили поднятые взрывом комья земли. Солдаты и механики бросились на землю, и только коренастый комендант в своем кепи продолжал стоять прямо. Он поднял руку к козырьку и долго салютовал идущим на взлет истребителям.

Джао Да понимал: взлетать предстоит под бомбами. Его Кертисс, "нанизанный" на взлетно-посадочную полосу и линию выдерживания при взлете, как бабочка на иголку, представляет собою отличную мишень. На помощь пришли незабываемые уроки товарища Ли Си-Цина. Этот этап взлета можно сократить, если после отрыва от земли выдержать самолет на несколько меньшей скорости, и сразу перевести в пологий подъем, во время которого скорость разовьется до взлетной. Это потребует предельного внимания и высокого мастерства пилотажа, иначе можно рухнуть рядом с пылающим самолетом несчастного Ли Шифаня. Но ради жизни и ради победы стоило рискнуть.

***

На несколько бесконечных секунд для Джао Да перестали существовать война, рвущиеся бомбы, вообще все, кроме его самолета, с которым надо почувствовать себя единым целым... Когда стрелка указателя скорости доползла примерно до 170 километров в час , он слегка отклонил ручку управления от себя, приводя в движение рули высоты. Хвост его истребителя оторвался от полосы, а в плексигласовом переднем остеклении кабины небо поползло вверх и капот двигателя сравнялся с холмистой линией горизонта.

"Пора!" - сказал себе молодой летчик, и принял ручку управления на себя. Истребитель с эмблемой "Крылатого кота" послушно оторвался от грешной земли. Внизу промелькнул обратившийся в погребальный костер самолет ведомого, и лопасти винта разогнали в стороны его дым. Чувствуя, как обретают подъемную силу крылья машины, Джао Да постепенными передвижениями ручки управления двигателем насыщал его газом ("малый - полный - форсаж"), как кровь адреналином. Он всем своим организмом почувствовал, когда самолет ответил ему: "Теперь я готов драться!". Тогда молодой пилот свечкой взмыл вверх, ища глазами воздушного врага. Боковым зрением он заметил, как успешно взлетели оба его командира - авиагруппы, Као Чжих-Ханг, и эскадрильи, Ли Гуайдань.

Вместе они пробили редеющий слой облаков... И заметались в совершенно чистом и пустом небе, в поисках врага. Японских самолетов нигде не было видно, словно не они, а дождевые тучи только что роняли бомбы на китайский аэродром. Тут Джао Да словно осенило: японцы нипочем не стали бы бомбить из-за облаков. В чем другом, а в самоотверженной смелости этим потомкам самураев было не отказать! Им нужен визуальный контакт на цель. Они - внизу, под облаками!

Выполнив бочку, чтобы привлечь внимание двух других китайских истребителей, Джао Да перевел свой Кертисс в пологое пикирование и ринулся вниз. Он вновь прошил облака, словно острая игла плотную ткань. При всех недостатках тяжеловатого Кертисса "Хоука" III, лучше всего он атаковал именно с пикирования.

Джао Да был готов к встрече с врагом, но не ожидал буквально натолкнуться на него, как только вышел из облачности. Прямо под ним плыла обратным курсом от цели шестерка или даже восьмерка массивных двухмоторных бомбовозов - серебристых, с окрашенными в красное двойными килями и красными кругами на крыльях. Тупоносые, с толстыми фюзеляжами, они напоминали раскормленных сомов. Но их движения в воздухе были столь же быстры, как у этого речного обитателя в воде. Несмотря на неожиданность встречи, Джао Да сразу идентифицировал самолеты как военно-морские бомбардировщики Мицубиси G3M2, Тип 96. "Два мотора Райт "Циклон" по 650 лошадок, скорость 330, на сотку с лишним поменьше моей, - подсказала память, - Но пять оборонительных пулеметов против моих двух, это сила!"

Пока разум подсчитывал количество направленных против него стволов, инстинкт бойца уже доводил истребитель на боевой курс против ближайшего японского самолета, а глаз ловил его в телескопическом прицеле в роковое перекрестье. Японец тоже заметил атакующий китайский "Кертисс", и стал уклоняться вправо и вверх, довольно грамотно, если бы он был в небе один. Но в плотном построении группы маневр создавал опасность для соседа. Тот, в свою очередь, шарахнулся, уходя от столкновения. От него начал уклоняться уже третий бомбардировщик - и оборонительное построение японцев в мгновение ока нарушилось.

Джао Да вдавил большим пальцем кнопку управления оружием и почувствовал едва уловимую дрожь в теле самолета: два 7,62-мм "Браунинга" выпустили по японцу плотные струи свинца... В ответ тотчас открыли огонь сразу несколько воздушных стрелков противника. Но в минуту упоения первой атакой молодой летчик не видел, как тянутся к его самолету трассеры пуль, и не сознавал опасности. Его взгляд, все его естество сузились до размеров прицела. Он чувствовал только жестокое удовлетворение, видя, как его пули выбивают искры, когда впиваются в обшивку вражеского фюзеляжа...

На мгновение совсем рядом мелькнул красный киль врага, силуэты расходящихся из-под атаки бомбовозов, и Джао Да проскочил вниз через строй японской эскадрильи. Чувство опасности пришло только в эту минуту. Бросив несколько быстрых взглядов по сторонам, летчик увидел на плоскостях и на фюзеляже своего истребителя редкие цепочки рваных отверстий. Японские стрелки били по нему не напрасно! Однако, приняв ручку управления на себя, он убедился, что самолет подчиняется его воле - значит, приводные механизмы элеронов, рулей направления и высоты не перебиты. Пробежал глазами показания приборов: расход топлива плановый, давление масла в норме - "кровеносная" система "Крылатого кота" не повреждена. Теперь снова в атаку!

Выполнив отвесную горку, Джао Да оказался над воздушным боем, сместившимся в сторону побережья, куда прорывались японцы. В боевом азарте он просто забыл, что из его положения выгоднее было бы атаковать снизу. Но это дало мгновение, чтобы уяснить картину воздушного сражения.

Строй японцев окончательно распался. Они прорывались от цели поодиночке, отбиваясь интенсивным огнем бортовых стрелков. Над ними вились уже несколько китайских истребителей. Подтягивавшиеся к аэродрому Цзяньцяо летчики 4-й авиагруппы, несмотря на почти иссякшее горючее, с ходу вступали в бой.

Нацелившись на замыкающий японский бомбардировщик, Джао Да стал настигать его. На этот раз он пытался держаться в том же эшелоне высоты, что и противник, чтобы от огня бортстрелков его прикрывал собственный киль японца. Тот, в свою очередь, заметил опасность и пошел "змейкой", чтобы открыть своим оборонительным пулеметам сектор обстрела... Джао Да, как привязанный, повторял все маневры противника, стараясь держаться в мертвой зоне. Никогда раньше ему не приходилось видеть, чтобы тяжелая машина выполняла фигуры пилотажа с такой легкостью! Все-таки эти япошки были прекрасными, смелыми летчиками, способными рушить шаблоны... Этим они почти нравились бы ему, если бы не одно обстоятельство: они были врагами.

Предполагая, что в своей первой атаке он заметно истощил боеприпасы (чтобы сделать 600 выстрелов, а именно столько сейчас у него в запасе, скорострельному "Браунингу" недолго и надо!) Джао Да открыл огонь только с "пистолетной" дистанции. Убедившись, что толстому фюзеляжу японца его 7,62-мм пули не причиняют заметного вреда, теперь он ловил в перекрестье прицела двигатель врага... Но нажатию кнопки управления огнем ответила не уверенная дрожь пулеметов, а противный скрежет гашетки - заклинило, опять заклинило!.. Товарищ Ли Си-Цин явно посмотрел бы на своего ученика с уважением, услышав, какую многоэтажную конструкцию русского мата выдал он по поводу американских оружейников. Адреналин бурлил в крови, враг не должен был уйти. "Догоню, порублю кили винтом! - в запале решил молодой летчик. - Или врежусь... если не повезет!"

Но вдруг от правого мотора японца полетели мелкие обломки, и он выпустил из-под капота оранжевые языки пламени. Перекрывая курс истребителю Джао, на хвост противнику сел другой китайский самолет. На его борту отчетливо виднелся тактический номер "IV-1". То был первый в 4-ой авиагруппе, сам "маленький полковник" Као Чжих-Ханг. "Дорогу командиру", - проворчал Джао Да, и отвернул с курса. Као Чжих-Ханг бил длинными очередями. Промазать с такой дистанции было невозможно. Серебристый с красным японский самолет, словно раненая птица, начал рывками терять высоту, а потом вдруг "клюнул" носом и вошел в последнее пике... У экипажа был шанс спастись на парашютах, но ни одного купола на фоне ковра полей и холмов Джао Да не увидел. Самураи высокомерно предпочли смерть среди обломков плену...

Сразу же, охваченный пламенем, разваливаясь в воздухе на части, начал падать второй бомбардировщик. Над ним выписывал крутые виражи торжествующий победитель - командир 21-й эскадрильи Ли Гуайдань.

Продолжая разгром беспорядочно уходившего врага, над отставшим японским бомбардировщиком закладывали атакующие маневры китайские истребители, словно зеленые четырехкрылые стрекозы над серебристой рыбинами, и жалили со всех сторон очередями ...

Топливомер показывал, что горючее почти иссякло. "Добьют без меня", - не без сожаления решил Джао Да, и развернул свой "Кертисс" обратно на аэродром Центральной авиашколы. Нужно было оставить хотя бы минимальный запас топлива, чтобы перед посадкой пройтись над полосами и выбрать ту, на которой не будет бомбовых воронок. После первого воздушного боя разбиться на посадке было бы совсем нелепо.

На земле Джао Да встречали как героя. Собравшись вдоль полосы, солдаты, механики, даже какие-то гражданские восторженно кричали, махали руками и шапками. Они были свидетелями боя и видели, как падали японские самолеты.

Джао Да вылез из кабины и сказал восторженно бросившимся к нему механикам:

- Я вообще-то никого не сбил. Поштопайте лучше шкуру моему "Крылатому коту", япошки насверлили в ней дырок...

Неподалеку лежало на носилках обгоревшее тело юного Ли Шифаня, которого солдаты уже вытащили из дымящихся обломков самолета. Удивительно, но его фиолетовый шарф обгорел только с края, и кто-то почтительно закрыл им обожженное лицо погибшего летчика.

- Вот настоящий герой, - Джао Да подошел к погибшему ведомому и, превозмогая отвращение к запаху горелой плоти, отдал ему честь. - Он погиб на взлете, чтобы сразиться в небе за свою страну.

Один за другим приземлялись другие китайские истребители, летчики садились на последних каплях горючего. Последним на посадку зашел командир 4-й авиагруппы Као Чжих-Ханг. У него единственного бак был полным, и он дольше других преследовал японцев. Ликующая толпа быстро окружила разгоряченных пилотов. Они, еще под впечатлением боя, охотно рассказывали о своих подвигах, подлинных и воображаемых.

- Комендант, а кормить воздушных героев будут? - обратился Джао Да к коренастому старшему офицеру в полевом кепи. - Лично я после боя голоден, как дракон!

- Извините, лейтенант, - развел руками тот, - Повара от бомбежки разбежались.

- Это не беда, - усмехнулся молодой летчик. - Дайте мне пару расторопных солдатиков и ключи от провизионки. По крайней мере, знаменитый желтый чай через полчаса я вам обещаю. В свою бытность здесь курсантом, я дневал и ночевал в нарядах по кухне. Каждый котел мне лично знаком и симпатичен!

***

В столовой авиашколы, засыпанной цементной крошкой от близкого разрыва бомбы, "маленький полковник" Као Чжих-Ханг поднял армейскую чашку с желтым чаем, словно бокал шампанского:

- Боевые братья! Сегодняшний день войдет в историю авиации Китая как день нашей славной победы над захватчиками ! Слава доблестным победителям!

Доблестных победителей было человек десять. Именно столько самолетов 4-й авиагруппы сумели добраться до аэродрома Центральной авиашколы через плотную облачность. Доходившие телефонограммы свидетельствовали: большинство летчиков просто заблудились в скверных погодных условиях. 23-я эскадрилья во главе со своим командиром Хуаном Гуанханем сбилась с пути и приземлилась в Гуандэ. Остальные "потеряшки" садились на нескольких окрестных аэродромах, тоже подвергшихся бомбардировке японцев. Их еще предстояло собирать, прежде чем авиагруппа пойдет в следующий бой...

-Ты куда делся в полете? - тихонько спросил Джао Да своего второго ведомого Ли Квай-Таня, который приземлился уже после боя.

- Извини, командир, - тот явно польстил, назвав так молодого лейтенанта. - Запутался в облаках... Если честно, напугался, что собьюсь с курса. Прижался к земле, дошел, ориентируясь по речкам и горкам. Перед посадкой даже пострелял по одному япошке. Издалека, тот вряд ли заметил...

- Ты все правильно сделал, - похвалил его Джао Да. - Я же говорил: думай своей головой, ты это умеешь. Будешь моим ведомым, повоюем вместе. Теперь нас осталось двое... Бедняга Ли Шифань!

К счастью, в победоносном, но хаотичном бою с японцами не был потерян ни один китайский истребитель, хотя почти все привезли пулевые пробоины. Теперь каждый из сражавшихся в этот день летчиков с гордостью заявлял о сбитом японском самолете. А Тань Вэнь, который при посадке разбил свой истребитель, въехав колесом шасси в воронку, претендовал на целых две воздушных победы, и хвалился расквашенным о прицел лбом как боевым ранением...

- А ты, Джао, ты сколько одержал побед? - спрашивали товарищи.

- Пока ни одной, - скромно отвечал молодой летчик. - Но главное не побеждать, а участвовать.

Впрочем, пришедшие еще до исхода дня известия изрядно испортили победное настроение. Их победа оказалась в этот день единственной - и в небе, и на земле. Утренний бомбовый рейд китайской авиации против кораблей противника в устье Янцзы, несмотря на храбрые атаки его участников, окончился полным провалом. "Авиационный советник" Клэр Ли Шенно, прижатый грозовым фронтом к земле, не сумел координировать действия эскадрилий. В крейсер "Идзумо", на котором располагался японский штаб, не попало ни одной бомбы. Из-за неточности в прицеливании все они разорвались на шикарной набережной Международного Сеттельмента, где собрались толпы зевак, чтоб наблюдать за боем, убив и покалечив около двух тысяч человек. Среди них - немало иностранцев ... Более того, китайские истребители и бомбардировщики по ошибке "взбодрили" иностранные стационеры, атаковав американский крейсер "Августа" и британский "Камберленд". При этом несколько китайских самолетов было потеряно от противодействия японских зениток и истребителей.

Узнав о провале из нот протеста иностранных дипломатов раньше, чем от своих генералов, Чан Кайши пришел в бешенство. Он приказал расстрелять участвовавших в налете пилотов. Но советнику Клэру Шенно удалось найти весомые аргументы, чтобы спасти вышедших из боя людей от позорной смерти.

- Генералиссимус, вы считаете, что у вас очень много летчиков? - хладнокровно спросил американец, и, получив отрицательный ответ, продолжил с изумительным остроумием: - Тогда не помогайте японцам убивать их, они и так делают это слишком часто!

Немного лучше отработала по сухопутным целям в Шанхае сводная группа пилотов-инструкторов Центральной авиашколы. Но положения дел на суше это изменить не смогло. На глазах у пестрых толп зевак, скопившихся на набережных защищенного своим международным статусом Сеттльмента, китайские войска целый день пытались штурмовать укрепленные позиции японцев в Шанхае. Безуспешно! Китайские орудия не могли пробить стены японских фортов, а солдаты, массами бросавшиеся в самоубийственные атаки, гибли под барражем японской корабельной артиллерии и кинжальным огнем пулеметов...

В последующие дни ситуация только ухудшилась: наступление китайцев на японские позиции окончательно захлебнулось в крови. В устье Янцзы и на побережье, поддержанная главным калибром кораблей и авиаударами, начала высадку мощная группировка Императорской армии Японии. Китайские защитники Шанхая мужественно отбивались на земле и в небе, но военные неудачи преследовали их, они несли тяжелые потери и постепенно сдавали позиции.

Впрочем, на 4-ю истребительную авиагруппу среди всеобщего хаоса и поражений щедро пролились лучи военной славы. Огромной нации, раздираемой противоречиями и страхами, были очень нужны военные герои. Пропаганда Гоминьдана выбрала на эту роль обаятельных молодых летчиков, сбивших в первом бою несколько японских самолетов. На аэродром Центральной авиашколы в промежутках между боевыми вылетами и налетами японских бомбардировщиков зачастили репортеры нанкинских газет. Дав интервью для прессы, молодой герой застегивал ремни парашюта, заскакивал в тесную кабину своего Кертисса "Хоука" III, и взлетал в боевое небо... Возможно, чтобы уже не вернуться. Зато заголовки пестрели историями о подвигах "группы Чжих-Ханга", а в типографиях печатали миллионными тиражами красочные открытки с картинками, на которых в небе с характерным изображением радиомачты Центральной авиашколы зеленые китайские бипланы (относительно похожие на себя) разносили в пух и прах бело-красные японские бомбовозы (совсем на себя не похожие). Приезжали пожать руку отважным авиаторам и высокие лица, генералы в едва сходившихся на окладистых животах кителях, манерные дамы в европейских туалетах... Но, стоило взвыть сирене, возвещавшей приближение японских самолетов, гости резво заскакивали в свои авто и уносились, сталкиваясь бортами, в стороны Нанкина. В итоге даже орден "маленькому полковнику" Као Чжих-Хангу, как первому пилоту, сбившему в войне самолет противника, вручил военный курьер-мотоциклист в черной коже. Официальных лиц спугнул очередной авианалет. Очень вовремя - в тот же день, атакуя японские палубные бомбардировщики, Као Чжих-Ханг одержал свою вторую воздушную победу, но пули бортстрелка прошили ему руку и плечо . Сумев довести поврежденный истребитель домой, он отправился в госпиталь, сдав авиагруппу своего имени комэску 21-й Ли Гуайданю...

***

Джао Да никогда не давал интервью и не тратил время на пустопорожний треп с журналистами. День следовал за днем в вихре боевых вылетов, воздушных боев, штурмовок, взлетов под бомбами и посадок с сухими баками. Небольшая китайская авиация таяла в жестоких воздушных боях и храбрых, но почти безрезультатных бомбовых ударах по японцам. Пропорционально этому таяли на земле огромные, но недостаточно вооруженные и еще хуже подготовленные силы защитников Шанхайского фронта. Все меньше летчиков 4-й авиагруппы приземлялось на изрытом воронками аэродроме Центральной авиашколы. Все реже звучали шутки и смех в офицерской столовой, перенесенной из давно разбомбленного врагом здания под брезентовый полевой шатер. Зато все чаще - поминальные тосты о погибших товарищах.

У Джао Да уже был опыт десятка "собачьих свалок" с юркими легкими истребителями-бипланами японцев Накадзма А2N (или, проще, Тип 95), и он знал, что, уступая китайским Кертиссам "Хоукам" III в максимальной скорости, они берут свое на виражах благодаря почти фантастической маневренности. Он знал также, что тяжелый бомбовоз Тип 96 (знакомый еще по первому бою) опасен, благодаря множеству оборонительного вооружения, но вполне уязвим. Военно-морские же бомбардировщики Тип 94 (Аичи D1А, если обращаться к нему официально) и Тип 89 (Мицубиси В2М), представляют собою малоубедительные бипланы со слабым вооружением, и именно поэтому не появляются над целью без солидного истребительного прикрытия. Джао Да уже знал и умел многое, не раз дрался в небе и переигрывал противника, не раз привозил из боя пулевые пробоины на корпусе своего самолета... Но с первой воздушной победой никак не ладилось! Молодой пилот был уверен, что сумел повредить несколько японских самолетов. Но в то время, как многие товарищи по авиагруппе уже имели на счету сбитого япошку, а то и двух, напротив его имени в журнале регистрации побед гордо красовался прочерк.

"Первая воздушная победа - это сочетание случайности и удачи, - говорил в свое время в авиашколе Урумчи самый опытный из его советских наставников, безупречный товарищ Ван Ю-Шин. - Во время Великой войны многим отличным летчикам пришлось долго ждать своего шанса". И Джао Да ждал. А пока, выполняя еще одно правило, которому научили советские военлеты, "играл в команде" - всегда прикрывал в бою товарища, и никогда не бросал его ради собственной удачи.

Прошло почти три недели воздушной войны над Шанхайским фронтом - изматывающей, но и дающей бесценный опыт, пока военная удача улыбнулась лейтенанту 21-й эскадрильи Джао Да своими окровавленными губами. "На войне ищи свою удачу даже в поражении", - говаривал древний военачальник Сунь-Цзы... Если только это был не немец Клаузевиц, не русский Суворов, или не все трое разом. Произошло все именно так!

После неудачной схватки с превосходившим числом японскими истребителями, которые "свалились" на возвращавшиеся с задания китайские Кертиссы "Хоуки" III со стороны заходившего солнца, пришлось выходить из боя поодиночке, отрываясь от преследователей и постоянно бросая взгляд на устрашающе низкие показатели топливомера. Джао Да сначала думал легко уйти от "своего" японца на форсаже. Его "Крылатый кот" даже на иссякавшем бензине был способен выдать скорость больше 400 километров в час против 350 у японского истребителя Тип 95. Но вражеский летчик оказался не только удивительно прилипчивым, но и превосходным пилотажником. Ловко используя смену высоты, он раз за разом бросал свой серебристо-белый с красным биплан в пикирования на скольжении, и за счет этого настигал зеленого китайца. Несколько попыток, заложив крутую бочку пропустить его вперед и, как следствие, расстрелять, не дали никаких результатов. Японец предугадывал все маневры Джао Да, словно читая его мысли, и продолжал сидеть на хвосте. К счастью, он был при этом скверным стрелком - такое нередко встречается у хороших пилотажников! Трассеры очередей врага постоянно проносились справа, слева, но только несколько 7,7-мм пуль прошили плоскости и киль самолета Джао Да.

И тогда китайский летчик пошел на испытанный его товарищами в последние дни "неджентельмеский" ход. Он изменил курс, сбросил высоту до минимума и "протащил" японца за собой над позициями китайских пехотинцев, державших оборону на побережье. Солдаты не подвели своего воздушного брата-летчика. По увлекшемуся Никодзиме Тип 95 с земли плотным залпом ударили винтовки, ручные и станковые пулеметы. Сбить японца они не сбили, но, судя по тому, как он тотчас отвернул с набором высоты, ему крепко досталось. Джао Да благодарно покачал скромной отважной пехоте крыльями, и сам ушел в набор высоты с разворотом: обидевшись за своего, японские морпехи, занимавшие траншеи напротив, принялись энергично палить по его истребителю.

Тут Джао Да увидел свою первую добычу и безошибочным инстинктом воздушного охотника понял: "Вот она... удача!!"

Пересекая линию фронта, в сторону побережья на перпендикулярном с ним курсе примерно на трех тысячах метров плыли два гидросамолета. По массивным, выдававшимся перед корпусом длинным поплавкам и светлой окраске в них угадывались японские флотские разведчики Каваниси Е7К, известные иностранным пилотам под названием "Эльф". Даже если их очертания не столь отчетливо выделялись бы на фоне вечернего неба, Джао Да мог быть вполне уверен - перед ним враг. Встретить в небе китайский гидросамолет (хотя, по слухам, у флота имелось несколько) было такой же редкостью, как императора в эпоху Цин.

Судя по всему, враг тоже возвращался с боевого задания, не видел китайца и чувствовал себя в относительной безопасности. "Основа каждой воздушной победы - ошибка твоего врага, которую надо заметить и использовать!" - так говорил другой советский учитель Джао Да, более агрессивный и энергичный Коля Ли Си-Цин...

Джао Да продолжал маневр с набором высоты на форсаже, только плавно довернул в сторону противника ручку управления. Сердце приятно щемило от восторга боевой удачи, но голова привычно повертелась во все стороны на почти неестественный градус: нет ли где поджидающих в засаде японских самолетов. Даже если еще один такой же отставший "Эльф" лупанет сзади из курсовых пулеметов, мало не покажется! Но в небе их сейчас было только трое - охотник и две его мишени.

Поймав в прицел серебристое брюхо японского ведущего и рассчитав необходимое упреждение, Джао Да открыл огонь с почти предельной дистанции - он был уверен в своей меткости. Он бил под капот двигателя, чтобы сразу поразить 870-сильное сердце врага фирмы "Мицубиси Дзуйсей"... Нос "Эльфа" подбросило вверх, а потом из-под капота вырвались длинные языки пламени. Неловко перевалившись через крыло, гидросамолет перевернулся кверху своими длинными поплавками и начал отвесное падение. Судя по траектории, сбитого примет родная морская стихия... Джао Да никогда не узнал, на что надеялись в последние секунды жизни трое японских летчиков в одиночных гнездах своих кабин, но они не покинули обреченную машину. А воздушный стрелок врага использовал последнее дыхание, чтобы выпустить несколько длинных очередей из хвостового 7,7-мм пулемета - почти наугад...

Второй Тип 94 теперь был предупрежден. Но его экипаж совершил вторую фатальную ошибку подряд. Сначала он не заметил приближение китайского истребителя. Теперь, вместо того, чтобы перейти в пике, прижаться к морю и, прикрываясь огнем бортстрелка, уходить под защиту зениток своих кораблей (скорость у этого "Эльфа" для гидросамолета была неплохая), он полез в высоту. Наверное, рассчитывал на свой солидный практический потолок в семь тысяч, на то, что у китайских летчиков нет кислородного оборудования... Однако скороподъемность у громоздкого поплавкового аэроплана была слабовата. Джао Да даже не изменил курса, а только подправил его, заходя на японца с задней нижней полусферы, недоступной для его оборонительного пулемета. Захват в прицел, плавное нажатие кнопки управления оружием - и длинные очереди двух "Браунингов" превратили хвостовое оперение японца в изодранные клочья. Затем спуск оружия жалко защелкал: после двух последовательных воздушных боев иссяк запас патронов. Это было уже не важно: японец беспорядочно падал, крутясь в воздухе, словно сорванный бурей листок. От него одна за другой отделились три крошечные фигурки, словно нарисованные тушью на голубом фоне. Пышно расцвети купола трех парашютов. Джао Да почувствовал невольное облегчение. Под каждым куполом качался человек, которого на островах Восходящего солнца ждала старая женщина, которую он называл "мамой", другая, молодая, которую он называл "любимой", и, возможно, малыши, которые звали его "папой"... Или еще не умели говорить, и только смотрели из пеленок наивными глазенками... Эти трое были врагами; но теперь им, беззащитным, Джао Да не мог желать зла. Он поскорее заложил боевой разворот и лег на обратный курс, чтобы не пугать спасающихся на парашютах японцев видом приближающегося истребителя.

На земле, в обсыпавшихся от разрывов японских снарядов траншеях запорошенные пылью, оглохшие от взрывов китайские пехотинцы ликовали. Они видели, как только что спасенный ими истребитель сбил двух врагов. Открыв ураганный огонь по японским позициям, они восторженно кричали, как будто летчик в вышине мог слышать их:

- Рви их на куски, Крылатый кот! Китай жив!!!

Пролетая над позициями, Джао Да приветственно покачал крыльями пехоте. С этого дня в окопах начала распространяться легенда о летчике с Крылатым котом на фюзеляже, от которого не уйти ни одному японцу. Его слава шла снизу.


## Глава 7.


Ад на земле.

...Огненный шар равнодушно вставал над кромкой горизонта Восточно-Китайского моря. Солнце начинало свой неизменный в вечности дневной цикл. Небесное светило, точно так же сиявшее тогда, когда человеческого существа в природе не было в помине, равнодушно взирало теперь на кровавые игры разумных двуногих млекопитающих, самонадеянно назвавших себя: "человек мыслящий".

Лейтенант Джао Да не любил боевых заданий в эти рассветные часы. Взлетая с полевых аэродромов в районе Нанкина, с изрытого бомбами авиаполя Центральной авиашколы в Ханчжоу, китайские летчики встречались с восходящим солнцем лоб в лоб. Оно слепило им глаза, играло обманными бликами на остеклении кабин, мешало обзору и наблюдению за воздушной обстановкой. В то же время японским пилотам, заходившим со стороны моря, оно услужливо подсвечивало цели. Восходящее солнце однозначно перешло на сторону империи Ямато, как видно, в благодарность за свое изображение на ее флаге.

И все же каждое утро, едва показывались первые лучи коварного светила (механики выкатывали самолеты из укрытий и прогревали двигатели еще с ночи), китайские авиаторы занимали места в своих кабинах, тесных и неуютных, как могилы, и взлетали навстречу врагу и судьбе. Иначе при свете дня пришлось бы взлетать под бомбами. Японцы могли позволить своим бомбовозам "висеть" над аэродромами противника хоть с утра до вечера. Численное превосходство в небе было у них примерно таким же, как в наземном сражении - у китайцев, в два-три раза. С той только разницей, что в кровавой мясорубке, второй месяц разворачивавшейся на 40-километровой прибрежной полосе от места высадки японцев до городских кварталов Шанхая, едва обученным китайским солдатам превосходство в числе над вышколенными войсками микадо мало помогало. В небе же более опытные и лучше подготовленные японские пилоты использовали свое преимущество по полной... Они агрессивно навязывали китайцам свой стиль воздушной войны на пределе сил, до полного уничтожения. Джао Да был вынужден признать факт, болезненный для его гордости авиатора и воздушного бойца: у японцев это получалось, они были объективно лучше.

"Надеюсь, ненадолго лучше!", - мрачно усмехнулся молодой летчик и привычно вывел рычаг управления двигателем на форсаж. Увеличенная до предела мощность мотора быстро разогнала его испытанный биплан Кертисс "Хоук" III почти до предельных четырех с половиной сотен километров в час. Они входили в "зону войны", и враг, прикрытый лучами солнца, мог атаковать в любую минуту. Опыт подсказывал - выполнить необходимый набор технических операций подготовки к бою лучше заранее. Потом японцы могут не дать времени!

Ведомый Ли Квай-Тань начал опасно "наваливаться" на истребитель Джао Да сверху. Он энергично выполнял "кивки" крыльями с такой амплитудой, которую можно вполне было принять за пилотажную полубочку. Ли Квай был на редкость толковый парнишка, спокойный и старательный летчик. В отличие от своего командира, он предпочитал не витать в облаках, а летать в них. Побольше бы ему агрессии и риска, он давно стал бы ведущим собственной пары или звена. К тому же Ли Квай отличался наблюдательностью охотящейся змеи. Джао Да знал: на такое опасное сближение ведомый идет только когда хочет сказать: "Ведущий, просыпайся! Внимание!!"

Джао Да до предела повернул голову - шарнирную гибкость шее придавал любимый шелковый шарф, так нравившийся когда-то веселым девушкам из заведения мадам Лили, а теперь превратившийся в залог выживания в воздушном бою. "Хочешь жить - крути башкой на 365 градусов" - учил когда-то веснушчатый товарищ Ли Си-Цин. Ведомый делал отчаянные жесты вперед и вниз рукой в кожаной пилотской краге. Легким движением ручки управления Джао Да положил свой истребитель на крыло, увеличивая сектор бокового обзора. В ветровое стекло кабины вплыла береговая полоса Шанхая, густо испещренная огнями пожаров. Порой они были бесформенными, порой точно повторяли географию улиц. Картину застилали расплывчатые траурные ленты дыма, в котором вспыхивали более светлые облачка снарядных разрывов. Внизу шел бой. Со стороны моря, где виднелись похожие сверху на ивовые листья в воде силуэты японских кораблей, вяло постреливала дальнобойная зенитная артиллерия. Японцы ставили "противовоздушный зонтик" больше для порядка...

А вот и то, что привлекло зоркие глаз ведомого. Ниже и левее примерно на восемьсот-тысячу метров параллельным курсом в сторону побережья плыло звено темно-зеленых монопланов с характерным коротко обрезанным капотом двигателя. Джао Да разочарованно усмехнулся. Выровняв свой Кертисс "Хоук" III, он вновь обернулся к ведомому, красноречиво постучал костяшками пальцев по шлему, а затем показал комический курносый нос. Это должно было означать: "Идиот, это же наши И-16!". Последние дни только и было разговоров, что о прибывающей из СССР военной помощи сражающемуся Китаю. Значит, поставленные Советским Союзом истребители уже поступили в летные части. О том, что на другой войне, на противоположном конце Евразии, в Испании, И-16 называют "курносыми", знали все китайские летчики. В ответ ведомый снова указал на монопланы, затем сдвинул на лоб летные очки, сделал трагическую рожу и чиркнул ладонью по горлу. "Теперь нам точно конец!", - означало это на языке жестов, которым объяснялись в полете пилоты 4-й авиагруппы.

И тут Джао Да в краткий миг неприятного откровения понял, как же он фатально ошибся, обманутый общим курсом с этой странной тройкой самолетов. Фюзеляж у них имел заметно более удлиненную форму, чем у "курносых" советских машин, а под крыльями торчали обтекатели неубирающихся шасси... Это стало видно, когда ведущий этого звена, заметив выше эшелоном два китайских истребителя, решительно стал закладывать горку, разворачиваясь на боевой курс. Это были какие-то новые японские самолеты, возвращавшиеся с боевого задания (потому они и шли в сторону побережья). Привыкнув к своему основному воздушному противнику - юрким бипланам Накадзима Тип 95, и к светлому окрасу японских самолетов, Джао Да, что называется, "замылил глаз" и вовремя не узнал врага . Дороже всего на войне приходится платить за свои ошибки! "Ничего, у нас еще остается преимущество в высоте и время для маневра", - подсказал инстинкт воздушного бойца.

До предела выжав штурвал от себя, Джао Да махнул через плечо ведомому: "Делай, как я". Использовать тактическое преимущество, бросить свой Curtiss Hawk в отвесное пикирование, увеличив атакующую скорость машины за счет естественной силы тяжести... Американский Кертисс "Хоук" III тяжеловат, на 600 кило больше "живого веса", чем, например, в советской "Чайке" И-15 (товарищ Ли Си-Цин вообще называл его "летающим топром"). Но сейчас, при отвесном пикировании, это будет на руку, быстро разогнав машину. Подловить японцев на боевом развороте, еще издали открыть огонь, смешать их боевой порядок. Сверху вниз всегда удобнее бить, чем наоборот! Толковый ведомый Ли Квай сам все поймет и повторит... Кстати, придется ему поставить пиво после полета! Если только будет, кому ставить и кому пить...

Два китайских Кертисса устремились в почти вертикальное пикирование. Оба пилота отчаянно вдавили кнопки управления оружием - очереди четырех 7,62-мм "Браунингов" понеслись в сторону врага. Но тут выяснилось, что эти новые японские монопланы обладают какой-то совершенно фантастической скороподъемностью! Вслед за своим ведущим оба японских ведомых ловко ушли в горку, и пули впустую понеслись к земле. На том месте, где только что было звено врага, Джоа Да теперь мог бы наблюдать внизу картину кварталов Шанхайского Сеттльмента , почти не пострадавшего, в отличие от китайского сектора города... Мог бы, если бы было время.

Молодой летчик энергично вертел головой, ища врага. Ведомый вдруг оторвался от построения и понесся куда-то вбок, закладывая крутой вираж. Его преследовал, паля из курсовых пулеметов, японский моноплан с обтекателями шасси и красными кругами солнечной богини Аматерасу на плоскостях. Довернув ручку управления, Джао Да поймал преследователя в прицел и нажал гашетку... Он не успел понять, попал ли, когда по плоскостям и корпусу его истребителя с жалобным металлическим звоном забарабанили пули. Сверху ("Ах ты ж, коварный Мара , откуда они уже сверху???") на него "садились" еще два японских истребителя. Они поливали огнем так щедро, что, будь на месте цельнометаллического "Кертисса Хоука" III та же деревянно-полотняная "Чайка" И-15, она была бы сбита с гарантией. Но крепкое изделие авиационного концерна "Кертисс" выдержало, тем более, что верхняя плоскость защитила расположенные в носовой части топливные баки. Вдавив рычаг управления двигателем до предела, так, что левая рука до боли ощутила отдачу, Джао Да правой потянул ручку управления на себя. Он вытягивал свой истребитель вверх, чтобы свечой выйти из-под обстрела. Вертикальный маневр, опасный тем, что "оборвется" не выдержавший напряжения двигатель, давал единственный шанс сбросить воздушных самураев с хвоста. Попытка маневрировать на виражах эти юркие монопланы явно бы "не убедила"!

Надсадно воя двигателем, Кертисс лейтенанта Джао Да полез вверх, туда, где небо, безмятежное в своей синеве, сменялось бесконечностью. В эту безбрежность ему когда-то в детстве так хотелось взлететь... Один японец, менее опытный, "повелся" и проскочил вперед. Однако второй держалсяна хвосте - а уж в скороподъемности неприятельской машины у Джао Да уже был случай убедиться. Мимо кабины вновь засвистели трассеры пуль противника, заставляя китайского летчика непроизвольно сжиматься - жалкая попытка боящегося боли организма превратить себя в как можно меньшую мишень! А за спиной звенели, скрежетали, со струнным звоном рвались разрываемые пулеметным огнем врага конструкции его боевого друга, его "Крылатого кота", его истребителя...

Разум Джао Да еще отказывался понять, что он сбит. Но тело вдруг ощутило мгновенную невесомость, когда расстрелянный Кертисс перестал бороться за набор высоты. Самолет на миг застыл почти неподвижно, и стал падать, нелепо, измочаленным хвостом вперед, закладывая в агонии круговые виражи и теряя обломки... Мимо пронесся японец на своем моноплане. Теперь он лихорадочно пытался уклониться от падающего врага. Джао Да успел зафиксировать в памяти обращенное в его сторону продолговатое лицо в шлеме и больших очках с кричащим что-то беззвучно черным ртом. Раздался отвратительный треск - вращающийся на предсмертных оборотах пропеллер умирающего китайского истребителя зацепил лопастью консоль крыла своего победителя, превратив ее в трепыхающиеся лохмотья . Джао Да испытал мстительный восторг продолжительностью в долю секунды, большего не мог себе позволить. Он быстро расстегнул ремни безопасности, уцепился руками за бортики кабины, оттолкнулся ногами и выбросил тело за борт на волю восходящих и нисходящих потоков. "Прощай, дружище, и прости!" - проводил он мысленно свой погибающий истребитель. Затем рванул вытяжное кольцо парашюта и ощутил мощную встряску, чуть не выбросившую из его желудка "верхним путем" все содержимое... Над головою раскрылся и быстро наполнился воздухом шелковый купол - такой красивый, такой заметный и такой беззащитный над охваченным уличными боями Шанхаем.

***

С земли по нему почему-то не стреляли, хотя там шел интенсивный общевойсковой бой. Теперь, когда рев двигателя не заглушал все звуки, Джао Да отчетливо слышал раскаты разнокалиберной артиллерии, долетала и ружейно-пулеметная трескотня. Молодой летчик примерно рассчитал: если он выбросился из падающего истребителя где-то на высоте примерно двух с половиной или трех тысяч метров, раскрыл парашют условно еще метров через пятьсот, то время спуска с парашютом будет как раз достаточным, чтобы японские стрелки и пулеметчики с земли пристрелялись по нему... Воздушный бой и падение китайского истребителя не могли не заметить с земли. На этом короткому боевому пути лейтенанта Джао Да, скорее всего, конец! Но вокруг не свистнуло ни одной пули. Объяснение могло быть только одно: Джао Да спускался настолько надежно в расположение японских войск, что самураи были уверены, что примут его на земле с распростертыми объятиями - прямо в плен. Пленный летчик - завидная добыча для любого неприятельского штаба. Летчик лучше тактически ориентирован, чем пехотный офицер, больше знает, многое видел сверху. Оптимизма это явно не добавляло. Джао Да, подтягивая стропы парашюта, попытался "поймать ветер", чтобы тот отнес его хоть немного на запад, туда, где должны были драться китайские части. Однако сегодня не только солнце служило японцам, но и ветер капитулировал перед ними и внезапно стих. Злополучный парашютист опускался на разрушенные улицы Шанхая почти отвесно.

Среди еще дымящихся развалин домов, на засыпанной обломками небольшой площадке, куда только и мог приземлиться Джао Да, его уже поджидало с дюжину солдат в мундирах табачного цвета и глубоких круглых касках. Он сразу узнал японцев. Сверху было отчетливо видно, как они предусмотрительно повернули вниз длинные штыки своих "арисак" . Кто-то даже делал рукой издевательские пригласительные жесты. Сколько раз Джао Да обстреливал их позиции из пулеметов, сбрасывал бомбы, проносясь сверху на своем истребителе! А сейчас ему нечем ответить издевательски скалящемуся снизу врагу... Хотя, почему нечем? Последний довод сбитого пилота, личное оружие, которое на английском языке метко называют side arms! Оно всегда сбоку, в кобуре, надежный "Браунинг" модели 1900 года, скопированный на оружейной фабрике Шаньси. Сумел же с помощью такого отстоять не жизнь, но честь сбитый боевой товарищ Янь Хай-Вэнь из 25-й эскадрильи, который отстреливался от японцев до последнего патрона и погиб героем!

Джао Да бросил стропы и расстегнул кобуру (японцы внизу задвигались, решая, что делать) - пусто!! Вспомнил, что утром, готовясь к полету, закопался со сборами и сунул пистолет попросту - во внутренний карман куртки. Летчик лихорадочно схватился за застежку "змейки", но тотчас почувствовал удар ногами о землю, повалился боком, и его вместе с окружившими японцами накрыло шелковым саваном парашютного купола. Вонявшие потом и пороховой гарью враги навалились со всех сторон.

Японские солдаты, в отличие от Джао Да, нашли его "Браунинг" на ощупь без проблем и тотчас забрали. Затем все долго выпутывались из-под парашюта, отчаянно ругаясь по-японски и по-китайски, пинаясь ногами и не совсем понимая, кто где. В любом случае, когда Джао Да снова увидел небо, его уже крепко держали за руки и за воротник куртки несколько коренастых пехотинцев в чужих мундирах. Однако, надо отдать японцам должное, они вели себя довольно корректно. Никто не пытался ни то, чтобы ударить, но даже обругать пленного летчика. Более того, один из солдат, у которого на красных поперечных погончиках было больше звездочек, чем у других, сразу протянул Джао Да флягу в брезентовой оплетке. Он дал пленному сделать несколько глотков тепловатой воды из своих рук - знал, что после боя всегда пересыхает горло. Так пастухи поят скотину, которую гонят на убой, подумалось молодому летчику. Но отказаться от воды он не мог. Затем унтер-офицер, или как там именовалось звание старшего из пехотинцев, хрипло выкрикнул короткую команду. Двое японцев надежно схватили пленного летчика под локти. Остальные окружили, ощетинившись во все стороны штыками, и скорым шагом повели его куда-то через развалины.

Перед войной Джао Да часто приходилось бывать в Шанхае. Молодые офицеры и курсанты из Центральной авиашколы любили ездить туда развлекаться. Их манили шикарные увеселительные заведения Сеттльмента и еще более многочисленные злачные места традиционных кварталов, приветливые красотки и богатые друзья-бездельники из разных народов и рас, населявших этот "китайский Марсель", многолюдство и деловой дух, веселье и сладкие грехи богатого портового города. Джао Да нравился Шанхай. Его вычурная европейская архитектурой Сеттльмента и китайские улицы, где теснились нарядные здания, напоминавшие домики из рисовой бумаги, которые он клеил мальчишкой. Его не спящие круглыми сутками улицы, где крикливые рикши мешали современным лимузинам, а в густой толпе мешались, казалось, все наряды и языки мира. Его шумные пристани на реке Янцзы, по которой с моря приходили огромные океанские пароходы, а с материка везли свои грузы парусные джонки. Его пахучие рыбные и неисчерпаемые черные рынки. Его люди и его звуки...

Прошло чуть больше месяца с тех пор, когда в Шанхай пришла война. Джао Да теперь не мог узнать город настолько, что даже не понимал, в каком районе попал в плен. Это был уже труп города. Артиллерийская и воздушная бомбардировка буквально стерла с лица земли построенные из легких материалов здания китайских кварталов. То тут, то там, торчали из груд развалин обломки чудом уцелевших стен, похожие на осколки выбитых зубов в десне, но не попадалось ни одного целого дома. Перемешанный с осколками кирпичей и обгорелыми балками домашний скарб выглядел мертвым и молчаливым напоминанием о чьей-то жизни. Зато руины кричали от ужаса и боли, как живые существа. В воздухе дым пожарищ мешался с отвратительным трупным запахом. Часто попадались обезображенные разложением тела китайских защитников Шанхая, его несчастных жителей - мужчин, женщин, стариков, детей. Джао Да с ужасом заметил, что у многих убитых солдат вывернуты карманы мундиров, а у женщин - отрезаны пальцы и уши. Судя по тому, как плотоядно косились в сторону мертвецов двое-трое из конвоиров, "доблестные воины микадо" пробавлялись в перерывах между убийствами самым отвратительным мародерством, не брезгуя дешевыми бедняцкими сережками и колечками, мелочью из солдатского кошелька...

- Я очень извиняться и не хотеть, - вдруг тихонько (чтоб не услышал унтер) прошептал на ломаном китайском один из державших Джао Да пехотинцев, здоровенный парень. - Но есть приказ .

Впрочем, держать слабее "совестливый" солдат не стал.

После показавшегося пленному летчику бесконечным перехода по изуродованному городу, они достигли наконец японских позиций. Импровизированное укрепление, построенное из обломков рухнувших домов и мешков с песком, укрепленных неглубокой траншеей, занимала рота или около того солдат в табачных мундирах. Некоторые из них дежурили на бруствере возле готовых к бою пулеметов и траншейных перископов, другие с прохладцей ремонтировали свои постоянно осыпавшиеся "ретраншменты", кто-то пытался разогреть над слабым желтым костерком вывешенные в ряд котелки с чем-то съедобным. Однако большинство занимались тем, чем солдаты всех времен и народов в минуту затишья - тревожно дремали в обнимку с оружием, привалившись друг к другу плечами. Всюду трепались грязноватые белые флажки, с красными кружками "восходящего солнца", с боевыми девизами. В чудом уцелевшей угловой части дома была устроена резиденция офицера. Там имелась импровизированная крыша из нескольких циновок, виднелись столик, кровать и еще несколько предметов удобства европейского стиля, явно "позаимствованные" у прежних хозяев.

Появление пленного вызвало среди японцев слабое, но искреннее оживление. Раздалось несколько насмешливых и издевательских возгласов, кое-кто даже подошел поглазеть. Пехотинцы, приведшие Джао Да, приосанились и постарались выглядеть героями. Им явно нравилось хвастаться перед товарищами своей "добычей", да и от командира можно было ожидать похвалу или нечто более материальное.

Разминая ноги, из-под навеса появился японский офицер с папиросой в зубах. Хотя его форма выглядела потрепанной, гетры были запорошены пылью, а на острых скулах виднелась жесткая щетина, весь его образ Джао Да мог бы описать одним словом: "элегантность". Не дослушав рапорт унтер-офицера, щеголеватый японец выплюнул окурок и направился к пленному летчику. На его хищном лице отобразилась вежливая приветливая улыбка, как будто он встретил хорошего знакомого. Чеканно щелкнув каблуками, японец прижал руки к бедрам и резиново согнулся в приветственном поклоне.

- Почтительно приветствую моего благородного врага в расположении Японской императорской армии, - вежливо сказал он на неплохом английском языке.

Несколько опешив от такого проявления самурайского благородства, Джао Да тоже попытался выпрямиться по-уставному, насколько позволяли цепкие руки конвоиров, и ответил на том же языке :

- Лейтенант 21-й истребительной эскадрильи Джао Да, честь имею!

Потом спохватился, что про номер эскадрильи сказал зря, сообщать врагу это незачем, но что уж поделаешь...

Японский офицер заулыбался еще шире и снова поклонился:

- Мне не надо знать имени моего благородного врага, потому что мой благородный враг уже уважаемый мертвец! - засюсюкал он. - Вчера мне передали из дома фамильный меч моих предков, клинок дивной прочности, изготовленный на заре эпохи Мэйдзи по личному заказу достопочтенного предка Мандахиро Сукагава. По преданию, мой доблестный предок одним ударом этого меча разрубил от подвздошной кости до позвоночника главаря мятежных ронинов. Теперь я хочу повторить этот подвиг! Мой благородный враг поможет мне в этом. Для меня будет большая честь испытать свой удар на таком смелом человеке, как вы. Я приношу сокрушенные извинения за неудобства, которые я вам доставлю, разрубив вас на две половины.

С этими словами японский офицер изящным движением обнажил свой клинок. Сталь издала тончайший серебряный звук о край ножен. Меч действительно был чудо как хорош: с красиво изогнутым лезвием, отливавшим синим огнем, с любовно выточенным кровостоком, змеившимся причудливым узором, с отделанной серебром удобной двуручной рукоятью... Не то, что простая уставная катана, которую таскали другие офицеры. Но при мысли, что этим произведением самурайского искусства его сейчас перерубят на две половинки, Джао Да почему-то не почувствовал восторга. От ощущения своего полного бессилия и обреченности захотелось заковыристо выругаться по-русски, как он научился от товарища Ли Си-Цина... Взгляд на самодовольную физиономию самурая, любующегося смертоносной игрушкой и глумящегося над обреченным человеком, вызывал бешенство. Плюнуть в ненавистную рожу врага было бы слишком просто. И тогда Джао Да, едва сдерживая вспыхнувшее бешенство, спросил с притворной вежливостью:

- Собираетесь разрубить меня пополам где-то в районе желудка, сэр?

- Да, сэр, именно там где желудок, диафрагма, - охотно пояснил японец.

- Жаль, что я не знал об этом заранее, - процедил Джао Да. - Тогда вчера я бы наглотался на аэродроме крупных гаек, чтобы вы сломали о них ваш замечательный меч !

Отвратительная слащавая улыбка медленно сползла с лица японского офицера, и из его глаз выглянул волк. Больше не пытаясь быть изысканно-вежливым, он прокричал несколько хриплых фраз. Солдаты повалили отчаянно сопротивлявшегося летчика спиной на какое-то бревно. Схватив Джао Да за запястья и за щиколотки, его растянули, как тушу на бойне. Кто-то запоздало стал срывать с его шеи любимый шелковый шарф: конечно, надо поживиться за счет пленного, кодекс чести Бушидо это одобрит!

Джао Да перестал сопротивляться. Он смотрел перед собой и вверх, мимо ощеренных лиц врагов. Там было его любимое синее небо, в котором он так недолго воплощал свою мечту о безграничном полете. И так мало успел воплотить. Но, если прав был мудрец Кун Фу-Цзы, по своему страстному желанию следующим рождением он сможет продолжить воплощение мечты.... Возможно, он родится вольной птицей с могучими крыльями, которой не нужны для полета двигатель и пилотажно-навигационные приборы. Или крылатым драконом - должны же где-то водиться драконы из сказок, которые рассказывала его бедная матушка?! Или, еще проще, он родится миллионером, и тогда сможет построить любой летательный аппарат, какой только пожелает фантазия!

Сейчас, наверное, будет очень больно - когда меч разрубит внутренние органы, нервные окончания, позвоночник. По крайней мере, больно верхней половинке. Что ж, если страдание будет нестерпимым, придется покричать - вокруг враги, здесь лейтенанту Джао Да некого стесняться! А потом милосердная природа подарит скорое облегчение: кровь быстро вытечет из перерубленных артерий...

Как видно, из летчиков получаются не очень хорошие буддисты и плохие последователи идей Гоминдана. Поэтому, пока самурай заносил меч, Джао Да не стал читать мантр и не возгласил здравницы национальному лидеру Чан Кайши. Зажмурившись, он крикнул по-английски, чтобы напоследок позлить торжествующего врага:

- Я уже сбил два ваших разведчика, как уток! Сегодня я отрубил винтом крыло еще одному японцу! Надеюсь, он не долетит... Жаль, что так мало!!

***

Элегантный самурай почему-то медлил наносить сокрушительный удар родовым мечом. Вместо этого он вдруг начал коротко и утробно погавкивать: "Хай!.. Хай!..". А потом много и недовольно заговорил другой японец.

Солдаты на мгновение ослабили хватку. Этого хватило Джао Да, чтобы вывернуться и окинуть взглядом происходящее. Элегантный офицер стоял, согнувшись в три погибели и часто кланяясь, перед другим, как видно, старшим по чину. Тот был уже немолодой, с короткой седеющей бородкой и властными манерами (майор или полковник, не иначе), его голова под пыльным кепи была обвязана бинтом с пятнами засохшей крови. Старший сердито распекал элегантного, показывая концом трости то на Джао Да, то на меч: скорее всего, наказывал за "варварские замашки". Добавив несколько крепких выражений и даже сделав демонстративный замах, как будто собирался стукнуть тростью по склоненной голове, пожилой отправил элегантного куда-то с поручением. Тот ускакал устрашенной рысцой под скрыто-насмешливыми взглядами своих солдат. К солдатам пожилой офицер, наоборот, обратился дружелюбно, а одного, совсем юного парнишку, даже потрепал по стриженой голове. Повинуясь ему с полуслова, нижние чины поставили Джао Да на ноги и перестали держать. Ничему уже не удивляясь в переменах этого дня, молодой летчик стал растирать болевшие после самурайских пятерней запястья.

Пожилой японский офицер жестом подозвал его. Один из солдат подтолкнул пленного прикладом в спину.

- Неплохо говорите по-английски, - то ли спросил, то ли признал японец. - Приношу извинения за подчиненного. Мы казним мечами бандитов и шпионов, но не офицеров, тем более не летчиков.

- Я не против меча, - вызывающе ответил Джао Да. - Эти "бандиты и шпионы" - герои моей страны. Чем я хуже их?

Японец посмотрел устало и несколько раздраженно.

- Это эмоции, лейтенант, - сухо произнес он, четко выговаривая английские слова. - Я сохраню вам жизнь, если вы честно ответите на ряд вопросов об оперативной обстановке. Предупреждаю, это может противоречить вашему воинскому долгу, но поможет избежать смерти.

- Я уже приготовился к смерти. А если это противоречит долгу, то зачем спрашивать? Я не стану отвечать.

Старший японский офицер остался внешне бесстрастен. Дерзкий отказ пленного говорить нисколько не удивил и не расстроил его.

- Вы будете расстреляны, - сказал он, и добавил формулу вежливости: - Я очень сожалею.

- Я тоже! Я уже рассчитывал на меч.

Двое сильных японских солдат быстро стянули Джао Да запястья прочной веревкой из переплетенной рисовой соломы, снова как клещами схватили его под руки и поволокли куда-то за укрепление. Пожилой офицер не поощрял демонстративных казней на глазах у подчиненных.

Тут терпение Джао Да иссякло. Его охватил бешеный приступ ненависти. Он принялся изо всех сил рваться из рук самураев, осыпал их отчаянной бранью на всех известных ему языках и пытался лягнуть тяжелыми летными сапогами. В ответ один из солдат немного задержал шаг и мимоходом так двинул летчика по голени прикладом, что тот, взвыв от боли, понял: японец не сломал ему кость только потому, что лень было бы тащить его волоком.

Отведя Джао Да за несколько разрушенных домов, японцы прислонили его к полу-обваленной стене, на которой чудом сохранился нарядный бумажный фонарик. При виде этого сентиментального кусочка мирной жизни, сиротливо колеблемого ветрами войны, Джао Да сначала малодушно всхлипнул, а потом от души пожелал "божественному микадо и всем его войскам поскорее сдохнуть в муках". Японцы его не поняли. Отойдя на несколько шагов, они встали плечом к плечу и деловито завозились с затворами своих "арисак", досылая патроны. Джао Да отвернулся от них и стал смотреть на бумажный фонарик. Отсрочка у смерти явно окончилась. В небо он уже посмотрел, последние приготовления к новому рождению сделал. Дальше - дело за Буддой Амида и заступничеством праведных предков.

Сухо щелкнули два винтовочных выстрела - и оба японских солдата кувыркнулись в кирпичную пыль, даже не вскрикнув. Один упал неподвижно, по-мертвому раскинув руки. Второй приподнялся, с лицом, выражавшим скорее удивление, чем боль, и судорожно потянулся за отлетевшей винтовкой. Джао Да, не менее удивленный очередным поворотом своей кармы, мстительно наступил летным сапогом на "арисаку", а другим со всей силы впечатал голову японца в мостовую. Кажется, это был именно тот, кто бил его прикладом - и довольно с него, выживет так выживет....

- Молодец, летчик! - негромко похвалил из ближайших развалин чей-то голос. - Подожди, сейчас мы тебя вытащим.

Джао Да обернулся. К нему, осторожно водя по сторонам стволами винтовок, волчьей трусцой приближались несколько парней. Все они были в просторной одежде городских бедняков, только один - в серо-зеленой форме Национальной армии, высоких сапогах и кавалерийских галифе; голос принадлежал именно ему. Ополченцы довольно грамотно обеспечили периметр, заняв все сектора обстрела (оказывается, Джао Да еще помнил уроки пехотной школы в Синьцзяне!), один принялся собирать оружие и патроны у сраженных японцев, а парень в форме ловко перерезал штыком путы на руках у пленного летчика.

- Ты что, правда кавалерист? - несколько не к месту осведомился у спасителя Джао Да.

- Кавалерист, без коня и без полка, - невесело усмехнулся тот. - Потерял в первые же дни... Зови меня Лю, брат.

- Я Да. Летчик без самолета и без эскадрильи...

- Прости, брат, мы немного опоздали, - извинился кавалерист Лю. - Мы видели, как ты сражался в небе, как раскрылся твой парашют. А потом - обломки твоего самолета и эмблему на нем... Ты и есть тот "Крылатый кот", который рвет япошек на части? Командир приказал найти и выручить тебя...

- Какой командир?

- Самый настоящий! Не чета нашим остолопам-генералам. Сам увидишь. А сейчас - выдвигаемся, живо! Бродячего пса ноги спасают!

И они побежали, петляя между развалинами, перепрыгивая через груды хлама, оставленного войной. Два выстрела, которыми ополченцы сняли японских солдат, должны были быть приняты японцами за расстрел пленного летчика, но давали всего несколько минут форы. Когда солдаты не вернутся, самураи засуетятся и будут их искать. Найдут - станут преследовать...

В небе перемещаться было легче и приятнее, чем по земле. Джао Да задыхался на бегу, несколько раз спотыкался и падал, больно разбил колено, и думал только об одном - как бы случайно не наступить на чье-то мертвое тело... Но он был жив и свободен. Он был среди своих, и снова мог драться за город, жестоко поруганный захватчиками.

***

"Настоящий командир" оказался плотным человеком средних лет с гладко выбритым, несмотря на неудобства городской войны, усталым лицом. Одет он был во френч полувоенного покроя со следами пыли и копоти, а через плечо висел знаменитый "дракон в коробке" - самозарядный пистолет Маузера, скопированный китайскими оружейниками. На его мятой фуражке красовалась пятиконечная красная звезда с серпом и молотом, подобная той, которую Джао Да видел у товарища Ли Си-Цина.

- Вы большевик? - осведомился молодой летчик.

- Я коммунист, - с достоинством ответил командир. - Председатель первичной организации Коммунистической партии Китая.

- Значит, я угодил прямиком в Красную армию, - попытался пошутить Джао Да.

Однако его собеседник был не в том положении, чтобы понимать юмор - слишком тяжелый груз ответственности лежал на нем.

- Вы попали в армию народных добровольцев, - ответил он. - У нас сражаются и левые, и правые, и люди, никогда не интересовавшиеся политикой. Но все - честные патриоты, которые взялись за оружие, чтобы защитить свои семьи и свой город. Кто виноват, что только мы, коммунисты, смогли объединить их всех?!

Они беседовали в бывшем промышленном помещении одной из иностранных компаний неподалеку от Сеттльмента. Здесь толстые цементные стены предоставляли хоть какое-то укрытие от японских снарядов. В бывшем еху помещался штаб ополченцев, оставшихся последними китайскими бойцами, защищавшими этот район после того, как части Национальной армии отступили к центру города. Бойцы, не занятые на позициях, почтительно держались на расстоянии (здесь чувствовалась настоящая дисциплина), но во все глаза разглядывали чудом спасенного летчика. Утром все стали свидетелями воздушного боя, в котором сбитый истребитель Джао Да таранил японский самолет. Люди были склонны относить эту случайность на счет отважного маневра китайского летчика. Джао Да не спешил разочаровывать их. Во-первых, считаться героем было приятно. А во-вторых, он бы сам с удовольствием рубанул винтом по плоскости самурая, если бы его "Кертисс" слушался бы управления. Видимо, таран совершил за него сам "Крылатый кот"...

- Еще неделю назад у меня было пять тысяч бойцов, - с горечью рассказывал командир. - На сегодня не осталось и десятой части! Это при том, что добровольцы приходят постоянно... Японцы с каждым днем расширяют "полосу смерти", она отделяет нас от главных сил. Нам больше не удается возвращать ночными контратаками, то, что японцы забирают днем. У них авиация, артиллерия, танки и броневики, поддержка кораблей с моря... У нас иссякают боеприпасы, нет медикаментов для раненых, очень мало продовольствия и, главное, все меньше сил, чтобы защищать десятки тысяч гражданских, ради которых мы до сих пор обороняем прилегающие к Сеттльменту кварталы...

- Подождите, - перебил коммуниста Джао Да. - Ведь гражданское население Шанхая, насколько я знаю, приняла под свою защиту администрация Международного сеттльмента, пропустила к себе сотни тысяч! Их там, по крайней мере, защищают иностранные стационеры ...

- Не обольщайтесь, юный небесный мечтатель, - коммунист посмотрел на молодого летчика почти с презрением. - Западные "добрые самаритяне" любят выпячивать свою добродетель. На деле они не свершают и десятой части того, о чем трубят в своей ангажированной буржуазной прессе! Защиту в Сеттльменте нашли в первую очередь те, кто имел давние связи с этими позорными компрадорами, работал на них, или попросту мог заплатить . Беднота Шанхая, десятки и сотни тысяч женщин, детей, стариков, живут здесь в развалинах, словно крысы в норах, массами погибая от японских обстрелов и облав, от голода... Их защищаем сейчас только мы! Но у нас на исходе возможности.

Командир уронил лобастую голову на грязные ладони жестом, в котором живо отразились отчаяние и безмерная усталость, охватившие даже этого сильного человека. Джао Да решительно поднялся:

- Я летчик, и мало что смыслю в этой наземной бойне... Но дайте мне оружие, и рассчитывайте на меня!

Коммунист посмотрел на него снизу вверх воспаленными глазами:

- А вы что думали, я буду вас просто развлекать рассказами? Берите хоть ту трофейную "арисаку", из которой вас чуть не расстреляли, и на позиции. Сегодня ночью мы попытаемся прорваться к главным силам. Военные обещали поддержать нашу атаку артиллерийским барражем. Есть связь с командованием 88-й дивизии, посыльные порой пробираются туда-обратно через "полосу смерти"... У них еще осталось несколько орудий и, главное, несколько толковых офицеров, которые думают своей головой, а не квадратными мозгами немецких советников этого мерзавца Чан Кайши. Если нам удастся пробить коридор между опорными пунктами японцев, по нему выйдут гражданские, вынесут раненых. Если нет... То нет! А пока отдохните, смелый летун, силы вам еще пригодятся. Вас покормят.

Молодая женщина с запорошенными известкой тугими косами, одежда которой была перетянута тонким ремешком с кобурой револьвера, принесла Джао Да большую глиняную миску жидкой лапши. Поставила ее перед ним, молча улыбнулась и ушла. На ее руках он заметил следы засохшей крови. Наверное, подумал молодой летчик, она не только варит бойцам еду, но и перевязывает раненых, и дерется на позициях со своим револьвером. Как отличается война в небе и на земле... Хотя, по большому счету, в войне нет ничего хорошего ни наверху, ни снизу.

Внезапно возник "благородный спаситель" кавалерист Лю, потеснил Джао Да и тоже уселся перед миской.

- Давай делись, брат, - деловито заявил он и вытащил из-за голенища британский mess kit - солдатский набор столовых приборов. - Я тебя выручил, ты дай мне пожрать... Все честно!

Лапшу кавалерист молотил так, что за ушами трещало.

- С красным перцем? - осведомился Джао Да, заметив специфический цвет варева. - Обожаю красный перец!

- С кирпичной пылью, - ответил кавалерист с набитым ртом. - У нас все с кирпичной пылью, будь она проклята!

Потом серьезно посмотрел на Джао Да и предложил:

- Как смеркнется, когда пойдем в атаку, давай держаться вместе, летчик! Будем прикрывать друг друга, вернее - я тебя. А если увидишь, что меня тяжело ранили, и я не могу сам вышибить себе мозги, сделай это за меня, окажи услугу. Не хочу, чтобы японцы отрабатывали на мне штыковые приемы...

***

В ночных сумерках, слабо освещенных заревом пожаров и вспышками канонады, ополченцы сосредоточились для атаки. Среди нескольких сотен бойцов, которым предстояло идти на острие прорыва, встречались солдаты разных полков Национальной армии в истрепанных серых и зеленых мундирах, в темно-синей форме Отрядов охраны порядка. Но большинство были в гражданском платье, как видно - уроженцы небогатых рабочих окраин города. Джао Да заметил несколько женщин - и совсем юных девушек, и взрослых, потерявших семьи и обрекших себя мести, тоже с оружием в руках.

Вооружение народных добровольцев представляло еще более пеструю картину, чем их "обмундирование". Здесь были и многочисленные изделия китайских арсеналов - винтовки и даже несколько пистолет-пулеметов с толстыми кожухами охлаждения , и германские и чешские магазинки системы Маузера, и надежные русские трехлинейки с четырехгранными штыками, и трофейные "арисаки", и ужасное старье времен восстания ихэтуаней типа однозарядных винтовок Гра... Кому не хватило стрелкового оружия, вооружались пиками или мечами совершенно средневекового вида.

Джао Да стоял в цепи рядом с кавалеристом Лю, хладнокровно курившим трофейную папироску. Спешенный конник опирался на ручной пулемет Льюиса, нелепого вида но отличного действия, и имел вид бывалого вояки. Вдруг по порядкам ополченцев, подобно шелесту ветра, пролетел тревожный и возбужденный шепот. Бойцы часто заозирались назад. Джао Да обернулся, и застыл, пораженный фантастическим и пугающим зрелищем. Из уцелевших подвалов, из ям, вырытых между руинами, казалось, из самых недр разрушенного города поднимались сонмы призрачных теней и собирались позади боевых порядков в слабо колеблющиеся толпы. Это выползали из своих убежищ жители Шанхая, изможденные, голодные, шатающиеся от слабости. Мужчины с жалкими узлами скарба, женщины с детьми на руках, старики с палками - все были готовы идти в огонь следом за своими защитниками и на слабых плечах выносить раненых. Это представлялось им лучшим выходом, чем оставаться на милость разрывных снарядов и отточенного самурайского меча. Молодой летчик содрогнулся от жалости и крепче сжал в руках свою "арисаку". Разумеется, он предпочел бы ей штурвал самолета, но сейчас и сам понимал, что этих несчастных по воздуху не спасти... А вот проложить им путь к спасению с винтовкой в руках, может быть, удастся.

Между изготовившихся к атаке ополченцев появился командир-коммунист со своим маузером. Он напряженно посматривал на наручные часы. В порядках бойцов вновь началось тихое движение. Парни в солдатской форме переходили в передние ряды, чтобы нанести первый удар и принять первые пули врага. Сзади им передавали ручные гранаты. Протиснулись вперед и летчик Джао Да с кавалеристом Лю.

- Знаешь, хоть я и прослужил когда-то в пехоте месяца три, я ни черта не помню, чему меня учили, - вдруг занервничал молодой пилот.

- Не трусь, просто смотри на меня и делай, как я, - грубовато хлопнул его по плечу кавалерист Лю.

- А если тебя убьют первым, что делать тогда?

- Делай, что хочешь...

Командир поднял руку с маузером и резко отмахнул вперед. Цепи ополченцев тронулись с места, пошли в темноте по "полосе смерти", забирая ее под себя широкими шагами. Затем перешли на тяжелый бег, перескакивая через обломки и кучи щебня. Бежали в молчании, только топот множества ног, тяжелое дыхание да лязг оружия раздавались в ночи. И лишь когда из мрака кинжальным огнем ударили японские пулеметы, в сотни глоток заревели: "Китай жив! Ваньсуй!!!"

"Банзай!!!", - завопили в ответ обороняющиеся японцы.

Вопли и стоны раненых потонули в боевом кличе...

***

С первыми лучами солнца они прорвались через японские порядки к аванпостам 88-й дивизии. Джао Да держал в руках измолоченную в рукопашной схватке "Арисаку" со сломанным штыком и погнутым стволом, годившуюся в дело уже только как дубинка. Нос у него был сломан чьим-то ударом и исходил сукровицей, в боку кровоточил глубокий порез от лезвия неловко отбитой катаны, руки были все в ранах и ссадинах - но он выжил, проиграл в небе и победил на земле! Вокруг было еще несколько ополченцев, Джао Да не знал никого из них, но был уверен: это свои. Их вел кавалерист Лю, потерявший в ночном бою глаз, что, впрочем, не мешало ему видеть верную дорогу вторым, уцелевшим. Из гражданских не вышел никто...

***

- Лейтенант 21-й истребительной авиаэскадрильи Джао Да!

...И щелкнуть каблуками, демонстрируя бравую выправку.

Добрые предки, одни вы знаете, сколько раз ему приходилось вот так представляться за последнюю неделю! Каким-то надутым генералам и подобострастным адъютантам. Зубастым репортерам - китайским и иностранным. Представителям патриотической общественности.

Слава пилота истребителя с "Крылатым котом" на фюзеляже вылезла из окровавленных окопов, шагнула в гулкие коридоры штабов и на газетные полосы. Еще не зажил сломанный нос, не заросла заштопанная военным хирургом рана от катаны в боку, а газеты уже кричат о "смелом таране смелого летчика", о "китайском рыцаре в небе и на земле". Насколько приятно было признание от скромных пехотинцев и ополченцев, настолько претила эта рекламная популярность. Чтобы не было так противно, Джао Да на все "церемонии" таскал с собою ведомого Ли Квай-Таня. Тот, хоть и покинул командира в бою, зато успешно сбросил японца с хвоста и долетел на аэродром на своих крыльях. А вот японец, сбивший Джао Да в том бою и в ответ получивший от "Крылатого кота" "сабельный удар" по крылу, вдрызг разбил свой Мицубиси А5М при посадке. Теперь это было известно достоверно. "На той стороне" из него тоже лепили героя, приписывая целых три сбитых китайских самолета - три-то откуда, если их с Ли Кваем было только двое?! Интересно, японскому пилоту так же противно?

Сегодня посмотреть новоиспеченного героя на полуразрушенный аэродром Центральной авиашколы пожаловали лица, особо приближенные к генералиссимусу Чан Кайши, так сказать, с верхней полусферы - госпожа Сун Мэйлин собственной персоной и авиационный советник мистер Клэр Ли Шенно.

- Отличная работа, лейтенант, сразу видна русская летная школа! Смело действовали в небе, и на земле не растерялись, - мистер Шенно энергично пожал руку Джао Да и сразу ему понравился. То ли уважительным упоминанием "основных конкурентов", то ли тем, что совсем не был похож на типичного янки - подтянутый, в строгом полувоенном костюме, с волевым лицом и аккуратным бобриком полуседых волос. Держался он просто и по-деловому, в нем сразу был виден летчик.

"Миссис Чан Кайши" представляла полную противоположность своему спутнику. Несомненно, она была очень хороша собой и элегантна, особенно для своих лет. Но вычурные манеры молодящейся светской львицы, мешавшиеся в ней с привычкой "публичного политика" к саморекламе, подменяли природную красоту дорогой блестящей маской. Облаченная в костюм, представлявший нечто среднее между летной формой и амазонкой (подол уже густо выпачкался в грязи), оно явно выставляла напоказ свой пилотский значок. Он был щедро усыпан крупными бриллиантами. При том Джао Да не знал, налетала ли "госпожа" хоть один час иначе, чем пассажиром.

- Ах, вот он, наш китайский рыцарь неба! - манерно воскликнула дама, обращаясь скорее к окружавшим ее блестящим офицерам и американским журналистам, чем к Джао Да. - Кто бы мог подумать, сын бедного башмачника стал настоящим героем!

И Сун Мэйлин высокомерно протянула молодому летчику холеную ручку в тонкой перчатке, запястьем кверху, как эта рука привыкла принимать подобострастные поцелуи. "Целуй!" - зашипел Ли Квай-Тань, скосив рот в его сторону. Но Джао Да забрал эту лицемерную руку в свою пятерню и нарочито грубо пожал, сказав:

- Героями на фронте стали сотни тысяч сыновей бедных отцов! Я видел настоящего героя - это рядовой кавалерийского полка Лю! Он вывел остатки нашего отряда к своим. Это все, что я о нем знаю. Его можно найти в госпитале по выбитому в рукопашном бою глазу. Прошу представить его к награде!

Тонкие губы госпожи Сун Мэйлин слегка скривились от плохо скрытой брезгливости, и она сказала своим спутникам по-французски:

- Манеры наших простолюдинов удручают!

- Война не место для хороших манер, мадам, - парировал Джао Да на своем совершенно неправильном, но свободном французском.

- Вы знаете французский? - Сун Мэйлин уставилась на него с изумлением; выражение искреннего чувства было странно видеть на этой маске макияжа и лукавства.

- Да, мадам, я переписывался с Антуаном де Сент-Экзюпери!

- Сент... Экззэ... перье?

- Вы, конечно же, любите его книги о воздушных приключениях, мадам?

- Ах да, ах да...

Ручкой Сун Мэйлин, воспользовавшись ее замешательством, завладел ведомый Ли Квай-Тань и принялся восторженно лобзать, пока адъютант не отогнал его. "Записывай воздушную победу, Ли Квай!" - с улыбкой шепнул ему Джао Да.

- Госпожа, возвращаются наши ночные бомбардировщики, нанесшие удар по японским позициям у Лодяня, - доложил подошедший комендант аэродрома. - Служба наблюдения сообщает, все одиннадцать машин целы! Вам, наверное, захочется поприветствовать летчиков, госпожа...

О том, что Сун Мэйлин любит попозировать перед камерой, угощая чаем уставших пилотов и расточая им ослепительные улыбки, знали все, связанные с авиацией в этой стране.

- Наши героические пилоты целы, ах, как хорошо, как я рада! - госпожа эффектно заплескала холеными ручками. Подхватив полол своей амазонки так, чтобы продемонстрировать стройные икры, она засеменила к концу полосы. Свита бросилась следом.

- Слава Богу, без потерь, почаще бы так! - вздохнул советник мистер Шенно и зашагал следом, жуя на ходу гаванскую сигару. За ним поспешили Джао Да со своим ведомым.

Туда же со всего аэродрома радостно сбегались солдаты, механики, немногие оставшиеся на земле летчики. Даже зенитчики повылезали из своих гнезд - недалеко, чтобы сразу вернуться при появлении противника - и перебрасывались шутками. Пилотов ночных бомбардировщиков уважали все. Да, истребители чаще становились победителями, но и дрались они на относительно современных американских "Хоуках" III и Боингах 281, на итальянских Фиатах CR.32... А эти отчаянные ребята уходили в бой на разнообразном старье типа бипланов Дуглас и Воут, вообще - на любых доступных аппаратах, которые лихорадочно "ставили на крыло" из авиационных отстойников китайские авиамастера. Но, несмотря на тяжелые потери, каждую ночь они вновь и вновь бомбили захватчиков!

***

Одиннадцать старых бипланов шли с Юго-Востока, нетвердо держа строй, как смертельно уставшие пехотинцы. Некоторые сильно болтало в воздухе - так пошатывается солдат, у которого едва хватает сил идти. На аэродроме Центральной авиашколы приветственные крики сменились тишиной - все напряженно ожидали посадки. Госпожа Сун Мэйлин, впившись глазами в очертания приближающихся самолетов, нервно теребила пальцами кружевной платочек. Советник Клэр Ли Шенно ожесточенно грыз сигару. Джао Да и Ли Квай-Тань прикрывались от солнца ладонями.

Ведущий "ночник" круто зашел на посадку и благополучно приземлился... мимо полосы на ближайшее рисовое поле, подняв столб грязных брызг и нелепо задрав хвост. Когда пилот и штурман начали выбираться из кабины на смятое крыло, среди зрителей раздался нервный смех. По крайней мере, недотепы-авиаторы не пострадали. Госпожа Сун Мэйлин, чтобы разрядить обстановку, сочла возможным повернуться к свите и сказать что-то остроумное... Но тут второй бомбардировщик, едва коснувшись полосы, высоко подпрыгнул, клюнул носом, скапотировал и тотчас вспыхнул ярко-желтым пламенем... Вздох ужаса раздался среди зрителей. Он стих было, когда третий бомбовоз вполне технично приземлился на соседнюю полосу, но тотчас сменился тревожными восклицаниями. Четвертый бомбер неуверенно заходил на посадку, и наперерез ему вдруг выскочила пожарная машина, со звоном и ревом несшаяся к загоревшемуся самолету.

- Ручку на себя, болван, ручку на себя!!! - наперебой закричали Джао Да и Ли Квай-Тань, словно пилот обреченного самолета мог их услышать. Мистер Клэр Ли Шенно только в сердцах выплюнул размочаленную сигару и отвернулся - опытный пилот, он видел, что катастрофа уже неизбежна. "Нет, нет!.." - совершенно по-настоящему рыдала Сун Мэйлин.

Самолет и автомобиль столкнулись с ужасным грохотом. Тотчас над местом аварии вырос оранжево-черный грибок взорвавшихся баков...

Комендант аэродрома со своими офицерами метались между взлетно-посадочными полосами. Флажками, ракетами, отчаянными жестами они пытались разрулить посадку оставшихся самолетов. Те кружились над аэродромом и были совершенно деморализованных неудачей своих товарищей... В итоге из одиннадцати машин катастрофу потерпели пять, погибли четверо летчиков и двое солдат-пожарных.

Выбравшиеся из машин пилоты ночной бомбардировочной эскадрильи стояли редкой кучкой, низко опустив головы, так, что были видны только свалявшиеся под шлемами волосы. Они выглядели совершенно подавленными и потерянными. Кто-то всхлипывал, кто-то совсем не по-мужски плакал... Хотя этих мальчишек, старшим из которых было немногим за двадцать, сложно было назвать взрослыми мужами, даже несмотря на все боевые вылеты и потери!

Перед ними буквально билась в истерике госпожа Сун Мэйлин.

- Что, что мы теперь можем сделать?! - кричала она, захлебываясь слезами. - Мы покупаем лучшие самолеты, какие только можно найти за деньги, тратим время и средства, обучая вас... А вы убиваете сами себя прямо у меня на глазах! Я все расскажу генералиссимусу, он вас строго накажет!

Наконец свита увела ее под руки в лакированный американский лимузин, и кортеж умчался, покинув аэродром, на котором обломки китайских самолетов страшными вехами лежали возле взлетно-посадочных полос. Японская авиация господствовала в небе в светлое время суток, а попасть под бомбежку совсем не входило в планы этой изысканной женщины.

- Не вибрируйте, я в очередной раз прикрою ваши позорные задницы, - развязано, как настоящий американец (видимо, от расстройства), сказал удрученным летчикам мистер Шенно. Затем, махнув рукой, он подошел к Джао Да, взял его за локоть и отвел на несколько шагов в сторону.

- Вы сами все видели, лейтенант, - мрачно сказал авиационный советник. - Если так пойдет, скоро у Китая совсем не останется не только самолетов, но и подготовленных пилотов. Не с кем будет восстанавливать ВВС после войны. Я предлагаю вам должность моего адъютанта. Соглашайтесь, лейтенант, это ваш шанс...

- Благодарю, мистер Шенно, - скромно ответил Джао Да. - Но я откажусь.

- Почему? - изумленно спросил Шенно; в его понимание не укладывалось, как можно пропустить свой шанс, ведь на этом держалась вся "американская мечта".

- Видите ли, адъютантские аксельбанты будут мешать мне в кабине истребителя, цепляться за все, - с видом совершенной серьезности объяснил Джао Да.

- Не паясничайте, лейтенант! - резко бросил американец. - Разве не понимаете, вы с каждым днем проигрываете воздушную войну! Теряете все больше самолетов и в боях, и... вот так! Госпожа права: при всем желании я ничего не могу сделать, не могу помочь вам! На что вы надеетесь?

- Вы кажетесь честным человеком, сэр, - ответил Джао Да. - Я дам вам честный ответ. Нам теперь остается надеяться только на быструю помощь друзей из Советского Союза! Кстати, что о ней слышно? Вы, наверное, информированы лучше меня...

- Я знаю не больше вашего, - раздраженно развел руками мистер Шенно. - Чан Кайши попросил, Сталин пообещал. Говорят, Советы уже приступили к формированию боевой группы летчиков для Китая, даже назначили какого-то своего генерала ... Русские фамилии еще сложнее запоминать, чем китайские, черт побери! Но когда еще начнут прибывать летчики, когда - самолеты? Это же русские...

- Надеюсь, очень скоро, мистер! - вежливо улыбнулся Джао Да. - Русские долго запрягают, но когда помчатся вскачь - только держись! Помните, мистер, кто это сказал?

- Какой-нибудь чертов большевик...

- Вы почти угадали, Отто фон Бисмарк.

- Идите в ад с вашим Отто, лейтенант... У Чан Кайши слишком много немецких советников, и они слишком много говорят!

Клэр Ли Шенно на прощание сунул Джао Да крепкую ладонь, вежливо, но уже без сердечности, и тот точно так же пожал ее.

- Джао, не темни! - заговорщически подмигнул подошедший ведомый. - Что тебе предлагал этот янки? Я знаю...

- Ранчо в Техасе после войны и полсотни молодых бычков, уже кастрированных, - в тон ему ответил Джао Да. - Так и быть, Ли Квай, возьму тебя в долю... Если выживем. А пока не стой как терракотовый копьеносец . По машинам!! Нас ждут в небе над Шанхаем, пустим кровь япошкам! Пока не прибыли советские товарищи, остаемся только мы... И никто другой!


## Глава 8.


Ветры с Севера.

Фон сделаем желтым, благо желтой краски механики нашли больше всего. Крылатый кот будет обведен ярко-красной каймой, решил Джао Да и обмакнул кисточку в банку с авиационной краской. Красными же будут оттопыренные дерзкие усы и вызывающе ухмыляющийся рот его воздушной эмблемы. Он подумал, и дополнил мягкие лапы летающего зверя устрашающими черными кривыми когтями. Идет война, и "Крылатый кот" должен безжалостно рвать воздушного, наземного и морского врага. Острые, словно кинжалы, когти ему пригодятся! Пусть и дальше измученные боями пехотинцы, из последних сил держащие оборону в приморье и у Шанхая, закрывающие от японского наступления направление на Нанкин, победно кричат, завидев его истребитель: "Рви их в клочья, Крылатый кот!" ...Глаза у летающего зверя будут синими, словно в них запечатлелся чистый цвет мирного неба, о котором не запрещено мечтать даже боевому асу.

Он, лейтенант Джао Да, теперь ас, у него пять воздушных побед. Последние боевые вылеты перед передислокацией остатков 4-й авиагруппы на тыловую авиабазу Донгганг в Ланьчжоу, принесли ему еще двух сбитых японцев. Сначала Джао Да переиграл на виражах новый японский истребитель Мицубиси А5М и вогнал его в землю. Отомстил этому хваленому моноплану за свое недавнее поражение! Палубный штурмовик тоже нового типа, Йокосука В4Y, которым японцы поспешили заменить на палубах авианосцев слишком уязвимые Аичи, Джао Да поделил пополам с ведомым Ли Квай-Танем. Они попеременно заходили на него, пока японец не вспыхнул, как промасленная ветошь, и не стал падать. Вражеские летчики пытались спастись на парашютах, но купола загорелись, и они понеслись вниз, как кометы с пылающим хвостом ... Смотреть на это было больно, но Джао Да помнил изуродованные трупы китайцев в развалинах Шанхая.

Теперь со старым верным бипланом Кертисс "Хоук" III пришлось расстаться. Слишком мало его собратьев оставалось в строю - и слишком много сложили свои изувеченные цельнометаллические тела на полях сражений вокруг Шанхая, в прибрежных волнах Южно-Китайского моря, на перепаханных бомбами полях фронтовых авиабаз... С каждым днем их оставалось все меньше - самолетов и людей. Из 21-й эскадрильи в строю были только командир Ли Гуйдань, Джао Да со своим ведомым, да вечный насмешник Тань Вэнь. В других эскадрильях 4-й авиагруппы тоже осталось по нескольку летчиков, боеготовых машин было еще меньше. Не спасало положения возвращение из госпиталя долечившегося командира группы полковника Као Чжих-Ханга, хотя он сразу довел свой счет побед до четырех, сбив в одном бою два японских истребителя . В самом конце сентября 4-я авиагруппа со слезами на глазах сдала несколько уцелевших "Кертиссов" следующей по номеру 5-й. После чего в полном составе отбыла в Нанкин, а оттуда на север - получать новые машины, советские!

Могучий северный сосед, Советский Союз, протянул наконец изнемогающему в борьбе Китаю руку помощи. Вернее было бы сравнить советскую поддержку не с рукой, а с мощным потоком, которым хлынула из Страны Советов военная техника, чтобы влиться новыми стальными мускулами в израненное тело защищающей Поднебесную растрепанной и разномастной армии. Или с воздушным мостом, протянувшимся из советской Алма-Аты через Урумчи в Синьцзяне до китайского Ланьчжоу. По нему эскадрилья за эскадрильей шли на китайские аэродромы боевые машины, на плоскостях и килях которых красные звезды закрасили бело-голубыми солнцами и горизонтальными полосами ВВС Китая... А в них - смелые парни с европейскими лицами и легкими в произношении для китайца именами: "Са-ша", "Ле-ша", "Ва-ня", только вчера сменившие красивую форму с петлицами небесного цвета на "партикулярное платье" .

Джао Да положил последние мазки краски в эмблему "Крылатого кота", отложил кисточку, отошел на несколько шагов и полюбовался своей работу. Распластавшись от гаргота до брюха, летающий зверь вписался в крепко сбитый короткий фюзеляж новенького советского истребителя Поликарпов И-16, словно для него и был создан!

Джао Да сразу полюбил И-16, который где-то в далекой Испании называли "курносым", а китайские летчики придумали свое равнозначное прозвище: "ласточка". И правда, в характерных коренастых, крепких, словно налитых силой полета очертаниях советской машины, в ее летном характере было нечто от этой задорной и стремительной птички. С той только разницей, что природная ласточка - добыча, а ее авиационный собрат, всемирно знаменитое изделие советского авиапрома (американцы ревниво находили в нем черты своих "Боингов") - характерно выраженный охотник. И боец. Вступив на стезю летчика-истребителя на американском Кертиссе "Хуоке" III, одержав на нем первые победы в воздушной войне, Джао Да был вынужден объективно признать: советская машина гораздо лучше!

Впервые проложивший дорогу в небо на Р-5 и У-2 в авиашколе Урумчи, Джао Да узнавал в "ласточке" знакомые черты летного характера советских машин, только помноженные на "коэффициент истребителя". И-16 обладал столь же доходчивой системой управления, освоить которую опытный пилот вполне мог за несколько учебно-тренировочных полетов. При этом ручка управления, от которой системой жестких тяг и качалок воля пилота передавалась на элероны и рули высоты, и педали путевого управления, ведавшие рулем направления, не признавали никаких полу-наклонов и намеков на движение, характерных для американских машин. И-16, "большевик с твердым характером", требовал четкого и осознанного управления. Но именно благодаря этому он был склонен "прощать" летчику мелкие ошибки в пилотировании, столь частые у новичков и порой встречающиеся даже у лучших. Советский истребитель обладал хорошей скоростью: карбюраторный 9-цилиндровый двигатель М-63, заключавший в себя девять с лишним сотен "лошадок", и мощный двухлопастной винт с автоматическим регулятором постоянных оборотов Р-2 разгоняли истребитель до 450 километров в час. Такая скорость была знакома Джао Да по Кертиссу "Хоуку" III, это было удобно. И-16 мог легко забираться на восемь-девять тысяч метров. Благодаря большой площади крыльев он был очень маневренным, особенно на вертикали, а надежность и крепость конструкции, вообще характерные для советской техники, позволяли ему переходить установленные пределы летных характеристик. Именно это нравилось Джао Да. И, в завершение, приятный сюрприз для япошек - четыре советских авиационных пулемета ШКАС с 650 патронами на ствол - по одному в крыльях и два - синхронизированных с винтом . Только бы дождаться боя на такой машине, и от воздушных самураев действительно полетят клочья!

***

Первая встреча китайских пилотов с советскими машинами и советскими авиаторами-добровольцами состоялась на аэродроме Донгганг сразу после посадки скрипучего транспортника (в 4-й авиагруппе людей оставалось так мало, что хватило одного старенького "Савойя-Маркетти" на всех!). Еще с воздуха китайские пилоты заметили стоявшие прямо под небом линейки тупоносых ширококрылых советских истребителей И-16 и двухмоторных бомбардировщиков СБ с характерным остеклением кабин штурмана, пилота и воздушного стрелка, которые делали их отдаленно похожими на знакомый американский "Мартин-139". Отдельно были сложены доставленные по воздуху "тяжеловозами" ТБ-3 авиационные запчасти и двигатели. Для охраны этого богатства, бесценного для страны, потерявшей в боях большую часть своей слабой авиации, всюду были нарыты окопы и огневые точки, расставлены зенитные пулеметы и пушки. Боеспособность последних при ближайшем рассмотрении вызывала сомнение . Согнанные со всей провинции солдаты-резервисты усердно несли караулы и трудолюбиво выполняли разные работы. Однако, заступая на пост, эти вчерашние крестьяне из лучших побуждений заматывали затворы винтовок промасленными тряпками, так что стрелять в случае необходимости можно было, только предварительно размотав их .

Для встречи своих предстоящих учеников и боевых товарищей советские пилоты выстроились в шеренгу, как и их самолеты. Неплохо сшитые гражданские костюмы и модные шляпы делали их похожими на европейских денди, которых Джао Да немало повидал в Шанхае и Нанкине. Однако выправка, особая манера держать себя безошибочно выдавали военных, а пристрастие к кожаным плащам и шелковым шарфам - летчиков. Советские пилоты, крепкие и видные парни, с интересом рассматривали кучку своих китайских коллег, имевших весьма измученный вид. Большинство из "сталинских соколов" впервые видели людей, недавно вышедших из боя. Китайцы, в свою очередь, во все глаза глядели на русских, которых почти все они видели впервые.

Старший из советских "военлетов", высокий подтянутый мужчина лет 35 с заметной сединой на висках, подошел к командиру 4-й авиагруппы полковнику Као Чжих-Хангу и поприветствовал его по-граждански, рукопожатием. Русского сопровождали комендант аэродрома в парадной форме и переводчик в полувоенном френче. Но советский командир отстранил их и сам заговорил с "маленьким полковником Као", не по-английски или по-французски, как можно было ожидать, а, к немалому изумлению, на неплохом путунхуа.

Только тогда Джао Да узнал русского, строгие черты лица которого сразу вызвали у него мимолетное воспоминание. Это был ни кто иной, как старший из его авиаинструкторов в Урумчи, безупречный товарищ Ван Ю-Шин. За прошедши годы он стал старше и, кажется, мрачнее, но строгость и серьезность идеального "офицера и джентльмена" никуда не делись. Судя по нескольким пристальным взглядам, которые товарищ Ван Ю-Шин бросил в его сторону, разговаривая с полковником Као, Джао Да понял, что старший русский наставник тоже узнал его. Как бы Джао Да хотел увидеть на его месте другого - своего учителя не только в летном мастерстве, но и в особой русской пилотской удали, товарища Ли Си-Цина, веснушчатого и вихрастого Колю Лисицына. Тот уже давно бы с веселой руганью распахнул китайскому другу свои объятия, оторвал его от земли и некоторое время подержал в воздухе; после чего Джао Да попытался бы сделать то же самое, и оба они с хохотом завалились бы на землю. Но для холодноватого и "отчетливого" (Джао Да еще помнил это "старорежимное" русское словечко!) Александра Ванюшина на первом месте всегда были служба и долг.

Поговорить им удалось только вечером первого дня, когда неизбежная суета вокруг прибытия на авиабазу нового "безлошадного" авиаподразделения улеглась. Процесс переучивания на новые машины должен был начаться только на следующий день. Джао Да, скучавший по общению с русскими, успел перезнакомиться со всеми советскими летчиками и перезнакомить с ними товарищей по авиагруппе. К немалому неудовольствию официального переводчика, который посчитал нарушенной свою монополию на советско-китайские взаимоотношения. Молодые пилоты двух сопредельных огромных стран, так мало знавшие друг о друге и так стремившиеся узнать как можно больше, несмотря на языковой барьер (иностранным языком для большинства русских был немецкий, а у китайцев - английский или французский), быстро стали приятелями, ведь они были так похожи. На забавной мультилингвистической смеси, активно помогая себе жестами, они горячо обсуждали свои машины, тактику воздушного боя, предстоящее обучение китайцев "летать по-русски". Советским пилотам не терпелось попробовать в бою, узнать, так ли хороши японские асы, как писали о них газеты всего мира, китайским - испытать в полете советские истребители.

Когда к оживленно беседовавшей группе летной молодежи приблизился вышедший с командного пункта товарищ Ван Ю-Шин, советские пилоты сразу подтянулись и повернули головы в его сторону. Чувствовалось, что они по-настоящему уважают и побаиваются своего командира. "Маленькому полковнику Као", несмотря на всю его храбрость, оставалось только мечтать о таком отношении своих подчиненных! Взглянув на советских товарищей, отсалютовали их командиру и китайцы. Благо, их огромные парадно-выходные фуражки предоставляли для этого отличную возможность.

- Здравия желаю, товарищ военлет-инструктор! - Джао Да поприветствовал товарища Ван Ю-Шина по-русски и широко заулыбался.

Ванюшин ответил сдержанной улыбкой и коротко протянул руку:

- Здравствуйте, Джао Да. Много слышал о вас. Рад, что мой бывший курсант стал одним из самых результативных истребителей Китая!

- Совершенно нет, - поспешил поправить советского летчика Джао Да. - Нашим лучшим пилотом еще долго будет смелый сокол капитан Лю Цуйган из 24-й истребительной, который уже записал на свой счет почти десяток япошек !

- Достойный летчик, - сдержанно похвалил товарищ Ван Ю-Шин. - Но и вы неплохо воюете, Джао, - он до сих пор предпочитал суховато-корректное обращение на "вы". - Думаю, об этом с радостью узнал бы ваш друг, Николай Лисицын. Он часто вспоминает вас.

Джао Да просиял:

- Я тоже! Я стараюсь летать так, сражаться так, как учил меня он! Надеюсь, товарищ Коля Ли Си-Цин тоже присоединится к вашим добровольцам здесь, у нас?

- Нет, он уже присоединился к другому потоку наших волонтеров, - товарищ Ван Ю-Шин несколько понизил голос. - От вас, как военного летчика страны, пользующейся советской военной помощью, не имеет смысла это скрывать. Капитан Лисицын сейчас сражается в Испании. Насколько я знаю, он уже уничтожил пару фашистских самолетов.

- Я не сомневаюсь, что он победит во всех воздушных боях и станет асом, которым будет гордиться ваша страна! - несколько пафосно провозгласил Джао Да. Этим пришлось маскировать свое разочарование от известия, что он не встретится с русским другом.

- Не знаю на счет "аса" и "гордиться", однако, по крайней мере, Европу он увидел, - усмехнулся потомок столбовых дворян, в раннем детстве топотавший по парижским бульварам, по которым, вероятно, на пути в сражающийся Мадрид с удовольствием прогулялся "инкогнито" и Коля Лисицын .

- А где же мой третий советский наставник, товарищ Ку Бен-Хо? Тоже в Испании, или на пути сюда? - простодушно полюбопытствовал Джао Да.

Ванюшин помрачнел и быстро метнул по сторонам несколько настороженных взглядов. Затем, удостоверившись, что его подчиненные увлечены оживленной беседой с китайскими коллегами, решился и тихо произнес:

- Майор Григорий Хубенко погиб.

- Мир его душе, - искренне расстроился Джао Да, вспомнив прямолинейного и грубоватого круглоголового крепыша, - Ушел отличный пилот, честный человек! Разбился? У нас тоже постоянно бьются...

- Нет, - со значением покачал головой товарищ Ван Ю-Шин. - Вам будет довольно знать только, что он погиб. И не советую говорить о нем ни с кем из моих подчиненных, тем более говорить о нем хорошо. Вас могут неправильно понять.

- Все понятно, - вздохнул Джао Да, - Здесь Китай, у нас такое тоже бывает... Мудрец говорил: правда - слишком крепкое вино, можно упиться насмерть, особенно на пиру с сильными. Но никто не помешает мне помнить о нем хорошо!

Товарищ Ван Ю-Шин снова осмотрелся с явным неудовольствием. Он был уже не рад, что заговорил со своим бывшим курсантом на эту опасную тему.

- Довольно об этом, - отрезал он. - Ступайте отдыхать, Джао Да, и передайте вашим товарищам, чтоб последовали вашему примеру. Завтра в 6.00 начнем теоретическую часть переподготовки вашей авиагруппы на советские машины. Присоединим вас к курсантам, направленным сюда для досрочного выпуска из ваших авиашкол...

- Товарищ Ван Ю-Шин, мы опытные боевые летчики, недавно мы дрались, сбивали врага и теряли товарищей, - обиделся Джао Да. - Сравнивать нас с этими неоперившимися птенцами, модниками и папенькиными сынками... Я привык к советской уравнительной педагогической системе, но мои товарищи будут оскорблены!

- Теоретический курс по ТТХ наших машин одинаков для всех, - голос советского летчика прозвучал с безапелляционной жесткостью. - Это не обсуждается, приказывать здесь буду я вплоть до вашего выпуска.

Затем он несколько смягчился и добавил:

- Не думайте, что я не намерен дифференцировать китайских летчиков, Джао Да. Вас, опытных пилотов, я надеюсь допустить к самостоятельному облетыванию наших "ишачков"... простите, истребителей И-16, как можно раньше. Возможно, хватит двух-трех тренировочных полетов на "утенке" . Вас обещаю вывезти лично! Я понимаю, как тяжело приходится сейчас вашей стране, и как вы нужны на фронте... Очень надеюсь, мы, во всяком случае большинство из нас, тоже не задержимся на инструкторских должностях. Не курсантов же вам бросать в бой! Их еще учить и учить, а мои ребята готовы к бою за ваше небо прямо сейчас.

***

Постигая воздушную науку советских летчиков вместе со своими боевыми друзьями и юными курсантами, ожидающими досрочного производства, Джао Да с интересом следил за жизнью и службой русских . Командование, как китайское, так и советское, всячески старалось разделять пилотов двух стран в любое время, кроме боевой учебы, но многое все же проникало за эти препоны.

Губернатор Ланьчжоу, привыкший к пристрастию известных ему иностранцев к роскоши, сперва хотел разместить советских пилотов в лучшей гостинице города. Там якобы была даже ванна. Кормить "уважаемых гостей" чиновник намеревался в самом шикарном ресторане. Там кое-как умели готовить европейские блюда. Однако "военлеты" категорически отказались от предложенного комфорта и настояли, чтобы им выделили старую казарму возле авиабазы. Отсюда они могли за пару минут добежать до своих самолетов, и со спокойной душой приступили к перепланировке. Первым делом русские отвели одно помещение под "ленинскую комнату", где водрузили на стену портреты своего "коммунистического гуру", лысого и бородатого, как Сунь Ят-Сен, а также нынешнего вождя, усатого и хитроглазого. Другое помещение переоборудовали под столовую и преспокойно начали кормиться из общего котла с гарнизоном авиабазы, хоть и ругали непривычную для них китайскую кухню, особенно зеленый чай, называя его "лошадиной мочой". В этом Джао Да был полностью с ними согласен: в гарнизоне Ланьчжоу кормили отвратительно, а чай был даже хуже, чем в Центральной авиашколе.

Несмотря на спартанские привычки, случались у русских свои чудачества. В первый же день они повыбрасывали все соломенные циновки и принялись сколачивать из подручного материала подобие настила в два яруса, на котором и спали. Затем потребовали для столовой, выполнявшей у них также роль офицерского клуба, рояль. Инструмент был немедленно изыскан комендантом и доставлен. Вскоре из охраняемого усиленными караулами (с замотанными затворами) "красного барака" по вечерам стали разноситься звуки бравурных советских песен. Голоса у русских были мощные, музыкальный слух явно на высоте, как и подобает настоящим летчикам.

Удивляли равноправные товарищеские отношения между советскими пилотами и авиатехниками. Китайские летчики тоже очень ценили своих механиков и старались обращаться с ними уважительно, но всегда чувствовалась социальная дистанция. Вверху, в кабине, с доступом в небо - "белая кость", сын богатых и влиятельных родителей (выходцы из низов, типа Джао Да, были нередким, но все же исключением). Внизу, у винта - простолюдин, пролетарий, "синий воротничок". У Советов этого разделения не наблюдалось, и это было мудро. Жизнь и победу летчика в огромной степени обеспечивают на земле мозолистые руки того, кто обслуживает его машину.

От китайских офицеров гарнизона Джао Да нередко слышал рассказы о грязных историях советских добровольцев с выпивкой и женщинами, происходивших в различных городах Китая. Он не мог сказать, насколько они соответствуют действительности. В Ланьчжоу среди советских специалистов, как занимавшихся обучением китайских авиаторов на аэродроме, так и рассредоточивавшихся оттуда по другим дислокациям, царила образцовая дисциплина. Каждый вечер за счет "принимающей стороны" в расположение русских доставлялись ящики с китайскими и импортными спиртными напитками. Но, если бы наутро дневальные солдаты не оттаскивали их на помойку опустошенными, никто бы не сказал, что бравые советские пилоты выпили все это. Гладко выбритые, подтянутые, бодрые и полные сил, в шесть утра они аккуратно приступали к исполнению своих обязанностей.

Советские летчики были отличными пилотажниками, прекрасно действовали в группе, но чувствовалось, что боевого опыта у них нет от слова "совсем". Многим приемам воздушного боя, которые нарабатываются только с практикой, с потом и кровью воздушной войны, их в свою очередь могли научить опытные китайские пилоты 4-й авиагруппы. К тому же из хорошего летчика не всегда выходит хороший летный инструктор. Товарищ Ван Ю-Шин и еще два-три человека из числа русских были прирожденными воздушными педагогами. Но остальные, сталкиваясь с непониманием или ошибками юных китайских курсантов, быстро раздражались, кричали, злились и расстраивались, сами почти как мальчишки. Чувствовалось, что советские товарищи рвутся на фронт драться с японцами, и отнюдь не в восторге от своей нынешней роли "нянек" - это русское слово вскоре выучили все китайцы на аэродроме! Большие сложности возникали и с языком. Если для бытового общения вполне хватало смеси из общеизвестных слов китайского, русского, французского, английского и немецкого, то нормальное обучение было невозможно вести без переводчика. Официальный китайский переводчик, предоставленный командованием ВВС, хорошо знал русский. Но советские добровольцы подозревали (не без оснований), что он выполняет еще кое-какие конфиденциальные функции, проще говоря: шпионит за ними. Его не любили и старались избегать. Джао Да, наоборот, пользовался доверием и симпатией русских друзей, но с языком у него было гораздо хуже. Тем более, когда обучение разбилось на пары "инструктор/курсант", его попросту не хватало на всех. Оставалось надеяться, что летчики поймут друг друга без слов на профессиональном языке приборов и жестов.

Случались и комические моменты, связанные с тонкостями перевода и привычек обеих сторон. На главный советский праздник, день Октябрьской революции, приходящийся по известным только русским причинам на первую декаду ноября (Джао Да не помнил дату точно), командование авиабазы решило сделать советским товарищам подарок. "Маленький полковник" Као Чжих-Ханг вызвал Джао Да и долго распинался об ответственности возложенной на него миссии. Из его речи молодой летчик сделал вывод: его задача, чтобы русские не отказались от презента, иначе это чревато международным скандалом.

- Вот шли бы к ним сами, полковник, или ничего не дарили бы, - попытался заикнуться Джао Да, но Као Чжих-Ханг тотчас возвысил голос: "Неподчинение приказу!", и пришлось согласиться.

После чего "подарок" поступил в распоряжение лейтенанта Джао Да. Это была стайка смешливых ярко размалеванных девиц, ремесло которых угадывалось с первого взгляда. В комплекте с девицами шла очередная партия ящиков с алкоголем и закусками. Видимо в знак китайской признательности за советскую помощь, "жриц любви" нарядили в подобие национальных костюмов, таких вычурных и разноцветных, что любая крестьянка проглядела бы все глаза, а горожанка сочла бы верхом безвкусия. Надо сказать, девушки действительно были хороши - в лучшей поре молодости, рослые и крепкие (вероятно, начальство посчитало, что малюток мощные северяне просто раздавят). "Всех их осмотрел военный врач, они безопасны для наших друзей!" - заговорщически зашептал полковник Као. Джао Да искренне обругал его по-русски. Он был хорошо знаком с пуританской моралью большевиков. Но приказ есть приказ.

- Девчонки! - обратился он к своим подопечным; подумал, и изменил обращение:

- Милые дамы! Твердо усвойте следующее. Советского вождя зовут Сталин. Именно так, а не Са-Та-Лин и не Ца-Лын! Он еще не генералиссимус, в отличие от нашего Чана, но держит Россию так, что ребра трещат. Поэтому при его упоминании следует сразу вставать. В каком бы положении вы не находилась.

Девчонки захихикали. Прикрикнув на них, Джао Да продолжал "предполетный инструктаж":

- К советским товарищам следует обращаться с русскими словами: "любимый", "дорогой". А ну повторите!

Но девушки явно не блистали лингвистическими способностями, и пришлось на ходу ввести более простое для китайского речевого аппарата слово "милашка".

- Ми-ла-си-ка! - старательно повторили красотки.

- Так сойдет! - удовлетворенно хмыкнул Джао Да и скомандовал девицам, словно пехотному взводу:

- За мной шагом марш!

Следом солдаты потащили ящики с угощением.

Русские летчики при виде женщин высыпали из своей "ленинской комнаты" , как горох из мешка. По глазам летной молодежи, сразу засветившимся особым маслянистым огнем, который бывает у мужчины любой нации и расы в предвкушении радостей плоти, Джао Два понял: подарочек пришелся истосковавшимся по женским ласкам "военлетам" по вкусу! Но командир добровольцев товарищ Ванюшин, строго сдвинул соколиные брови.

- Проститутки? - неодобрительно спросил он.

А комиссар авиаподразделения, суровый аскет товарищ Ковригин (Ко Ри-Джин), назидательно произнес:

- В СССР с продажной любовью покончено, товарищи. В нашем расположении действуют советские законы!

Джао Да почтительно приложил ладонь к фуражке:

- Вы не так поняли, товарищи! Это активистки, которые сочтут за честь поздравить наших доблестных советских друзей с праздником!

- Раз активистки, то можно! - смягчился Ван Ю-Шин. - Прошу в столовую, товарищи женщины братского Китая!

Советские пилоты живо расхватали девушек, с нарочитой галантностью предлагая им руку.

Дальнейшее вскоре потерялось в вихре бесконечных тостов, удалых русских и плавных китайских танцев, в раскатах здорового мужского хохота и переливах женского смеха. Последнее, что запомнил Джао Да, было как он стоял, держась за рояль, и под аккомпанемент самого товарища Ванюшина (бывший дворянский сын, оказывается, неплохо музицировал) исполнял русскую песню, которую выучил от друга Коли Ли Си-Цина: "Шумелка мышь деревья гнула..."

И, хотя он старался придать своему голосу самые трагические модуляции, советские друзья, слушая его, хохотали до слез...

Наутро "маленький полковник Као" прислал ординарца, требуя лейтенанта Джао Да немедля к себе. Натянув на лопавшуюся с чисто русского похмелья голову фуражку - остальная форма была на нем точно так же, как он надел ее вчера, только изрядно помятая - Джао Да явился.

- Лейтенант, месяц ареста!! - рявкнул, едва увидев его на пороге, Као Джих-Ханг.

- Странная благодарность за блестяще выполненное боевое задание, - съехидничал Джао Да, которого от больной головы тянуло на дерзость.

- Ты помнишь, что вчера творил?! - не на шутку разозлился командир 4-й авиагруппы.

- Не особенно четко, - признался Джао Да, уже не ожидая ничего хорошего.

- Перед расположением советских инструкторов ты подкидывал в воздух курицу и стрелял по ней из личного оружия, объясняя, как сбил два японских разведчика! - полковник драматично округлил глаза.

- Курица жива? - удрученно спросил Джао Да.

- Курица не пострадала. Ранены комиссар советского отряда Ко Ри-Джин и часовой.

- Что, правда?!?!?!

- Легко ранены, к твоему счастью. Солдата перевязали и снова тащит службу, а политический руководитель большевиков отдохнет недельку в госпитале, всем на пользу...

Джао Да покаянно поник головой:

- Это тот случай, когда на месяц ареста я честно наработал... Клянусь, больше не напьюсь так никогда в жизни!

***

Камера на гауптвахте в Ланьчжоу, которую Джао Да делил с грустным артиллерийским лейтенантом, угодившим под арест, кажется, только за то что был этническим уйгуром, недолго была его пристанищем.

- Отдохнул, проспался? - сказал, появившись на пороге, "маленький полковник Као". - Выходи, война не ждет. Мы сегодня перелетаем на аэродром передовой линии, нам укажут назначение в пункте промежуточной заправка в Чжоуджякоу...

- Я готов хоть сейчас! - поднялся с тощей тюремной циновки Джао Да. - Но, надеюсь, курсанты останутся доучиваться у русских. Им еще рано в самурайскую мясорубку...

- Вылет в полном составе, включая молодое пополнение, - отрезал Као Чжих-Ханг. - Приказ командования...

- ...Угробить желторотых птенцов на потеху япошкам, - зло подхватил Джао Да. - Наши генералы получат благодарность от очкастого Хирохито . Прощай, артиллерист! Увидимся на том свете...

- Я сам понимаю, что молодняк рано выпускать в бой, - словно оправдываясь, начал объяснять полковник Као, пока служебный автомобиль вез их на аэродром; все-таки он ценил Джао Да как одного из лучших летчиков своей группы и прислушивался к его мнению. - Русские учат надежно, но, по сути, курсанты пока подготовлены на уровне "взлет-посадка"... Однако дела на фронте совсем плохи, не стану скрывать от тебя! Японцы совершенно разгромили наши войска у Шанхая и на побережье, наступают на Нанкин. Нет надежды, что укрепления задержат их надолго. Нами потеряны сотни тысяч человек, почти все тяжелое оружие! На севере дела еще хуже, там реально сражаются с японцами только отряды красных... Все очень неутешительно на земле, и еще хуже в воздухе. Поэтому в бой вступают эскадрильи советских добровольцев. Ходят слухи, что сегодня первая из них уже дралась в небе над Нанкином и сбила нескольких японцев...

Джао Да не удержался от радостного восклицания:

- Теперь все пойдет хорошо, полковник! Раз русские пошли в бой, япошкам конец!

- Не все так просто, - погрустнел Као Чжих-Ханг. - Мадам Сун Мэйлин безумно ревнует их к славе. Это ее идея - бросить в бой наши не закончившие переформирования авиачасти, чтобы "уравновесить" русских в воздушной войне. Любой ценой!

- Старая крыса! Знал бы, оторвал ей ручонку, когда она мне ее протянула...

Джао Да заскрипел зубами от досады и отвернулся к окну. Мимо проносились унылые пейзажи равнин, уже скованных первыми осенними заморозками. У обочины дороги крестьянские мальчишки с плетеными корзинками за плечами собирали мерзлый конский навоз, чтобы топить им жалкие очаги в бедных фанзах. Точно так же, как поколения их предков, сотни и тысячи лет назад. Ничего не менялось в огромной сонной стране, словно монолитная ледяная глыба замершей во времени и пространстве. И все-таки надо было взлетать над этой нищей и бескрайней землей, драться в небе, защищать ее... Защищать ее шанс, что когда-нибудь все начнет меняться к лучшему!

Советские добровольцы выстроились у взлетно-посадочной полосы и сердечно махали своими шляпами взлетающим И-16 с китайскими бело-голубыми солнцами на плоскостях. С чувством гордости они видели, как ровно, уверенно идут на взлет их вчерашние ученики, как выстраивается над Ланьчжоу четкое воздушное построение звеньев и эскадрилий 4-й истребительной авиагруппы. С тревогой провожали они в бой тех, с кем сжились в учебных полетах за последние недели. Как им хотелось сейчас оказаться в кабинах этих курносых ладных машин вместо недоученных юных ребят и самим пойти в бой! Но их черед еще не настал.

- Держитесь, Джао Да, и берегите курсантов, - сказал, проводив своего лучшего ученика до самолета, товарищ Ван Ю-Шин. - Я сделаю все, чтобы мы пришли на помощь как можно скорее.

И он похлопал Джао Да по кожаному плечу утепленного летного комбинезона (тоже советского происхождения), что было для этого суховатого и холодноватого человека верхом искренности.

- Я буду бить японцев по-русски! - пообещал ему Джао Да.

***

Эскадрилья японских свободных охотников Мицубиси G3M вынырнула из низких тяжелых облаков над тыловым аэродромом Чжоуджякоу с неожиданной для этих громоздких двухмоторных бомберов стремительностью. Вероятно, они разогнались на пикировании, пронизывая облачность. Сейчас япошки рискованно высыпали бомбы с минимальной высоты, выравнивая полет. Зато захолустное авиаполе, подернутое белым налетом инея, было у них как на ладони. Как и линейки беззащитно выстроившихся на нем темно-зеленых И-16 4-й авиагруппы, приземлившихся для дозаправки и инструктажа... Китайские пилоты беззаботно грелись горячим чаем в полевой столовой, зенитчики стояли в очередь к полевой кухне за котелком бурды... Аэродром представлял собою идеальную мишень, о которой японские военно-морские пилоты не могли мечтать даже на полигоне!

Первые же бомбы разорвались на стоянке истребителей, безжалостно переворачивая, разрывая, поджигая, калеча долгожданные советские машины. Адским пламенем вспыхнули выставленные для дозаправки идеальными штабелями бочки с горючим. Раздались нечеловеческие вопли заживо горевших механиков, промасленные спецовки которых вспыхнули, как факелы... Персонал аэродрома, какие-то лопоухие резервисты, выглядевшие совершенными селяками в своих толстых неуклюжих штанах и бушлатах на вате, разбегался в панике, ища спасения от огня и осколков. Тучный полковник из штаба ВВС, инструктировавший пилотов, завизжал от страха, бросил свои карты и полез под стол. Молоденькие летчики-курсанты прыснули из столовой во все стороны - теоретически, но они были лучше других осведомлены об опасности внезапной штурмовки.

Немногие опытные пилоты тоже побежали во все лопатки - но к уцелевшим И-16. Пока японские бомбардировщики будут совершать боевой разворот, идти на второй заход, есть надежда взлететь, или попытаться взлететь, спасти, или попытаться спасти хоть несколько замечательных советских машин. Но только если удастся завести двигатель, а пилоту в кабине не справиться с этим без помощи механика на земле!

- Ловите технарей, и к самолетам, - кричал на бегу "маленький полковник" Као Чжих-Ханг. - Все, кто может, на взлет!!

Као схватил одного убегавшего авиатехника, другого, но те вывернулись и бросились искать укрытия. Тогда полковник выхватил револьвер, выстрелил несколько раз у них над головами, и, взяв на мушку, пинками погнал к ближайшему И-16. Заскочив в кабину, он перегнулся через борт и, продолжая угрожать перепуганным механикам револьвером, отдал приказ: "Заводи!"

- Как нелепо, как глупо, опять, опять!! - повторял Джао Да и прыжками несся к еще не разу не воевавшему и уже обреченному истребителю. Он не стал размахивать пистолетом, понимал: перепуганный насмерть провинциальный авиамеханик обязательно что-то напутает, испортит, будет только хуже. Вместо этого он ухватил за меховой воротник комбинезона своего бегущего ведомого:

- Не так быстро, Ли Квай! Крутанешь мне винт вместо механика!

- Но, командир, я тоже хочу в бой, - запротестовал Ли Квай-Тань, в котором вдруг проснулся герой, - Мне тоже надо взлететь...

- Это приказ, младший лейтенант, исполняй!

До такого же решения дошел и комэск 21-й Ли Гуйдань, по мнению Джао Да - самый толковый летчик в авиагруппе после него, гораздо лучше полковника Као. Он был уже в кабине, ему проворачивал винт лейтенант Тань Вэнь, зубоскаливший даже под бомбами.

Они не успели! Японские бомбардировщики предугадали их маневр и на второй заход пошли на бреющем полете, расстреливая из бортовых пулеметов готовившиеся к взлету И-16. Заметив быструю дорожку смертоносных фонтанчиков, тянувшуюся к его самолету, Джао Да совершил невероятный гимнастический кульбит. Он был готов погибнуть в кабине, но только рассудком. За него среагировало на страх смерти тело, молодое, здоровое и еще не хотевшее расставаться с кипевшей в нем жизнью. Оно рыбкой выпрыгнуло из кабины, приземлилось на ноги, прыгнуло вперед, снова ухватило за одежду Ли Квай-Таня, и, волоча его за собой, метнулось в сторону, в сточную канавку взлетной полосы. Проломив тонкий лед и плюхнувшись в ледяную жижу один поверх другого, китайские летчики услышали, как звонко взорвались прошитые пулями бензобаки И-16. Над ними с тяжким гулом низко прошел японский самолет, огромный, словно нетопырь. На его плоскостях победно сияли красные круги солнечной богини...

Завершив разгром аэродрома, японские бомбардировщики уходили, четко принимая оборонительное построение. Вдогонку им пустился единственный взлетевший под бомбами И-16 капитана Мао Инь-Цзуо из 22-й эскадрильи , его встречал сосредоточенный огонь японских бортстрелков... Внизу царил полный разгром, подсвечиваемый ярким пламенем бензинового пожара.

Ли Квай-Тань вылез из их убежища первым. Джао Да не хотелось вставать вообще. Если бы он мог, он остался бы здесь, в грязной ледяной луже, вмерзая в лед до весны. Именно там сейчас оказались его мечты о воздушных победах на новой прекрасной советской машине...

- Командир! - вдруг крикнул ведомый с нескрываемым ужасом в голосе - Командир...

Джао Да понял - под вторым "командиром" он имел в виду взбалмошного, болезненно самолюбивого и отчаянно смелого "маленького полковника" Као Чжих-Ханга. И с ним произошло непоправимое.

Авиатехники вытащили гуттаперчевое тело командира 4-й авиагруппы из изрешеченного пулями И-16, "присевшего" на подломившееся шасси, как раненая птица. Плотный советский зимний комбинезон на меху не пропускал кровь, но, когда с Као Чжих-Ханга сняли летные краги, она густо полилась из рукавов. Застывшее лицо "Маленького полковника" было совершенно спокойно, словно не было боевого гнева, ярости, боли, обиды. Пожилой военный фельдшер покачал головой:

- Ничего нельзя сделать. Мертв.

Собравшиеся вокруг тела своего командира, летчики скорбно потянули с голов шлемы. Кто-то монотонно зашептал мантру об успокоении души, а доброволец

из Америки Арт Чин даже размашисто перекрестился католическим крестом. Джао Да вспомнил: ведь кажется, Као Чжих-Ханг был католиком, рожденным в обращенной миссионерами семье в Гирине. Он учился летать в счастливой Франции и даже одно время был женат на девушке-христианке... Вот именно - был!

- Я принимаю командование 4-й авиагруппой как командир первой порядковой эскадрильи, - тихо, но уверенно сказал капитан Ли Гуйдань.

- Давно пора было, - заметил Джао Да.

- Немедленно дозаправить все уцелевшие машины, - продолжал новый командир. - Старым пилотам готовиться к взлету. Место назначения - аэродром Сиань. Новые остаются на месте, организовать ремонт всего, что еще можно восстановить. Используйте запчасти с разбитых самолетов. Мы должны быть в небе...

- И мы будем там, - сказал Джао Да. - Но после того, что сегодня учинили нам япошки, можно не сомневаться: в ближайшее время небо Китая будет принадлежать советским пилотам!

***

Джао Да оказался прав. Два последующих года войны, 1938 и 1939, боевое небо Китая принадлежало храбрым советским добровольцам.

На земле боевые действия приняли самый неблагоприятный оборот. Еще до конца 1937 года в крови и ужасе пала столицы Китая - древний и прекрасный Нанкин. Японцы устроили на ее руинах чудовищный триумф, с самурайской безжалостностью уничтожив сотни тысяч жителей города и китайских военнопленных . Национальная армия и развернутые китайскими коммунистами войска несли тяжелейшие потери и отступали, сдавая японцам город за городом, провинцию за провинцией. Страшные поражения сменялись удивительно бесплодными победами, временные победы - опять поражениями. На земле защитники Китая, несмотря на поставки советского оружия, держались из последних сил. 1938 год принес Китаю падение новой временной столицы - Ханькоу. Кантон, главный порт Южного Китая, был захвачен экспедиционным соединением Японского императорского флота. Вскоре пали и другие важные порты: японцы вознамерились полностью отрезать Китай от морского сообщения. За первые два года войны были потеряны одиннадцать провинций и большая часть промышленной базы и железнодорожной сети страны.

Однако в небе борьба шла по крайней мере на равных. Вступив в бой в конце 1937 года, советские летчики поначалу нанесли самонадеянным пилотам империи Ямато несколько чувствительных поражений. Когда на День Красной армии 1938 года почти тридцать скоростных бомбардировщиков СБ (даже в Китае сохранивших русское женственное прозвище "Катюшка") под командованием товарища Фынь По разбомбили авиабазу Японского императорского флота на Тайване, на некоторое время показалось, что советские летчики завоевали полное господство в воздухе. Однако японские пилоты быстро оправились от неожиданности - они были опытными, волевыми воздушными бойцами. На собственном опыте убедившись, что их истребитель Мицубиси А5М вполне может "перекрутить" советский И-16 на горизонтальных виражах, а более маневренный биплан И-15 очень уязвим из-за своей деревянно-полотняной конструкции, русские же бомбардировщики СБ, ДБ и ТБ имеют много пулеметов, но мало шансов против воздушных охотников, воздушные самураи принялись наносить советским пилотам чувствительные удары. В целом воздушная война пошла на равных. У обеих сторон вскоре появились свои харизматичные воздушные герои, тактические и пилотажные приемы, приносившие победы, и богатый счет потерь. Для всего мира советские воздушные бойцы в небе Китая оставались "бульдогами под ковром" (как метко выразился один тучный британский политик, любитель толстых сигар и крепкого бренди) . Но Китай рукоплескал своим русским защитникам. Они были приняты у высших функционеров Гоминьдана, устраивавших в их честь приемы и банкеты с восточной роскошью. Военные гордились боевым товариществом с русскими, женщины - романами с ними, а простой народ был счастлив просто обменяться с добровольцами парой приветливых слов, угостить чашкой чая в те редкие часы, когда они появлялись на улицах городов "вне службы". Даже госпожа Сун Мэйлин, скрывая желчь, расточала им ослепительные лживые улыбки и лицемерные комплименты. Воздушный советник Клэр Ли Шенно, несмотря на типичное для индивидуалиста и деляги американца неприятие "большивизма", общался с русскими летчиками душа в душу. У них быстро нашлись общие темы, помимо политики - авиация и... виски!

"На службе русские демонстрировали примеры железной дисциплины, - записал в своем дневнике мистер Шенно, не скрывая уважения к советским друзьям. - В отличие от американской практики, когда пилоты коротали время в ожидании тревоги, играя в покер в дежурке, русские летчики неподвижно сидели весь день в тесных кабинах. Они выстраивали свои самолеты вокруг летного поля. Когда звучал сигнал воздушной тревоги, самолеты начинали беспорядочно взлетать во всех направлениях. Но я ни разу не видел, чтобы на взлете не произошло хотя одного столкновения. Русские пилоты были упорными и решительными, отличались великолепной физической формой. Они могли спокойно выдержать 12-часовое дежурство, тяжелый воздушный бой и ночную попойку такую обильную, что я не могу припомнить ничего, даже близко на нее похожего. Они были значительно строже и спокойнее, чем американские пилоты. Русские никогда не страдали от боевого переутомления. Они носили гражданскую одежду, однако сохраняли воинские звания и после возвращения в Россию автоматически получали повышение. Большая часть их жалованья оставалась в России, дожидаясь их возвращения. На случай опознавания китайским населением на груди каждого летчика была приколота "охранная грамота" - кусочек тонкого шелка с изображением флага Китая, исписанный китайскими иероглифами. Из текста следовало, что предъявитель является иностранцем, прибывшим в Китай для оказания военной помощи, и что все военные и гражданские лица обязаны оказать ему всякую помощь".

Но китайским военным летчикам в этой новой воздушной войне отводилась слишком маленькая роль. До обидного маленькая, как считал Джао Да. Выходцы из великой северной державы с присущим им щедрым великодушием брали на себя самые опасные и тяжелые задания, всегда стараясь опередить пилотов "принимающей стороны". Или в этом сказывался профессиональный эгоизм военных летчиков, которые хотели записать себе все победы, всю славу, а опасность считали лишь досадным сопутствующим обстоятельством?

Первое время опытные китайские пилоты 4-й истребительной авиагруппы вообще выполняли функции "воздушных гидов", как с присущей ему конкретностью выразился новый командир Ли Гуйдань. Они лидировали группы советских истребителей в небе до Нанкина, показывали им дорогу в бой, а сами имели приказ, не ввязываясь в "собачью свалку", возвращаться. И провожать следующую группу русских.

Затем столица Китая пала, и в феврале 1938 года 4-ю истребительную авиагруппу, после долгих мытарств ее "составных частей" по разным дислокациям, наконец собрали на аэродроме Фэнчен близ Уханя и переукомплектовали. Уцелевшие после разгрома "на перегоне" истребители И-16 передали в 21-ю эскадрилью, а 22-ю и 23-ю оснастили еще одной машиной советского конструктора Поликарпова: компактными и проворными бипланами И-15, которые китайские летчики прозвали "Чиж". Однако этот "чиж", несмотря на схожую "поликарповскую" конструкцию фюзеляжа, благодаря своим двухъярусным крыльям, неубираемым шасси и менее мощному лицензионному американскому двигателю , в управлении он был очень отличным от И-16, на котором учились китайские авиаторы. Результат не замедлил последовать: "старые" летчики худо-бедно приноровились к капризному "Чижу", а молодые курсанты снова начали терпеть аварии, били машины и бились сами. В первом же воздушном бою, не рассчитав скорость на пикировании, молодые китайские летчики попросту проскочили мимо японских бомбардировщиков и сломали строй. Когда самолеты 4-й авиагруппы собрались снова - япошек и след простыл, только дымились на земле пожарища от их бомб. Перед новым боем командир группы Ли Гуйдань тщательно разбирал с каждым пилотом его ошибки, попытался по опыту советских пилотов распределить роли между скоростными "ласточками" И-16 и маневренными "чижами" И-15. Джао Да с радостью слушал нового командира. Грамотный и вдумчивый стиль командования Ли Гуйданя гораздо больше импонировал ему, чем экспрессивная манера спавшего теперь вечным сном в мерзлой земле "маленького полковника" Као Чжих-Ханга... Но, глядя на растерянные юные лица курсантов, Джао Да не мог отделаться от мысли: в небе все снова пойдет не так, и большинству этих мальчишек так и увидеть производства в младшие лейтенанты... Зато Као Чжих-Ханга они скоро снова увидят, если загробный мир действительно существует!

18 февраля в небе над Ханькоу шаткое построение главных сил 4-й авиагруппы встретилось в бою с чеканным пеленгом 26 японских истребителей Мицубиси А5М, прикрывавшим эскадрилью бомбовозов, несших свой смертоносный груз замершим кварталам "трехградья" . Командир 4-й авиагруппы Ли Гуйдань храбро повел своих подчиненных в атаку - и тотчас строй его эскадрилий превратился в беспорядочное скопление атаковавших поодиночке, уклонявшихся от столкновения со своим соседом и беспорядочно метавшихся машин. Китайские И-16 и И-15 совершенно не умели взаимодействовать и даже соизмерять скорость друг друга. Японские истребители набросились со всех сторон. В небе над "трехградьем" началась хаотическая и нахрапистая "собачья свалка" воздушных бойцов. Бомбардировщики, даже не нарушая боевого порядка, спокойно поплыли дальше, чтобы высыпать бомбы на головы несчастным жителям Уханя, на их хрупкие жилища и жалкие, наспех возведенные убежища.

Отчаянно крутя головой, чтобы захватить в один взгляд оба атаковавших его японских истребителя (ведомый Ли Квай опять куда-то делся, как всегда, когда требовалось прикрывать хвост ведущего), Джао Да краем глаза заметил, как защитный И-16 с командирским номером IV-1 на борту, вывалился из карусели воздушного боя и помчался на перехват японских бомбовозов. Честный и самоотверженный Ли Гуйдань не мог пропустить врага к "трехградью". Его преследовали, поливая огнем, три японских истребителя. Никто из своих не прикрывал нового командира 4-й авиагруппы: плохо подготовленным китайским летчикам было не по силам следить в бою за своими ведущими, им бы самим отбиться ... "Подожди, Ли Гуйдань, я собью псов с твоего следа!" Джао Да заложил крутую бочку, и, нарушая законы механики полета, ушел из нее в размашистую петлю Нестерова, чтобы сбить с толку своих противников. Он рассчитал ее радиус так, чтобы выскочить как раз на преследовавшие Ли Гуйданя истребители с красными кругами...

Ему не хватило буквально нескольких секунд. Отважный командир 4-й авиагруппы успел поджечь замыкающий бомбардировщик, но его "ласточку" на выходе из атаки уже буквально рвали на части длинные очереди шести пулеметов. Выстроившись уступом, трое японцев расстреливали Ли Гуйданя, как воздушную мишень на учениях - спокойно, расчетливо, со вкусом. Замедленным, словно кинопленка, зрением Джао Да успел заметить, как от самолета его старого товарища и нового командира отлетают беспорядочно крутящиеся обломки, как он окутывается лоскутами ярко-оранжевого пламени и падает, оставляя густой дымный след. Другим сегментом зрения Джао Да уже ловил в прицеле ближайший японский истребитель, ладонь упруго прижимала гашетку на ручке управления. Струи свинца четырех синхронизированных пулеметов ШКАС впились в корпус Мицубиси, как когти "Крылатого кота". Джао Да успел увидеть: японец буквально взорвался в воздухе, а в следующий миг по горготу И-16 забарабанили пули. Японцы настигли Джао Да и зашли сверху. Острая боль вдруг резанула шею, словно отточенный самурайский вахидзаси , под комбенизоном потекла на грудь горячая струйка. Уходя от атаки в безумный штопор, Джао Да злобно рванул край своего любимого шелкового шарфа, намертво стягивая им раненую шею. "Если сонная артерия - конец! Но минута, а то и две, для боя еще есть!"

Потом наземные наблюдатели сообщат, что яростное сражение 4-й авиагруппы с почти равными по числу, но превосходившими по мастерству японцами продолжалось 12 минут. И запишут на счет Джао Да еще второй сбитый японский истребитель. Сам летчик при всем желании не мог вспомнить этого: он крутился в небе, как акробат, уходил из-под одной атаки, чтобы попасть под другую, и сам нападал, если мог. От потери крови противно тошнило и мутило, перед глазами плясали красные круги - почти такие, как на крыльях врага. Джао Да, качаясь в воздухе от слабости, приземлился на своем аэродроме в изрешеченном И-16, и продолжил качаться на земле, когда с трудом выбрался из кабины. Санитары расстегнули его комбинезон, свитер на груди пропитался кровью, как губка. Рану от прошедшей вскользь 7,7-мм пули пришлось зашивать, однако сонная артерия оказалась не задета.

Другим повезло меньше. В бою было потеряно семь китайских самолетов, погибли пять летчиков, в том числе - отважный Ли Гуйдань, так хорошо и так недолго прокомандовавший авиагруппой. Выжившие, как водится, претендовали каждый на один, а то и на два сбитых японских истребителя. Радио в тот же вечер кричало о "замечательной воздушной победе китайских героев". Но бомбардировщики Императорского флота Ямато беспрепятственно отбомбились по "трехградью", посеяв щедрый урожай смерти и разрушений. А не досчитались японцы только одного пилота - командира эскадрильи лейтенанта Канеко .

Ведомый Ли Квай-Тань забрал у Джао Да окровавленный шелковый шарф:

- Лечись спокойно, командир. К твоему возвращению - отстираю.

- Лучше сам уцелей. Не умчался бы ты сегодня неизвестно куда - отстирывать бы не пришлось...

Джао Да с толсто обмотанной бинтами шеей забрался в санитарную линейку, и она увезла его с аэродрома в госпиталь. Летчик, который не может крутить головой, никому не нужен!

***

Он пропустил несколько последовавших "геройских побед" 4-й истребительной авиагруппы и других китайских авиачастей. Командиры авиагруппы и эскадрилий сменялись и погибали, словно в калейдоскопе. Молодые пилоты каждый раз демонстрировали блестящее мужество, нередко тараня воздушного врага, как 22-летний лейтенант Чэнь Хуйа-Минь из 23-й эскадрильи. И показывали вопиющие недостатки в подготовке, неся неоправданно высокие потери.

Когда Джао Да вернулся на аэродром, там уже вовсю звучала русская речь. На каждом шагу встречались рослые пилоты и авиатехники с лицами характерного европейского типажа - русские. Многие были знакомы Джао Да по переподготовке в Ланьчжоу. Одной из эскадрилий северных добровольцев командовал ни кто иной, как безупречный товарищ Ван Ю-Шин. Немногие уцелевшие китайские летчики пользовались полным уважением советских товарищей - и были почти отстранены от боевых вылетов. Советские командиры выпускали в небо только самых опытных из китайцев, только изредка и только вместе с советскими пилотами.

- Вы снова дрались хорошо, Джао Да, - скупо улыбнулся товарищ Ван Ю-Шин своему прошлому ученику. - Сейчас долечивайтесь, не торопитесь в небо, пока снова не сможете вести полноценное наблюдение за обстановкой. Мы справляемся сами!

Это было почетное отрешение от полетов. Следующие несколько месяцев Джао Да и его товарищам оставалось только наблюдать и пытаться учиться - на земле это было нелегко.

Внезапные японские бомбардировки китайских аэродромов продолжались. Из-за невозможности надежно прикрыть аэродромы от налетов японской авиации, товарищ Ван Ю-Шин первым делом организовал на аэродроме советскую службу воздушного наблюдения. Он и в этом не доверял китайцам. Советские пилоты с утра до вечера просиживали с парашютами у своих самолетов, греясь у костров, разведенных в пустых бензиновых бочках. Рядом были и обслуживавшие машины русские авиатехники. Свой И-16 Ванюшин ставил рядом с командным пунктом, чтобы иметь возможность взлететь вместе со своими пилотами. Водить их в бой лично он считал долгом чести и был практически неутомим. Порой ему приходилось взлетать по четыре-пять раз в день. Остальные самолеты располагались по всему авиаполю в шахматном порядке. Как только звучал сигнал об обнаружении на подлете "японских стервятников", на вышке над аэродромом взвивался синий флаг - знак тревоги. С возбужденной матерщиной советские механики бросались к самолетам, запускали двигатели, и вся группа шла на взлет. Взлетали русские одновременно во всех направлениях, пользуясь для разбега не только взлетно-посадочными полосами, но и мерзлой (с началом теплого сезона - высохшей) землей поля. Тем не менее, никогда не было столь обычной для китайцев "толчеи" на взлете. Авиапроисшествия у советских пилотов, хоть и случались периодически, представляли скорее исключение, чем правило.

Сигналы в бою подавали только покачиванием крыльев: радиостанций на самолетах не было и у русских. Но все команды и оповещения предварительно отрабатывались на земле до автоматизма. Взаимодействие между "быстрыми" И-16 и "юркими" И-15 было образцовое: пока первые били японские бомбовозы, вторые связывали боем истребители. При этом русские смело экспериментировали со своими машинами, чтобы свести на нет преимущество японских "Мицубиси" А5М в маневренности. После первых потерь товарищ Ван Ю-Шин распорядился для облегчения конструкции снять на всех самолетах аккумуляторы, а для выживания пилотов в бою на И-15 механики поставили бронеспинки . Вскоре соотношение побед в небе круто изменилось в пользу пилотов северного гиганта.

Под защитой советских эскадрилий ВВС Китая постепенно восстанавливали численность. Строились новые аэродромы и расширялись старые. Поражая воображение советских военных, десятки тысяч китайских рабочих с монотонным упорством воздвигали современные авиабазы практически голыми руками, методами строителей эпохи Цинской империи. Стройматериалы везли по рекам на плотах и джонках. В основание взлетных полос укладывались обломки каменных плит из гробниц династии Мин. По вековой древности Китая должны были набирать разгон современные защитники его неба! В страшно поредевшие авиачасти прибывали пополнения из авиашкол, наспех развернутых в еще не тронутых войною провинциях. Часто это были 17-18-летние юнцы, рвавшиеся в бой, смелые, но едва освоившие азы летной науки. Советские пилоты находили время в перерывах между боевыми вылетами передавать им частицу своего богатого опыта.

В 1938 и 1939 годах китайским летчикам преимущественно на советских самолетах довелось провести ряд воздушных боев с переменным успехом, самостоятельно или в группе с советскими братьями по оружию. Но основную тяжесть воздушной войны все равно продолжали нести на своих крыльях пилоты, недавно сменившие на них красные звезды на бело-голубые "солнца". Они позволяли китайцам периодически слетать на разведку или на спокойное патрулирование, но, как казалось Джао Да, намеренно защищали их от опасности, как взрослым пристало заслонять детей...

За два года войны, растянувшиеся в бесконечную череду долгих ожиданий и немногих ярких вспышек, Джао Да несколько раз дрался в небе крылом к крылу с русскими друзьями. Но записать на свой счет ни одной победы так и не удалось. Насколько советские пилоты надежно прикрывали его хвост, настолько дерзко (чтоб не сказать нагло) они "выхватывали" у него из-под носа каждого японца, которого он атаковал.

Тем не менее, одно из воздушных сражений, в которое Джао Да пошел в составе шестерки И-16 (пять русских и он - единственный китаец) под командой самого товарища Ван Ю-Шина, запомнилось ему навсегда. Он увидел такие вершины боевого пилотажа, которые надолго стали примером для подражания.

Три звена японцев, которых советские пилоты ждали, как обычно, со стороны солнца, внезапно ударили снизу, в незащищенное серебристое брюхо "ласточек". Словно капли из лужи, разбрызганной тяжелым камнем, советские машины шарахнулись в стороны. Одна - недостаточно быстро. Сбитый японцами И-16 рухнул, охваченный пламенем. Джао Да успел заметить тактический номер - это был круглолицый аккордеонист и жизнелюб Яша, который так красиво сравнивал миниатюрных китайских девушек с цветами...

Китайцы в подобном положении посчитали бы бой проигранным, и выходили бы из него каждый сам по себе - любимый маневр ведомого Ли Квая. Однако русские летчики не хотели сдаваться. Они сражались и продемонстрировали великолепный образец оборонительной тактики. Каскадом головокружительных фигур высшего пилотажа сбросив японцев с хвоста, они выстроились в подобие воздушной карусели, свободно изменявшей конфигурацию по горизонтали и вертикали, но не распадавшейся. Каждый прикрывал своего товарища сзади и знал, что прикрыт сам. Японские истребители метались на внешнем периметре, словно охотничьи собаки возле медведя, пытались наскакивать - и отскакивали, как ужаленные.

Джао Да тоже хотел встроиться в это боевое колесо, но понял, что совершенно не угадывает законов его работы. Русские заранее отработали механизм до совершенства, а он только мешал. Поймав искаженное злобой выражение лица товарища Ван Ю-Шина, когда их самолеты в очередной раз чудом избежали столкновения, и его жест, недвусмысленно означавший: "Иди вон!", Джао Да перевел свой истребитель в пике и вышел из построения. Некоторое время он отвлекал один-два японских истребителя атаками с внешнего периметра и сам уклонялся от ударов, но потом общая схватка внезапно прекратилась.

Подобно тому, как в древние времена воины опускали оружие, чтобы наблюдать рукопашную схватку вождей один на один, так японцы и русские перестали атаковать друг друга и выписывали вместе широкие круги, впившись глазами в поединок двух самолетов. Защитный И-16 товарища Ван Ю-Шина и серебристо-красный Мицубиси японского командира сошлись в беспримерном единоборстве.

Японец имел меньший радиус виража, и когда истребители принялись выделывать один круг за другим, он все ближе подбирался к позиции, с которой мог стрелять. Предвкушая победу, самурай открыл огонь, но русский пилот немедленно вошел в пике. Не промедлив, противник последовал за ним. Две крылатых машины войны с воем неслись к земле, но вдруг Ван Ю-Шин сделал немыслимую на пикировании бочку. "Из всех самолетов, какие я только видел, лишь русский был способен на этот маневр" , - записал потом наблюдавший за боем с земли американский советник Клэр Ли Шенно. Японец не успел сориентироваться и проскочил мимо него, нарвавшись на очередь ШКАСов, не причинившую, впрочем, ему серьезных повреждений. Затем противники принялись демонстрировать все фигуры высшего пилотажа, какие Джао Да только доводилось встречать в учебниках по авиации. Японец был заметно маневреннее, он все время вписывался внутрь виражей Ван Ю-Шина, но тот вовремя делал бочку, заходил врагу в хвост - все повторялось сначала. Наконец оба израсходовали боеприпасы, так и не добившись фатальных попаданий. Некоторое время два истребителя шли параллельными курсами, так, что пилоты могли видеть друг друга. Затем японец покачал крыльями и лег на курс восвояси. За ним, зеркально повторив воздушное приветствие, в котором даже в небе проглянул деревянный и вычурный самурайский поклон, последовали его подчиненные. Обычно воздушные бои скоротечны - атака, ярость, отчаяние, победа и смерть укладываются в несколько стремительных минут. Этот бой, в котором был сбит и погиб только один пилот, продолжался больше получаса. То была дуэль равных!

Когда Джао Да, все еще под впечатлением боя, приземлился на аэродроме, товарищ Ван Ю-Шин уже выбрался из кабины и сидел на раскладном стульце возле своего еще горячего И-16. Советский военврач перевязывал ему пробитую японской пулей ногу, кровь обильно проступала на бинтах. Однако обветренное лицо русского командира, словно высеченное из терракота, было простым и спокойным. Если бы не слипшиеся от обильного пота короткие волосы и не взмокшая рубашка, никто не сказал бы, через какие испытания только что прошел этот холодный и сдержанный человек. Он ровным голосом разговаривал с окружившими его русскими и китайскими пилотами. Больше всего его волновала судьба сбитого советского пилота, место крушения самолета которого еще не нашли...

***

Весна третьего года большой войны в Китае, 1940-го, была ранней и спорой. Снега таяли быстрее, чем войска на фронте. Солдаты, расстегнув свои ватные куртки и ухмыляясь пригревавшему солнышку, с утра до вечера копали на аэродроме сточные канавки. По ним весело журчали ручьи талой воды, окрашенной в радугу пятнами авиационного бензина и масла. Вода озерцами стояла в старых воронках от японских бомб и игриво пробегала под изломанными крыльями мертвых самолетов, лежавших у взлетных полос.

Используя некоторую стабилизацию фронта с японцами, которые теперь нередко бывали остановлены и, если не биты, то чувствительно потрепаны, китайские воители принялись за привычное дело. Они снова стали упоенно лупить друг друга. Все чаще приходили удручающие сообщения об ожесточенных стычках на "своей стороне фронта" между войсками Гоминьдана и коммунистическими армиями. Партизанские же отряды обеих партий резали друг друга так азартно, что часто забывали про япошек.

Советские добровольцы покидали вдруг ставший идеологически враждебным Москве Китай генералиссимуса Чан Кайши. За исключением немногих, отгонявших в СССР свежесобранные И-16 с советского авиазавода в Урумчи, русские пилоты уезжали с китайских авиабаз, с аэродромов, из прифронтовых городов наземным транспортом, как утомленные туристы. Оставляли свои опаленные боями крылатые машины, на которых теперь предстояло испытывать судьбу китайским пилотам, и слишком много могил своих товарищей. Увозили в потрепанных чемоданах красочные, но в основном бесполезные в их северной стране китайские сувениры, а в душах - скрытую тревогу и разочарование.

Старенький автобус "Форд" просвечивал под защитной окраской желтым школьным цветом, на борту еще читалась реклама американской миссионерской школы. Советские летчики набились в него, словно прежние ученики - без свободного места. Только, в отличие от пансионной детворы, они были грустны и молчаливы. Китайцы провожали их почтительно, однако без прежней сердечности. Все признавали заслуги этих отчаянных воздушных бойцов. Но объяснить, почему русские бросают Китай в разгар войны, было сложно и тем, кто уезжал, и тем, кто выстроился, чтобы отдать им почесть. Товарищ Ван Ю-Шин в светлом плаще и модной шляпе действительно был как две капли воды похож на европейского денди, словно его забросили в Китай не долг и служба, а скука и пристрастие к ориентальным авантюрам. Он впервые обратился к Джао Да на "ты", это было в его устах знаком высшего признания.

- Оставляю тебе свою машину, Джао Да, - сказал он с едва уловимым нотками печали в голосе. - Только тебе доверяю ее. Можешь нарисовать на фюзеляже "Крылатого кота", ты же ас. И не дай себя сбить очень быстро, прошу!

- Как-нибудь постараюсь, чтобы меня не сбили подольше, - отшутился Джао Да, хотя ему было не до шуток. - А вы... Ты... Передай привет моему другу Коле Ли Си-Цину! Надеюсь, он вернулся из Испании, овеянный славой и утомленный приключениями. Теперь вы сможете отдохнуть вместе на этом вашем теплом море, о котором он так много рассказывал... Черном! Дядюшка Сталин, как видно, решил предоставить всей свой авиации заслуженный отпуск, раз отзывает вас.

Товарищ Ван Ю-Шин посмотрел на китайского пилота почти с отцовским выражением.

- Ты ничего не понял, наивный курсант Джао Да, раз говоришь такое, - сказал он снисходительно. - В Европе теперь тоже идет война. Вы мало замечаете ее в Китае, вам собственной беды довольно. Но Россия... СССР всегда смотрел больше на Запад, чем на Восток, таков исторический закон! Нашей стране недолго осталось наслаждаться мирной жизнью. Если Коля Лисицын действительно жив, мы скорее встретимся с ним на этой войне!

- Ладно, ладно, - примирительно сказал Джао Да, - Пусть так, хотя, по-моему, у вас с этим Гитлером пакт о ненападении... "Договор должен соблюдаться", так еще римляне говорили... Тоже европейцы!

- И сами нарушали все договора...

- Тогда вам, русским, очень пригодятся в новой войне уроки, которые вы получили здесь, в небе Китая.

- Лишь бы вы, китайцы, сумели использовать уроки, которые здесь дали вам мы, русские...

Они расстались без обиды и без надежды друг на друга. Так расстаются солдаты - на войне и перед войной.

***

Они больше никогда не встретились. Много лет спустя Джао Да узнал, что товарищ Ван Ю-Шин, подполковник ВВС РККА Александр Ванюшин, погиб 22 июня 1941 года на аэродроме в советской Прибалтике, командуя под германскими бомбами взлетом своего авиаполка. Совсем как маленький полковник Као Чжих-Ханг. Такой же герой, и другой фронт той же самой войны...

***

Юные китайские летчики из пополнения с восторгом бросились к советским самолетам. Теперь эти отличные боевые машины принадлежали только им. Теперь никто не посмеет не пустить их в бой с япошками!

Ведомый Ли Квай-Тань радостно протянул Джао Да бутылку с пивом, увенчанную белой шапочкой пены:

- Да здравствует свобода, командир! Теперь-то мы наконец выпустим кишки самураям! Вот сколько у нас теперь пилотов, больше, чем в первый год войны...

Джао Да отхлебнул пива без всякого удовольствия.

- Пилотов много, - согласился он довольно уныло. - А сколько тех, кто побывал в настоящем бою? Я, ты... и остальных можно пересчитать по пальцам рук.

- Не трусь, командир! - отмахнулся Ли Квай и забрал у Джао Да бутылку. - Молодежь - неплохие летчики, их тоже русские учили...

- Очень просто считать себя хорошим пилотом, кое-как научившись летать, пройдя пару инструктажей у какого-нибудь советского товарища Ка Ри-Джина или даже Ван Ю-Шина, и пару раз слетав на разведку или в патруль вдоль фронта, - мрачно констатировал Джао Да. - Однако это не настоящая школа воздушной войны. Я вот что думаю, Ли Квай... Русские за эти годы очень хорошо научили воевать япошек и очень хорошо разучили воевать нас.

Он поднял глаза и посмотрел на флюгер, крутившийся на вышке командного пункта. Северный ветер, принесший в Китай советских боевых друзей, переменился. Теперь он дул с юга, подгоняя их в спину назад, на их далекую Родину. Южный ветер очень злой. Скоро он наполнит боевые крылья с эмблемами солнечной богини Аматерсу. Он всегда приносил Китаю беду.


## Глава 9.


"Летающие тигры".

Над Чунцином кружилась бешеная карусель воздушного боя. Тупоносые китайские бипланы и монопланы модели Поликарпова и противостоявшие им сверкающие новенькой серебристой окраской японские истребители взвивались на "горку" и падали в пике, выписывали немыслимые виражи и закладывали мертвые петли, яростно пытаясь переманеврировать друг друга, зайти в хвост или подловить на пересекающихся курсах и расстрелять в труху из бортового оружия. Когда кому-нибудь из пилотов это удавалось, победитель торжествующе взмывал, ища новую жертву, а побежденный беспорядочно падал в дыму и пламени... Джао Да с бессильной злобой и недобрым предчувствием замечал - к земле сегодня шли исключительно "ласточки" и "чижи" с бело-голубыми китайскими "солнцами" на плоскостях...

Новые японские истребители "Мицубиши" А6М , о которых он раньше только читал в газетах, обладали абсолютно сверхъестественной маневренностью. В свои смертоносные атаки на вертикали они падали, как хищные соколы на добычу. Помимо пары обычных 7.70-мм пулеметов, к которым китайские летчики успели привыкнуть, новые японцы несли в крыльях по две 20-мм автоматических пушки - копии знаменитого "Эрликона". Эта артиллерия была способна в мгновение ока превратить самолет противника в пылающий хлам.

Сегодня Джао Да и его истребитель дрались за пределом возможностей - и все равно с начала боя китайскому пилоту только два или три раза удалось зафиксировать в прицеле легкий, словно бумажный журавлик, силуэт врага и нажать гашетку. Японец после этого неизменно ускользал с удивительной быстротой и, как казалось китайскому пилоту, с издевательской элегантностью. Эскадрильи китайских 3-й и 4-й авиагрупп редели на глазах, одну за другой теряли машины. Белыми хризантемами качались на фоне щедрого сентябрьского цвета полей и гор купола парашютов. У Джао Да не было времени считать их. Сперва он искал победы, потом - уже только мести. Надо было непременно сбить хоть одного из этих неуязвимых япошек! Джао Да бил длинными очередями, чаще - наугад. Неуязвимого врага не бывает!! Или - бывает? Все чаще корпус его И-16 жалобно звенел и вздрагивал, будто в агонии, когда его прошивало калибром 7,7 и 20-мм. Все сложнее было уклоняться от удара этих японских ос, ос смерти. С ведомым Ли Кваем они, как обычно, растеряли друг друга в самом начале боя. Каждый дрался сам по себе, некому было прикрывать спину.

Самое обидное, что японцев, по беглой прикидке Джао Да, было в два с лишним раза меньше, чем китайцев! Они брали верх мастерством и, конечно, превосходным качеством своих истребителей. Машин, подобных по совершенству боевых и летных качеств, китайскому пилоту еще не приходилось видеть... Вот бы когда-нибудь полетать на такой!

А как блестяще начинался этот боевой день, 13 сентября 1940 года! Китайские летчики шли защищать кварталы Чунцина от бомбардировки чеканным строем темно-зеленых советских И-16 и И-15. Три десятка машин , столько же пилотов, и почти каждый имел какой-никакой опыт боевых вылетов. Когда толстотелые японские бомбовозы, хорошо знакомые флотские "Неллы", при виде их вдруг развернулись и начали поспешно уходить в сторону Ханькоу, китайцы торжествующе бросились преследовать их. Тогда-то у Джао Да впервые мелькнула мысль - заманивают в воздушную засаду. Дорого бы он дал сейчас за радиосвязь с командирами! Оставалось только шарнирно крутить головой в любимом шелковом шарфе, ища в голубых небесах подвоха. Но японцы все равно свалились со стороны солнца как беда - внезапно!

Разгром был закончен за полчаса. Учитывая подавляющее качественное превосходство японцев, еще удивительно, как китайские истребители продержались так долго... Вокруг теперь были только стремительные серебристые враги с красными кругами на крыльях. Был ли сбит в бою хоть один из них? Джао Да не знал. Из китайцев он остался в небе один, в прострелянном в десятках мест И-16, с пустыми патронными ящиками ШКАСов. Несколько японских истребителей взяли его в "коробку", нависнув с четырех сторон. Хотят привести на свой аэродром в качестве трофея, только этого не хватает им для полного триумфа... Или просто глумятся, прежде чем сбить?

Передний японец с черной змеей на киле покачал крыльями и ушел в сторону, уступая дорогу. Отпускают, с чувством безмерного унижения понял Джао Да. Так в старину лютые кочевники хунну, разгромив солдат Поднебесной, давали последнему живому уйти. "Иди к своим и расскажи, что вы не можете ничего против нас!"

Не приняв лицемерного благородства врага, Джао Да стиснул руку в летной краге в кулак и погрозил из кабины: "Ждите, самураи, мы еще встретимся!". Он не услышал и не увидел, он почувствовал, как издевательски захохотали в своих кабинах японские летчики. Было обидно и больно.

Ниже эшелоном, с быстрой потерей высоты тянул из боя еще один И-16, тяжело поврежденный, уцелевший таким же чудом. Джао Да нагнал его на пологом пикировании и сразу узнал по тактическому номеру и просто чутьем: перед ним был его ведомый, его приятель Ли Квай-Тань. Самолет Ли Квая представлял собою коллекцию всевозможных пробоин и рваных ран, полу-оторванный руль направления трепало ветром, из пробитых баков светлым следом капелек уходило горючее. Но хуже всего было, что сам Ли Квай все с большим трудом поднимал голову, пытался выравнивать полет, и снова "клевал носом", словно мягкая игрушка-паяц. Он был без шлема и очков, и голова его была сплошь красной, красные брызги покрывали простреленное остекление козырька кабины. Ведомый был тяжело ранен и держался из последних сил.

- Ли Квай, дружок, переверни машину и прыгай! - шептал Джао Да; кричать было так же бесполезно, как пытаться дотянуться рукой. - Прыгай, пожалуйста! Высоты хватит...

Ведомый вяло повернул окровавленное лицо, он заметил отчаянную жестикуляцию командира. Тяжело поднялась рука в пилотской перчатке. Ли Квай сделал слабый приветственный жест, и на кровавой маске открылся белый полумесяц - он улыбнулся. Затем непослушное тело паяца упало вперед, израненная голова ткнулась в прицел и, повторяя движение своего пилота, смертельно раненный истребитель плавно, красиво перешел в последнее пикирование...

Джао Да сколько мог кружил над склоном горы, где черным обелиском поднимался столб дыма над точкой крушения Ли Квай-Таня. Когда-то он так же летал над местом гибели Амелии Эрхард. Ли Квай тогда в офицерском клубе смеялся над его рассказом, потягивая пиво. Как давно это было. Они были друзьями и боевыми товарищами. Сколько раз они зубоскалили вместе, или собачились по мелочам. Как часто делили палатку на аэродроме и котелок с горячим чаем, изредка - воздушную победу в бою и женщину в прифронтовом борделе. Они ни разу не поговорили по душам. Кажется, Ли Квай был родом из Кантона. Кажется, у него там родители и младший брат, который тоже хочет поступить в летную школу. И вот лейтенант Ли Квай-Тань стал героем.

Когда Джао Да приземлился на аэродроме, по бросившимся к его изрешеченному самолету механикам, солдатам обслуги и офицерам с командного пункта он сразу понял: никто больше не пришел из боя.

- Лейтенант Джао, где остальные? - тревожно расспрашивали старшие офицеры.

- Все сбиты, - ответил Джао Да. - Многие погибли. Возможно, кто-то смог сесть на вынужденную. Наверное, некоторые вернутся по земле. Я видел парашюты...

- Что, во имя милосердия Будды Амида, произошло?!

- 4-я и 3-я авиагруппы полностью разгромлены. Япошки сбивали нас, как мишени. У японцев этот новый истребитель. Против него мы ничего не можем. Даже на советских машинах... Нужны другие, более скоростные, более маневренные. Их у нас нет.

***

Его величество Императорского флота страны Ямато истребитель Мицубиси М6А, прославленный под коротким, как смерть от катаны, названием "Зеро", воцарился в небе Китая. Китайская авиация терпела один разгром за другим. Японское командование и подхватившие эстафету газетчики смаковали подробности побед воздушных самураев, по привычке высокомерно обливали грязью китайских летчиков...

"Последние выдающиеся успехи истребительной эскадрильи "Зеро" 12-го авиакорпуса, которая атаковала и уничтожила 27 китайских истребителей над Чунцином 13 сентября 1940 года, не потеряв ни одного самолета, в большой степени достигнуты благодаря превосходным летным характеристикам "Зеро". 14 сентября 1940 года. Тойота Тедзиро, вице-адмирал".

"Выполнив задачу сопровождения и совершив ложный отход из района цели, чтобы обмануть вражеские истребители и помешать им скрыться, эскадрилья вернулась к Чунцину и атаковала превосходящие силы вражеских истребителей. В отважном бою она уничтожила все вражеские истребители. Этот выдающийся успех заслуживает почетных военных отличий. Поэтому я награждаю командира истребительной эскадрильи 12-го авиакорпуса лейтенанта Синдо Сабуро этим почетным дипломом. 30 октября 1940 года, Симада Сигэтару, Главнокомандующий Флота Китайского района"...

"Япония получила нового героя в лице уорент-офицера Ямасита Косиро, который в одном бою стал асом, уничтожив 5 вражеских самолетов. 2 вражеских самолета, пытаясь удрать, столкнулись и взорвались на горном склоне. Перепуганные до полусмерти, 3 китайских пилота покинули совершенно исправные самолеты и выпрыгнули с парашютами. Наши пилоты одержали полную победу. Только 4 "Зеро" получили легкие повреждения, но ни один из пилотов не пострадал".

"4 октября "Зеро", не встретив сопротивления в воздухе, атаковали соседний аэродром Тапинцзу, сбив 5 истребителей И-16 и 1 бомбардировщик Туполев СБ-2 "Катюша". После этого наши пилоты обстреляли самолеты и аэродромные сооружения. Пока горели аэродромные постройки, а китайцы в панике разбегались прочь с аэродрома, уорент-офицер Хигасияма и унтер-офицеры Хагири, Накасэ и Оиси сели прямо на летное поле. Остальные истребители прикрывали их. Оставив самолеты с работающими моторами, 4 пилота сумели поджечь последний уцелевший китайский самолет и благополучно взлетели" .

После серии катастрофических поражений в воздухе, Авиационный комитет Китая принял паническое решение "приземлить" оставшиеся самолеты, и разгром продолжился на аэродромах. Практически не встречая воздушного сопротивления, японцы методично штурмовали авиабазы Китайских ВВС. Выжившие в воздушных боях машины горели погребальными кострами китайской авиации...

Отныне Чунцин, Куньминь, Фучжоу и другие центры непокоренного Китая, учебные аэродромы в провинции Юньнань, где еще готовилось молодое пополнение для погибших эскадрилий и авиагрупп, могла прикрывать только зенитная артиллерия - недостаточная по численности, техническому обеспечению и уровню подготовки. "Воздушный советник" мистер Клэр Ли Шенно, лихорадочно пытавшийся стягивать расползающуюся, словно прогорающий купол парашюта, оборону китайского неба, в конце 1940 года стал свидетелем отважных, но тщетных усилий зенитчиков. Он записал в те дни: "Китайские зенитки поставили заградительную завесу на высоте 15 000 футов, но бомбардировщики невозмутимо проплыли на высоте 16 000 футов... Одна из этих бесполезных 37-мм зениток едва не прикончила меня самого. Я стоял на своем любимом холме, когда внезапно открыло огонь орудие, только что установленное у подножия холма. Воздушная волна первого же снаряда сорвала с меня шляпу... Теперь за налетом пришлось следить, лежа на спине, поскольку китайская зенитка удерживала меня на земле". Однако первый японский "Зеро" в китайском небе был потерян именно от зенитного огня, но только в мае 1941 года.

Удручающая слабость китайской противовоздушной обороны подтолкнула японских пилотов демонстрировать дерзость, переходящую в садистскую наглость. Японские бомбардировщики летали над городами Китая с открытыми бомболюками и делали по нескольку заходов, не сбрасывая бомб, чтобы вселить в сердца своих жертв на земле леденящий ужас. Люди сначала бежали к бомбоубежищам, неглубоким и переполненным, словно братские могилы. Потом, обезумев от страха, бросались к выходу, в ужасающей давке топтали и давили друг друга. И тогда начинали падать бомбы. Целые кварталы превращались в огромные пепелища, а тысячи несчастных жителей погибали страшной смертью. Не сумев сломить дух сопротивления китайцев на поле боя, японцы теперь пытались принудить их к капитуляции варварскими бомбардировками. Среди смерти и разрушений эта мощная пропаганда начинала работать. В разрушенных городах все чащи начинали говорить о мире любой ценой...

"Вождя" Чан Кайши, когда он по своему обыкновению решил продемонстрировать иностранному журналистскому пулу "всенародную популярность" и пустился в турне по тыловым районам, в полуразрушенных городах встретили толпы отчаявшихся людей.

- Нас и наших детей японцы убивают с воздуха, - кричали они; вставшие кольцом вокруг высоких гостей солдаты едва сдерживали напор. - Нам негде жить, все сожжено! Смерть приходит с неба! Кончай войну, старый Чан!

Гоняя желваки, "генералиссимус" вернулся в свою очередную временную столицу Чунцин, столь же беззащитную и уничтожаемую с неба. Он не стал искать виновных, грозить генералам расстрелом и ставить к стенке случайных офицеров. Он приказал немедленно найти и доставить к нему американского воздушного советника мистера Шенно и заперся от всех в своем кабинете - мрачный, подавленный.

Мистер Клэр Ли Шенно был возвращен с фронта, где он всеми силами и скудными средствами пытался наладить систему воздушного наблюдения. Небритого и постаревшего за считанные месяцы на годы американца поставили пред покрасневшие от недосыпа и опиума очи "генералиссимуса".

- Вы должны немедленно отправиться в Соединенные Штаты, - сказал ему Чан Кайши. - Мы потеряем страну, если не сумеем защитить ее с воздуха. Сделайте все возможное, чтобы достать американские самолеты и американских пилотов . Китайской авиации более не существует.

Через пару дней мистер Шенно, сменивший свою полувоенную форму на дорожный костюм, уже был в Гонконге, ожидая трансокеанский гидросамолет компании "Пан Америкен", направляющийся в Сан-Франциско. В его мозгу еще звучали отзвуки разрывов японских бомб. Их грохот не мешал амбициозным планам создания американского добровольческого авиасоединения. В честолюбивых мечтах "воздушного советника" оно должно было стать ядром новых ВВС Китая под сенью распахнутых крыльев белоголового орла, сжимающего в одной лапе пучок разящих молний, в другой - оливковую ветвь...

***

"Разве китайской авиации больше нет? Она есть, пока живы мы!" - думал Джао Да. За почти год унизительных поражений, мучительного ожидания на изрытых бомбами аэродромах, скитаний с одной авиабазы за другую и немногих боевых вылетов он привык забывать. Он забывал, что проклятые "Зеро" непобедимы в воздушном бою, когда, собрав несколько чудом уцелевших самолетов советских, американских и еще каких-то моделей, командование давало им разрешение: "На перехват! Взлет!...". Он забывал имена и лица погибших товарищей, менявшихся вокруг него как в нелепом хороводе мертвых; помнил только, как молоды и смелы они были. Он забывал названия населенных пунктов, от которых им так и не удалось отвести воздушную смерть; помнил только, как ветер раскручивал над ними дымы пожарищ. Он забывал усталость, голод и сон; помнил только обиду себя и своей страны, за которую надо было отомстить.

Один раз Джао Да в паре с каким-то юным младшим лейтенантом (забыл его имя, назавтра парень был убит, когда на взлете их атаковали "Зеро") удалось перехватить одинокий японский разведчик и сбить его, поделив победу "напополам". За все время это была единственная победа Джао Да, и чуть ли не единственная - всей китайской авиации . Сам Джао Да был сбит дважды. Первый раз отметилась собственная пехота, быстро привыкшая: все что летает - это враг. Окопные ребята так удачно врезали из пулемета по его И-16, посланному, чтобы сбросить вымпел с приказом одной из частей, оставшейся без связи, что лишь надежная бронеспинка кресла спасла Джао Да от гибели. Зато приказ он вручил сухопутному командиру из рук в руки, потому что возможностей тяжело поврежденной машины хватило только на вынужденную посадку. "Сухопутчик" очень извинялся и в качестве компенсации подарил Джао Да неплохой трофейный японский мотоцикл "Куроганэ". На этом "железном коне" летчик прикатил на аэродром, где его уже считали погибшим.

Второй раз отличились "Зеро", вездесущие, как ангелы ада. 14 марта 1941 года китайские эскадрильи в последний раз попытались перехватить инициативу. Они вылетели в бой на "перспективных бипланах" И-153 "Чайка", еще одной модели советского авиаконструктора Поликарпова, большая партия которых успела поступить в Китай практически одновременно с отъездом советских добровольцев. Почти все "Чайки" были расстреляны японцами в "собачьей свалке" над Чэньду. Джао Да был уверен: ему тоже удалось "подранить" один "Зеро". Но поврежденный японец полетел себе дальше, а Джао Да пришлось выбрасываться с парашютом из горящего истребителя и позорно добираться к своим в крестьянской арбе.

***

...Мотоцикл был слабой заменой "Крылатому коту". Гонять на нем было несомненно приятно. Можно было почувствовать пьянящую силу скорости и на мгновение забыться ею. И даже поманеврировать, уходя от преследования атакующего "Зеро". Японские асы настолько обнаглели от безнаказанности, что принялись гоняться на дорогах Китая за одиночными машинами или мотоциклистами. Но небо оставалось всегда сверху, оно смотрело печально и укоризненно на того, кто проиграл воздушную битву.

Так думал Джао Да, устраивая своего "коня земного" под навесом из маскировочной сетки у штаба нового командующего ВВС генерала Чоу. Генерал зачем-то вызвал к себе в Куньминь бывшего героя неба, вышвырнутого на землю жестоким врагом. Генерал заседал в подземном бункере. Молчаливый ординарец долго вел летчика вниз по лестницам среди залитых бетоном стен. На бетоне выступали испарения, собирались капельками и скатывались, как слезы. "Генерал нашел свой способ борьбы с японскими бомбами, - мрачно думал Джао Да. - Ушел под землю, как крот. Что ж, очень умно, особенно для начальника авиации".

Несмотря на июльский день, торжествовавший наверху зеленью и жарой, в бункере было зябко и очень сыро. Генерал грел холодные руки над раскаленной спиралью электрообогревателя. Под землей у него был собственный генератор, постоянно дававший электричество. Это была роскошь, о которой в полуразрушенном городе вокруг все забыли. Поверх серо-зеленого мундира на генерале Чоу для тепла была надета какая-то куртка из черного глянцевого меха. Вместе с круглыми очками на очень узких глазах и типичной "бункерной" сутулостью это увеличивало его сходство с кротом.

- Вы исполняете обязанности командира авиагруппы? - спросил генерал, не отрывая взгляда от своего электрического огня.

- Вроде того, - ответил Джао Да; он не считал нужным тянуться в струнку перед этим "генералом-кротом". - Прежнего командира отозвали, нового не назначили. Старший пока что я. Но это уже нельзя назвать авиагруппой.

- Каковы ваши силы? - так же ровно спросил командующий.

- Не каковы, мой генерал, - Джао Да решил дерзить. - Я и трое младших лейтенантов. Когда вернутся с излечения раненые, если вернутся, летчиков будет человек восемь-десять. Исправных самолетов нет, почти всех механиков перевели в пехоту.

- Тем более нет оснований держать подающего надежды офицера, как вы, на такой должности, - заметил генерал и, сделав слабый жест восковой рукой, остановил возможные возражения. - Не отрицайте, Джао. Вы один из лучших среди тех, кто остался.

- Не стану отрицать. Кто был лучше меня, все погибли или пропали без вести. Остались люди типа нас с вами, мой генерал.

Генерал не заметил обиды, или сделал вид, что не заметил.

- Мы подыскали для вас новое место службы, на котором вы сможете проявить себя, - бесстрастным голосом продолжал он. - Вы ведь знакомы с американским советником нашего генералиссимуса господином Клэром Ли Шенно?

- Имел честь, - Джао слегка кивнул. - Но ведь он уехал в Америку? Мне не было времени следить за его делами...

- Господин советник Шенно большой друг нашей страны, он оказал Китаю неоценимую услугу, - в голосе генерала Чоу наконец зазвучали эмоции; однако это был официальный пафос, ни что иное. - С согласия господина президента США мистера Рузвельта мистер Шенно набрал в Америке сто отважных американских пилотов, готовых сражаться в Китае в качестве добровольцев, и большую группу технических специалистов. Также по системе ленд-лиза господин советник Шенно приобрел для наших ВВС сто первоклассных американских истребителей Кертисс-Райт новой модели Р-40 "Томагавк"...

- Я воевал на "американцах" в тридцать седьмом, - бесцеремонно перебил командующего Джао Да. - По-своему они неплохи! Генерал, я бы попробовал вступить в бой на этих новых "Томагавках"... Терпеть не могу янки, но пилоты из них неплохие! Я бы повоевал вместе с ними против япошек!

Генерал Чоу растянул желтые губы в вялой улыбке. У командующего авиацией вообще все движения были вялыми, словно подземелье выпило из него все силы.

- Вы вопиюще нарушаете субординацию, - сказал он. - Мне говорили об этом вашем качестве. Вы понесете за него наказание, но не сейчас. Сейчас вас ждет очередное назначение. Американские добровольцы господина советника Шенно и их самолеты в настоящее время находятся уже в пути. Мы уповаем, что они прибудут благополучно. Нам нужен китайский офицер связи при будущем американском авиаподразделении. После определенных консультаций мы постановили, что на эту роль подходите вы.

- Предупреждаю, я ни разу не штабной офицер и ничего не смыслю в штабной культуре! - честно признался Джао Да.

- Сейчас эти навыки вторичны, - ответил генерал. - Мы считаем, что представлять наше командование у американских добровольцев должен боевой офицер, хорошо владеющий иностранными языками, имеющий опыт воздушных побед, хороший летчик. Словом, офицер, который разрушит их стереотипы о китайских пилотах...

- В этом будьте спокойны, мой генерал! - Джао Да широко ухмыльнулся. - Разрушать стереотипы мое любимое занятие.

- Для солидности вас ждет производство в капитаны, вы давно перешли все сроки выслуги, - с видимым неудовольствием пообещал генерал Чоу. - И награждение медалью "За заслуги ВВС", к ней вас представлял еще погибший полковник Као Чжих-Ханг...

- Правда?! А я не знал... Мир его душе, он был истребитель по крови и храбрец, каких мало! - Джао Да искренне помянул "маленького полковника Као" добрым словом.

- Он оценивал вас примерно так же, добавляя, что вы красный и сукин сын, каких мало, лейтенант... то есть капитан, - кисло усмехнулся генерал Чоу. - Производство и награждение вам оформят на днях. Пока поступаете в распоряжение моего штаба, вас введут в курс предстоящих обязанностей. По прибытию авиаподразделения господина советника Шенно вы будете приданы ему с соответствующими полномочиями. Место дислокации наших доблестных американских добровольцев пока точно не определено, однако наиболее вероятно это будет район Рангуна, Бирма. Оттуда они смогут прикрывать шоссейную дорогу, ведущую из этого владения Британской короны до нашей провинции Юньнань. Это основная транспортная артерия, по которой нам поступает иностранная помощь... Свободный мир продолжает поддерживать нашу борьбу! Все ли понятно, капитан, или остались вопросы?

- Только один, мой генерал. Разве нам помогает кто-нибудь, кроме Советского Союза?

***

Теперь Джао Да носил на рукаве золотистые шевроны капитана, а над левым карманом - красивую медаль на сине-красной ленточке, напоминавшую звезду с восемью широкими расходящимися лучами сияния.

Новая встреча с мистером Клэром Ли Шенно, который вернулся в Китай в новом амплуа командира Американской добровольческой авиагруппы , состоялась на борту китайского транспортного самолета, который должен был доставить их обоих в Рангун. Несмотря на то, что британская Бирма считалась нейтральной территорией, воздушное пространство над которой стерегли истребители Королевских ВВС Великобритании, командир экипажа бесцеремонно усадил двух высокопоставленных пассажиров за дополнительные оборонительные пулеметы, выставленные в иллюминаторы:

- Вы истребители, господа, так что смотрите в оба, а если появятся япошки - fire at will !

До Рангуна они долетели на предельно малой высоте. Пилот транспортника вписывался во все складки местности и буквально "стриг" верхушки деревьев. Страх перед японскими истребителями прочно поселился в небе Азии, а вот хваленых британцев, наоборот, никто не брал в расчет. Однако, перебрасываясь короткими фразами через плечо, Джао Да и Шенно, единственный американец, которого он уважал, успели поговорить еще в небе.

Клэр Ли Шенно выглядел озабоченным и злым. Похоже, дела с формированием добровольческого авиаподразделения шли не так уж гладко.

- Я стал чем-то средним между менеджером авиакомпании и дипломатом, - пожаловался он. - Несколько месяцев безумного метания между Чунцином, Сингапуром, Рангуном и Гонконгом, а наши перспективы выглядят призрачными. Самолеты так и лежат в контейнерах в порту Рангуна, хотя их сгрузили месяц назад. Совершенно неясно, кто и как будет их собирать. Британские военные специально постарались выделить нам самый бросовый аэродром. Это база Кьедо в 170 милях от Рангуна, добираться или по железке до Тауннгу, или вверх по реке Ситанг. Страшная малярийная дыра прямо в середине муссонного пояса! Со всех сторон чертовы джунгли, в которых полно разной ядовитой нечисти. Полоса там асфальтовая, но проклятые "ростбифы" клали ее прямо на грунт между двумя гнилыми болотами, а об условиях жизни вообще лучше не упоминать! Будь я проклят, если мои американские парни не разбегутся оттуда! Если только вообще доедут сюда. Они сейчас блюют от качки где-то в океане на голландском судне "Ягерсфонтейн" и еще паре старых лоханок. Япошки прекрасно знали об их отплытии благодаря нашим трепливым журналистам. Если не потопят, наплевав на нейтралитет, будет чудо!

Джао Да ответил с философским спокойствием:

- Даже при худшем стечении обстоятельств не стоит отчаиваться, мистер Шенно. Мы здесь, и самолеты тоже. Если не прибудет никого больше, мы с вами сядем в эти новые "Томагавки" и будем сбивать япошек, пока хватит сил.

- Скажу честно, я рад, что с нами именно вы, - ответил Клэр Ли Шенно. - Вы единственный имеете воздушные победы. Еще важнее, вы должны показать моим ковбоям, что китайцы тоже умеют летать, и поделиться с ними практическим опытом воздушной войны на этом театре...

- Опыта войны у меня хоть отбавляй, мистер Шенно, только он в основном отрицательный.

- За что ценю вас, маленький крутой китайский дьявол, так это за самокритику, - коротко хохотнул американец. - И, прошу, давайте без этого "мистер Шенно". Называйте меня просто, как принято у нас в Америке: "босс".

- Мне больше нравится: "шеф", по-французски. Изящнее. Насколько я понимаю, корни у вас французские, шеф!

После приземления выяснилось, что американские и китайские представления о "дыре" сильно рознились. Авиабаза Кьедо в Тауннгу представляла собой довольно сносный аэродром недавней британской постройки с приличной взлетно-посадочной полосой длиной в 4 000 фунтов и вполне благоустроенными аэродромными постройками из тикового дерева. С местной железнодорожной станцией в городке Тауннгу его соединяла проезжая дорога среди девственных зарослей, которая упрощала доставку и снабжение. Здешние британские чины, хоть они высокомерно цедили слова сквозь зубы и носили карикатурные колониальные шлемы, вполне умели сотрудничать.

Джао Да удивительно быстро освоился со своей новой должностью представителя штаба Китайских ВВС. Более того, он с удовлетворением заметил, что новый статус открывает перед ним возможности в решении проблем, которые были бы непреодолимы для фронтового пилота. Очередной потный и жующий жвачку американец, выглядевший чем-то средним между делягой и миссионером, на самом деле - представитель компании "Кертисс-Райт" в Китае Билл Поули, начал саботировать сборку истребителей Р-40 на своем заводе в Лой-Винге. Мистер Поули утверждал, что китайское правительство заплатило ему 250 тысяч долларов вместо затребованных 450 тысяч, и он может предоставить для выполнения работ только трех авиатехников. Клэр Ли Шенно был в бешенстве, грыз сигару, грозился пристрелить "жадного ублюдка", но ничего не мог поделать. "Все решаемо!" - скромно ободрил шефа Джао Да и связался с начальником ВВС Китая генералом Чоу. День спустя на аэродром Мингаладон близ Рангуна, где были сложены разобранные "Кертисссы" Р-40, прибыли сто китайских авиамехаников, ради соблюдения нейтралитета Бирмы переодетых сельхозрабочими. Работа закипела. Злобно жевать жвачку теперь предстояло уже агенту "Кертисс-Райт". "Так решаются вопросы у нас в Китае, где всегда проще найти умных людей, чем хорошую технику!", - заметил Джао Да.

А вот американские пилоты-волонтеры сначала произвели на Джао Да самое неприятное впечатление. Первая их партия прибыла в Тауннгу в конце июля. После длительного путешествия по морю и переезда по железной дороге из Рангуна бравые янки как один пребывали в пограничном состоянии между морской болезнью и похмельем. От того и другого они лечились неумеренным потреблением дешевого виски, шатались, блевали, вываливались из вагонов. Призвать их к дисциплине было совершенно невозможно. Более того, половина из "доблестных добровольцев" оказались зелеными юнцами, только выпущенными из летных училищ и не имевшими не только боевого, но и самостоятельного полетного опыта. Как положено юным летчикам любой нации, а американцам особенно, они придерживались очень высокого мнения о своих летных качествах и совершенно не желали учиться. Другие, наоборот, были рыхлыми и одышливыми мужиками хорошо за 30 лет. Их пивные животы свидетельствовали о пристрастии к радостям земным, а помятые рожи выдавали в них неудачников. Этих вполне можно было представить себе за штурвалом какого-нибудь почтового Локхида "Орион" на внутренних авиалиниях США, но никак не в кабине истребителя. Механики выглядели еще хуже. Джао Да всерьез предположил, что опыт работы большинства ограничивался авторемонтной мастерской где-нибудь в Теннеси.

Проспавшись, янки первым делом забраковали пищу от бирманского подрядчика и потребовали "горячих собак" и яичницу с беконом. От огорчения отсутствием американской еды за обедом снова было выпито больше, чем следовало. В пути бравые волонтеры успели изрядно надоесть друг другу, но были вынуждены сдерживаться в ограниченном пространстве. Вырвавшись на простор аэродрома, они устроили мощное побоище с применением подручных средств типа бутылок и стульев. Насколько успел бегло объяснить Клэр Ли Шенно, пока хватал карабин и впопыхах набивал обойму прежде чем выскочить к дерущимся, это было обычным делом. В Америке каждая вторая встреча морских летчиков и пилотов Воздушного корпуса Армии США заканчивалась так же; при чем "бывших" не существовало. К счастью, огнестрельным оружием располагали только мистер Шенно, Джао Да и еще несколько сотрудников штаба, так что интенсивная стрельба поверх голов сумела успокоить расходившихся янки и удержать их от того, чтобы броситься на своего командира. Джао Да, расстреливая обойму в воздух, тоже успел услышать немало лестных выражений в свой адрес, самым мягким из которых было: "Какого черта этот цветной напялил костюм джентльмена?!"

В конечном итоге американцев удалось утихомирить и под прицелом нескольких стволов загнать в казармы - "моряков" и "армейцев" отдельно, разумеется. Следующий день ушел у троих американских докторов на прикладывание примочек к синякам, наложение швов на разбитые головы, вправление челюстей, носов и пальцев. Клэр Ли Шенно злобно скрипел зубами и впервые не сказал с Джао Да ни слова.

На третий день командиру Американской добровольческой авиагруппы, или, сокращенно - АДГ, пришла гениальная идея направить соперничество двух кланов янки в мирное русло. Между морскими и армейскими летчиками был устроен футбольный матч. Янки, как известно, азартны до спорта в любом положении. Все гоняли мяч и бегали до упаду, даже раскосых глаз Джао Да (принявшего участие защитником в команде армейцев) никто принципиально не замечал. День прошел на радость мирно.

Но четвертым днем было воскресенье, и славные сыны "величайшей демократии" внезапно воспылали религиозным рвением. Собравшись всей толпой, волонтеры потребовали от Клэра Ли Шенно отвезти их в Тауннгу на воскресную службу.

- Мы христианские солдаты, старина Клэр!- горланили они. - Никто не может лишать нас права пойти в церковь!

- Благочестие у нас, американцев, в крови! - умилился мистер Шенно. - Наша вера в Господа берет начало с отцов-основателей нашей великой страны, с первых общин кристальных пилигримов, приплывших на североамериканские берега от лицемерия Старого Света... Но ты, Джао Да - темный китаец и, конечно, ничего об этом не слышал.

- Я читал о путешествии пуритан на "Мэйфлауэр", - скромно ответил китайский летчик.

Для перевозки "новых пилигримов" в Тауннгу у британцев были заказаны автобусы. Орущая песни совсем не духовного содержания братия укатила в город. Узнать достоверно, попал ли хоть один из них на воскресную службу, так и не удалось. Зато о том, что американцы первым делом завалились во все питейные заведения и затеяли драку с местными англичанами, наутро подробно рассказал начальник колониальной полиции. Его подчиненные, плечистые бородатые сипаи в огромных тюрбанах, в это время бесцеремонно сбрасывали из грузовиков избитых и связанных, как свиньи, волонтеров. На земле их освобождали от веревок и разгоняли по баракам бамбуковыми палками.

- Если еще раз повторится подобное, будем стрелять на поражение, - предупредил начальник полиции и галантно прикоснулся к пробковому шлему. - За сим позвольте раскланяться, сэр!

Клэр Ли Шенно проводил представителем колониальной администрации долгим угрюмым взглядом и достал из сейфа бутылку джина.

- Садись, самое время напиться и нам, - кивнул он Джао Да и поставил на стол два грязных стакана.

- Летные тренировки еще не начались, а мне уже хочется застрелиться, - признался мистер Шенно, выпив.

Джао Да хотел сказать что-то утешительное, но бывший воздушный советник и нынешний командир АДГ остановил его жестом:

- Знаю, что ты хочешь сказать: твои русские умели пить и воевали лучше, а стоили дешевле. Каждый из моих ублюдков обошелся кампании САМСО этого проходимца Билла Поули, которая выступает официальным нанимателем, от 250 до 750 баксов в месяц . Плюс обещаны премиальные по 500 баксов за каждого сбитого япошку... Сомневаюсь, что они когда-нибудь смогут выполнять боевые вылеты. Я и учебные боюсь начинать, они спьяну угробят все машины и сами угробятся! Не представляю себе, как заставить их вести себя не как банда на Диком Западе...

- Шеф, почему бы тогда не отправить три четверти или даже больше этих янки домой? - осторожно предложил Джао Да. - Древний мудрец говорил: в куче дерьма можно найти жемчуг; кстати, это был русский мудрец! Уверен, найдется двадцать или около того хороших парней, которые хотят летать и сражаться. Сейчас они отвратительно ведут себя потому, что они в толпе. Надо отделить лучших, они станут стержнем группы. На остальные вакансии перебросим из Китая наших летчиков, китайцев...

- Отставить китайцев! - отрезал Клэр Ли Шенно. - Ты не понимаешь... Существует запрос на авиагруппу именно из американских героев. Это дипломатия, политика... Очень высокие люди и у нас, в США, и у вас, в Китае, заинтересованы, чтобы в роли спасителей китайского неба выступили именно американцы... А как я буду спасать Китай с этим человеческим мусором?!

Некоторое время оба, и американец, и китаец, сидели молча. Джао Да заметил, что дружба с советскими летчиками не прошла для мистера Шенно даром. Командир АДГ научился пить с горя, пить залпом, чокаться без слов и, главное, не сильно пьянеть.

- Шеф, мне тут пришла простая, но, может быть, спасительная мысль, - негромко предложил китайский летчик. - Ваши янки приехали сюда в первую очередь чтобы заработать денег, ведь так?

- Так, будь они прокляты!

- Тогда давайте призовем их к дисциплине долларом! Установите систему штрафов за каждое нарушение, даже самое маленькое. А за серьезные проступки выгоняйте без выходного пособия. Тогда не только они станут вести себя по-человечески, но и у вас появится резервный фонд, чтобы премировать отличившихся... И чтобы нанять у местного "шерифа Ноттингемского" взвод симпатичных бородачей для поддержания порядка. Британцы только хвалятся своим фунтом стерлингов, на самом деле они любят ваши доллары, как и весь чертов цивилизованный мир!

Мистер Шенно пристально посмотрел на Джао Да. Затем налил по полному стакану. Затем выпил. Затем обнял своего китайского помощника совершенно по-русски, а, отпустив, похлопал по загривку по-американски.

- Ты маленький хитрый китайский дьявол, - прочувствованно сказал он. - Кто-нибудь уже говорил, что ты прекрасно понимаешь суть американской мечты? Теперь знаю, почему вас, китайцев, называют нацией мудрецов!

***

- Внимание, персонал первой Американской добровольческой группы... Вы, неудачники, бесславные ублюдки, сукины сыны!!! Прочистите ваши гребаные уши и слушайте внимательно. Кто, черт побери, явится по тревоге пьяным, теперь вылетит из группы, как пробка из бутылки, в которую он смотрел! За повреждение авиатехники по вине пилота удерживается 100% жалования до полного погашения стоимости ремонта. За отсутствие физической формы - штраф сто долларов. Марш на спортплощадку потеть, вы, пузатые свиньи! За оскорбление местного - штраф сто долларов и пятьдесят палок по заднице! Забудьте о ваших проклятых правах, вы, сборище скотоложцев! Мы здесь, чтобы защищать демократию, а не практиковать ее. За оскорбление меня или капитана Джао Да - расстрел без суда! Кому не нравится, может убираться в Штаты прямо сейчас, но предупреждаю: обратный билет за свой счет. С завтрашнего утра за дезертирство - расстрел без суда! Эти чертовы сикхи отлично стреляют.

***

Ближайшие несколько месяцев, с августа по декабрь 1941 года, проведенные Джао Да на асфальтовым аэродроме посреди буйных джунглей британской Бирмы, стали, как было принято говорить среди американцев, "незабываемым опытом".

Когда на аэродром в Кьедо перегнали около сотни истребителей Кертисс Р-40 "Томагавк", начались учебные полеты. Большинству янки приходилось осваивать истребитель с нуля, и восторга у них это явно не вызывало. Прежде чем пилоты покинули США, Р-40, недавно принятый там на вооружение, приобрел репутацию убийцы неопытных летчиков.

- У него маневренность летающего утюга! - говорили одни.

- На посадке он разгоняется так, что вылетает за полосу! - вторили другие.

- Недаром на этом "топоре" стоит мотор "Эллисон", у него характер девки-ломаки! - предупреждали третьи - Если забраться выше четырех тысяч или заложить вираж круче уровня тарелки, проклятый движок обязательно "оборвется"!

- Черт побери, почему американцы вынуждены летать на второсортных самолетах, а лучшие передаются англичанам и голландцам по ленд-лизу? - возмущались волонтеры.

Но когда Джао Да увидел линейку остроносых монопланов с эффектными очертаниями хищной птицы, с удлиненным моторным отсеком и элегантно отнесенной к корме округлой кабиной, в душе запела тайная пилотская струна. "Томагавки" напоминали орлиный выводок перед взлетом. "Это моя машина, она будет мне новым другом", - подумал китайский пилот.

Кертисс Р-40 выглядел большим "джентльменом" по сравнению с грубоватыми "колхозниками" неба советскими Поликарповыми И-16, И-15 и И-153. Со старыми бипланами Кертисс "Хоук" III его роднил только характерный "кертиссовский" "зоб" воздухозаборника радиатора. В гармоничной конструкции "Томогавка" были заложены дополнительные "бонусы", которые китайский летчик мог оценить: четыре 7,62-мм и два 12,7-мм пулемета , радиосвязь и кислородное оборудование. Когда Джао Да впервые облетал новый самолет, он понял, что ходившие вокруг этого самолета байки основывалось большей частью на слухах и сплетнях.

Действительно, Р-40 лучше всего "дружил" с опытным летчиком, обладавшим хорошими навыками пилотирования истребителя и тем более уже знакомым с машинами производства "Кертисс-Райт". Последнее обстоятельство позволяло лучше угадывать недостатки самолета и умелой рукой обращать их в преимущество воздушного боя. Как и прежний "кертиссовский" биплан, на котором Джао Да впервые вступил в бой с японцами, "Томогавк" был тяжеловат. Он полностью оправдывал свое "топориное" прозвище. Масса полностью снаряженного самолета с подвесным баком и бомбовым вооружением могла простираться до четырех тонн. Но, ухудшая скороподъемность, это давало мощный разгон при пикировании. Надежная и легкая в управлении система рулей поворота, элеронов и закрылков давала возможность пикировать с маневрированием - бить врага сверху вниз "в лет", используя природную тактику хищной птицы. При этом скорость у "Томогавка" приятно удивляла: на режиме форсажа он разгонялся до 580 километров в час, когда И-16 на пределе возможностей делал всего около 500. Практическая дальность полета - 1 100 километров - тоже более чем вдвое превосходила таковую у советской "ласточки". При всем уважении к советским машинам, Джао Да с первых минуть полета почувствовал: он "оседлал" истребитель классом выше. Теперь встреча с ужасным японским "Зеро" представлялась желанной. Японский самолет оставался опасным противником, но с ним теперь можно было померяться силами. Кертисс Р-40 "Томагавк" нес в себе такие силы.

Приземлившись после первого учебного полета, Джао Да по-дружески положил руку на плоскость своего истребителя, словно на плечо приятелю.

- Ну здравствуй, новый "Крылатый кот" из племени Кертиссов! - сказал он самолету. - Теперь мы будем летать вместе и драться как одно целое. Я никогда не подведу тебя. Если тебе вдруг покажется, что я требую невозможного, просто попробуй перейти пределы! Я знаю: у тебя обязательно получится!

Кроме защитной и серебристой авиационной краски, у механиков нашлись только белая и синяя, которой они рисовали на самолетах опознавательные знаки ВВС Китая и тактические номера. Поэтому новый Крылатый кот на фюзеляже был цвета неба, а его крылья, глаза и бравые усы оттеняли белые контуры. Подумав, Джао Да пририсовал скатывающуюся из глаза летающего зверя слезу: он оплакивал друга и ведомого Ли Квая, отважного честолюбивого полковника Као, безупречного комэска 23-й Ли Гуйданая и остальных друзей, погибших в небе и на земле за эти годы. Однако устрашающие кривые когти на лапах стали еще длиннее и острей, они жаждали мести и были готовы, как прежде, рвать обшивку японских самолетов в клочки.

Джао Да, в отличие от большинства пилотов, практически не был суеверен. Он верил, что любимый шелковый шарф и старая кожанка приносят удачу, но спокойно летал и без них. В конце концов, удача больше зависела от его умения, а еще больше - от самой себя. Но после того, как на фюзеляже новенького Р-40 появился летающий зверь, самолет положительно обрел живую душу. Теперь он слушался ручки и педалей управления не механически, а словно дополняя волю летчика своим механическим разумом. Изредка "Крылатый кот" педантично доводил маневры до совершенства, изредка диктовал свое отчаянно-смелое исполнение на грани риска. Джао Да научился доверять воле своей машины и, в зависимости от обстановки, предоставлял ей выбирать стиль. Он знал: верный истребитель не подведет его.

У остальных летчиков Американской добровольческой группы освоение новой авиатехники шло неровно. Лучше получалось у тех, кто ранее успел полетать на истребителях, и у необремененной летными стереотипами молодежи, хуже - у "бомберов" и "транспортников". Человек двадцать оказались вовсе безнадежны и были переведены на наземные должности. Однако объективности ради Джао Да должен был признать: средний базовый уровень летной подготовки у американских летчиков был значительно выше, чем у китайцев, а теоретические знания - тверже. Но, тем не менее, учебные полеты и здесь не обошлись без многочисленных аварий. В катастрофах погибли трое пилотов и было безвозвратно потеряно несколько машин, еще больше - повреждено. Однако постепенно волонтеры осваивали "Пэ-сороковые", набирались уверенности, и, по мере этого, начинали "лихачить в небе", как сказал бы русский друг Коля Ли Си-Цин. В манере пилотирования американцев было что-то ковбойское, они "объезжали" норовистые истребители, как бычков на родео.

Командира АДГ Клэра Ли Шенно китайский летчик раньше считал честным человеком и неплохим пилотом, но ограниченным, как и большинство янки. Но в новой роли мистер Шенно показал себя прирожденным командиром, настоящим лидером и хорошим воздушным тактиком. Сейчас Джао Да поставил бы его наравне с советским товарищем Ван Ю-Шином. Системой жестких штрафов и наказаний, страхом перед сикхской пулей и бамбуковой палкой он сумел отсеять неуправляемых людей и привести банду американских волонтеров к относительному повиновению. Но чтобы сделать из них летчиков, воздушных бойцов, команду, нужно было нечто большее. И Клэр Ли Шенно сумел разбудить в своих людях азарт состязания за звание лучшего, состязания в силах и умении. Разумеется, лучших ждал солидный денежный приз, но не это было главным. Джао Да понял: спортивный дух, упоение игрой значат для американцев примерно то же, что для советских людей - дух товарищества и чувство долга. С их помощью из вечно пьяного сборища воздушных хулиганов выкристаллизовались эскадрильи, звенья, летные пары. Оказалось, ради того, чтобы доказать "who is the better man", американцы способны стойко переносить отсутствие барбекю, проливные бирманские ливни, малярию, гнилые испарения болот, кусачую мошкару, проникавшую в казармы через системы вентиляции, и даже задержки жалования. Более того, они признали лидерство Клера Ли Шенно и стали уважительно называть его: "наш старик". Джао Да слышал, что так в Америке называют любого командира части.

Шенно тщательно, со скрупулезностью хорошего штабиста и практическим подходом опытного боевого пилота, разрабатывал тактику будущей истребительной группы. Он делился со своими парнями всем, что знал и умел сам, что вынес из горького опыта воздушной войны в Китае.

- Вы столкнетесь с японскими пилотами, великолепно подготовленными к механическому пилотированию, - говорил он. - Япошки проводят сотни часов в полете, отрабатывая совместные действия и оттачивая тактику на каждый возможный случай. Но они летают по инструкциям... У них более чем достаточно смелости, но не хватает инициативы и изобретательности. Они вступают в бой с готовым тактическим планом и следуют ему, что бы там ни происходило. Бомбардировщики будут держать строй, пока все не будут сбиты. Истребители будут раз за разом повторять одни и те же приемы. Изучите их, и вы всегда будете опережать противника. Целью нашей тактики будет расколоть строй противника и заставить его драться на наших условиях. После того как японцы будут вынуждены отказаться от своего плана, они сразу окажутся в неудачном положении. Их строжайшая воздушная дисциплина может быть использована как мощное оружие против них .

Янки детально изучали конструкцию, вооружение и характеристики японских самолетов. Размноженные на мимеографе чертежи, спецификации и данные печально знаменитого "Зеро" были розданы каждому. Клэр Ли Шенно или Джао Да, как единственные воевавшие с японцами пилоты в группе, набрасывали чертежи неприятельских самолетов на классной доке, указывая цветными мелками уязвимые места - бензобаки, масляные радиаторы, бомбовые отсеки, кислородные баллоны. Потом "профессор" стирал эту цветную схему, вызывал одного из пилотов и просил восстановить ее по памяти. "В бою у вас вряд ли найдется время подумать, поэтому нужно отрабатывать рефлексы", - говорил мистер Шенно.

***

К началу декабря 1941 года примерно шесть десятков американских пилотов и несколько больше самолетов были готовы к бою. Янки вычурно назвали свои эскадрильи "Ангелы ада", "Адам и Евы" и "Медведи панда", разрисовали истребители акульими пастями и яркими эмблемами эскадрилий (разноцветные краски сразу нашлись). Общим символом авиагруппы избрали крылатого тигра, которого якобы специально нарисовали за океаном художники Уолта Диснея. После этого волонтеры принялись хвастливо называть себя не иначе, как "Летающими тиграми".

- В этом названии нет ничего оригинального, - заметил Джао Да. - В разное время в Китае несколько авиаподразделений назывались точно так же... И каждый раз тигриный рык на деле оборачивался жалобным мяуканьем.

- Когда зарычат мои американские тигры, содрогнется вся Япония! - пообещал Клэр Ли Шенно; порою он любил поэтические выражения, сказывалось французское происхождение.

И "тигры" зарычали, вернее, горестно взревели, когда до Рангуна дошло шокирующее известие: японские самолеты, выпущенные авианосной группировкой лучшего адмирала империи Ямомото Исороку за считанные часы превратили линкоры тихоокеанского флота США в жемчужной бухте Пирл-Харбор в груды пылающего лома и братские могилы для тысяч моряков... Ни один из базировавшихся на Пирл-Харборе американских истребителей не успел подняться в воздух, прежде чем стремительные "Зеро" расстреляли их на стоянках. Многие из волонтеров ранее служили на этой базе, у них оставались там друзья и сослуживцы, судьба которых была теперь неизвестна. Аэродром Тауннгу погрузился в траур. Только мистер Клэр Ли Шенно яростно закурил сигару и сказал Джао Да:

- Ты плохо знаешь нас, американцев, если думаешь, что мы сдадимся. Мы как хороший боксер, которого можно отправить в нок-даун, но он обязательно встанет, прижмет "плохого парня" к канатам и размолотит в яичницу. Мы устроим япошкам такую войну на истощение, что они сгложут себя самих до костей...

- Хочется верить, шеф, что нам, китайцам, станет теперь немножко легче воевать, - скромно ответил Джао Да. - Ведь япошки отвлекутся на то, чтобы громить вашу Америку.

- Америку можно побить, но разгромить невозможно! - назидательно заметил мистер Шенно и с остервенением затушил недокуренную сигару.

Вместе с черной вестью о разгроме в Пирл-Харборе пришла еще одна, почти не замеченная скорбевшими американскими волонтерами, однако имевшая к их судьбе прямое касательство. На следующий день Японская императорская армия с неимоверной легкостью проглотила соседнее королевство Таиланд, солидные военные силы которого присоединились к японцам по условиям скороспелого "мирного договора". Самурайский меч, обильно политый китайской и американской кровью, был отныне занесен над колониальным доменом Британской короны в Азии, в частности - над Бирмой. Несколько разведывательных миссий "летающих тигров" над Таиландом обнаружили опасное продвижение японских войск к границе через джунгли, ранее считавшиеся непроходимыми. Японцы тоже отлично умели переходить пределы!

Янки теперь вступали в бой на законных основаниях.

18 декабря не прекращавшаяся ни на час война в Китае ворвалась в радиоэфир авиабазы в Тауннгу. Командующий ВВС генерал Чоу из Куньминя сообщал, что японцы несколько дней безнаказанно разрушают город с воздуха, и взывал к "доблестным американским союзникам" о помощи.

Джао Да достаточно хорошо узнал драчливый и амбициозный характер американских "воздушных хулиганов", чтобы не сомневаться: от хорошей потасовки эти сорви-головы уклоняться не будут. Тем более он хорошо знал их командира Клэра Ли Шенно, чтобы понять: он создавал свою АДГ для боя и только для боя.

- Вот и пришел час, для которого мы прошли весь прошлый путь! - почти с восточной мудростью сказал мистер Шенно. Когда он устраивался у оборонительного пулемета вылетавшего в Куньмин транспортного самолета Китайской национальной авиакомпании, вид у него был почти праздничный.

- Жалко, что я уже стар для истребителя, - посетовал "шеф"; Джао Да почти забыл, что этому энергичному моложавому человеку уже 48 лет! - Но я поработаю вам небесным возчиком, отвезу в Куньмин самое важное из нашего тылового барахла... Следуйте за мной с "Адамами-Евами" и "Медведями"! - обратился он к командирам 1-й и 2-й эскадрилий Роберту "Санди" Санделлу и Джеку Ньюкирку. - А чтобы вы не вздумали сделать вид, что как всегда заблудились в пути, поручаю лидировать вас до места назначения капитану Джао Да из штаба Китайских ВВС... Надеюсь, Джао, хоть ты справишься?

Джао Да широко улыбнулся:

- Дорогу в небо своей родины я найду с закрытыми глазами, шеф, а с отличным навигационным оборудованием "Пэ-сорокового" тем более! Но мистер Санделл и мистер Ньюкирк - опытные пилоты. Уверен, что этим американским карапузам не понадобится строгая китайская няня!

Американцы заржали - они оценили шутку. Месяцы совместных полетов, что ни говори, сблизили их с китайским офицером связи и сгладили типичные для янки расовые фанаберии.

Три транспортных самолета взлетели с Тауннгу и взяли опасный курс на Куньмин, унося авангард АДГ - Клэра Ли Шенно и работников штаба, запасы кислородных баллонов, боеприпасы и запасные части, которые могли сразу же потребоваться на тамошнем опустошенном аэродроме. Наземный персонал и основная часть обеспечения были отправлены автоколонной по Бирманской дороге, извилистой, словно залегшая среди джунглей анаконда. 1-я и 2-я эскадрильи АДГ вылетели из Тауннгу в Куньмин ближе к вечеру 18 декабря с промежуточной дозаправкой в Лашо. На случай весьма вероятной встречи с воздушным противником была разработана система взаимного прикрытия. В Тауннгу 1-я эскадрилья патрулировала в воздухе, прикрывая взлет 2-й эскадрильи. В Куньмине роли переменились, и 2-я эскадрилья оставалась в воздухе, пока садилась 1-я. Джао Да, по долгу представителя принимающей стороны остававшийся в воздухе дольше всех, почувствовал легкий укол ревности при виде умелых действий янки. Китайским пилотам с их постоянной неразберихой и авариями при передислокациях было до этого уровня еще очень далеко. К рассвету 19 декабря на воздушное прикрытие Куньмина заступили 34 истребителя Р-40. Энергичными усилиями Клэра Ли Шенно и благодаря действенной помощи генерала Чоу (который под японскими бомбами всерьез опасался за свой бункер), пункт управления местной авиабазы был связан с системой наблюдения и оповещения провинции Юннань. Китайские радиооператоры и шифровальщики следили за японским обменом в эфире.

З-я эскадрилья оставалась в Бирме, на аэродромах близ Мингаладона и Тауннгу. Таким образом американские воздушные добровольцы могли прикрывать "пункт А и пункт Б" стратегической Бирманской дороги. Те, от кого они прикрывали ее, не заставили себя ждать. Аэродром Дон Маунг в Таиланде, недавно оккупированный японцами, был буквально забит авиацией. Разведка сообщала, что "Зеро" и "Неллы" стояли там буквально крылом к крылу. 20 декабря 1941 года началось большое японское воздушное наступление. Британская Бирма оказалась под ударом вместе с многострадальным Китаем. Американская добровольческая группа приняла вызов.

***

Боевой стиль янки в воздухе Джао Да описал для китайского командования кратко: "не героический, но очень эффективный". В теории воздушной войны еще со времен Первой мировой его называли: "Бей и беги". Благодаря кислородному оборудованию на "Кертиссах Р-40 Томогавк", американские пилоты любили забираться на предельную высоту и оттуда, словно хищники, высматривать приближающиеся к Куньмину построения японских бомбардировщиков. Скрываясь среди облаков, они выжидали удобного момента для атаки. Китайские пилоты на их месте уже давно бы бросились в бой, очертя голову - лишь бы не пропустить врага к жилым кварталам... Но янки было совершенно наплевать на бомбы, сыпавшиеся на головы каких-то "желтых". Премиальные им платили за сбитых япошек, а не за предотвращенные бомбардировки. Выждав, пока японцы истощат в заходах на бомбежку топливо и лягут на обратный курс, американцы ястребами падали на них сверху. В пикировании они расстреливали попадавшиеся на пути самолеты и уходили вниз, прежде чем прикрывавшие бомберов японские истребители успевали сориентироваться и вступить в бой. Быстро пустеющие топливные баки не позволяли японцам интенсивно маневрировать, они экономили горючее на обратную дорогу в Таиланд, а янки, перегруппировавшись, повторяли атаку, и избиение продолжалось. В этой тактике американским волонтерам не было равных. Сами потеряв всего несколько пилотов и машин, они быстро "набили" столько японских самолетов, что их обломки буквально усыпали подступы к Рангуну и Куньмину. Но еще больше побед предприимчивые янки приписали себе ради получения вожделенных "полтонны баксов" премии по принципу: "Я его видел, я в него стрелял - значит, я его сбил, гоните мои деньги!" . В то время, как китайских боевых авиачастей почти не существовало, а британские Королевские ВВС, пытавшиеся защищать Бирму "по-джентельменски", японцы успешно громили (как и регулярную американскую авиацию над Тихим океаном), "Летающие тигры" Крэра Ли Шенно стали главными героями воздушной войны в Азии.

Джао Да не упрекал и не хвалил своих вынужденных боевых товарищей. Янки были несомненно храбры и азартны, но не обладали и десятой долей того мужественного упорства, которым были наделены советские летчики. Жертвовать собой с героической готовностью китайцев они тоже не были готовы - для них это было чужое небо, под ними лежала чужая и непонятная земля. Но они сбивали врагов страны Джао Да и его народа, этого было довольно. Китайский пилот, единственный из всех "Летающих тигров" по полному праву носивший на плоскостях своего самолета отличительные знаки Китая, стремился только к одному - всегда быть в небе, когда там шел бой. "Крылатый кот" взмывал с аэродрома в Куньмине почти каждый раз, когда уходила на перехват очередная четверка, шестерка или эскадрилья янки; иной раз механики едва успевали заправлять его между боевыми вылетами.

В первом же бою 20 декабря, когда янки темпераментно разнесли эскадрилью японских бомбовозов, неосторожно сунувшуюся к Куньминю без истребительного прикрытия, Джао Да показал, как умеют сражаться китайские пилоты. Верный Кертисс Р-40 "Томагавк" слушался его, как собственная мысль. Выполнив широкую бочку, Джао Да обманул внимание бортстрелков "японца" и, зайдя на него с задней нижней полусферы, поймал серебристое толстое брюхо в прицел. Он жал на гашетку в почти поэтическом упоении. Бесформенные обломки, отлетавшие от плоскостей и фюзеляжа врага, представлялись ему не разрушением, а творением. Только когда в протуберанце пламени отвалилось крыло японского бомбардировщика вместе с мотором, китайский пилот принял ручку управление на себя, уходя от столкновения. Кажется, впервые за всю войну он даже не подумал о тех шестерых или семерых, которые сидели в чреве поверженного летающего левиафана. Слишком много было китайских смертей и китайских поражений, чтобы думать о врагах!

Затем было еще много боев. С наступлением нового 1942 года, опровергая все теоретические выкладки о ведении войны в джунглях, японские войска из Таиланда вторглись в британскую Бирму с устрашающими силами и начали завоевывать ее с устрашающей простотой. Рассказывали: истошных воплей "банзай" порой бывало достаточно, чтобы защищавшие эту колонию слабые индийско-британские части в панике бежали с позиций еще прежде, чем в их видимости появлялись атакующие японцы. Добавляя страха злополучным защитникам Бирмы, японцы не брали в плен оставленных на поле боя раненых, закалывая их штыками . В марте 1942-го на помощь жестоко избиваемым сипаям генералиссимус Чан Кайши двинул две китайских полевых армии, численностью чуть более дивизии каждая. Но даже испытанные китайские солдаты, вынужденные принимать бой прямо с марша, не спасли ситуации. Одна из китайских дивизий отступала с тяжелыми боями, другая была окружена и уничтожена. "Летающие тигры" все чаще вылетали на штурмовку наступающих японских войск и полевых аэродромов вместе с удручающе немногочисленными британскими и последними китайскими бомбардировщиками. Но они не могли не предотвратить ни падения Рангуна, ни потери Бирмы. Вместе с потоками беженцев остатки китайских экспедиционных и британских колониальных войск бежали из Бирмы, разделяясь на два рукава - первые уходили в Китай, вторые - в британскую Индию. На границе, опираясь на водные преграды и горные массивы, командование Союзников еще надеялось закрепиться. Обгоняя штабные выкладки и толпы бегущих, наступали механизированные колонны японцев. К маю 1942 года "Летающие тигры" были вынуждены эвакуировать свои аэродромы в Тауннгу, Мингаладоне и Лой-Вине, бросив там несколько десятков "нелетных" Р-40 - поврежденных или ремонтировавшихся. Оставшиеся силы американских добровольцев - всего 36 боеготовых Кертиссов и 250 человек, сконцентрировались в Куньмине, ставшем их последним оплотом. Однако в воздухе они все еще продолжали побеждать.

У каждого хорошего боевого летчика есть свой почерк воздушных побед; это сродни стилю опытного фехтовальщика. Джао Да знал, что в его случае работает закон перехода количества в качество. Счастье улыбается ему далеко не в каждом воздушном бою, зато, если улыбнется - нередко демонстрирует улыбку дважды. До следующего успеха ему выпало воевать еще несколько месяцев. Во время штурмовки аэродрома япошек в Чангаме удалось даже поджечь несколько японских самолетов - но на земле, на стоянках, а это настоящий истребитель никогда не станет записывать в счет сбитых! Однако новую воздушную победу Джао Да смело мог считать самой блестящей в своем опыте истребителя. Вынужденные считаться с "американским фактором" в воздушной войне, японские авиационные командиры начали бросать в бой над Бирмой все больше своих истребителей. В вихревых схватках со стремительными "Зеро" Джао Да постепенно усваивал себе алгоритм борьбы с ними. Маневренность японских морских истребителей делала "ловлю" их на виражах безнадежным делом: японцы легко отрывались и, в свою очередь, переходили в атаку. Проще всего бить легендарного воздушного самурая было на встречных курсах, особенно когда он сам преследовал добычу. Посматривать назад и вверх японские пилоты при этом не забывали, а вот встречная атака оказывалась для них полной неожиданностью . Прикрывая эвакуацию 3-й эскадрильи американской авиагруппы с угрожаемых аэродромов Бирмы, Джао Да попал в гущу "собачьей свалки" с большой группой "Зеро". Янки не имели другого шанса прорваться, и потому приняли классический воздушный бой. В разгаре нахрапистой, словно рукопашная схватка, воздушной круговерти Джао Да увидел, как пара истребителей с красными кругами на плоскостях "сели на хвост" одному из американских пилотов. Тот отчаянно маневрировал, но японцы умело "подрезали" его, сокращая радиус виражей и загоняя под прицел. И вот, когда пальцы воздушных самураев уже, наверное, скользили по гашеткам, Джао Да бросил свой Кертисс "Томагавк" в крутой боевой разворот навстречу паре врага. Как только тонкий силуэт ведущего "Зеро" попал в его кольцевой прицел, китайский пилот ударил по нему общей длинной очередью из 12,7-мм "Браунингов"... Джао Да был уверен, что он поразил "Зеро", но сбил ли? Японские летчики доделали все за него сами. Атакованный "Зеро" стал отворачивать, уходя из-под огня, а его ведомый самоотверженно бросился прикрывать командира корпусом - довольно странный маневр, но объяснимый, учитывая почти религиозное почтение японских военных к субординации. В итоге оба японских истребителя столкнулись и разлетелись в стороны от инерции чудовищного удара, разваливаясь в воздухе на десятки обломков... Двойная воздушная победа была одержана одним ударом! Оставшиеся "Зеро" после этого были явно деморализованы и стали один за другим выходить из боя. Янки не растерялись и в преследовании сбили еще одного японца.

***

Клэр Ли Шенно привел американских репортеров в пилотский бар, который был самым посещаемым заведением на базе "Летающих тигров" после туалета. Джао Да позировал перед объективами с кружкой пива, затем на летном поле возле своего испытанного истребителя с "Крылатым котом", изображенном на прошитом пулями фюзеляже. Генерал Чоу вызвал Джао Да к себе в бункер, и под землей тоже ждали журналисты - китайские.

"Крылатый кот" сбил двух врагов одним ударом лапы, - кричали вскоре газетные заголовки. - Китайский капитан из американской авиагруппы уничтожил два "Зеро" за одну секунду".

Джао Да усмехался и торопил механиков, латавших простреленный фюзеляж. Японских "Зеро" оставалось еще очень много. Он был готов исправить это упущение.

***

Японцы часто бомбили их аэродром. Крупные группы самолетов удавалось засекать на подходе и перехватывать. Китайская зенитная артиллерия сосредоточила здесь лучшие батареи, они тоже надежно защищали летное поле. Но низко идущие одиночки периодически прорывались и делали свое дело. Джао Да заметил, что от этих ударов американская авиагруппа несла едва ли не большие потери в самолетах, чем в воздухе.

Однако на этот раз японский разведчик, неожиданно выскочивший из-за холмов и пролетевший над взлетной полосой на бреющем, не стал сбрасывать бомб. Он скинул вымпел, за которым змеились приметные белые и красные ленты - цветов флага "восходящего солнца". Спустя полчаса Джао Да изучал содержание эпистолярного послания, адресованного лично ему самым знаменитым из летчиков Японского императорского флота в Китае, участником рейда на Перл-Харбор, "асом из асов" лейтенантом Тэцудзо Ивамото . Известный в кругу японских асов под приятельским прозвищем "Тэцу", этот неординарный летчик выделялся в четкой когорте японских морских авиаторов не только четырнадцатью воздушными победами, но и полным пренебрежением к субординации. Дерзкий смельчак мог при очередном награждении фамильярно хлопнуть по спине адмирала, вызвать на дуэль командира корабля, который избил матроса, ворваться без рапорта к командиру авиасоединения, чтобы предложить новый тактический план на грани смелости и безумия. Товарищи обожали его, начальство терпеть не могло... и терпело за отличные боевые качества. А еще "Тэцу" писал стихи для военных песен, как мог теперь убедиться Джао Да - весьма неплохие, и был неимоверным хвастуном.

Послание к китайскому летчику содержало вызов на воздушное единоборство. Насколько было известно Джао Да, такое нередко практиковалось пилотами в годы Первой мировой войны, однако сейчас почти вышло из обихода. Вызов был обличен в стихотворную форму, довольно остроумную, но буквально исходившую самурайским высокомерием:

Пилот "Томогавка" с "Крылатым котом"!

Знаю, что ты китаец при том.

В небе встречал я много твоих,

Теперь ты остался последним из них.

Китайцем не место высоко летать,

Им - в землю глядеть и грязь ковырять.

Если не струсил - выйди на бой,

Увидишь, как я расправлюсь с тобой.

Жду тебя завтра, по полдню в три.

Координаты ниже смотри.

Координаты были честно указаны над территорией, еще не занятой японскими войсками. "Тэцу" был самоуверенный наглец, но законы рыцарства соблюдал.

На обратной стороне послания японский пилот, обладавший разносторонними талантами, нарисовал карикатурного усатого кошака с обрезанными крыльями, которому в горло вцепилась извивающаяся черная змея. Джао Да узнал этот символ. Его он видел на киле японского истребителя, который не стал сбивать его после разгрома 3-й и 4-й китайских авиагрупп над Чунцином. Они уже встречались в небе. Теперь "Тэцу" вознамерился завершить недовершенное. Что ж, будет невежливо лишать самурая невинного удовольствия убить еще одного человека.

- Вот так слава и приходит, - усмехнулся Джао Да. - Интересно, кто так хорошо перевел его негодные стишки на путунхуа?

- Приставили пушку к голове какому-нибудь пленному китайскому профессору литературы, - предположил штабной переводчик Цзю. - Или, наоборот, пообещали миску риса...

- Надеюсь, ты будешь достаточно разумным и не ответишь на эту провокацию противника? - спросил Клэр Ли Шенно; по его тону было видно, что он заранее знал ответ Джао Да.

- Я буду достаточно разумен и приму вызов, - ответил Джао Да. - А вы, шеф, не можете мне запретить. Я офицер ВВС Китая и вам не подчиняюсь.

- Тогда возьми в сопровождение хотя бы четверку наших парней, - серьезно предложил Клэр Ли Шенно. - В Великую войну, я слышал, одного немецкого аса так же вызвал какой-то лягушатник. Немец прилетел один, как последний дурак. Лягушатник ждал его с шестеркой товарищей, они загнали тупого колбасника в землю прежде, чем он успел возмутиться!

- Если действительно было так, это не делает чести французским летчикам, - вздохнул Джао Да. - Но на примере своего друга Антуана де Сент-Экзюпери я знаю их как храбрецов и рыцарей, так что это, скорее всего, сказки. Японец слишком высокомерен и слишком недооценивает меня, он будет один. Ему нужна слава. А если они собьют меня кучей... Что ж, шеф, тогда ваши янки отомстят за меня, они тоже воюют далеко не по-рыцарски.

Клер Ли Шенно недовольно поморщился и приказал:

- Этого китайского рыцаря сегодня вечером в баре не обслуживать! Завтра ему драться.

В эту ночь Джао Да спал удивительно спокойно. Предстоящий поединок с японским асом представлялся ему логическим продолжением пути в небе. Или логическим завершением, что, в принципе, тоже неплохо, если верить даосским мудрецам. Ведь завершение одного пути - это начало другого.

***

"Летающие тигры" провожали Джао Да в бой чуть ли не всей авиагруппой. Янки орали, хлопали по плечам, фотографировались на память. По неистребимой американской привычке здесь же делались и принимались ставки. Большинство ставили на "Тэцу"... Подошел сам Клэр Шенно и поставил на Джао Да, но всего тридцать долларов.

- Спасибо за доверие, шеф, но могли хотя бы пятьдесят, - сказал Джао Да, забираясь в кабину своего истребителя.

- Иди к черту и возвращайся! - ответил мистер Шэнно, в его устах это было пожеланием удачи.

- Не подведи меня, дружище, - попросил Джао Да "Крылатого кота". - Сейчас против этого воздушного самурая только я и ты... Ты и я!

Китайский пилот хорошо знал себе цену. Он был хороший, умелый, техничный летчик, способный к инициативе и импровизации. Но, увы, отнюдь не гений воздушной войны. Он честно воевал, защищая свою страну, своих людей, но в нем не было той охотничьей страсти к убийству, которой в избытке был наделен его смертельный визави. Потому-то большинство крикливых янки и ставили на японца.

Сразу после взлета Джао Да перешел в режим плавного набора высоты. Нужно было забраться по крайней мере на семь с половиной тысяч метров, если не на предельные 8 800, при этом максимально осторожно. Джао Да знал скверную особенность 1 150-сильного мотора "Эллисон", который жил под капотом его истребителя. При резком уходе вверх он мог "оборваться", да и вообще выше пяти тысяч начинал вести себя капризно. В то же время удар с высоты являлся единственным преимуществом Кертисса над "Зеро", Джао Да над "Тэцу" Ивамото. Надеяться на то, что признанный мастер воздушного боя "проспит" атаку сверху не приходилось. Но "Тэцу" слишком самонадеян, он привык ни во что не ставить китайских авиаторов. Он не станет уклоняться, а полезет в лобовую атаку на встречных курсах, тем более скороподъемность у его "Зеро" идеальная. Тогда у Джао Да появится зыбкий шанс на победу: первым открыть огонь с предельной дистанции, еще издалека поразить японца и вывести его из строя. Джао Да специально вывел управление огнем своего истребителя на одну гашетку, объединив тяжелые "Браунинги" и "винтовочный калибр" в единый мощный залп. Досадно, что положенные на "Кертиссах Томагавках" коллиматорные прицелы "не завернули" при отправке истребителей из Америки, и китайские умельцы-авиатехники поставили вместо них примитивные кольцевые. Хотя стрелять Джао Да учился именно на таких еще в авиашколе в Урумчи, и вероятность подстрелить неприятеля издалека имеется. В противном случае лобовую атаку придется срочно бросать, иначе 20-мм пушки "Тэцу" на встречных курсах разнесут "Крылатого кота" в щепки. Начнется поединок на виражах, и тогда "Тэцу" легко разделается с китайцем, как и обещал. Допускать такого исхода не хотелось.

Джао Да вышел в назначенный для поединка квадрат с небольшим преимуществом по времени, и некоторое время покружил, оценивая обстановку. Был дивный майский день, и небо было чистым и беззаботно синим. Облачность стремилась к нулевой, солнце стояло в зените и не "подыгрывало" никому из противников. Джао Да вынужден был признать: "Тэцу" Ивамото предлагал равные условия боя, он был по-своему благороден.

Серебристый "Зеро" японского аса появился тонкой блестящей черточкой над четкой линией горизонта ровно в 15.00. "Тэцу" Ивомото был издевательски пунктуален.

- Ну, погнали, дружище! - Джао Да ласково коснулся приборной панели истребителя и, отдав ручку управления от себя, перевел самолет в пологое пикирование навстречу врагу. "Тэцу" быстро и охотно довернул нос своего "Зеро" и помчался навстречу. Он тоже сразу заметил противника и заранее просчитал маневр Джао Да. Подобно закованному в дюралюминий рыцарю с забралом из плексигласа и с копьями пушек на крыле, японец принимал вызов на небесном ристалище грудью.

Рассчитав дистанцию до японца примерно тысячу метров, Джао Да захватил казавшийся крошечным силуэт врага в кольцо прицела, откинул флажок предохранителя и нажал на гашетку. Он делал поправку на скорость в полтысячи километров в час, с которой мчались друг другу на встречу враги. Расстояние давало ему преимущество в несколько секунд ведения огня. "Тэцу", как и все асы, предпочитал бить с "пистолетной" дистанции 50-150 метров. Пока японский пилот не опомнится и не откроет ответный огонь, его надо ухитриться сбить.

Вперед понеслись трассеры очередей, сходящиеся в фокусе на растущем на глазах силуэте "Зеро". И тотчас на крыльях японца затрепетали огненные выплески - "ас из асов" среагировал моментально и азартно палил из своих сокрушительных 20-миллеметровок.

"Я его накрываю!" - радостно успел подумать Джао Да, видя, как вражеский "Зеро" запутался в частой паутине трассеров его пулеметов. А потом словно могучая рука встретила в небе Кертисс, ухватила за правое крыло, закрутила, как волчок, и швырнула в беспорядочное падение. Со звоном брызнули от пробитого остекления кабины осколки, похожие на крупные бриллианты со сверкающими гранями. Они полоснули Джао Да по щеке, посекли шланг кислородной маски, и из нее со свистом стал вытекать живительный кислород. Летчик судорожным глотком набрал полные легкие обедненной воздушной смеси, пока она еще поступала. Он энергично манипулировал ручкой управления и рычагом управления двигателем, пытаясь вернуть контроль над самолетом.

- Давай, дружок, давай же! - как заклинание шептал Джао Да "Крылатому коту". Небо в легких перышках редких облаков и земля в своем пестро-зеленом ковре, нарезанном на квадратики полей и кучки гор, стремительно крутились в простреленном стекле фонаря кабины: Кертисс свалился в штопор. Джао Да слышал, как от неимоверного напряжения скрипят его стиснутые намертво зубы, а в ответ им скрежещут поврежденные тяги системы управления закрылками и элеронами. На оконечности правого крыла зияли крупнокалиберные дыры от снарядов проклятой японской авиапушки. Вокруг них, словно лепестки жутковатого цветка, распустились искореженные лохмотья обшивки, ветром их загибало назад. Попал бы "Тэцу" чуть поближе к корпусу - и конец, взрыв топливного бака... При всех недостатках у считавшихся тяжеловатыми и даже неуклюжими Кертиссов всех поколений было одно неоспоримое достоинство. Эти цельнометаллические самолеты были очень живучи и сохраняли летные качества даже при очень серьезных повреждениях.

Джао Да перевел свой израненный истребитель в горизонтальный полет на высоте всего около тысячи, много - полутора тысяч метров. Встречные воздушные потоки врывались в кабину через пробоину в остеклении, сгоняли с порезанной щеки за воротник горячие капли. Джао Да закрутил во все стороны головой, ища врага. По уму, "Тэцу" сейчас должен стервятником "упасть" откуда-нибудь сверху и добить. Опять же по уму Джао Да самое время отстегнуть ремни, откинуть фонарь, перевернуть самолет, вывалиться из кабины и положиться на запас высоты для прыжка и надежность парашютных строп.

- Не дождешься, япошка гребаный! - злобно пробормотал Джао Да. Он вспомнил, с каким унизительным презрением японские газетчики смаковали слухи, что китайские пилоты якобы спасаются на парашютах из неповрежденных самолетов. В этом поединке он останется в седле своего небесного коня до конца, как подобает рыцарю...

Лейтенант Тецудзо Ивамото не мог добить поврежденного "китайца". Он не мог спикировать. Он не мог стрелять. Он даже не мог слезть с искореженного крыла вниз, потому что там была отвратительная затхлая вода, покрывавшая давно не возделываемое рисовое поле; к тому же в ней валялся дохлый буйвол... "Тэцу" был брезглив, а нога, кажется, сильно повреждена при вынужденной посадке. Его "Зеро", принявший серию тяжелых 12,7-мм пуль из пулеметов "Браунинг" прямо в двигатель, кособоко лежал посреди грязной лужи, окутанный клубами пара из пробитого радиатора, изломанный, залепленный отвратительными брызгами и остатками гниющих растений.

- О солнечная богиня Аматерасу, как это могло случиться? - в шоке бормотал японский пилот. - Меня сбил китаец, позор, позор! Теперь только сеппуку, иначе не сохранить лица...

Рев двигателя обрушился с неба: Кертисс с "Крылатым котом" на фюзеляже нависал сверху, приближался, стремительно разрастался в размерах, словно бесчестье бедного опозоренного "Тэцу", несчастнейшего из смертных. "Сейчас расстреляет на земле!" - ужаснулся японец. Нет, оказывается, он не готов умереть! Спрыгнув прямо в отвратительную жижу, "Тэцу" быстро-быстро захромал в сторону от своего подбитого "Зеро" и плюхнулся на живот под прикрытием смердящей туши покойного быка. Еще и голову руками прикрыл, чтоб было не так страшно.

Китайский Кертисс Р-40" Томагавк" пронесся над ним, обдав вихрями воздушных потоков, и ушел в набор высоты, так и не сделав ни одного выстрела. Джао Да не стал расстреливать поверженный "Зеро" - японцам все равно нипочем не вытащить его из этого болота. Тем более, он не собирался убивать побежденного врага, который и так был довольно унижен. "Тэцу" запаниковал потому что мерял других по себе.

...К своим вчерашний "ас из асов" вышел только через два дня. Опираясь на украденную крестьянскую мотыгу, он ковылял, тщательно избегая встреч с местным бирманским населением, которое равно не жаловали ни англичан, ни японцев. Колонизатор - всегда колонизатор, хоть белый, хоть желтый. Вернувшись, наконец, на свой аэродром, Тецудзо Ивамото первым делом послал куда подальше командира авиаполка, требовавшего рапорта о том, при каких обстоятельствах был потерян дорогостоящий императорский истребитель Мицубиси А6М. Затем приказал подать тушь, кисточку, бумагу и уселся сочинять ритуальное хокку. Красивыми иероглифами он вывел:

Крылатый кот на фюзеляже врага,

Его когти опасны.

Посреди поля риса, в грязи - гордость аса.

Не совсем совершенно по форме, но подойдет, подумал "Тэцу". Он обнажил остро отточенный вахидзаси, примерился, как делать два предписанных суровым кодексом Бушидо разреза на животе... и вложил его обратно в ножны. Затем взял второй лист бумаги и стал писать рапорт о переводе в одну из авианосных групп, воевавших с янки на Тихом океане. Там, по крайней мере, никто не видел его позора.

***

- Я не буду рисковать жизнью нашего летчика, посылая свой ответ этому "Тэцу" Ивамото на японский аэродром, - сказал Джао Да. Он сидел в полевом медицинском пункте на аэродроме Куньминь, и военврач накладывал ему швы на глубоко рассеченную щеку. Несколько репортеров, американцы и китайцы, отталкивая друг друга, фотографировали "китайского героя, сбившего аса из асов" - прямо так, в расстегнутой кожанке и окровавленном шарфе. Мистер Клэр Ли Шенно не без удовольствия позировал рядом со своим китайским офицером связи. Командир Американской добровольческой группы недолюбливал журналистов, но понимал их необходимость. В его планы входило скорое создание еще нескольких авиагрупп, а имеющаяся требовала срочного пополнения, переоснащения, финансирования и, следовательно - рекламы. Поэтому, в случае каждой новой удачи "Летающих тигров", он доставал нескольких "борзописцев" подобно тому, как фокусник вытаскивает кроликов из своей волшебной коробки.

- Господа, сейчас не времена короля Артура, чтобы рыцарь отправлял послание своему противнику с гонцом, - сказал журналистам Джао Да. - Докажите, что роль прессы в современном мире действительно важна. Позаботьтесь, чтобы мой ответ на послание "Тэцу" Ивомото, оскорбительное для национальной чести китайцев, был опубликован в ваших изданиях и должным образом переведен. Пока я вел на аэродром свой поврежденный в бою истребитель, у меня родились эти строчки:

Японский пилот! Ты унизил себя

Так глупо и зло мой народ оскорбя.

Кодекс чести тобою забыт -

Закономерно, что ты был сбит.

В любимом краю, где пионы цветут,

Сейчас лишь руины повсюду растут.


Смолкли и песни, и детский смех -

Меч самурая карает всех.

Чтоб отомстить я взлетаю в бой.

Убьете меня - полетит другой!


В небе и в поле в бой нас ведет

Солдатский девиз: "Китай не умрет!"

Пока не поздно, брось убивать

Тех, кого даже не можешь понять.


Баки залей и лети домой,

Это меня примирит с тобой.

А на войне будешь бит всегда!

Китайский пилот капитан Джао Да.


## Глава 10.


За океан и обратно.

Летом 1942 года авиагруппа "Летающие тигры" переживала, по меткому выражению ее командира, период полураспада. СЩА, оправившись от первых поражений, мощно вступали в войну с империей Ямато. В Китай и британскую Индию прибывали регулярные американские авиачасти. Волонтерам было настоятельно рекомендовано возвращаться на действительную службу. В ответ янки бунтовали, требовали выплаты причитавшихся им до истечения контракта денег и отказывались совершать боевые вылеты. Собственно говоря, и летать им уже было особо не на чем - большинство Кертиссов были потеряны, оставшиеся изношены до предела.

Отчаявшись привести свою буйную команду к повиновению, Клэр Ли Шенно безудержно интриговал, чтобы получить командование всей американской авиацией на материковой Азии. Своим французским корням мистера Шенно был обязан особым талантом к интригам, и его успех в получении нового командования считался делом решенным.

А Китай продолжал сражаться за выживание. Он сдерживал одно японское наступление, чтобы пропустить другое, начавшееся там, где никто его не ожидал. Он терял десятки и сотни тысяч своих сынов и дочерей в безжалостной войне, о которой нечасто вспоминали за его пределами. Пока не развернулись на китайских базах американские эскадрильи, пока не прибыли новые самолеты, чтобы наполнить жизнью его собственную обескровленную авиацию, Китай мог отбиваться только на земле...

В эти дни Джао Да был снова вызван в подземную резиденцию командующего эфемерными пока китайскими воздушными силами генерала Чоу. Добираться теперь было недалеко: от полевого аэродрома Куньмина до командного бункера там же.

- Капитан Джао, даю вам новое боевое задание, - сказал генерал-крот, - Оно вам не понравится, но отказаться вы не вправе. Это приказ.

- Слушаю, мой генерал! - Джао Да был готов на все, даже принять пехотную роту. Прикованный к земле, пока ремонтировался его жестоко израненный истребитель, он тяготился вынужденным бездельем.

- Вы прикомандированы к нашей военно-дипломатической миссии в Североамериканских соединенных штатах, - генерал Чоу намеренно употребил старомодное название заокеанского союзника.

- Но, генерал, после коммерции есть только одна вещь, в которой я совершенно ничего не смыслю, это дипломатия, - попытался возразить Джао Да.

- Не возражать! - оборвал его Чоу, - Приказы не обсуждаются. Наших дипломатов в Америке хватает без вас, их там даже слишком много... Но недостаточно, чтобы побудить американцев более интенсивно помогать нам, в частности - в возрождении наших ВВС. Американская нация - нация прирожденных бизнесмено. Они и к войне, и к дипломатии относятся как к бизнесу! Чтобы заинтересовать их в сделке под названием "оказание военной помощи Китаю", недостаточно выгодных условий возврата капитала, в которых как раз убеждают наших великих союзников дипломаты. Нужна заметная рекламная акция, которая заставит Америку обратить внимание на сражающийся Китай!

- Я понял, генерал, - усмехнулся Джао Да. - Я должен стать этим... "человеком-бутербродом" ! Повесить спереди наш флаг, на задницу - плакат "Help China" и так ходить перед их Капитолием. Янки будут бросать мне мелкую монету...

Генерал внезапно показал, что понимает иронию, и ехидно усмехнулся, пробормотав: "Примерно так". Потом пожевал тонкими губами и продолжил:

- Насколько я знаю, вы как-то спьяну рассказали моим офицерам штаба, что мечтаете о кругосветном перелете. Считайте, что в качестве утешительного приза получите путешествие через половину земного шара, не обещаю, что всегда воздушное...

Генерал Чоу скупым жестом пригласил Джао Да к обычной географической карте мира, одной из многих, разложенных на его столе.

- После того, как вы не смогли защитить Бирму и снова проиграли воздушное сражение, удобная линия связи вдоль Бирманской дороги накрылась, - командующий не стал щадить самолюбие подчиненного. - Завтра вы вылетите на одном из еще уцелевших транспортников нашей авиакомпании, который пойдет в британские владения в Индии единственным доступным кружным путем над Гималаями. Мы называем его "Горб верблюда" не только за характерную форму, но и за то, как тяжело его тащить...

- Мой генерал, мне будет позволено сесть за штурвал?..

- Не надейтесь, там необходимо знание маршрута, а не самонадеянность. Полетите пассажиром. Если повезет и в начале пути вас не собьют япошки, а потом вы не разобьетесь в горах, через несколько часов будете в Индии, стране чудес. Японский флот осложнил нам сообщение через главную морскую перевалочную базу страны - Калькутту, так что по предписанию следуете в Карачи... Это страшная дыра на берегу Аравийского моря, до отказа забитая кораблями, самолетами и военными грузами для Индии и Китая, которые наши доблестные союзники сваливают там и не могут отправить. Наша военная миссия в Карачи поможет вам... если сможет. В случае везения, вам предстоит увлекательный перелет на могучих американских крыльях по южному трансафриканскому маршруту, а затем еще один - через Атлантический океан в самую колыбель свободы и демократии. Не повезет - будете тащиться морским путем с одним из обратных конвоев с заходом в ряд портов Африки и Атлантики. Скучать не дадут германские подлодки. Если они не потопят вас по пути, в худшем случае месяца через два увидите на горизонте Статую Свободы...

Джао Да знал: ему везет в качестве пилота, но не везет в качестве пассажира. Он сразу приготовился на ближайшие месяц-два превратиться в скромного пилигрима, ждущего попутного транспорта на своем паломничестве в Новый Свет, где предстоит показать жадным до развлечений янки невиданное даже во времена цирка Буффало Билла зрелище - китайского аса.

Транспортник, потерявший ориентировку над однообразно-величественными хребтами Гималаев, не долетел до места и чудом плюхнулся на брюхо в узенькую долину. Джао Да продолжил путь сначала верхом на спине мохнатого яка. Затем - по перегруженной британско-индийской железной дороге, в сравнении с которой рогатый транспорт был примером скорости и удобства. В Карачи, запомнившемся многоэтажными залежами контейнеров с военными грузами и тысячами праздно шатающихся британских и американских военных и моряков, Джао Да застрял на неделю, околачивая пороги китайской военной миссии и проедая скудные командировочные.

Когда, наконец, из здешнего порта, переполненного судами под флангами половины мира, вышел обратный конвой, началась новая глава паломничества китайского летчика. Командир конвоя, толковый американский моряк, к тому же изрядно напуганный немецкими подлодками по пути "сюда", принял Джао Да на борт флагманского эсминца. Наблюдательность летчиков высоко ценилась даже на море. Последующие недели китайский воин неба провел вместе с сигнальщиками на зыбком мостике боевого корабля, всматриваясь в пенные буруны волн сначала Индийского океана, а потом и Атлантики, получившей репутацию могилы конвоев. Когда удавалось заметить перископ идущей в атакующем положении немецкой подводной лодки, выла сирена тревоги, на эсминце начинались вопли офицеров и беспорядочная беготня личного состава. Словом, все как на аэродроме при воздушном налете. Худо-бедно расставив людей по боевым постам, флагман конвоя шел в контратаку - выписывал немыслимые противолодочные зигзаги и забрасывал опасную зеленую глубину бомбами, напоминавшими Джао Да бочки с авиационным горючим... Часто подлодка все равно прорывалась. Тогда в фонтанах соленых брызг, скрежете лопающихся переборок и облаках дыма тонуло очередное торпедированное судно - жуткое и завораживающее зрелище!

Потеряв несколько транспортов и до сотни людей, конвой наконец рассосался по портам приписки - до новой погрузки, до нового похода через океан. Джао Да, как и обещал генерал Чоу, увидел на горизонте Статую Свободы. Она простирала свой факел над мутными от прохода сотен судов водами Верхней бухты Нью-Йорка, сурово смотрела из-под рогатого венца на маленького китайского летчика и, казалось, говорила надменными медными губами:

- Ну, попробуй, убеди меня раскошелиться на твой новый самолет!

- Я обязательно попробую, мисс, - ответил Джао Да и небрежно прикоснулся пальцами к козырьку фуражки.

***

В этот теплый сентябрьский день 1942 года 32-й президент США Франклин Делано Рузвельт работал в Овальном кабинете с раннего утра. Современники находили работоспособность мистера президента феноменальной. Несмотря на то, что паралич обеих ног давно приковал Хозяина Белого дома к инвалидному креслу, он, подобно Цезарю, умел одновременно принимать и анализировать поступающую информацию, аккумулировать единственно верные решения и стимулировать работу государственной машины США личным примером и участием. Вот и сейчас мощнейший мозг президента, его натренированный в дебатах речевой аппарат и надежные руки политического тяжеловеса находились в постоянной работе. Он принимал входящие звонки по президентской линии и доклады сотрудников аппарата, отдавал емкие распоряжения, быстро и энергично делал заметки рабочим платиновым пером в раскрытой перед ним скромной деловой тетради в сафьяновом переплете с золотым срезом. Ситуация, сложившаяся в то утро, представляла опасность для национальных интересов США. Но по волевому лицу мистера президента лишь изредка пробегала едва заметная тень тревоги, подобная той, которую его приближенные видели 7 декабря прошлого года, в день бомбардировки Перл-Харбора. Президент Рузвельт был предельно собран и целеустремлен. Так всегда бывало в трудную для его страны минуту.

- Мистер президент! - в Овальный кабинет деликатно заглянул госсекретарь США. - На телеграфной линии правительственной связи ждет премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль!

- Пусть ждет, Корделл ! - отмахнулся Хозяин Белого дома. - Скажите ему: сигару пусть пока покурит, бренди выпьет. Я занят делами первоочередной государственной важности!

- Президент, сэр! - ворвался начальник личного штаба главнокомандующего. - Адмирал Честер Нимиц докладывает, что Тихоокеанский флот после тяжелого сражения за Мидуэй нуждается в срочном пополнении боевого потенциала...

- Оставьте, Билл , - отмахнулся президент величайшей демократии мира. - Они могут продержаться в океане на сухарях . Не видите - я занят важнейшими национальными интересами страны!

Вопросы внеочередной государственной важности не ждали! Любимый терьер мистера президента, непоседа и игрун Фала, сегодня спозаранку сбежал в сад, гоняясь за крысой. Хозяин Белого дома лично руководил поисково-спасательной операцией. Были задействованы все структуры администрации президента, органы власти Вашингтона и округа Колумбия, вооруженные силы, национальная гвардия и полиция, а также волонтеры из числа добропорядочных граждан США, за твердым исключением "цветных". Агенты Секретной службы США и морские пехотинцы квадрат за квадратом прочесывали Лафайет-сквер . Вся территория до реки Потомак была тщательно оцеплена. О результатах поиска сбежавшего песика президента США каждые три минуты информировали по телефонному каналу правительственной связи. Мистер президент был не на шутку озабочен вызовами и угрозами ситуации. Интегрированная операция продолжалась уже более четырех часов. Была обнаружена и задержана послужившая приманкой для Фалы крыса, ее сейчас допрашивал директор ФБР Эдгар Гувер. Однако местонахождение терьера оставалось неизвестным. Требовалось привлечение дополнительных ресурсов на федеральном уровне!

Супруга президента, первая леди США и многолетняя соратница в политических баталиях Анна Элеонора Рузвельт своим приходом вызвала на усталом лице великого человека легкую улыбку.

- Элли , что у тебя? - ласково спросил он.

Постаревшая с годами, но не утратившая нежности к своему всемогущему супругу, "малютка Нэлл" тихо положила руки на плечи Хозяина Белого дома.

- Я хотела напомнить, Фрэнки, - сказала первая леди. - Делегация наших союзников в войне уже второй час дожидается тебя в Восточной комнате. Тебе пора выйти к ним.

- Опять эти нудные дипломаты, - поморщился мистер президент. - Пусть уходят, не до них!

- Но, Фрэнки, это не только дипломаты, - терпеливо, как капризному ребенку, принялась объяснять первая леди. - В этих делегациях собраны отличившиеся солдаты армий тех наций, которые воюют за нас в Европе и в Азии...

- Разве кроме наших американских ребят кто-то воюет? - седые брови мистера президента в искреннем изумлении взлетели вверх.

- Фрэнки, тебе надо уделить этим славным людям несколько минут, - настаивала миссис Элеонор. - Там есть такой заслуженный моряк, представитель наших британских союзников, он потопил итальянский крейсер...

- Подожди, Элли, итальяшки это те гангстеры из Чикаго, Аль Капоне и все такое? - уточнил Хозяин Белого Дома. - Разве у них уже есть крейсера? Эта ситуация явно не контролируется...

- Там есть такая милая юная девушка, почти дитя, но она уже разведчица во французском Сопротивлении...

- Разве у лягушатников есть сопротивление, Элли?

- А еще, Фрэнки, китайский летчик, знаменитый ас...

- Разве у китаезов есть авиация? Пусть все они уходят. Пусть им скажут: не сейчас, не сегодня...

Первая леди разочарованно сложила морщинистые руки, словно утомленная домохозяйка. Но на ее некрасивом, но подвижном и умном лице тотчас появилось хитроватое выражение. Она нашла аргументы, которые могли беспроигрышно оказать влияние на державного супруга.

- Фрэнки, там есть трое от "дяди Джо" из России! - торжественно провозгласила она.

Президент США обреченно вздохнул.

- Людям дяди Джо нельзя отказывать! - скрепя сердце, признал он. - Эти русские... Слушай, Элли, сходи к ним сама. Скажи им от меня пару слов. Пусть их наградят чем-нибудь поскромнее, скажи адмиралу Биллу Леги, пусть все обстряпает. Пригласи их на обед... Только не в Парадную столовую, куда-нибудь попроще. Пусть потом рассказывают везде, как мы, американцы, великая нация, щедро помогаем этим беднягам из Азии и Африки...

- Хорошо, Фрэнки! - наигранно восхитилась первая леди. - Ты настоящий государственный ум! Лучшего решения не мог бы принять даже Джордж Вашингтон...

- Джо Вашингтон? Это кто, Элли? Судя по имени, опять какой-нибудь "цветной" нападающий из "Нью-Йорк Янкиз"... Иди же, распорядись с этими маленькими иностранными солдатами. Не видишь - я решаю вопросы национальной безопасности США!

***

Джао Да, застегнутый на блестящие пуговицы в новенький офицерский мундир со всеми регалиями, от скуки переминался с ноги на ногу. Убранство резиденции первого лица США, много раз виденное на картинках и в кино, на деле выглядело далеко не так помпезно. Белый дом изнутри напоминал жилище разбогатевшего торгаша-янки, вздумавшего задешево сделаться аристократом. "Виньеток ложной сути" (замечательное выражение русского друга Коли Ли Си-Цина) было сколько угодно. На всем лежала печать вычурной парадности, а вот в хорошем вкусе создателям этого интерьера их собственный Создатель явно отказал. Зато дал им много денег, которые были бездарно употреблены на многочисленные дальнейшие переделки и украшательства, налезавшие одна на другую, как слои у сосульки.

Чиновник президентской администрации, жевавший английские слова еще больше, чем сам Джао Да, велел им ждать "выхода мистера Рузвельта".

- Стоим и ждем, - вполголоса подтвердил сопровождавший летчика майор Ен, помощник военно-воздушного атташе из дипмиссии Китая. Джао Да был знаком с ним по счастливым довоенным временам. Ен был неплохим командиром бомбардировочной эскадрильи "Нортропов". Он участвовал в страшных первых боях с японцами, был дважды сбит, ранен и, видимо, совершенно "истратил монетку своей храбрости", как говорили древние. Джао Да понимал радость Ена оказаться (с помощью влиятельных родственников) на синекурной должности в посольстве в Вашингтоне и не осуждал его. В ответ майор искренне относился к Джао Да по-приятельски.

Они встали, как надлежит военным. Ен на правом фланге (он был выше ростом и представительнее), Джао Да левее по фронту. Однако стояли вольно и с интересом рассматривали делегации других стран. Сухощавый английский дипломат с желчным выражением лица нервно прохаживался из конца в конец Восточной комнаты. Его злило ожидание в приемной бывшей колонии Британской короны. Зато его спутник, морской офицер с густой бородой и кирпичным цветом обветренного лица, не скрывавшими, однако, благородных черт, держался как подлинный джентльмен. Он сдержанно улыбался и спокойно стоял, скрестив руки на груди . Французский атташе в идеальной визитке с красной гвоздикой в петлице, призванной заменить отсутствие ордена Почетного легиона, увивался вокруг своей подопечной. Та действительно стоила того. Стройная девушка, лет, самое большее, восемнадцати или девятнадцати, одетая с простой элегантностью природной француженки, живо "стреляла" по сторонам огромными карими глазами в густых ресницах, нетерпеливо встряхивала тщательно завитыми каштановыми локонами, и, казалось, вся состояла из движения и любопытства . Она то подбегала и пыталась заговаривать с другими (Джао Да уже знал, что юную красотку зовут Софи, и она из городка Тюль), то изумленно рассматривала картины и портьеры на стенах, а застывшего возле дверей огромного морского пехотинца даже попыталась шутливо измерить в высоту.

Самое искреннее участие у Джао Да вызвала четвертая делегация, в участниках которой он безошибочно определил бы русских, советских, даже не будь на двоих строгой защитной формы Красной армии. Всего их было трое. Первый - плотный молодой человек в отлично сшитом штатском костюме, судя по важной "протокольной" физиономии - главный . Второй - юный старший лейтенант с несерьезной ямочкой на подбородке, слегка насмешливыми глазами и золотой звездой высшей советской награды на кителе . И третья - очень бледная молодая женщина с симпатичным овальным лицом и пушистыми волосами, но с сосредоточенным, даже мрачноватым выражением. Она тоже была в военной форме с наградами .

Бесполезное ожидание продолжалось очень долго.

- Может быть, нас здесь не ждут? - по-английски спросил Джао Да, достаточно громко, чтобы слышали другие делегации, - Древний философ Сюнь-Цзы, который был принят в лучших домах, но нигде не задержался, говаривал: "Если ты нежеланный гость, найди мудрость уйти незаметно"...

Бородатый британский моряк слегка кивнул и заметил:

- Он был истым джентльменом.

А советский офицер с ямочкой на подбородке иронично прищурился:

- А что, мнение китайского коллеги очень рационально! Может, лучше прогуляемся по этому городку... Хотя в сравнении с нашим Ленинградом смотреть здесь нечего!

- Товарищ Пчелинцев, соблюдайте дипломатический протокол! - зашипел на него "штатский" товарищ. - Прихвостень чанкайшистской клики провоцирует нас на международный инцидент!

- Сам ты прихвостень, Красавченко, - без всякого почтения парировал советский офицер. - Расскажи союзникам, как в плену фрицам сапоги чистил!

Штатский закипел (видимо, это была его болезненная тема) и хотел резко осадить собеседника, но девушка из советской делегации проявила подлинный женский такт и умело сгладила конфликт:

- Это действительно возмутительно, заставить нас ждать столько на ногах. У меня уже в глазах темнеет, я же после ранения... Товарищи, не могли бы вы подать мне стул?

Оба "товарища" тотчас забыли ссору и бросились заботливо усаживать свою спутницу, к которой явно испытывали несколько более нежные чувства, чем боевое товарищество.

И тут, наконец, "высокие двери" отворились, и к смертным представителям союзных стран снизошла первая леди США. Джао Да доводилось встречать немного "небожителей". Однако он сразу почувствовал: эта немолодая дама с внешностью средней американской матери семейства была очень умна, обаятельна и наделена редким умением распознавать людей. Она располагала к себе, находила для каждого нужны слова, простые, и в то же время лестные для самолюбия. Миссис Рузвельт держалась непринужденно, не обозначая своего превосходства. Она была очень эрудирована, и любила невзначай показать свои знания о стране собеседника, выказать симпатию к ней. После этого люди были уже "ее людьми", она могла передвигать их по своему усмотрению, словно предметы сервиза на скатерти. В миссис Рузвельт чувствовалась такая сила и воля к лидерству, что противостоять ей не мог даже очень сильный соперник. Недаром в американской политике первая леди занимала весьма высокое положение не только потому, что была супругой президента .

Дольше всего и с неподдельным интересом она беседовала с советскими представителями. "Главный советский товарищ" в штатском костюме изо всех сил пытался казаться дипломатичным, молодого офицера с золотой звездой первая леди быстро очаровала своим артистичным дружелюбием, и только девушка в форме продемонстрировала достойную доблестной Красной армии твердость.

- Каково это, быть женщиной-солдатом? - спросила миссис Рузвельт с почти материнской улыбкой.

- Все равно, что быть мужчиной-солдатом, - ответила русская с ответной улыбкой, в которой она с не меньшим мастерством скрыла вызов. - Мы все, женщины и мужчины Советского Союза, сражаемся, чтобы наш народ не был уничтожен фашистами. Мне 25 лет, а я уже видела смерть, была тяжело ранена и вывезена из осажденного Севастополя, где погибли десятки тысяч моих боевых друзей по Приморской армии...

- Это, конечно, ужасно, - первая леди США трагически всплеснула руками. - Ваш народ принес такие чудовищные жертвы! Как Россия удержится без нашей помощи...

- Мы можем победить, и мы победим! - прервала ее русская почти грубо. - Поторопитесь вступить в войну в Европе по-настоящему, а то мы победим без вас!

Миссис Рузвельт была очевидно смущена, но, как умелый игрок, не показала виду. Она изобразила сердечность, пригласив "героических солдат Красной армии" остановиться в Белом доме в гостевой комнате и, не дожидаясь согласия, перешла к британцам. Состоялась по-английски чопорная беседа с обменом любезностями, холодными, будто кубики льда в коктейле. Джао Да слышал, как бородатый морской офицер сказал с достоинством:

- Мадам, я делал только то, что должен офицер, командующий кораблем и экипажем. Молодая русская леди совершила во имя своей страны неоценимо большее. Она исполнила на полях сражений тот долг, который никто не вправе требовать от женщины. Награда более достойна ее.

Русская коротко кивнула благородному британцу, совсем как поблагодарил бы союзника мужчина-солдат, но глаза ее залучились. А Джао Да понял: этот англосакс - добрый малый!

Французский дипломат с гвоздикой вместо ордена принялся приторно лебезить перед миссис Рузвельт, уверяя, "как много делает великая заокеанская страна свободы для несчастной прекрасной Франции". Очевидно, это был не столько подхалимаж, сколько отчаянная попытка выпросить у американцев немного боевых средств для "Сражающейся Франции" и Сопротивления. Однако первая леди оказалась не падка на лесть и предельно деликатно, но конкретно перевела тему разговора на подвиги юной резистантки. Та в это время с прелестной непосредственностью стояла спиной к беседующим и вертела в руках китайскую вазу якобы династии Мин (подделка начала ХХ века, сразу понял Джао Да). Дипломат настоятельно ухватил ее за шарфик и развернул лицом к высокой собеседнице. От неожиданности девушка вдребезги грохнула вазу об пол, очаровательно покраснела и залепетала извинения. Будучи великодушно прощена хозяйкой (миссис Рузвельт тоже не питала иллюзий о возрасте потери), она согласилась-таки рассказать о свою историю:

- Ой, мадам, мсье Морис все сильно преувеличивает, - начала она. По-английски юная красавица говорила скверно, но без стеснения коверкала окончания на французский манер и заимствовала незнакомые слова из родного языка. Джао Да, неплохо знавший оба языка, легко понимал ее.

- Я была простой связной, я только перевозила сообщения между нашими пунктами, ничего другого не делала, - Софи покраснела еще больше, румянец у не был приятный, ровный, нежно-розовый. - До войны я выиграла чемпионат по велоспорту среди лицеев, я знаю все дороги в дистрикте, даже в департаменте, и всегда могу объехать любой пост. Но, мадам, сказать по правде, боши у нас стоят совсем не страшные. Они сами говорили, что страшные - на Восточном фронте, на Балканах, а у нас - рохли. Даже если попадешься, их всегда можно уболтать, поулыбаться им, и пропустят без проверки. Но однажды вечером меня остановил эсэсман, такой мерзкий, бесцветный, с ледяными глазами. Фи!! Он забрал мою сумочку и сразу нашел тайник под подкладкой, а там была микропленка, съемки немецких аэродромов, которые в тот же день наши собирались отправить самолетом в Англию...

Джао Да невольно заслушался. По словесности у француженки явно был не высший балл, но эмоциональность и непосредственность делали ее рассказ занимательным. Даже суровая русская в гимнастерке с орденами внимала с живым сочувствием. Или это работала женская солидарность?

- И тогда я выхватила из велосипедной запаски ручную гранату - носить оружие у нас запрещено при таких миссиях, но гранату я все равно купила на черном рынке, это очень стильно... Мадам, я швырнула ее прямо под ноги эсэсману!! И тут понимаю, что я так разволновалась, что забыла выдернуть чеку... Но видели бы, мадам, как проклятый бош намочил штаны с перепугу! Стоит и хлопает своими свинячьими ресницами. Я вырвала у него сумочку, скорее на велосипед - и ну крутить педали! А он на мотоцикл, и за мной! Как я гнала, я думала, у меня сердце выскочит. Поняла, что не уйти, бросила за поворотом велосипед и побежала - срезала дорогу через лес, через поля, напрямик... Быстро стемнело, мне было так страшно! Я бы нипочем не успела, но меня подвез на своем грузовичке фермер, не резистант, просто честный француз. И все равно боши сели мне на хвост. Когда я добежала до нашей полосы, где мы принимали английские самолеты, я уже слышала за спиной лай собак... Наши ребята, макисары , забросили меня вместе с микрофильмом в кабину, а сами дали бой бошам, прикрывали нас. Английский летчик взлетел прямо среди стрельбы. Мы полетели почти над кронами деревьев, чтобы боши не засекли нас, а над "каналом" прижимались к воде и очень боялись ночных истребителей. Я плохая католичка, мадам, но всю дорогу молилась Святой Деве из Лурда и каялась, что редко ходила к мессе и часто бегала на свидания к парням... Но все обошлось, мы приземлились в Британии, и, как я слышала, англичане потом разбомбили немецкие аэродромы, те, которые были на пленке... А мои бедные друзья-резистанты остались там, в бою, и мне остается только гадать, что с ними стало...

Тут в глазах Софи заблестели искренние слезы, и голос ее сорвался. Первая леди тоже сочувственно приложила к глазам платочек, а советская девушка в форме вдруг обняла маленькую француженку, как сестру... "Эта война сделал женщин очень сильными, - подумал Джао Да. - Но они остались женщинами, в этом их слабость, но и их сила!".

После драматичного рассказа француженки интерес к китайцам явно поблек, но миссис Рузвельт проявила подлинный демократизм, подойдя и к ним.

- Я рада приветствовать в Белом доме прославленного китайского летчика, - она с ходу протянула сухонькую ручку майору Ену, стоявшему первым. - Мы много слышали о ваших подвигах в небе Поднебесной империи...

- Вообще-то у нас республика, и я не тот, за кого вы меня... - совсем растерялся бедный Ен, но миссис Рузвельт была настроена решительно.

- Скромность - мудрая черта вашей древней нации, - ослепительно заулыбалась она, зубы у нее даже в солидном возрасте были крепкие, как у молодой кобылки. - Похвально! Мой супруг распорядился отметить ваши воздушные подвиги Крестом ВВС! Позднее все будет оформлено официально.

После этого первая леди совсем по-домашнему поманила своих необычных гостей радушным жестом:

- Леди и джентльмены, вы, наверное, проголодались. Прошу разделить наш скромный американский ланч в чайном салоне!

Джао Да тихонько засмеялся и хлопнул совершенно растерянного Ена по плечу:

- Вот так, дружище, и приходит слава. Носи крест на здоровье, дарю! Нельзя сказать, что ты его не заслужил тогда, в тридцать седьмом...

- Не так, как ты! - огорчился Ен, он был честный малый. - Подожди, я все объясню этим бестолковым янки...

- Не надо, Ен. Все мы носим наши награды вместо погибших друзей. Пусть остается как есть. Пошли лучше, проверим, так ли они скверно заваривают чай, как я думаю. Заодно с девушками полюбезничаем!

Однако при входе в чайный салон перед китайскими офицерами грозно распростер руки важный чернокожий метрдотель в ослепительном фраке:

- Э, цветным здесь вход запрещен!

Джао Да разразился искренним хохотом.

- Послушай, дядя Том, ты-то сам какого цвета? - захлебываясь от смеха спросил он.

- Я столько лет работаю в Белом доме, что стал белее снега! - страж врат важно разгладил элегантную бабочку на черной бычьей шее. - Проваливай, чинк , иди ешь лапшу в своем Чайна-тауне!

Майор Ен хотел было возмутиться, но положение внезапно спас бородатый британский морской офицер. Он приблизился и тихонько шепнул метрдотелю несколько слов, после чего тот вдруг посерел лицом и согнулся перед китайскими офицерами в униженном поклоне:

- Прошу пожаловать, уважаемые джентльмены!

Уже вступив в царство крахмальных скатертей, ослепительного фарфора, столового серебра и едкого запаха пережаренных тостов, Джао Да шутливо спросил британца:

- Надеюсь, лейтенант-коммандер , вы сказали этому зулусу, что мы с Еном ваши кули, и носим за вами зонтик и ружье?

- Я сказал, что мой прадедушка был капитаном работорговца, и я в качестве извинения готов немедленно отправить его обратно в Африку! - в тон ему ответил бородач, оказывается, обладавший тонким чувством юмора.

Они познакомились и вскоре болтали, как добрые светские знакомые.

- Я устал воевать, - признался сэр Джон Гринвилл Кукер; так, оказывается, звали британца, и был он самый настоящий лорд. - Когда это всемирное безумие кончится, я обязательно воплощу свою студенческую мечту. В Оксфорде у нас был профессор древней истории, который рассказывал, что финикийские мореплаватели могли обогнуть земной шар на своих превосходных парусных кораблях... Продам часть фамильных земель в Мерсисайде и построю точную копию финикийского корабля. Наберу команду из несемейных парней с моего эсминца, и мы пустимся по волнам и ветрам - проверять гипотезу старого чудака.

В голубовато-серых, как морская вода, глазах британца при этом появилось такое знакомое мечтательное выражение, что Джао Да открыл ему свое сокровенное желание:

- Мы с вами похожи, сэр! Вот кончится война, и я тоже совершу кругосветное путешествие, по воздуху! Я пообещал это Амелии Эрхард, когда она погибла у меня на глазах.

Сэр Джон Кукер был первым, кто поверил ему за все эти годы.

- Вы военный медик? - улучив момент, спросил Джао Да серьезную русскую девушку с орденами на груди и одинокими кубиками младшего лейтенанта в петлицах.

Она не удивилась, что он говорит по-русски.

- Нет, я снайпер в пехоте, как и Володя, - она кивнула на старшего лейтенанта с ямочкой, увлеченно беседовавшего с миссис Рузвельт.

- В Китае тоже много отважных женщин сражается на фронте, - не скрывая гордости, сказал Джао Да. - Мы, как и вы, боремся с врагом за выживание нашей страны, и воюют весь народ! Но женщин-офицеров, насколько я знаю, у нас пока нет...

- Я раньше не думала о профессии военного, - печально призналась русская. - Я заканчивала Киевский университет, хотела стать учителем истории... Володя тоже был студентом, в Ленинграде. Мы здесь как участники Международного съезда студентов от нашей страны. Это очень важно, чтобы благодаря студенческой ассамблее весь мир услышал голос Советского Союза, защищающего все народы от порабощения фашистами...

Джао Да узнал от русской, что ее зовут Людмила, что дома у нее остался маленький сын, что она вступила в армию добровольцем и воюют с первых недель войны. Гордая, самостоятельная манера держаться и затаенное страдание этой удивительной молодой женщины вызывало у летчика самое сердечное участие. Но в ней было слишком много войны, большая и лучшая часть ее души осталась там, за океаном, в огне Восточного фронта.

Оставив Людмилу под надежной опекой британского офицера Джона Кукера - ей сейчас нужен именно такой мужчина, корректный и холодноватый, как она, способный слушать - Джао Да переместился на Западный фронт.

***

- Как здесь скучно, - призналась юная француженка Софи, когда они вышли на веранду. - Когда меня послали в эту Америку, я думала, здесь играют замечательные негритянские джаз-банды, и в ночных клубах пары танцуют до рассвета... Вы даже не знаете, как хорошо я умею танцевать!

После беседы на французском и рассказа о переписке с Антуаном де Сент-Экзюпери Софи уже обожала Джао Да: оказывается, "Маленький принц" был ее любимой сказкой.

- А давайте сбежим из этого Джейн-Остиновского особняка с белыми столбами! - предложил Джао Да, словно невзначай обнимая девушку за гибкую талию. - Не поверю, что во всем Вашингтоне Ди-Си отчаянная французская резистантка и безумный китайский истребитель не найдут притона, где можно вдоволь потанцевать, послушать джаз и забыть до утра о проклятой войне!

Софи кокетливо надула вишневые губки:

- Заманчивое предложение, мой капитан! Но как мы уйдем отсюда, здесь всюду забор и часовые...

- Предоставьте это мне, мадемуазель, - Джао Да сделал потешное заговорщическое лицо. - У меня богатейший опыт походов в самоволку из летной школы! Как говорил мой русский друг Коля Ли Си-Цин, "нет таких заборов, в которых нельзя найти дырку". Что же до часовых, то знаю на своем опыте: любой китайский часовой проходим если изобразить строгого начальника, любой русский часовой проходим когда спит, а любой американский часовой имеет свою цену! Я как раз недавно получил командировочное довольствие, милая Софи...

- Как интересно, какое приключение! - девушка радостно захлопала в ладоши; привлекательность юной женщины сочеталась в ней с непосредственностью ребенка.

В эту мгновение, словно отозвавшись на ее хлопки, раздался заливистый собачий лай. Из аккуратно подстриженных кубиком кустов прямо на летчика и ее спутницу выскочил забавный маленький терьер, похожий на черную швабру с короткими ножками и живыми озорными глазами в густой шерсти. С бесцеремонностью всеобщего любимца он проворно запрыгнул к Софи на руки и лизнул ее в щечку розовым языком.

- Какая прелесть! - восхитилась девушка.

- Видите, Софи, вы нравитесь мужчинам, даже если у них четыре лапы и хвост, - улыбнулся Джао Да.

- Фала, бандит несчастный, нашелся!!! - раздался внезапно из окна прямо над головами у них радостный мужской голос. - Не бойся, малыш, папочка сейчас спустится! Держите его крепче, мисс! Я иду!!!

Не успели китаец и француженка опомниться от изумления, как на веранду несколько плечистых мужчин в одинаковых костюмах и темных очках выкатили инвалидное кресло, в котором восседал лучащийся от счастья пожилой джентльмен, до пояса укрытый клетчатым пледом. Он радостно протянул руки и завладел песиком; тот, наоборот, не казался так уж доволен возвращением от иллюзорной свободы к хозяину.

Облобызав терьера в лохматую продолговатую мордочку, седой джентльмен прочувствованно сказал Софи:

- Вы вернули Соединенным Штатам их величайшее достояние, мисс! Я сегодня же свяжусь с этим вашим носатым генералом, который вечно клянчит у нас деньги... Как его? Чарли Дэголл ! Скажу, чтоб непременно наградил вас за эту заслугу орденом... этого... Уважаемого батальона ! Иначе больше ни доллара не получит, чертов лягушатник!

- Это что, был ОН??? - спросила потрясенная до глубины души Софи, когда осчастливленный обладатель хвостатого сокровища и его мордовороты удалились.

- Похоже, сам мистер президент, - ответил изрядно опешивший Джао Да. - А я думал, хуже, чем наш старый Чан, не бывает... Софи, прелесть моя, кажется, я должен поздравить тебя с высокой наградой!

Он решительно притянул девушку к себе и поцеловал в нежные губки, сладко пахнущие заварным кремом (за ланчем подавали пирожные). Она ответила на поцелуй с храбростью и страстью подлинной резистантки.

- Ах, кажется, мне нужно выпить, - задыхающимся голоском пролепетала Софи, когда они наконец оторвались друг от друга. - И потанцевать... Бежим отсюда скорее, мой ас!

***

В последовавшие часы до нового рассвета, который был, как и все рассветы в Америке, красиво снят на кинопленку и спроектирован на экран неба, Джао Да сделал для себя немало открытий.

Первое заключалось в том, что не каждый американский часовой имеет свою цену. Дружелюбный парнишка в черном с красным кантом мундире морского пехотинца и с резиновой жвачкой в зубах проводил союзников через дырку в ограде резиденции президента США и категорически отказался от "гонорара".

- Оторвитесь там по полной, ребята! - развязано, но очень сердечно пожелал он Джао Да и его французской спутнице. - Вы заслужили, черт побери! Как я вам завидую...

- Еще бы не завидовал, - усмехнулся Джао Да и подарил ему китайский пилотский значок.

- Не тому, что вы будете развлекаться! - пояснил молоденький янки. - Тому, что вы реально надрали задницу реальным ублюдкам в Европе и в Азии! А я торчу здесь, как парковая скульптура...

- Еще успеешь на войну, красавчик! - Софи игриво чмокнула морпеха в мальчишескую щеку. - Главное, вернись оттуда живым!

Второе открытие состояло в том, что в удивительно провинциальном, благочестивом, одноэтажном и садово-парковом Вашингтоне приходскую церковь было найти гораздо проще, чем "злачное место" с джазовой музыкой, танцами и баром. Но Софи все же была разведчицей, а Джао Да умел мыслить тактически. В итоге таксист в желтом лимузине отвез их куда надо за умеренную дополнительную плату.

Третье открытие пришло тогда, когда, разгоряченные бешеными танцами, алкоголем, своей молодостью и бурно вливавшимся в кровь адреналином, они почувствовали ту близость, которая жаждет продолжения наедине. Было нетрудно догадаться, что отели скучной американской столицы делятся на категории "для белых" и "для цветных". Несколько большее удивление вызвала сегрегация на гостиницы для "женатых" и "неженатых" пар. Хотя, учитывая ханжескую мораль аборигенов, это было ожидаемо. Однако логическое наличие при этих условиях мест, где могут втайне предаться любви смешанные пары "белый/цветная" и наоборот, оказалось пустой надеждой. Такого в самой свободной демократии мира было не предусмотрено вообще!

Софи спасла положение, объявив сонному портье в "цветном" отеле:

- Разве не видите, месье, я мулатка! Моя прапрабабушка была негритянкой с Гаити.

Щедрые чаевые из командировочного довольствия Джао Да решили дело...

Последнее и самое приятное открытие пришло наутро, когда они с Софи курили одну сигарету на двоих, пытаясь продлить свое счастливое забвение как можно дольше. И понимали, что жестокий мир за грязным окном неумолимо приближает эпилог их романа.

- У меня никогда раньше не было любви с азиатским мужчиной, - призналась Софи; воспитанница французской культуры, она очень легко говорила об интимных вещах. - Я не знала, что вы такие... Изысканные и нежные любовники!

- С такой изысканной любовницей приходится советовать высоким стандартам! - ответил комплиментом Джао Да; он тоже был немного француз в душе.

- Будут еще такие тайные встречи, пока мы здесь, в Америке, - Софи смело планировала их отношения, как партизанскую акцию. - Как страшно, что это продлится недолго...

- Идет война, Софи, - вздохнул Джао Да. - Страшная война. Вам, французам, это сложнее понять.

- Почему?

- Не обижайся, мон амур. У вас тоже много храбрецов, которые погибают за свою страну. Но немцы не уничтожают вас сотнями тысяч и не превращают в рабочий скот, как японцы - нас. Или как те же немцы - русских, евреев, югославов, поляков... Поэтому мне придется уйти из нашего романа и снова воевать. Американцы переучивают нашу авиацию на свои машины, я пригожусь, я уже знаю эти модели! Буду учить молодежь летать, а потом мы снова пойдем в бой. Иначе ты не станешь уважать меня. Иначе я сам себя уважать не стану!

- Ты прав! - Софи жадно докурила сигарету и щелчком отправила окурок в угол. В ее огромных красивых глазах вдруг появилось нечто от той печальной и суровой советской девушки с орденами.

- Пусть нас, французов, на этой войне считают плохими солдатами... Хуже того, капитулянтами! Я тоже не задержусь в этой Америке. Не нравится мне она, она как скучный пансион для девочек. Вернусь в Англию. Британцы готовят наших людей для заброски в тыл к немцам, разведчиками, диверсантами... Мне не смогут отказать! Я должна вернуться во Францию. Может быть, кто-то из моих друзей еще жив, может, кого-то я еще смогу спасти...

При расставании, которое произошло гораздо раньше, чем они думали - всего через несколько дней - Софи подарила Джао Да свою фотокарточку. С нее большими миндалевидными глазами смотрела полуженщина-полудевочка в строгой солдатской куртке и с локонами, старательно спрятанными под пилотку с Лотарингским крестом .

"Моему асу Джао Да с любовью и надеждой встретиться вновь, - гласила торопливая чернильная строчка. - Твоя до самой встречи, Софи".

***

Исполняя свои не совсем понятные обязанности на военно-дипломатической службе, Джао Да задержался за океаном до следующего 1943 года. За это время ему смертельно надоело представляться американским генералам и адмиралам с квадратными физиономиями сержантов и респектабельным джентльменам с челюстями хищников и острыми глазами, на дне зрачков которых, казались, мерцали долларовые знаки. "Эти люди создают влиятельное лобби для оказания неоценимой американской помощи нашей стране, держите марку, капитан!" - сказал летчику "главный китаец" в Америке "доктор Сун" . Он был толстогубый, в больших очках, с почти европейским лицом, и недавно назначен главой внешней политики Гоминьдана. "Доктор Сун" даже выражался почти как американец. И Джао Да "держал марку", с сотый раз плетя невероятные небылицы о своих воздушных боях и держась за стакан с коктейлем, чтобы не упустить нить повествования. Дамам рассказывать было приятнее. Американки нравились Джао Да своим практичным отношением к случайным связям и яркой, даже несколько вульгарной красотой. Но по утрам он почему-то всегда вспоминал маленькую француженку из Резистанса и чувствовал щемящую пустоту.

Джао Да не знал, какую именно роль сыграла его "рекламная миссия", и сыграла ли вообще, но со сражающейся родины начали приходить ободряющие известия. Американцы обещали полностью вооружить 30 китайских дивизий, и, что удивительно, постепенно выполняли свое обещание. Словно птица Феникс, поднимались из пепла ВВС Китая, которые начали получать американскую технику. Со всего сражающегося Китая собирали летчиков, истосковавшихся по крыльям. На американских транспортниках их через гималайский "горб верблюда" отправляли в Индию, где в спешном порядке обучали боевые эскадрильи. Рассказывали, что один класс летных курсантов, зачисленных перед падением Нанкина в декабре 1937 года, пешком пробирался на запад в течение 18 месяцев и пережил множество лишений, прежде чем добрался до Куньмина. Там парни освоили начальные навыки полета под руководством американских инструкторов, но им снова пришлось ждать отправки в Карачи в 1943 году, чтобы наконец получить боевые самолеты. Шесть лет они самоотверженно шли к тому, чтобы наконец вступить в бой за небо своей страны!

Джао Да твердо решил - его место там, где бьется несломленное захватчиками сердце его страны. К тому же, думал он, если совершить дорогу обратно в Китай и приплюсовать ее к дороге в Америку, то хотя бы по километражу точно выйдет что-то около кругосветного путешествия!

Военно-дипломатическое начальство, на удивление, дало ход рапорту Джао Да всего с десятого раза. Поспособствовала помощь доброго майора Ена. Испытывая стыд за то, что после пережитых ужасов начала войны он сам больше не способен сражаться, Ен по крайней мере честно пытался отправить на фронт рвущегося в бой приятеля-летчика.

Обратная дорога обещала быть быстрее и приятнее, хотя Джао Да искренне сожалел, что вынужден совершить прыжок через Атлантику не за штурвалом превосходной четырехмоторной летающей лодки дальнего радиуса действия Боинг 314 "Клиппер", а в пассажирском салоне. Оставалась надежда, что следующую стадию - трансафриканский маршрут до Карачи - удастся пролететь хотя бы в роли второго пилота, перегоняя один из бомбардировщиков или транспортников для Китайских ВВС.

Так и произошло, однако более феерического воздушного путешествия отпечаталась в памяти летчика приятная встреча, произошедшая, как всегда бывает среди отправляющихся в далекие страны - случайно.

Ожидая отлета из США на базе морской авиации Эндрюз, Джао Да заметил среди следующих к месту назначения офицеров стран Союзников подтянутого капитана ВВС США средних лет, в очках, с типично англосаксонскими чертами продолговатого лица, однако не холодными и бесцветными, как часто бывает с таким типом физиономий, а удивительно располагающими. Офицер делал какие-то пометки в блокноте и сосредоточенно насвистывал мелодию "St. Louis Blues" .

- Извините, сэр, вы кажетесь мне очень похожим на джазмена Глена Миллера , имя которого гремело до войны, - обратился к нему Джао Да с непосредственностью, свойственной попутчикам. - Особенно когда так мастерски насвистываете "Сент Луиса"...

Американский капитан ответил широкой улыбкой, совершенно не расстроившись, что его отвлекли от музыкальных упражнений.

- Вы правы, это мое имя, - сказал он. - Теперь я скромный военный дирижер... Но, кажется, я тоже узнал вас... Вы тот знаменитый китайский ас, о котором столько писали в наших газетах? Вас зовут...

Глен Миллер попытался воспроизвести имя Джао Да, которое помнил не совсем хорошо. У него получилось что-то вроде "Джи Дай", и оба весело рассмеялись. Минуту спустя они уже болтали, как старые приятели.

- Возвращаетесь в Китай? - спросил Глен Миллер. - Чертовски долгое и опасное путешествие.

- Но такое желанное, - ответил Джао Да. - Мечтаю снова оказаться в небе моей страны, там мое место! Вы, американцы, предоставили нам неплохие новые машины. Думаю, найдутся крылья и для меня.

- А я постоянно думаю, какой должна быть моя музыка, чтобы поддержать крылья наших пилотов в сражениях, - признался волшебник джаза, ставший военным музыкантом и офицером авиации.

- Ничего нет проще, соедините ваши блюзовые и свинговые мелодии с военными маршами, - посоветовал ему Джао Да как будто в шутку.

Но Глен Миллер посмотрел на него поверх своих больших очков в роговой оправе неожиданно серьезно, и тотчас записал несколько слов в блокноте.

Много позже Джао Да узнал, что Глен Миллер воспользовался советом, и его военный оркестр завоевал всемирную популярность. А еще, что в 1944 году над Ла-Маншем волшебник джаза на крыльях ВВС США пропал без вести в туманном небе, как настоящий летчик.

Но в 1943 году Джао Да через час забыл о знаменательной встрече, когда в согласном реве четырех 1 600-сильных двигателей "Райт - Твин Циклон" гигантская цельнометаллическая птица подняла его над побережьем США и понесла навстречу его карме. В Китае "американская мечта" не действовала. Там вступала в силу высокая власть кармы, как и десятки поколений назад.


## Глава 11.


Не конец войны.

"Тринадцатый пошел!" - Джао Да проводил глазами падение сбитого японского истребителя. Армейский "Хаябуса" , Никадзима Ki-43, беспорядочно крутился в воздухе, показывая то серебристое брюхо, то окрашенную "под древесную лягушку" верхнюю проекцию, и оставлял вехами своего последнего полета рваные клочья дыма. Только у самой земли неприятельскому летчику удалось выровнять машину, и он из последних сил "потянул", ища место для вынужденной посадки.

Можно было спикировать и добить врага. Но Джао Да предоставил японца его карме. В конце концов, самолет врага тяжело поврежден, при посадке он будет окончательно разрушен. Для регистрации воздушной победы достаточно. Это будет тринадцатая по счету воздушная победа капитана Джао Да. Число "13" в китайской нумерологии не значит ничего плохого , но в американском, европейском, русском прочтении это - "чертова дюжина". Кто знает, может зловредный демон Мара за последние годы тоже усвоил иностранную культуру и имеет на эту цифру свои планы? Поэтому лучше не искушать судьбу, решил Джао Да и перешел в набор высоты.

- "Браво-один", я "браво-три"! - он стал вызывать по радио командира звена, рыжеволосого капитана Тома Риордана из Далласа, носившего кличку "Текс", как и все уроженцы Техаса в американских вооруженных силах. - Я своего япошку уронил, запрашиваю ваше положение! Прием! Прием... Черт побери, где опять носит моих проклятых янки?

Последняя фраза была произнесена частично на китайском языке.

Этим ноябрьским утром они, четверка Кертиссов Р-40 16-го американо-китайского авиасоединения, нового детища организационных экспериментов Клэра Ли Шенно (теперь новоиспеченного бригадного генерала ВВС США), взлетали не на перехват. Японские войска начали очередное "рисовое наступление" и, бросив в бой танковый батальон, сильно теснили фланг одной из китайских дивизий. Командир дивизии вызвал воздушную поддержку, благо с появлением в Китае ВВС США это вошло у полевых штабов Национальной армии в привычку. Надо оговориться: вызывать, а не получать.

Но в этот раз они, трое американцев и один китаец, несли на внешней подвеске под фюзеляжем по 300-фунтовой бомбе и под крыльями еще по шесть 22-фунтовых бомб. Их предстояло сбросить прямо на головы, то есть на башни наступающим япошкам, а потом еще причесать из пулеметов.

От бомб пришлось избавиться, чтоб не мешали в бою, когда со стороны солнца вынырнула тройка японских "Хаябусов" и бросилась в атаку. "Текс" Риордан успел заметить опасность и отдал приказ рассредоточиться... Великое все-таки дело радиосвязь на истребителях, покачиваний крыльями всегда кто-нибудь не замечал! Американским пилотам не хватало воздушной дисциплины и взаимовыручки, но пилотажниками они были хорошими и уж точно не трусами. Выход из-под удара вся четверка выполнила мастерски. Воздушная схватка, начинавшаяся преимуществом японцев, обернулась не в их пользу. Самого неопытного из японских пилотов, который растерялся, внезапно не увидев перед собою врага, сбил Риордан - он был неплохим воздушным бойцом, хоть чересчур самоуверенным. Затем американцы наперегонки умчались преследовать второго япошку, оставив Джао Да разбираться с третьим. И он благополучно разобрался. Прав был Клэр Шенно, когда говорил: японским пилотам нового выпуска хватает и смелости, и мастерства, но их беда - абсолютно шаблонное мышление. Джао Да заранее угадывал, какие приемы применит японец, чтобы сбросить его с хвоста и самому выйти в атаку. Исход поединка в воздухе был решен в считанные секунды.

Главный бой разворачивался теперь на земле. Джао Да заложил вираж с креном и быстро окинул сухопутный театр войны цепким взглядом. Японцы действительно сильно нажимали. Их танки, похожие сверху на медлительных черепах, на спину которым мальчишка из шалости прилепил круглую бутылочную крышку, продвигались, выбрасывая вперед из пушек частые языки пламени. Между ними были заметны цепи пехоты. Китайские позиции тонули в дыму - работала японская артиллерия. Братьям на земле была очень нужна воздушная поддержка.

- "Браво-один", напоминаю боевую задачу, - Джао Да настойчиво вызывал "Текса" Риордана. - Надо помочь сухопутчикам!

- У меня управление оружием заклинило, - командир четверки появился в эфире, он не скрывал досады. - И бомб нет... Иду на базу!

Следом прорвались азартные крики обоих ведомых, продолжавших преследовать последнего японца:

- Отвали с курса, атакую! - Пошел ты, "джап мой!" - Уходит, уходит!! - Идиот, ты по мне попал!!!

- "Браво-два", "Браво-четыре", прекратить преследование! - настойчиво выкрикивал в эфир Джао Да. - Ко мне! Заходим на штурмовку!

Молодые янки либо не слышали, либо не хотели слышать. По неписанному, но нерушимому закону, унаследованному от "Летающих тигров", в 16-м авиасоединении китаец мог командовать только китайцами. Его, Джао Да, как одного из лучших пилотов, принятого на высшем уровне за океаном, а потом полгода обучавшим в Индии китайские эскадрильи американской авиатехнике, Клэр Ли Шенно показательно сделал старшим пилотом в "американской" эскадрилье. Но даже собственный мальчишка-ведомый, который в подметки не годился погибшему Ли Квай-Таню, когда мог, игнорировал приказы Джао Да и тайно рефлексировал, что "таскается хвостом за желтым".

Оставалось рассчитывать только на себя. Джао Да знал: он должен помочь этим парням с винтовками, которые сейчас сидят внизу в траншеях под барражем японской артиллерии. О них не напишут в газетах, и навряд ли боевые награды украсят их выцветшие мундиры. Но каждый день сотнями и тысячами они идут на смерть - спокойно и уверенно, как изо дня в день ходили свершать свой крестьянский труд. Летчика чаще пригревает лучами военная слава, летчик добротно обмундирован и сытно кормлен, но он в неоплатном долгу перед скромными боевыми братьями из пехоты.

Бомб уже нет, однако патронные ящики шести мощных 12,7-мм пулеметов "Кольт Браунинг М2" почти полны. Их тяжелая пуля пробивает тонкую верхнюю броню японского легкого танка. И вообще, вид "ходящего по головам" атакующего истребителя способен деморализовать даже фанатичного японского солдата.

Первой целью Джао Да выбрал головной атакующий танк и с пикирования накрыл его сосредоточенным огнем шести стволов. Пилот видел, как над кормовой частью гусеничной машины взлетают фонтанчики искр от попаданий. Пройдясь на бреющем полете над японскими цепями, он густо полил их из пулеметов - крошечные фигурки быстро и охотно залегли - а на выходе из атаки обстрелял в борт еще один танк. Этот, судя по всему, выдержал попадания, но экипаж явно пережил несколько неприятных секунд. По самолету стреляли с земли - из винтовок, из ручных пулеметов. По бронеспинке кресла пару раз ощутимо звякнуло, когда Джао Да принял ручку управления на себя и круто увел истребитель в набор высоты. Сегодня он привезет немало пулевых пробоин. Но честный летчик не имеет права уклониться от риска, когда пехоте нужна воздушная поддержка!

Джао Да положил свой послушный Кертисс Р-40 на крыло и начал выполнять боевой разворот, чтобы снова пройти пулеметным огнем по наземным порядкам японцев. В эту минуту с земли по нему открыли огонь 20-мм автоматические пушки Тип 98 - универсальное средство поддержки японской пехоты в бою, надежное, как самурайский вахидзаси. Разрывной снаряд стоимостью в пару иен ударил снизу в мотор китайского истребителя и превратил в хлам совершенную летающую боевую машину, производство которой обошлось компании "Кертисс-Райт" в 25 тысяч долларов .

Разрывом нос самолета подбросило, словно гигантская нога дала ему пинка спереди и снизу. Из патрубков выхлопной системы, из-под капота вырвались длинные языки пламени. Разгоняемые воздушным потоком, они принялись жадно лизать остекление кабины. Приборную панель заволокло дымом, сквозь который посыпались искры замкнувшей электросистемы.

Смерть в охваченном пламенем самолете - для пилота нет ничего страшнее! Джао Да все эти годы заставлял себя не думать о таком конце. Теперь ужас хищно улыбнулся ему огненной ухмылкой через плексиглас переднего стекла. Джао Да не без оснований считал себя смелым человеком. Но сейчас для него перестало существовать все, кроме этого ужаса. "Горю, прыгаю!!!" - изо всех сил закричал он в радиоэфир. Левая рука автоматически протянулась вниз, нащупала в густом дыму переключатель топливных баков и перекрыла подачу бензина - не кормить пламя! Правая быстро освободила застежки ремней безопасности и потянулась к ручке открывания фонаря кабины... Не работает, проклятье всем демонам, духам и самому Будде!!! Альтиметр показывает меньше полутора тысяч, тахометр - что "движок" умирает. Если не покинуть самолет немедленно, он перейдет в падение. Не хватит высоты, чтобы купол парашюта наполнился воздухом, не сгоришь - так разобьешься!

Джао Да с силой отчаяния схватился руками за переплет обтекателя фонаря, чтобы сдвинуть его назад... Безумная боль пронзила его от ладоней до самого копчика, он почувствовал омерзительный смрад горящей плоти. Накалившийся в пламени металл жег его ладони до кости, но летчик упрямо двигал обтекатель назад. И выл от боли.

Увидев над собой свободное небо, все в обрывках пламени, Джао Да оттолкнулся ногами, обожженными ладонями, всем телом - и выбросился из кабины пылающего Кертисса. Напоследок огонь игриво лизнул его лицо. Летные очки защитили глаза, но острой болью обожгло скулу и щеку. Воздушные потоки закрутили его тело, как щепку. Джао Да нашел изувеченной рукой вытяжное кольцо парашюта и потянул его, уже не чувствуя новой боли. Боли было и так слишком много. Настолько, что все равно, если его расстреляют в воздухе, или он спустится в руки японцам... Пусть!

***

Над корчащимся от боли пилотом потянулся из ранца шелковый конус купала, размотались стропы... Восходящие потоки успели наполнить парашют, остановив свободное падение тела... Как раз вовремя! Мгновение спустя Джао Да с плеском плюхнулся на рисовое поле, и застоявшаяся ледяная вода покрыла его с головой. Спасая израненные руки, он с трудом встал, опираясь о вязкое дно коленями и локтями. Купол парашюта плавал рядом, пузырясь подушками воздуха и медленно погасая.

Вокруг грохотало, свистело и взрывалось. Над головой проносились смертоносные трассеры. Ревели танковые моторы и лязгало железо. На земле кипел интенсивный общевойсковой бой, злополучный пилот приземлился прямо в его середину. Но ему не было дела до этого. Джао Да сидел прямо в затхлой воде, из которой торчали гниющие побеги, и в странном оцепенении смотрел на свои руки. Лопнувшая кожа свисала с ладоней клочьями, было видно обнаженные красные мышцы. Там, где они были рассечены краями раскаленного металла, с них капала густая черная кровь. В остывшем осеннем воздухе над ранами поднимался белый пар. Кожаная куртка и летный комбинезон промокли насквозь, и Джао Да трясло от холода. Саднила обожженная щека.

Изуродованными руками он долго, мучительно расстегивал ремни парашюта. Потом поднялся и по колено в воде побрел по рисовому полю. Возле него ложились пули и осколки, недалеко рвались мины, обдавая каскадами грязных брызг. Джао Да не пытался укрыться, он вряд ли осознавал опасность. Он бережно нес перед собою обожженные ладони. Попадались полуутонувшие тела убитых солдат - китайцев или японцев, было не разобрать. Вода пропитала их обмундирование, сделав одинаковым - мокро-грязно-серым. Джао Да осторожно обходил трупы. Он не хотел причинить унижение павшим воинам.

По краю заботливые крестьянские руки обнесли поле невысоким глиняным заборчиком, укрепленным тростником. Джао Да перешагнул через него... и с проклятиями скатился в какую-то круглую яму, остро вонявшую отработанным взрывчатым веществом - в воронку от тяжелого снаряда.

Некоторое время он корчился от боли на дне, нянча свои искалеченные руки, и только потом смог поднять мутящиеся от страдания глаза. Прижавшись к земляной осыпи, на него испуганно таращился молодой щуплый японский солдатик. Весь он, от завешенной маскировочной сеткой каски до сношенных ботинок, был покрыт глинистой грязью. На дне воронки лежало окровавленное тело еще одного японца, и собравшаяся там лужа грунтовой воды окрасилась красным. Лицо убитого было заботливо укрыто широким и невероятно грязным белым поясом со множеством красных стежков. Джао Да знал от знакомых пехотных офицеров: такие пояса японцы носят под мундирами в качестве талисманов, надеясь, что они защитят их и вернут домой. Этого не защитил. Убитый в чужой земле солдат-захватчик лежит там, куда притащил его товарищ в тщетной надежде спасти, и больше не увидит свой дом "под сакурой в цвету". Зато товарищ сейчас оправится от неожиданности и помстится над свалившимся к нему в прямом смысле с неба китайцем.

У Джао Да не было сил сопротивляться. Своими несчастными руками он не сумеет ни вытащить из кобуры "Кольт", ни схватиться врукопашную. Все было безразлично. Страшная боль забрала волю. Летчик только попытался выпрямиться и хрипло сказал японцу:

- Давай, не бойся. Ты просто убьешь врага.

Японский солдат не стал направить на Джао Да свой измазанный глиной карабин и не схватился за штык, висевший на боку в пахве из дешевой грубой материи. На его лице - в пороховой копоти, в грязи, сверкнули белые зубы. Он... улыбался?

- Ты человек, значит мне не враг, - вдруг сказал вражеский пехотинец на китайском языке, очень чистом и правильном, как говорят хорошо образованные иностранцы.

- Надо же, попал на студента, еще и пацифиста! - пробормотал Джао Да с изумлением.

- Не надо бояться! - в свою очередь попросил его японец. Он порылся в карманах, вытащил пару индивидуальных пакетов первой помощи, разорвал прорезиненную обертку и вытащил бинт. У японцев бинт был странный - защитного цвета и напоминал по форме большой треугольный платок. Японец спустился к Джао Да и попытался прилепить край бинта к его обожженной ладони.

- А-а!! Больно! - простонал летчик, отдергивая руку. - Думаешь, от этого будет лучше?

- Надо! - наставительно сказал японец, продолжая мучительную процедуру. - Защитить от грязи.

Джао Да пристально посмотрел в узкие карие глаза своего неожиданного помощника.

- Аригато , конечно, - поблагодарил он. - Давно ты стал таким добрым? Или только когда понял, что ваши прогадили войну?

- Я всегда был против войны, - серьезно ответил молодой японец. - Пошел потому, что всех призвали. Иначе - бесчестье.

- Меньше бы вы, японцы, думали о бесчестье, а больше - как не совершить зла, - искренне посетовал Джао Да.

- Бесчестье есть зло!

Японец закончил перевязку. Перестрелка тем временем усилилась. Солдат забеспокоился, подтянул карабин поближе, начал осторожно выглядывать из воронки.

- Что там? - спросил Джао Да. К нему понемногу возвращалась жизнь.

- Плохо. То есть нам плохо, а тебе хорошо, - ответил японец. - Ваши пошли в контратаку. Будут здесь. Мне надо... как это сказать? Сматываться!

Японец коротко поклонился погибшему товарищу и, обсыпая ботинками комья земли, полез наверх.

- Постой! - Джао Да попытался удержать странного врага. - Останься! Я не позволю нашим причинить тебе вреда. Сдавайся в плен, война для тебя закончится!

- Нет, плен для солдата есть бесчестье, - японец коротко помотал головой. Потом посмотрел на Джао Да с непонятным выражением и попросил:

- Запомни мое имя. Я - Нома Хироси, солдат 1-го класса. Пусть хоть имя останется!

- Лучше оставайся жив сам, - проводил его Джао Да. - Ты один из немногих япошек, кому я этого желаю, солдат Нома Хироси.

Японец вылез наверх и быстро-быстро пополз прочь, как ящерица. Джао Да подтянулся на локтях к краю воронки и принялся кричать изо всех сил:

- Я китайский летчик! Я свой! Не стреляйте, братья! Сюда!!!

Не хватало еще, чтобы свои сгоряча запулили в воронку ручную гранату. Наступающий пехотинец расшвыривает гранаты, как семечки. Когда гранаты у него есть.

***

В американском военном госпитале в Чунцине израненными руками Джао Да и ожогом на щеке занялся говорливый и грубоватый, как настоящий янки, молодой хирург. Свое дело американский врач знал хорошо, этого было у него не отнять, но соблюдать деликатность по отношению к пациентам считал излишним.

- Поджарило тебя, как бифштекс, парень, - сказал он, закончив обработку ран. - Про самолеты придется забыть. Тебе бы такими пальцами ложку удержать! И девчонкам ты теперь будешь нравиться только очень задорого... Или ваши, желтые, считают шрам на физиономии признаком красоты?

- Спасибо, и пошел ты, док! - ответил Джао Да. Его сильно мутило от укола морфина, но он все же нашел силы добавить:

- Летать я буду. У русских есть летчик, который летает с протезами вместо ног , я как-нибудь справлюсь с зажаренными ладонями.

Своей чистотой, отличным оборудованием, достатком медикаментов и персонала американский госпиталь разительно отличался от китайских, в которых Джао Да доводилось бывать, навещая раненых товарищей или самому зализывая раны. Даже кормежка была не только достаточная, но и вкусная. Однако в американском заведении существовало четкое разделение на "белых" и "цветных". Американские раненые, в основном летчики, занимали отдельные палаты, за ними ухаживали симпатичные, словно куколки, медсестры-американки. Даже поболтать с янки об авиации удавалось только в саду или в курилке. Впрочем, все они были (или казались) славными парнями, почти не задавались и охотно угощали раненых-китайцев шоколадом, сигарами, консервированными персиками и прочими роскошествами, имевшимися только у них.

От места в палате для "особо важных персон" (еще одно американское новшество) Джао Да отказался, уступив его одному заслуженному артиллерийскому полковнику, тяжело раненому на позициях у реки Ичан. Он разместился в обычной палате для китайских офицеров. Большинство его товарищей, простые "сухопутчики", считались "выздоравливающими", хотя ранения у многих были настолько страшными, что Джао Да на своей небесной войне не приходилось встречать ничего подобного. Тем не менее, большинство держались молодцами, шутили, смеялись, распевали бодрые песни и отказывались лезть в бомбоубежище, когда выла сирена воздушной тревоги.

За пациентами "на китайской половине" ухаживали молодые китаянки в форме вспомогательной женской службы армии, которых в шутку называли "дочками старого Чана" , но врачи были исключительно американцы. Джао Да на своем опыте убедился, что верить этим армейским эскулапом стоит с большим разбором.

Несмотря на то, что с забинтованной щекой и толсто перевязанными кистями рук, которыми даже пижамные штаны подтянуть было проблематично, летчик представлялся себе комичным и жалким зрелищем, госпитальный женский пол не разделял этого мнения. Герой воздушной войны, недавно принятый самой "миссис президент США", пользовался у дам завидной популярностью. Джао Да не без удовольствия узнал, что медсестрички ссорились за право ассистировать при его перевязках. Одна смазливая блондинка-американка сунулась с альбомом и самопишущим пером: "Капитан, сэр! Не откажите в любезности дать автограф!". Пришлось показать ей забинтованные руки: "Как я буду его давать?". Девушка расстроилась от собственной бестактности, закусила пухлую губку, но нашла достаточно великодушия сказать ободряюще: "Я буду ждать, когда ваши руки заживут. Обещайте, что распишитесь в моем альбоме!" "С удовольствием, и по-английски, и по-китайски!" - ответил летчик.

Развлекали зачастившие в госпиталь репортеры. Джао Да искренне забавлялся, плетя им самые нелепые байки, а потом смеялся с товарищами, читая в столичных газетах еще более невероятные небылицы. "Воздушный дракон ускользнул из огненной ловушки врага" - как вам это понравится?

Вырвавшись с аэродрома, Джао Да заехал проведать его командир звена, рыжий "Текс" Том Риордан. Высыпав на тумбочку гору пачек сигарет, жестянок с сардинами и еще всякой пайковой всячины, которой среди солдат принято радовать раненых друзей, он признался:

- В нашем крайнем бою ты один действовал как надо, дружище, - было видно, что самолюбивому американцу тяжело далось это признание. - Я затупил, когда, выходя из боя, не передал тебе командование. Ты правильно вызывал к себе ведомых и верно выполнял задачу, пошел на штурмовку. Если бы сосунки подчинились, может быть, не закончилось бы так...

- Что с мальчишками? - спросил Джао Да, не ожидая ничего хорошего.

- Не вернулись, оба. Наверное, "джап" заманил их в воздушную засаду. Числятся пропавшими без вести, повезет - отыщутся в японском плену...

- Тогда надо пожелать им очень много твердости, плен у японцев тяжелый, - вздохнул Джао Да. Сейчас он искренне жалел обоих молодых идиотов-янки, хоть они проигнорировали его в бою.

Вторым развеять госпитальную тоску Джао Да явился свежий генерал Клэр Ли Шенно собственной персоной. Конечно, своего китайского протеже он отнес на вторую часть визита, предварительно навестив своих "американских героев". Он явно гордился новенькой, с иголочки, генеральской формой оливкового цвета и щегольской фуражкой, на которой гербовый орел воинственно сжимал в лапах пучок стрел и оливковую ветвь. Ни сигарет, ни деликатесов мистер Шенно не привез, но взял из рук адъютанта нарядную картонную коробочку и начал с пафосом:

- Капитан Джао Да, от имени...

- Конгресса и народа Соединенных Штатов, лично "миссис президент" Элеоноры Рузвельт и президентского терьера Фалы, - с сарказмом подхватил Джао Да, который терпеть не мог официальные церемонии. - Давайте, шеф, показывайте, что у вас там в коробочке! Рассчитываю не меньше, чем на Крест Военно-воздушных сил .

- Пурпурное сердце , - заметно скис генерал Шенно и протянул летчику скромное эмалевое сердечко с профилем Джорджа Вашингтона на лиловой ленточке.

Джао Да положил награду на забинтованную ладонь, словно хотел взвесить.

- Эту медаль дают за кровь, - серьезно сказал он. - Она почетнее многих других.

Генерал Шенно выдержал театральную паузу, дав раненому герою насладиться почестью, а потом заговорил доверительно:

- Дружище Джао, я побеседовал с твоим лечащим врачом. Хотя достаточно просто взгляда на твои ранения. Придется смириться, что такими руками ты не удержишь ни ручку управления истребителя, ни штурвал бомбера или транспортника. Прежняя подвижность будет восстанавливаться годами, и, скорее всего, до конца не восстановится никогда. Это жестоко, но надо смотреть правде в глаза. Поэтому предлагаю тебе другой путь служения твоей стране и авиации. После выздоровления я обещаю тебе место офицера связи в своем штабе...

- Вот же не терпится вам, шеф, усадить меня за письменный стол! - рассмеялся Джао Да, хотя этот смех стоил ему дорого. - Не дождетесь! Это мои руки, и я лучше чувствую их.

- И что же ты чувствуешь?

- Если надо, я согну их в подкову, разберу по косточкам и сложу снова. Они будут гнуться, как новенькие! Поэтому лучше найдите-ка мне после выздоровления должность старшего летчика в одной из эскадрилий "шестнадцатого"... Лучше в китайской, устал я летать с вашими американцами. Воздушной дисциплины у них нет совсем!

Генерал Шенно посмотрел на упрямого китайского пилота со смешанным чувством жалости, недовольства и уважения.

- Мне остается только пожелать тебе удачи, - сказал он. - Лично мне в твое возвращение в строй не очень верится. Но, помимо медали, одну хорошую новость тебе я все же привез.

- Первая леди миссис Рузвельт послала мне кусочек черствого яблочного пирога? - съехидничал Джао Да.

- Все-таки не любишь ты нас, американцев, меленький жесткий китайский дьявол! Это получше пирога из Белого дома, потому что исходит лично от меня. На твоем прежнем самолете, Кертиссе "Томагавке", мои механики залатали дырки, которые понаделал в нем "Тэцу" Ивомото. Я приказал даже подновить на фюзеляже эмблему, этого кота. Он снова летает, использую его при штабе для тренировок тест-пилотов.

- Это действительно прекрасная новость, шеф! - широко улыбнулся Джао Да. - Передавайте привет моему старому другу! Скажите, что мы с ним еще полетаем вместе.

Проводив важного гостя под любопытными взглядами товарищей по палате (разумеется, простые фронтовые офицеры не каждый день видели настоящего американского генерала), Джао Да вернулся на свою койку и сел, положив перевязанные руки на колени. Интенсивное лечение американских военных эскулапов принесло плоды - боль, не дававшая спать в первые ночи в госпитале, почти стихла. Но руки были совершенно "не свои", словно на них надели толстую перчатку из зарубцевавшейся плоти, через которую не пробиться обычному осязанию. Напрягая все силы, вспоминая мышцами руки движение утративших чувствительность пальцев, Джао Да начал медленно сжимать перевязанные ладони в кулак. Он усилия у него на лбу вздулись жилы и выступили капельки пота, но пальцы удалось двинуть лишь на полдюйма.

"Каждый день я буду добавлять по дюйму, - решил летчик. - Пока не сожму кулак. Потом стану разминать пальцы по одному. Потом тренировать кисть. Все должно получиться! Иначе - никак. Жди меня, мой крылатый дружище с залатанной шкурой! Мы еще полетаем с тобой. Обязательно!"

***

Израненные руки с трудом возвращали прежнюю гибкость и чувствительность. В качестве промежуточной службы после госпиталя и до желанного возвращения к полетам пришлось все же взять в непослушные пальцы штабной карандаш. Генерал Клэр Ли Шенно держал слово: в этом он был честным деловым человеком американского склада. Надавив на командование ВВС Китая почти неограниченной силой своего влияния, он исходатайствовал для Джао Да не только сохранение на службе, несмотря на его увечья, но и должность офицера связи при своем штабе. Упрямо тренируя ставшие совсем чужими руки, по миллиметру идя к своей цели и стараясь не впадать в отчаяние, Джао Да на протяжении всего 1944 и начала 1945 годов сопровождал своего американского друга, а теперь и покровителя, в его головокружительном взлете... К сожалению - карьерном, а не авиационном. Генерал-майор Шенно теперь командовал 14-й воздушной армией США, гигантским конгломератом американских и местных авиачастей, баз и наземных служб, словно спрут раскинувшим свои щупальца по всему китайско-индийско-бирманскому театру боевых действий. "В свите короля Шенно" Джао Да теперь носил не летный комбинезон и кожанку пилота, а сшитый по индивидуальной мерке оливково-зеленый офицерский мундир и парадную фуражку с лаковым козырьком. Их регулярно чистили и гладили не ленивые ординарцы, а симпатичные девушки в военной форме из вспомогательной службы ВВС. Они же подавали "господину капитану" утренний чай и оперативную сводку за день. Стоило оказаться при штабе, и "воздушному герою" зачастили ордена и отличия от начальства, а редкий вечер проходил без посиделок в офицерском баре с бездельниками-сослуживцами и нагловатыми военными корреспондентами...

Порой Джао Да уходил от подвыпившей компании, и часовой пропускал его в ангар, где стоял его верный Кертисс Р-40 "Томогавк" с эмблемой "Крылатого кота", свежевыкрашенный, нарядный и помолодевший. В отличие от своего пилота, "Крылатый кот" мог летать и, казалось, был очень счастлив. Джао Да зубами стаскивал с изувеченных рук лайковые перчатки и прикасался покрытыми шрамами ладонями к обшивке самолета. Так они стояли и молчали. Летчику казалось, что крылатый друг наполняет его своей механической энергией. После этого, обычно, разрабатывать руки и пальцы становилось немного легче. Однако прежде, чем штабной врач, придирчиво обследовав руки Джао Да, впервые разрешил ему полет, пока что на учебной "спарке" и с дублировавшим пилотом на инструкторском месте, произошло еще немало всего...

В бытность свою "на гастролях" в Америке Джао Да удивлялся тому, как регулярно и даже легко доходят домой письма американских парней, воюющих где-то на Тихом океане или мающихся бездельем на Британских островах, а обратно улетают приветы от их семей и любимых. Советские друзья рассказывали: в СССР часто единственным известием от солдата становится сообщение о его гибели, но в окопы весточки от родных худо-бедно добираются, особенно в период стабилизации фронта... В Китае же почта военного времени, можно сказать, вообще не работала. Изрезанная линиями фронтов и разорванная на куски страна отправляла своих сынов и дочерей на войну в полную безвестность. Даже об их гибели семьи узнавали далеко не всегда. Писать письма домой можно было сколько угодно и совершенно бессмысленно. По своему опыту Джао Да знал: они либо вернутся с пометкой о невозможности доставки, либо канут в безвестность - ответа не будет. Слишком далеко был Синьцзян. Между летчиком Джао Да с одной стороны и его отцом Джао Сэ и сестренкой Хун с другой лежало большее, чем расстояние - война.

В штабе 14-й воздушной армии, похоже, даже почта, чтобы подольститься к "штабным акулам", в виде исключения работала. Весной 1945 года капитан Джао Да впервые держал в руках помятый конверт, проштампованный в десятке мест, на котором безошибочно угадывался аккуратный и красивый почерк сестренки Хун, а несколько иероглифов вывела также размашистая рука отца. На большой войне, с которой Джао Да всерьез не надеялся вернуться, он почти забыл о своей семье. Вернее - приказал себе не вспоминать. Он мог помочь им только тем, что сражался за них; они ему - вовсе ничем. Теперь он долго стоял, чуть не плача, и все не решался раскрыть письмо. Какие они добрые и близкие, они даже надписью на конверте решили обрадовать его, показать, что оба живы...

"Наш отец, который все так же старомоден в мелочах, уверяет, что умеет составлять только деловые письма, - писала Хун. - Поэтому предоставил мне честь написать нашему дорогому герою военного неба. Мы так гордимся тобой, братик Да, и так радуемся, когда читаем о тебе в газетах! Долгие годы только это и рассказы изредка добиравшихся в нашу степную глушь людей с войны позволяли нам знать, что ты жив. Чего только не насочиняли о твоих воздушных сражениях, братик, я начала чувствовать себя сестрой настоящего огненного дракона! Когда приедешь, расскажи: хоть на десятую часть этим газетным вракам о тебе можно верить?"

Хун осталась такой же дерзкой и несмешливой девчонкой, улыбнулся Джао Да. Впрочем, уже давно не девчонкой. Ей двадцать лет, наверное, она вышла замуж и нарожала на радость старому Сэ кучу внуков...

"Отец, неисправимый ретроград, дважды пытался выпихнуть меня замуж за своих деловых партнеров - сначала за мерзкого старикашку, затем за отвратительного столичного хлыща, бежавшего от войны, - Хун следующей строкой развеяла иллюзии относительно своего брачного статуса. - Так что пока ты там воевал в небесах, я тоже вела свою войну. В конечном итоге мне удалось отстоять право современной женщины на собственный выбор, но ценой обещания отцу, что я не отправлюсь на фронт разыскивать тебя. А то я бы уже давно воевала, почти все мои товарищи по местной организации отправились в наши красные войска".

Все еще не наигралась в своих большевиков, поморщился Джао Да. Но сейчас даже это юношеское увлечение сестры казалось ему милым.

"А теперь, братишка, приготовься выслушать совсем невеселую историю наших приключений и долгих дорог. Вопреки словам одной советской песни про летчика, тебе с неба их не было видно, - читал дальше Джао Да. - В прошлом году тяжелые бедствия, обрушившиеся на нашу семью и наш город, заставили нас пуститься в путь. Синьцзян не мог остаться мирным, вспыхнуло очередное восстание. Уйгурские мятежники заняли сначала город Кульчжа, а затем, летом 1944 года, пришли и в наш Чугучак. Незадолго до этого в доме культуры при советском консульстве показывали знаменитый советский фильм "Чапаев". Уйгурская конница, размахивавшая саблями, вызвала ассоциации с этим фильмом.

Эти повстанцы называли себя революционерами и друзьями Советского Союза, но мы убедились, что на деле они просто бандиты. Все китайское население стало грузить свой скарб на огромные колесные повозки, прятать или зарывать ценные вещи, и бежало в большую старинную крепость. Комендант гарнизона Гоминдановских войск уверял, что его солдаты сумеют отстоять крепость и не бросят нас на произвол судьбы. Мы с отцом тоже отправилась туда. Отец втайне даже от меня вскрыл пол в доме, выкопал яму и спрятал туда сундук с самыми ценными товарами. Добрая русская няня Вера помогла нам нагрузить телегу необходимыми вещами, и мы уехали из дома.

Тех, кто не убежал в крепость, ждала страшная судьба. Оплачь нашего дядю Ци, брат, этого хорошего и веселого человека. Он остался - не захотел бросать свое скотоводческое дело и надеялся, что его сумеют защитить многочисленные друзья среди уйгуров и монголов. Когда мятежники начали грабить город, они убили дядю Ци прямо на пороге его конторы. Дядя не хотел впустить их и стал защищаться, он был очень смелый. Его забили насмерть палицей, сделанной из верблюжьей берцовой кости - такое средневековое оружие мятежники тоже применяли наряду с вполне современными винтовками и пулеметами! Все имущество дяди Ци уйгуры разграбили дочиста, его жену, несчастных толстых близнецов-велосипедистов и дочерей выгнали из дома. Они так и остались бы бездомными и нищими, если бы мы с отцом позднее не приютили их.

А мы прожили в осаде две недели. Вера готовила еду для всех на примусе. В крепости люди жили в страшной тесноте, там собрался практически весь город. Так продолжалось, пока одним прекрасным утром нас не разбудил ужасный шум и смятение. Оказывается, ночью наш "отважный" гарнизон открыл ворота и в полном составе удрал в сторону советской границы.

Уйгурские мятежники поначалу обещали, что никому из китайцев не причинят зла, и призывали всех возвращаться по домам. Мне показалось: им можно верить, они все-таки революционеры. Мы снова нагрузили телегу вещами, отец сделал из простыни белый флаг, и под ним мы отправились домой. По пути мы разминулись с размахивавшей саблями уйгурской конницей, вступавшей в крепость, тогда они еще никого не тронули. Потом я убедилась, что с большевиками их объединяла только практика экспроприаций.

Уйгуры-мятежники выжидали три недели, чтобы люди успокоились и начали доставать из тайников спрятанные вещи. И тогда в Чугучаке снова начались повальные грабежи и аресты китайцев. К нам в дом вломились трое уйгуров, вооруженных наганами, и забрали нашего отца. Сразу после этого разграбили наш магазин и вынесли абсолютно все, что там было. Схваченных китайцев загнали, словно скот, в огромный четырехугольный загон, где люди сидели тесно, плечом к плечу друг с другом. К счастью, я сразу бросилась в консульство СССР, где меня хорошо знали, упросила советских дипломатов поручиться перед мятежниками за моего отца, и через три дня его выпустили на свободу. Он был сильно избит, бандиты пытались допытаться, где он прячет деньги и ценности. Не мне тебе рассказывать, брат, что наш отец, когда надо - очень сильный человек. Он не сказал ничего, и только благодаря этому мы сумели сохранить кое-какие средства к существованию. Моему отцу еще повезло. Из рук уйгурских мятежников вырваться живыми удалось немногим. Они отправили пленных китайцев строить дорогу, заставляли дробить и ворочать камни с рассвета до заката без отдыха, а если конвоирам казалось, что кто-то трудится недостаточно усердно, они отводили его в сторону и расстреливали.

Так, между жизнью и смертью, жили мы под уйгурской оккупацией, пока правительство Гоминьдана не договорилось с мятежниками о том, что все желающие китайцы могут уехать за реку Манас. По ней сейчас пролегла граница между китайской и уйгурской территориями. Мы с отцом и семья несчастного дяди Ци решили перебраться на китайскую сторону в город Урумчи, с которым связано столько приятных воспоминаний моего детства, твоей юности. К сожалению, добрая и верная няня Вера тогда покинула нас. Она решила вернуться в СССР, с которым мятежники поддерживали хорошие отношения. Я от всего сердца желаю ей найти в Стране Советов своих родных и новую жизнь!

Снова пришлось отправляться в путь на арбах. Для перевозки еще остававшихся у нас вещей отец нанял добротную большую повозку с крытым верхом, которую везли три лошади. В ней мы все и ехали, и жили, и спали во время нашего исхода. С караваном других китайских беженцев мы шли из Чугучака до Урумчи двадцать два дня! А всего нас было около двадцати семей.

На каждом контрольно-пропускном пункте нас останавливали вооруженные до зубов уйгурские вояки совершенно разбойничьего вида, обыскивали повозки и забирали себе все, что им приглянулось. Я пыталась остановить их, говорила, что я тоже коммунистка, показывала свои книги - сочинения Маркса, Энгельса и Ленина. Но эти якобы революционеры сплошь неграмотны и даже не знают, как выглядят вожди мирового пролетариата. Один мародер стащил мою детскую книжку русских сказок с картинками, которую мне читала Вера, и куколку с фарфоровой головкой вместе со всеми ее нарядами... Детишек своих, наверное, решил порадовать.

Когда мы добрались до пограничной реки Манас, уйгуры вдруг отказались пропускать нас на китайскую сторону. Они ссылались на то, что река разлилась, мост размыло, а брод непроходим. Вечерело, и нас совершенно не радовала перспектива ночевки на уйгурской стороне поблизости от заставы мятежников, хищно посматривавших в сторону нашего имущества. Тогда для переговоров о нашем проходе через реку переправился важный Гоминдановский офицер, в погонах, в нарядной фуражке, а с ним три солдата. Однако, долго проспорив с главарем уйгуров, он так ни о чем и не договорился. Пришлось заночевать. Уходя, китайский офицер посоветовал нам разжечь костры и не спать всю ночь, тогда, быть может, бандиты не решатся ограбить нас. Как ни странно, это сработало. Наутро мы, хоть и не без труда, перешли реку вброд с нашими телегами, и оставили войну позади.

Так мы и приехали в город Урумчи, столицу провинции Синьцзян, по улицам которой мы когда-то с тобой гуляли, а я так гордилась, что мой братишка - настоящий летчик. Там все мало изменилось, только губернатор теперь новый. Твой с отцом старый знакомец Шэн Шицай получил от Чана новую доходную и не хлопотную должность министра сельского хозяйства, как видно за безудержное воровство и загубленные отношения с уйгурами. Говорят, уезжая из наших краев в Чунцин, он вез с собою награбленное в Синьцзяне добро на 50 грузовиках, один из которых был доверху нагружен золотом . Интересно, нашлось ли в багаже "носолома Шэна" место для сшитых нашим отцом сапог, за которые он пристроил тебя в авиашколу? Такие у твоего "национального лидера" Чан Кайши замечательные сподвижники, братишка. Подумай над этим в перерыве между твоими воздушными подвигами на их службе!

Отец сразу же нашел в Урумчи много своих друзей и партнеров. Туда сбежали от мятежа состоятельные китайцы со всей провинции. Приходится признать, они очень помогли нам. Наверное, в кругу буржуазии тоже существует солидарность. Все-таки я восхищаюсь нашим отцом, хоть он капиталист и ретроград! Потерпев крушение, он никогда не отчаивается и умеет быстро снова вставать на ноги. На съемной квартире в Урумчи мы прожили, наверное, месяц, а потом отец собрал денег и купил дом, расположенный в самом центре города, на оживленном перекрестке. Это не очень большое здание в старом китайском стиле, где с фасада помещается магазин, а позади него - жилые комнаты. У нас снова появилась лавка, в которой в основном продаются продовольственные товары, табак, алкоголь, а также разные необходимые в хозяйстве материалы. Я не хочу больше быть отцу обузой, тем более, что он должен заботиться о вдове и детях дяди Ци, которые живут с нами. С помощью товарищей из советского консульства, которые, оказывается, помнят, как я выступала на сцене советского дома культуры в Чугучаке, я сумела устроиться учительницей хореографии в здешнюю женскую гимназию. Твоя сестренка теперь педагог, я учу местных девочек классическим, национальным и даже современным танцам, и мне это очень нравится. Я наконец встала на ноги, вернее - на пуанты, и сама зарабатываю на жизнь. Но остается чувство стыда. В отличие от сотен тысяч своих товарищей, почти всю войну я вела жизнь девочки из обеспеченной семьи. Я ничего не сделала, чтобы помочь нашим людям, и мне совестно.

Однако хочется верить, что скоро давно надоевшая всем война закончится, и придет мир, которого мы все так ждем. В Европе доблестная Красная армия Советского Союза почти добила нацистскую Германию и уже вступила на ее территорию, а с другой стороны нажимают англо-американцы. На Тихом океане США с союзниками громят хваленый флот милитаристов Японии и теснят их по островам. Только ты, братишка, со своим плешивым генералиссимусом Чаном и вашей Гоминдановской армией все копаешься, никак не можешь разгромить япошек у нас в Китае. Надеюсь, вы тоже скоро справитесь, и ты наконец приедешь в наш новый дом в Урумчи. И мы все трое: наш старик Сэ, я и ты (можно даже в твоем опереточном мундире со всеми побрякушками от империалистов), сможем сидеть как раньше рядом, пить чай, болтать о пустяках и отражаться вместе в нашем любимом фарфоровом чайном сервизе. Он, кстати, чудом уцелел".

Джао Да тщательно свернул письмо от сестренки и спрятал его в нагрудный карман только что высмеянного ею мундира. Как большинство авиаторов, он совсем не был религиозен. Но сейчас всей душой вознес Будде Амида и духам праведных предков, к которым теперь присоединился и любимый дядя Ци, благодарственные моления за свою семью.

"Пора действительно заканчивать войну, - подумал Джао Да. - Она смертельно надоела. Уже дом у меня успел смениться, а я в нем так и не побывал..."

***

Весна 1945 года, ставшая для человечества (по крайней мере его значительной части) временем надежд и возрождения, подарила Джао Да возвращение в небо. Для придирчивой медицинской комиссии ВВС он с удовольствием продемонстрировал достигнутую мучительными тренировками гибкость ладоней и пальцев. Среди прочих фигур летчик как бы невзначай показал докторам "козу", комбинацию из трех пальцев, потом один единственный средний, а силомер стиснул так, что его заклинило. "Хватит, парень, - недовольно сказал председательствовавший американский врач. - Иди летай, если ты такой дурак и хочешь, чтоб япошки добили тебя. Не могу понять этих желтых, война кончается, сидел бы себе в штабе..."

Генерал Шенно, очень занятый обязанностями командующего 14-й воздушной армией, нашел несколько минут для своего скромного китайского офицера связи и с чувством сжал ему выздоровевшую руку:

- Все-таки добился своего, маленький крутой китайский дьявол! Подожди. Прежде чем проводить тебя, хочу сделать для тебя кое-что... Самую малость!

"Самая малость" оказалась согласованным с командованием Китайских ВВС назначением Джао Да в его родную 4-ю истребительную авиагруппу, в любимую 21-ю эскадрилью.

- Не спеши благодарить, - сказал на прощание мистер Клэр Ли Шенно, предельно откровенный как всегда. - Твоя "четвертая" не выходит из боя уже год, увидишь, что от них осталось...

- Тогда они тем более обрадуются пополнению, - ответил Джао Да. - Если можно, выгуливайте в мое отсутствие "Крылатого кота", выпускайте его полетать в небо с кем-нибудь из тест-пилотов... Когда все закончится, я твердо намерен за ним вернуться!

И Джао Да отбыл в 4-ю авиагруппу, с которой он начинал эту бесконечную войну, а теперь был решительно настроен закончить. Рассредоточенная на нескольких полевых аэродромах в районе Чжицзяна, авиагруппа летала на хорошо знакомых "Пэ-сороковых" в модификации "Китти Хоук", несколько более совершенной, чем "Томагавк". Джао Да эта модель была хорошо знакома по прежнему месту службы в "авиационной интербригаде мистера Шенно". Не выходившая из жестоких воздушных боев с весны 1944-го и понесшая тяжелые потери, авиагруппа, несмотря на несколько пополнений (быстро растаявших), имела всего пару десятков боеспособных истребителей и немногим больше летчиков. Двух или трех из них Джао Да помнил юными младшими лейтенантами, а теперь они с гордостью носили капитанские или даже майорские погоны. Остальные сплошь были зеленой молодежью, никого из них он не знал. Тем не менее, и эти ребята уже успели попробовать на вкус войну и смерть. О подвигах Джао Да в эскадрильях рассказывали истории, более похожие на героические легенды, чем на его реальные дела. Поэтому прибытие "ветерана 4-й и 21-й" было встречено настоящим ликованием. Некоторые из нынешних командиров авиагруппы в 1940-м и 41-м летали у Джао Да ведомыми, и молодое начальство отнеслось к нему как к непререкаемому авторитету.

- Пожалуйста, не надо оваций, - скромно попросил Джао Да. - Пусть механики найдут побольше разноцветной краски. Я нарисую на фюзеляже "Крылатого кота" и буду готов к вылету. Можно и вылет сначала, а кота - потом.

Джао Да возвращался на фронт воздушной войны в Китае после более чем годового перерыва и был готов начинать все с начала. Однако в войне за это время произошли серьезные перемены. Из штаба 14-й армии это было видно довольно отчетливо. На земле японские войска упорно не желали отдавать инициативу китайцам, в 1944-м году самураи провели несколько сильных победоносных наступлений и продолжали в том же духе. Однако в небе "американо-китайская воздушная армия генерала Шенно" все заменее завоевывала превосходство. В начале 1945 года научившиеся воевать англо-индийские войска, для храбрости усиленные китайскими экспедиционными армиями, сумели наконец разгромить японцев в Бирме. Была восстановлена "Бирманская трасса" до Юньнаня, перерезанная японцами почти на три года. В Китай непрерывным потоком двинулись огромные колонны грузовиков, а над ними вновь заработала воздушная магистраль. За счет дополнительных поставок самолетов, запчастей, боеприпасов и горючего, общая численность китайской и американской авиации в Китае превысила 800 самолетов. Японцы могли противопоставить им не более 300 самолетов на полевых аэродромах оккупированных территорий и очень эпизодические подкрепления с Японских островов. Китайские летчики все еще терпели в боях и авариях тяжелый урон, но небо над Китаем быстро переставало быть японским...

Сражаясь в составе своей любимой 4-й авиагруппы, Джао Да скоро записал себе две последние воздушные победы в большой войне. Когда в мае 1945-го китайские войска, собравшись с силами, перешли в контрнаступление и отбили у япошек важный портовый город Фучжоу, в воздушном бою над побережьем Джао Да сбил атаковавший его японский армейский истребитель - второй "Хаябуса" подряд на его счету.

А несколькими днями позднее во время патрулирования они с ведомым заметили крадущийся на бреющем полете небольшой двухмоторный японский транспортник Мицубиси Ki-57 в затейливой камуфляжной окраске. Японец шел осторожно, сливаясь с местностью, но его выдала отброшенная на землю тень. Джао Да знал: такие самолеты Японская императорская армия использует не только для связи, штабных перевозок и выброски парашютистов, но и в качестве санитарных. Убивать беззащитных раненых, пусть даже солдат врага, в планы Джао Да не входило, но невозможно было и упустить японца.

- Атакуем и сажаем его на землю, - передал пилот по радио своему ведомому. - Не сбивать!

Попеременно пикируя на отчаянно маневрирующий транспортник, Джао Да и его напарник расстреляли ему оба двигателя, заставив приземлиться на брюхо в расположении китайских войск. Заложив вираж победителя, Джао Да видел, как свои пехотинцы начали окружать сбитый самолет, и вокруг него завязался интенсивный бой.

- Он вез десантников, - удовлетворенно передал Джао Да ведомому. - Можем записывать себе не только групповую победу, малый, но и предотвращенную диверсию в нашем тылу!

Приземлившись, Джао Да узнал, что японские парашютисты и летчики отчаянно отбивались и подорвались на ручных гранатах, чтобы не попасть в плен. Захватить удалось только тяжелораненого второго пилота, и тот ничего не рассказал китайским офицерам о цели диверсионной операции. На допросах он твердил лишь одно слово: "Банзай!". Тем не менее, Джао Да навестил раненого японца в госпитале и отнес ему побольше сигарет. Горе-самурай, весь изодранный и перевязанный, жадно закурил, посмотрел на китайского летчика осмысленными глазами и произнес сквозь стиснутый в зубах "солдатский Cаmel":

- Аригато-годзаймасу !

- Ого, вот и второе слово, - усмехнулся Джао Да. - Правильно, учись разговаривать по-человечески. Война кончается... Нам всем после нее как-то придется жить!

***

В сентябре большая война действительно закончилась, как заканчивались в истории человечества все войны - и Столетняя, и Тридцатилетняя... Для Китая победа пришла не с собственными блистательными военными успехами, а с приказом из Токио о капитуляции всех японских сил, сухопутных, морских и воздушных. Император Хирохито впервые повел себя как монарх. После жуткой гибели Хиросимы и Ногасаки, по которым янки нанесли чудовищные удары новым атомным оружием, а также мощного вторжения в Маньчжурию Красной армии и монгольских войск, за месяц разгромивших Квантунскую армию, очкастый монарх Японии повелел своим уцелевшим войскам сдаваться.

Джао Да встретил известие об окончании большой войны в Индии, куда его вместе с молодыми летчиками 4-й истребительной авиагруппы перебросили американцы - в очередной раз переучиваться на новую авиатехнику.

Джао Да очень нравилась индийская еда и не очень - индийские женщины, которых он считал слишком покорными и быстро отцветающими. Новые истребители, которые предстояло освоить китайским пилотам, он находил совершенными машинами, но не находил в них живой души, как в старых испытанных Кертиссах. Скоростные, отлично вооруженные, ставшие воплощением всего опыта военного самолетостроения и неограниченных возможностей авиапрома США, "Мустанги" Р-51 состояли целиком из стремительности, агрессии и амбиций. Обтекаемые, утонченные, они были очень, даже по-женски красивы. Несомненно, это были лучшие и самые удобные из всех самолетов, которые доводилось испытывать Джао Да. Их моторама была сконструирована таким образом, что бригада опытных механиков могла поменять ее вместе с двигателем за считаные минуты. Пилот, защищенный спереди бронированной противопожарной переборкой, сверху - противокапотажной дугой верхнего шпангоута, а сзади - бронеспинкой кресла, сидел в кабине, по совершенству и универсальности систем управления напоминавшей комфортабельный командный пункт грозного воздушного корабля. Американские конструкторы даже предусмотрели обрезиненный выступ над приборной панелью, чтобы забывший пристегнуть ремни лопух-курсант не разбил себе голову! Хвалить "Мустанг" можно было бесконечно. Его летные качества были прекрасны, вооружение - универсально для убийства воздушного и наземного противника, тактико-технические характеристики впечатляли... Но в этой мощной и красивой машине Джао Да не удалось почувствовать живого существа. "Это не мой самолет, - думал он. - Он такой же вынужденный для меня, как и моя военная служба".

С окончанием войны у Джао Да снова появился простор для мечты, мечтами он заполнял появившуюся пустоту. Летчик с наслаждением строил планы на будущее. Каким огромным и простым удовольствием было сознавать, что будущее измеряется теперь не часами или днями до следующего боевого вылета, а годами, десятилетиями!

"Сначала возьму отпуск, накопившийся за все годы, и съезжу к моим, в Урумчи, - думал он. - Как обрадуется отец, как будет счастлива сестренка! Потом послужу еще немного, выслужу себе майора для солидности... А то мои бывшие ученики уже в майорах, а я все капитан! Подам в отставку и поступлю в какую-нибудь большую гражданскую авиакомпанию. Переучусь на пассажирские воздушные суда, стану летать через океан в Америку или через континент в Советский Союз. Подзаработаю денег, куплю пару самолетиков и открою для души собственную авиашколу. Буду учить мальчишек летать - в Китае молодежи должен быть открыт путь в летчики не только через армию... Летчика-солдата сделали из меня, и пусть заберут меня демоны, если я от этого хоть минуту счастлив! Юность Китая должна идти в небо по собственному свободному пути, не по моему. А еще я обязательно совершу кругосветный полет..."

Лишь только новенькие "Мустанги" 4-й авиагруппы перелетели в Китай, Джао Да начал воплощать свой план мирной жизни. Первым делом он отправился в банк и снял со счета все накопившееся за войну жалование - с учетом премиальных за пятнадцать воздушных побед (по собственным подсчетам получалось на одну-две меньше, но не отказываться же!). С кругленькой суммой Джао Да отправился в штаб своего высоко залетевшего американского друга Клэра Ли Шенно и сказал просто:

- Шеф, спасибо, что сберегли для меня мой старый истребитель, моего "Крылатого кота". Теперь не мог бы я приобрести его в частную собственность - надеюсь, мы уладим формальности?

Клэр Ли Шенно, как подлинный американец, тотчас уселся считать. Сделав Джао Да "дискаунт" по дружбе и еще один за храбрость, он добавил наценку за оформление юридических документов и в конечном итоге выдал сумму, в точности соответствовавшую всем сбережениям китайского летчика. После чего "деловые партнеры" ударили по рукам и расстались, вполне довольные сделкой и друг другом.

Джао Да снова взмыл в небо на своем верном Кертиссе Р-40 "Томагавк", принадлежавшем теперь ему по законному праву. Насладившись полетом в мирном небе, он приземлился на базе 4-й истребительной авиагруппы. Договориться со старшим авиатехником о временном стойле для своего воздушного коня в одной из старых ангаров оказалось несложно. Устроив своего крылатого друга, Джао Да направился к командиру авиагруппы и написал рапорт о предоставлении отпуска. Снова начались подсчеты, согласно которым капитан Джао Да мог чувствовать себя совершенно свободным от служебных обязанностей до начала лета следующего 1946 года. Рапорт последовал по инстанциям, и в конечном счете командованием ВВС отпуск был предоставлен без особых возражений. Один из знакомых офицеров-штабистов с многозначительным видом рассказал Джао Да, что, подписывая приказ о его отпуске, командующий авиацией генерал Чоу недовольно поправил свои круглые очки и произнес: "Хоть бы этот нарушитель пределов Джао Да совсем не возвращался... Нет, пускай обязательно возвращается, скоро нам опять понадобятся такие боевые летчики!" Тогда Джао Да не придал ни малейшего значения ворчанию "подземного генерала авиации"...

Распрощавшись со своими молодыми товарищами по авиагруппе и эскадрилье, половина из которых тоже разъезжались повидать родных, Джао Да получил в финансовой части весьма скромные отпускные и отправился в город. Прогуливаясь по улицам среди толп охваченных таким же беспричинный счастьем людей, которых уже не могли убить завтра, летчик озадаченно изучал витрины магазинов. Было много завозных американских товаров, цены рождали неприятное изумление, однако растерянность была вызвана не этим. Джао Да почувствовал, что за восемь лет войны он совершенно оторвался от своей семьи. Настолько, что даже не знал, что купить в подарок старому Сэ, а что - сестренке Хун. В конечном итоге он остановил выбор на красивом чайном сервизе в китайском стиле. "Будем вместе отражаться в двух сервизах, как писала сестренка!" - подумал он.

К изумлению жителей Китая, за годы войны привыкших, что доехать никуда абсолютно невозможно, на железнодорожном вокзале продавались билеты на десятки направлений, даже в Урумчи. После капитуляции японской армии (разоруженные китайскими войсками остатки которой до сих пор сидели по местам дислокации и ждали вывоза на свои острова) в Китае исчезли разгрызавшие страну на части фронты. Оставалось только две противоборствовавших силы - Гоминьдан и коммунисты, но после совместной борьбы против японцев они пребывали в состоянии перемирия. По крайней мере - временного, пока в Чунцине их представители мелочно торговались над условиями сосуществования в послевоенном Китае .

В окошке билетной кассы на вокзале сидела симпатичная молодая женщина с гладкой прической, открывавшей глубокий шрам на лбу, возможно - от осколка японской бомбы, которую Джао Да не успел остановить. Снова повеяло войной, но, увидев импозантного летчика, красотка со шрамом мило улыбнулась:

- Куда желает ехать господин капитан?

- Домой... Хоть я еще не видел этого дома... К отцу и к сестре.

- Так докуда вам нужен билет?

- До Урумчи, - Джао Да заглянул в портмоне, мысленно пересчитал оставшиеся после покупки сервиза отпускные и уточнил: - Мне одно место, только в жестком вагоне, пожалуйста. За время войны я привык к не совсем комфортным путешествиям!


## Глава 12.


Рапорт об отставке.

Поезд был составлен из чудом переживших войну вагонов, где ледяные сквозняки свистели из всех щелей. На деревянных пассажирских скамейках читались надписи, вырезанные перевезенными в этих вагонах на фронт китайскими солдатами - чтобы хоть что-то осталось от них в этом мире... Но новый американский паровоз, энергично пыхтя, тащил состав к пункту назначения довольно споро. До Урумчи он добрался за несколько дней.

Перед прибытием Джао Да заказал у железнодорожника кипятка, тщательно побрился, почистил награды, привел в порядок измявшуюся в дороге форму. Он специально надел поверх мундира не офицерскую шинель, а красивую американскую кожаную куртку на меху с яркими эмблемами авиагруппы и эскадрильи, на шею повязал свой видавший виды шелковый шарф - пусть все знают, что перед ними летчик!

Джао Да не извещал семью о своем приезде ни телеграммой, ни письмом - война научила не доверять почте. Но война же создала в Китае альтернативные пути передачи новостей и известий. Когда поезд, гася скорость, подкатил к знакомому перрону вокзала в Урумчи, Джао Да увидел среди толп встречающих собственный welcoming committee , как выразились бы заклятые боевые товарищи янки.

Старик Джао Сэ совсем поседел, но, несмотря на все перенесенные невзгоды, раздобрел еще больше, а круглым улыбающимся лицом напоминал благополучного толстяка Хотэя . Отец стоял неподвижно, сложив руки поверх шелка на круглом животе, как подобает почтенному человеку, но буквально сиял радостью. В таких же вычурных позах за ним застыли еще дюжины две важных господ столь же красноречивой наружности - похоже, предприимчивый Сэ решил продемонстрировать сына-героя сливкам местного предпринимательства.

Живым контрастом с неподвижностью и косностью "мандаринов" выглядела стайка гимназисток всех возрастов с красочными букетами осенних цветов в руках. Девчонки толпились, подпрыгивали, вытягивал тонкие шейки из кружевных воротничков, стараясь первой увидеть прославленного "рыцаря неба". А кто же эта миниатюрная грациозная девушка в строгом платье учительницы с такими знакомыми чертами лица? Сестренка Хун! Она стала настоящей взрослой красавицей! Он не видел ее восемь лет...

Вот эти представительные офицеры в парадных мундирах - наверное, от местного коменданта, а то и от самого губернатора... Кто, кстати, сидит сейчас в Урумчи на месте большого человека и крупного жулика Шэн Шицая?

А это - неужели старый знакомец, пузатый надзиратель Ху-А из "кирпичной тюрьмы"?! Ради встречи своего бывшего сидельца, ставшего национальной знаменитостью, он надраил пуговицы и кокарду до ослепительного блеска, а в руках держит какую-то книжку... Не новый ли китайский перевод Сент-Экзюпери?

Остальные... Просто зеваки! Хорошо хоть обошлось без оркестра и почетного караула, усмехнулся Джао Да и шагнул на перрон. Сестренка Хун, разумеется, увидела его первым, сделала исполненный балетного изящества условленный жест своим ученицам и первая легко полетела навстречу брату по перрону, как по сцене.

- Сестренка, здравствуй, маленькая! - только и успел воскликнуть Джао Да. - Какая ты большая! Называть тебя "госпожа учительница"?

- Предпочту: товарищ учительница! - прозвенела Хун и впилась в брата поцелуем, несколько более страстным, чем сестринский. "Она уже женщина, а чего я ждал?" - подумал Джао Да.

Тотчас его облепила верещащая от восторга толпа гимназисток, которые принялись засыпать знаменитого летчика цветами и приветствиями, а заодно разбили вдребезги сервиз, который он вез с такими предосторожностями. Офицеры мужественно прокладывали себе путь в толпе юных поклонниц, чтобы свидетельствовать "национальному герою" почтение от имени губернатора и передать приглашение на прием. Им помогал привычный разгонять сборища тюремщик Ху-А. Только старый Джао Сэ с мудрым спокойствием и своим "собранием мандаринов" ожидал, пока у молодежи пройдет первый наплыв эмоций. Джао Да с сыновним поклоном передал отцу ящик, в котором перекатывались осколки разбитого сервиза:

- Здравствуй, дорогой отец! Вот, это я вез тебе... Быть может, здесь еще найдется парочка целых чашек!

- Главное, что нашлась одна целая голова моего долгожданного сына! - церемониально ответил отец. И добавил, чтобы столпившиеся за его спиной урумчийские богачи отчетливо слышали:

- Не скажу, что многие из людей моего круга проводили сыновей на войну ("Буржуазия предпочитает вместе с сыновьями наживаться на военных поставках!" - фыркнула за спиной Хун), однако из всех них ты был единственным, кто стал настоящим героем. Наверное, дух моей вечно возлюбленной Мин-Су, твоей матери, охранял тебя от несчастий и окрылял для победы, сынок.

- Мы, коммунисты, считаем религию пережитком прошлого, а суеверия - уделом необразованных людей! - по-юношески дерзко влезла в разговор красавица Хун. - Но я, я тоже каждый день просила праведных предков защитить тебя, братик! И делала Будде подношения... Но втайне от своих товарищей!

- Я чувствовал это, мои дорогие, - ответил Джао Да. - Я четырежды был ранен, четырежды сбит, и смерть много раз витала надо мною. Но я всегда выходил живым и снова взлетал в небо потому, что были те, кто ждал меня.

***

Джао Да провел в кругу семьи счастливые и спокойные месяцы до истечения своего отпуска. Летчик полюбил семейные чаепития в новом доме, за которыми лица отца и сестры отражались в старом сервизе. Джао Сэ с гордостью представлял сына своим деловым партнерам и "полезным людям". Авторитет "отца национального героя" весьма способствовал процветанию его торговли. Губернатор провинции, комендант города и начальник местной авиабазы приглашали прославленного пилота на каждый прием или банкет, и он с удовольствием рассказывал там о своих боевых вылетах и воздушных боях. Затем повторял эти истории для местных учеников, к которым его водила сестренка Хун, ужасно гордая и смелая, как будто все воздушные подвиги совершала лично она. Потом они с сестрой шли в терпко пахшую буйными травами и простором степь и гуляли там, взявшись за руки, как когда-то, когда капитан Джао Да был юным курсантом, а учительница Хун - девочкой с косичками.

Однако вернуться в свою юность невозможно, ни навсегда, ни на время. Все хорошее рано или поздно заканчивается. Подошел к концу и отпуск Джао Да. "Национальному герою" пришла пора собираться обратно в часть и опять становиться скромным старшим летчиком 21-й истребительной авиаэскадрильи.

- Все в жизни повторяется, - с философской улыбкой сказал он домашним, упаковывая дорожный чемодан. - Как и восемь лет назад, я возвращаюсь с побывки в ту же самую эскадрилью. Только люди теперь все новые...

- Я еду с тобой, брат! - решительно заявила Хун и сразу принялась укладывать вещи (молодой коммунистке понадобилось три чемодана, плюс шляпная коробка). - Я поеду учиться! Я не вправе быть педагогом с таким сомнительным образованием, как хореографическая студия при советском доме культуры.

- Мой первый учитель Зоу Ван-Хуа имел и того меньше - стройку в Америке, а многому меня выучил, - заметил Джао Да.

- Вот потому, что детей у нас учат необразованные энтузиасты, Китай, страна с древней культурой и наукой, до сих пор не имеет нормальной массовой начальной школы, - Хун жестом настоящей учительницы назидательно подняла тонкий пальчик. - Кадры решают все, так учит коммунистическая партия. В Кантоне открылась балетная школа, ее создала одна русская, ученица самой блистательной Анны Павловой...

- Русские умеют учить, - признал Джао Да. - Выучат тебя крутить фуэте не хуже, чем меня - мертвые петли! Когда станешь звездой сцены, сестренка, с тебя контрамарка.

Старый Джао Сэ взирал на сборы детей с мудрым пониманием. Рядом с ищущим и рвущимся к новому молодым поколением Китая он олицетворял фатализм и разум его многотысячелетнего опыта.

- Не смей меня останавливать, отец! - воскликнула Хун, которую никто и не пытался остановить. - Война окончилась, больше я тебе ничего не должна. Я иду своим путем! Так велит нам товарищ Ленин!

- Что-то я не слышал, чтоб этот плешивый большевик был балетоманом, - хмыкнул Джао Да.

А старый Джао Сэ спокойно сказал:

- Идти своим путем велели даосские учителя, и мир слушал их задолго до Ленина, дочка. Пусть сохранят меня праведные предки, препятствовать тебе - все равно что пытаться затолкать лаву обратно в вулкан! Поезжайте в ваш большой мир, дети, потому что мой мир мал для вас. Летайте, танцуйте, безумствуйте. Но когда станет тяжело или тоскливо - вы вернетесь. Так будет, я вижу... До вокзала вас довезут. Да, помоги Хун, отрицающей частную собственность, погрузить ее барахло!

Все-таки он был совсем не прост и очень остроумен, бывший башмачник, бывший беженец и нынешний богач Джао Сэ!

***

Отпустив детей навстречу их карме, Джао Сэ с разумной бережливостью предоставил им оплачивать дорогу туда за свой счет. Средств офицера ВВС и молодой учительницы хватило только на жесткий вагон, в котором предстояло провести несколько дней пути - в тесноте, неудобстве и сопутствующих им запахах. Впрочем, в разоренном войной Китае заслуженный военный с орденами и элегантная барышня, путешествующие на местах для бедноты, никого не удивляли. Дорога казалась столь же веселой, сколь и неудобной. Джао Да давно не помнил такого приятного путешествия. Сестренка Хун развлекала его своими мечтами о будущем и смешила, пытаясь агитировать за коммунистов, а он с удовольствием рассказывал попутчикам разные летные истории...

Так продолжалось, пока однажды локомотив не стал резко тормозить, сбрасывая пар и громко пыхтя, как усталый конь. В вагонах с верхних полок полетели тюки, узлы, чемоданы и неудачники, раздались брань и возмущенные крики.

- Прошу подождать, железную дорогу пересекают войска, много войск! - сказал шедший по вагонам озабоченный железнодорожник.

- Пойдем, посмотрим на сухопутчиков! - Джао Да протянул сестре руку.

Высыпавшие из поезда люди толпились у переезда и молчали. В глазах читались страх и растерянность. Видом воинской колонны никого было не удивить, но невдалеке, за грядой пологих лесистых холмов, отчетливо раздавались звуки интенсивного общевойскового боя. Округло и гулко бухали полевые орудия, звонко били минометы, частой дробью рассыпалась ружейно-пулеметная стрельба... Туда, в сторону канонады, катились через "железку", амортизируя на рельсах, длинные трехосные грузовики "Студебеккер" в защитной окраске. Они волокли на прицепах приземистые 105-мм американские гаубицы, пузатые полевые кухни. Солдаты в кузовах, все в оливковом обмундировании производства США, с нарисованными на касках "солнцами" Гоминьдана, крепко сжимали оружие и выглядели угрюмыми и сосредоточенными.

Джао Да охватило недоброе предчувствие. У переезда он заметил нескольких армейских офицерам, оживленно беседовавших о чем-то возле своего остановившегося "Виллиса" (солдат-водитель ошалело рылся под капотом). Механически не выпуская руку смертельно побледневшей Хун, летчик подошел к ним и спросил:

- Эй, наземные коллеги, вам не надоела стрельба за восемь лет войны? Охота вам в такой чудесный майский день затевать учения...

- Больше никаких учений, летун! - недобро усмехнулся в ответ молодой пехотный капитан с самозарядным карабином системы Гаранда на плече. - Генералиссимус отдал приказ покончить с двоевластием в Китае, уничтожить всех коммунистов. Сейчас мы выколачиваем дух из красных банд, занимающих Хэнань-Хубэйский район...

- Вы понимаете, что только что начали гражданскую войну? - с ужасом воскликнула Хун.

- Да, и мы намерены победить в ней! - резко ответил офицер. - Не сомневайтесь, барышня, красным конец, у нас пятикратное превосходство!

- Подожди, может коммунистам еще удастся договориться с Гоминьданом, - пробормотал Джао Да. - Сильно в этом сомневаюсь, впрочем...

Колонна военных прошла, и поезд продолжил путь. В вагонах царило подавленное молчание. Прямо над составом с низким ревом пронеслась эскадрилья гоминдановских тяжелых истребителей "Тандерболт" с подвешенными под крылья бомбами. Из-за холмов вскоре донеслись мощные взрывы, и в небо поползли клубы дыма - там горел какой-то населенный пункт. Джао Да мрачно наблюдал за этим через треснутое окно вагона. Хун сидела, сжавшись в комок, и прятала лицо в ладонях. Только когда летчику пришло время выходить на станции назначения, она нарушила свое трагическое молчание.

- Я знаю, мне не переубедить тебя, братишка, - негромко, но очень твердо сказала Хун. - Упрямство наша семейная черта, до любого решения мы можем дойти только своим умом. Прошу тебя об одном... Подумай, кому ты служишь, ради кого будешь сейчас летать и бомбить людей. Твой мерзкий Чан начал войну не против двоевластия, а против будущего Китая. Ваши войска сейчас убивают людей, чтобы навечно сохранить здесь проклятое прошлое - темноту, бедность, опиум, который будут привозить европейцы и вывозить взамен наши богатства... Сегодня вместо опиума - жвачка и чулки от американцев, но сути это не меняет! Косы у мужчин, искалеченные ноги у женщин ...

- Положим, на своих пуантах ты будешь уродовать ноги не хуже, - без всякого запала попытался поспорить Джао Да, но сестра протянула маленькую горячую ладонь и захлопнула ему рот.

- Будущее и прогресс страны возможны только с нами, с коммунистами, - поспешила закончить она. - Если ты будешь воевать за Гоминьдан, ты будешь воевать с будущим. Ты проиграешь, а будущее все равно обязательно наступит!

- Сейчас могу обещать тебе только, что убивать своих меня не заставит ни старый Чан, ни американцы, ни злокобный Мара, - ответил Джао Да.

Поезд засвистел, давая сигнал к отправке, летчик заторопился к выходу, чтобы не уехать дальше вместе с сестрой... И почувствовал, как ему хочется сделать именно это.

- Ты ведь точно теперь не доедешь до балета в Кантоне, маленькая сестренка, - пробормотал Джао Да, обнимая на прощание тонкие, но сильные плечи сестры. - Уйдешь к своим красным, и сделаешь огромную глупость... На войне убивают!!

Хун почти вытолкнула Джао Да из вагона. Поезд тронулся, а она с ловкостью танцовщицы повисла на подножке вагона, хотя железнодорожник пытался втянуть ее вовнутрь, и успела крикнуть:

- Тогда скорее переходи к нашим и защищай меня, как должен старший брат!

***

По дорогам всюду тянулись выдвигавшиеся на исходные позиции войска. В обратном направлении медицинские линейки уже везли раненых: коммунисты, хоть и застигнутые наступлением Гоминьдана врасплох, яростно защищались.

На аэродроме дислокации родной 21-й эскадрильи шла знакомая военная предполетная суета. Механики тянули шланги, заправляя выстроенные у взлетной полосы "Мустанги" перед полетом, подвешивали на держатели внешней подвески небльшие овальные бомбы, удивительно аккуратные с виду для смертельного оружия, тщательно укладывали в патронные ящики тускло поблескивавшие пулеметные ленты. Летчики в шлемофонах и комбинезонах разбегались по самолетам, перебрасываясь возбужденными репликами. Молодежи было в охотку снова повоевать. То обстоятельство, что штурмовать предстояло своих людей, не особенно заботило.

- Капитан Джао Да, марш в кабину, взлет через 10 минут! - крикнул на ходу командир эскадрильи.

- Не гони, у меня еще два дня отпуска осталось, - попробовал отмахнуться Джао Да, но командир был настроен практично:

- Ваш отпуск отменен в связи с началом боевых действий... Раз приехал, лезь в самолет и лети!!

Картина из недавнего прошлого повторялась с фотографической точностью. Китайские позиции тонули в дыму разрывов - по ним вела ураганный огонь артиллерия. Позади окопов горел в нескольких местах то ли небольшой городок, то ли большая деревня. Когда эскадрилья снизилась для штурмовки, стало видно, как оттуда в панике разбегаются жители и домашний скот. На позиции наползали атакующие танки... Но танки тоже были китайскими, вернее американскими - массивные "Шерманы" с боевыми девизами и эмблемами Гоминьдана на высоких угловатых броневых бортах. А над атакуемыми позициями вились, прошиваемые осколками и пулями, красные знамена коммунистов... Вот и все отличие. Свои против своих.

Командир эскадрильи азартно передал по радио приказ на штурмовку "логова красных"...

- Я "двадцать первый - пятый", - в ответ Джао Да отчетливо назвал в эфир свои позывные, которые знал каждый летчик их авиагруппы. - Возвращаюсь на базу. Внизу наши люди, я не буду их штурмовать. "Двадцать первый - шестой", - передал он ведомому. - Делай, как я.

К сожалению, больше никому он не имел власти приказать не бомбить своих. Теперь пусть хоть расстреляют за невыполнение приказа, если смелости хватит.

Не хватило. Многих нынешних командиров Джао Да когда-то учил воевать в небе, а такое не забывается. С неподчинением самого опытного из пилотов 4-й авиагруппы они пока решили разобраться "келейно".

Когда раздраженный командир группы вызвал Джао Да к себе, тот положил перед ним на стол листок бумаги, исписанный аккуратными иероглифами.

- Что это, капитан? - недовольно спросил молодой подполковник, скрывая неловкость от того, что капитан помнил его напуганным желторотым курсантом под японскими бомбами. - Потрудитесь не заставлять меня читать!

- Не хочешь, не читай, - Джао Да был раздражен не меньше и не считал нужным соблюдать субординацию. - Но дай ход по службе. Это мой рапорт об отставке. "Не желая участвовать в братоубийственной войне, прошу незамедлительно уволить меня из вооруженных сил...". И так далее. Можно без выплаты содержания и сохранения чина.

- Хорошо, капитан, я дам вашему рапорту ход. Идите и вы...

Через несколько дней прошедшая иерархию инстанций бумага легла перед командующим ВВС генералом Чоу. Тот сосредоточенно поправил на носу круглые кротиные очки, взял самопишущее американское перо, подаренное Клэром Ли Шенно, и наложил размашистую резолюцию: "Отказать. Впредь от этого офицера подобные рапорты не принимать".

- Пусть служит дальше! - пояснил генерал, скорее для истории, чем для подобострастно склонившегося адъютанта. - В данных условиях уволить Джао Да значит подарить его красным. Дружеские связи нашего аса с советскими пилотами хорошо известны, а ведь они все большевики! Попытается сбежать - отдадим под трибунал и расстреляем. Но идти на эту крайнюю меру не хотелось бы, учитывая его популярность среди летной молодежи.

***

Джао Да провел на охватившей его несчастную страну гражданской войне первый год. 4-я авиагруппа постоянно вылетала на разведку, на сопровождение бомбардировщиков, на штурмовку. Это была воздушная война "в одни ворота", как, смеясь, говорили гоминдановские летчики - они охотно перенимали у снабжавших их всем необходимым американцев спортивную терминологию. У красных не было ни авиации, ни тяжелой зенитной артиллерии, им приходилось худо. Красных давили с воздуха и сильно теснили на земле. Вместе с бойцами-коммунистами массами гибло и мирное население тех районов, где бушевали бои. Голод и болезнь шли по пятам гражданской войны, словно мародер и проститутка за войском... Смерть летала над полями сражений на американских крыльях с бело-голубыми "солнцами" Гоминьдана.

Джао Да стал нелюдим, он избегал товарищей по эскадрилье и все глубже погружался в черные мысли. Он больше не подавал рапортов об отставке, понимал: это тщетно. Решимость созревала в нем под маской молчания, как крепнет и набирает жизни росток риса под слоем ила. И он решился.

- Навести-ка сегодня ночью моего старину "Крылатого кота" в резервном ангаре, - сказал Джао Да старшему авиатехнику Го Гоу-Шену. - Возьми парочку надежных ребят из механиков, проведите полное техобслуживание, особенно тщательно - с подшипниками движка, поменяйте, если "полетели", и с тягами... Ну, не мне тебе говорить!

- Я ночью вообще-то обычно сплю, - с неохотой отозвался Го. - А солдат после отбоя вообще не поднимешь...

- Ладно тебе, ворчливый пес , я в долгу не останусь, - усмехнулся летчик и многозначительным жестом достал бумажник. - С солдатами не забудь поделиться. И особое условие, без которого не видать тебе премиальных...

- Какое, господин? - у Гоу-Шена привычное выражение скуки сразу сменилось смышленой гримасой готовности. Это сделало его толстую физиономию еще более хитрой.

- Пусть новость о том, что вы делаете, не распространится по аэродрому. Вообще - все молчком и в тайне.

- Считайте, господин, что никто ни о чем никогда не узнает! Горючего сколько заливать?

Джао Да посмотрел на догадливого техника с невольной опаской. Тот поспешил сделать успокоительный жест:

- Ну, господин, вам же все равно придется заправлять истребитель, в одиночку неудобно. А нам с парнями будет проще. У меня и собственный запас бензина найдется... Разумеется, это будет оплачиваться по отдельному тарифу!

- Не сомневаюсь, что ты не упустишь возможности ограбить меня, - криво улыбнулся Джао Да. - Залей полные баки. И подвесной.

- Пулеметы я заряжу в качестве "бонуса", - Гоу-Шен блеснул модным английским словечком. - Я всегда веду бизнес честно!

- Пулеметы не заряжай, - отрезал Джао Да. - Это приказ. В качестве бонуса выкатите мой "Томагавк" с рассветом к концу старой взлетки...

- Зачем туда? Она вся заросла, господин...

- Именно потому - туда.

- Тогда пусть Будда Шакьямуни выкажет вам расположение, господин, взлететь будет трудновато, - хитровато прищурился старший техник.

- Выкажет, если подождешь меня у самолета и крутанешь мне винт перед стартом!

- Опасно, господин, заметят... Мне еще служить здесь!

- Чтоб ты не был таким опасливым, держи задаток, - Джао Да отсчитал технику несколько купюр - И имей в виду, Гоу-Шен, остальной гонорар я отдам тебе только из кабины.

Материальный стимул возымел действие, и старший авиатехник исполнительно бросил пожелтевшую от въевшегося масла руку к козырьку кепи:

- Рассчитывайте на меня, господин. Буду ждать. И..., - тут он сделал выразительную паузу и продолжил заговорщическим шепотком: - Передавайте мои комплименты красным!

- Видеться с коммунистами я совершенно не собираюсь... А ты бы не спешил разбрасывать им комплименты! Если они победят, коррупции придет конец, - съехидничал Джао Да.

- Ну, это еще когда будет, а пока мне от них сплошная прибыль, - отмахнулся Гоу-Шен. - А пулеметы вам я все же заряжу. Не хочу, чтобы вас сбили, как утку, господин, если что-нибудь пойдет не так!

***

"Что-то всегда может пойти не так, - спокойно подумал Джао Да, засыпая на своей жесткой койке в офицерском бараке. - Ну и пусть! Всю войну все идет не так, как мне хочется... Мне бы только подняться в небо - там я всегда найду свой путь!"

Сквозь сон он слышал, как шумели в клубе его недавние боевые товарищи, пили пиво и дешевый американский виски, довольными голосами обсуждали сегодняшние боевые вылеты. Хвалились, как им удалось "основательно насыпать" колоннам коммунистов, отступавшим из Особого района , при чем ни один из собственных самолетов не был потерян. Мощные детища мощной американской авиапромышленности, щедрый дар заокеанских союзников - тяжелые "Тандерболты" и стремительные "Мустанги" - снова буквально "ходили по головам" деморализованных красных бойцов и гражданских беженцев, поливая их пулеметным огнем, засыпая бомбами...

"Гордятся, как будто побили японцев", - с неприязнью подумал Джао Да. С недавних пор, после его рапорта об отставке, молодые летчики, некогда обожавшие обаятельного и опытного капитана, аса "большой войны", перестали искать его общества. Ему же давно разонравились бурные вечеринки в летном клубе, где разговор о победах в войне против своих шел так же эмоционально и азартно, словно внизу были заклятые враги... А, может быть, именно враги, думал на досуге Джао Да - а свободного времени у отстраненного от полетов аса теперь было в избытке! Эти проклинаемые по сто раз на дню "большевики", "красные" воспринимались людьми его круга - офицерами, элитой Гоминдановской армии, выходцами из старых уважаемых богатых фамилий - как прямая и явная угроза, страшнее, чем японцы. Их теперь следовало безжалостно уничтожать с неба и с земли, как покусившихся на существовавшее тысячелетиями под небом Поднебесной устройство вещей, в которой каждому человеку была отведена кармой собственная ячейка, словно пчеле в улье... И Джао Да остался бы таким же насекомым в ячейке, если бы его старик Джао Сэ, успешно развернув собственное дело, не перешел бы пределы своего сословия на земле. И если сам Джао Да не предпринял бы еще более дерзкий прорыв пределов, взмыв в небо! Коммунисты, так же смело рушившие старые, заплесневелые границы дозволенного, после этого казались для Джао Да более своими, чем люди его нынешнего круга. Но и последним он не мог желать зла, ведь с ними он провел почти десять лет жизни, делил беду и радость, мир и войну... Теперь он физически не мог сражаться ни на одной из сторон. Оставалось только искать собственного, третьего пути. Где же Джао Да мог найти его, как не в небе?

От таких мыслей было не спрятаться даже во сне. Гомон полупьяных голосов мешался в клубе с шумом моторов тягачей, развозивших по летному полю "Мустанги" и "Тандерболты". Где-то в ржавом ангаре Го Гоу-Шен со своими парнями уже, должно быть, начали "облизывать" его верный Кертисс Р-40 "Томагавк"... Джао Да коротко и тревожно заснул под эти звуки и думы. Ему приснился отец, который был молод, здоров, и одет как на праздник. Джао Сэ стоял за прилавком в новом богатом магазине, где все полки ломились от товаров сказочной красоты, на вывеске был нарисован лаковый башмачок, а посетители платили за покупки красными звездами, и всем всего было в достатке. Сестричка Хун собирала эти звезды, смеялась и вплетала их в свои упругие косы... Это был один из немногих снов Джао Да, в котором совсем не было неба и полета. Тем не менее, он чувствовал себя в нем совершенно счастливым. Проснувшись, он подумал, что так, наверное, должен выглядеть в мечтах его сестры "коммунизм", о котором она много говорила, вычитывая что-то в толстых потрепанных книжках... Но он так мало слушал!

***

Небо едва начало светлеть. Джао Да быстро оделся, перепоясался портупеей с кобурой, намотал на шею любимый шелковый шарф, накинул летную куртку и нахлобучил фуражку. Китель со всеми знаками отличия он надевать не стал, а аккуратно повесил на спинку кровати. Затем он зажег в пол-накала ночной фонарик и набросал на листке блокнота несколько строк.

"Командованию и товарищам 4-й авиационной группы, - писал он. - Докладываю, что, получив отказ на рапорт об отставке, я ухожу со службы по собственному решению. Не считайте меня дезертиром или перебежчиком. Я не желаю участвовать в войне своих против своих. Даю слово чести не сражаться за коммунистов. Самолет, на котором я покидаю базу авиагруппы, является моей частной собственностью. Прошу не препятствовать мне. Счастливо оставаться". Записку он вложил в нагрудный карман кителя, прямо под наградами, чтобы ее было легко заметить.

Под сонный храп товарищей Джао Да прошел по полутемному коридору к выходу из барака.

- Эй, капитан, куда вы? - с подозрением спросил его дежурный офицер.

- Хочу посмотреть рассвет на поле. Это, кажется, мне еще позволено? - ответил Джао Да, а потом окинул взглядом снаряжение дежурного и строго заметил:

- Младший лейтенант, почему ремень на женскую сторону застегнут? Так задумано преднамеренно?

Дежурный оторопело схватился за пряжку, пытаясь вспомнить, какую сторону принято считать "женской", и не произошло ли ошибки, за которую ему грозит стать посмешищем друзей. А Джао Да спокойно вышел на прохладный утренний воздух и быстро зашагал по полю. На фоне начинающего светлеть неба высокие кили выстроенных в шеренгу самолетов группы непосредственной готовности казались гребнем на спине мифического дракона. Продолжением этого гребня были высившиеся на горизонте горы Шэньси, за которые сейчас следовало перескочить как можно быстрее.

По пути к старой полосе сапоги стали путаться в выросшей почти до колен траве - обленившиеся солдаты аэродромного обеспечения давно перестали косить ее. Служебная дисциплина, худо-бедно установившаяся в частях Гоминьдана к концу большой войны с Японией, сейчас снова стремительно расшатывалась. Солдаты, по большей части выходцы из тех самых "бедных классов", за которые выступали коммунисты, перестали понимать, ради чего воюют. Выполнять приказ их теперь можно было заставить только из-под палки... Ну, или за ощутимое материальное вознаграждение.

В преимуществе второго пути Джао Да явственно убедился, еще издалека заметив у начала старой ВПП знакомый несколько угловатый силуэт своего старого боевого друга - истребителя Кертисс Р-40 "Томагавк". Старший авиатехник Го Гоу-Шен ждал возле самолета в полной готовности, и под его меховой курткой топорщился угловатый силуэт "Гриз Гана" .

- Эй, пес-ворчун, только не вздумай тут затевать войну, если нас засекут! - предупредил его Джао Да.

- Даже не подумаю! Я лучше в гаолян тогда нырну, не поймают! - отозвался находчивый авиатехник. - Автомат вам, господин, в подарок. В кабину влезет, а после посадки может пригодиться.

- Оставь этот велосипедный насос себе. Не хочу больше ни в кого стрелять, ни после взлета, ни после посадки.

- Как хотите, господин. Деньги давайте!

Джао Да щедро рассчитался с Гоу-Шеном. Он вообще не умел считать деньги, что явно не одобрил бы старый Джао Сэ. Поэтому сейчас позволил технику попросту выпотрошить его бумажник, оставив только фотокарточки семьи и кареглазой Софи, с которой когда-то свела его судьба на аудиенции в Белом доме... Как недавно, как давно это было!

- Давай к винту, я в кабину! - Джао Да сбросил фуражку, натянул протянутые техником шлемофон и перчатки, быстро вскарабкался на крыло (Гоу-Шен услужливо приставил легкую лесенку) и привычно перекинул тело через бортик кабины.

В кабине "Крылатого кота" было холодно и неуютно, как в давно оставленном доме. Пахло холодными испарениями авиационного бензина, маслом и еще чем-то непередаваемо тягостным - наверное, это был запах тоски самолета, ждавшего своего летчика, словно живое существо неблагодарного хозяина...

"Прости, дружище! Сколько же мы не летали вместе?" - подумал Джао Да, устраиваясь поверх заботливо выложенного парашюта в уже изрядно забытом пилотском кресле. Наверное, с тех пор, как его пересадили в облитую округлым фонарем из безосколочного плексигласа кабину "Мустанга" Р-51, он "облетывал" старого боевого товарища всего раза три. В этом Джао Да был повинен менее всего (война и постоянные передислокации не оставляли возможности), и все же невозможно было отделаться от чувства вины перед несшей его к победе в стольких боях машиной. "Прости меня, дружище! Прости, и не подведи сейчас!!"

Привычным взглядом он скользнул по панели приборов, проверил указатель уровня топлива в баках (мошенник Гоу-Шен не долил примерно шестую часть), успокаивающим движением положил ладонь ручку управления, словно обмениваясь рукопожатием с верной машиной. Свободной рукой он сделал авиатехнику круговой жест - давай "холодную прокрутку"! - и передвинул рычаг управления двигателем на режим малого газа. Гоу-Шен энергично прокрутил коленчатый вал движка, чтобы обеспечить наполняемость его цилиндров топливной смесью, и, когда верхняя лопасть винта заняла заветное положение "four o'clock", крикнул летчику: "Зажигание, господин!". Джао Да, чувствуя приятное предполетное сжатие в груди, включил зажигание, и снова отмахнул рукой - винт! Положив руки на лопасть винта, сверху, ни в коем случае не в обхват, чтобы не затянуло вращением, Гоу-Шен гнусавым голосом завопил: "Контакт!", и Джао Да включил стартер двигателя. Затем техник энергичным рывком перевел лопасть винта в положение "eight o'clock". И тотчас резко отпрыгнул назад, по своему обыкновению многократно хлопая в ладоши и выполняя середу мелких поклонов с мольбой к Будде Шакьямуни ниспослать искрообразование в цепи зажигания и воспламенение топливной смеси в первом цилиндре двигателя. Джао Да, контролируя процесс из кабины, молился в тот миг о том же. Отвечая их двойным молитвам, двигатель истребителя чихнул, фыркнул и завибрировал в ровной и мощной работе, раскручивая лопасти винта.

Но в тот же миг на вышке командно-диспетчерского пункта вспыхнули оба прожектора. Словно толстые желтые руки, их лучи начали шарить по летному полю, подбираясь к старой взлетной полосе, чтобы схватить, удержать побежавший по ней, набирая разгон, подпрыгивая и разбрасывая отросшую траву, Кертисс Р-40 беглого капитана Джао Да. Истошно завыла сирена тревоги. Чтобы перекрыть полосу, сорвались с места два тяжелых аэродромных тягача "Студдебекер" и помчались наперерез.

Джао Да так и не узнал, нашел ли кто-нибудь из не в меру бдительных товарищей его записку, поднял ли тревогу обиженный дежурный офицер, или хитрый Го Гоу-Шен решил сыграть на обе стороны. Выведя двигатель на форсаж и увеличив шаг винта, он рискованно выжал на себя ручку управления, заставив видавший виды истребитель вновь перейти все пределы и оторваться от земли раньше, чем первый из грузовиков выскочил на полосу. Блеснув серебристым брюхом в электрическом свете, "Крылатый кот" с ревом промчался над головами изумленных солдат аэродромной команды, мощным завихрением воздуха посрывав с них кепи.

Заложив крутой вираж над аэродромом, Джао Да на предельно малой высоте вывел свой самолет из сектора обстрела зенитной батареи (на которой, справедливости ради надо сказать, никто и не собирался стрелять по бывшему лучшему летчику авиагруппы) и взял на курс на восток. Над аэродромом кто-то суматошно пускал осветительные ракеты. На земле орал и требовал объяснений у командира авиагруппы командир базы. Панически суетились дежурные подразделения и лихорадочно готовили на взлет звено немедленной готовности, оказавшееся, как обычно, совершенно не готовым. Этот отчаянный, отпетый, проклятый капитан Джао Да, тройной ас и сын башмачника, головная боль начальства и пример для подражания летной молодежи, все-таки сбежал!!!

Сам Джао Да в эти минуты вел свой истребитель на бреющем полете. Визуально, а больше по наитию, узнавая многократно пролетанный курс, он пристраивался к рельефу местности, чтобы, благодаря камуфляжной окраске Кертисса, слиться с землей в утренних сумерках и не быть замеченным гораздо более скоростными "Мустангами". Когда и если они все же взлетят, они непременно догонят его... Однако если не заметят - то и благополучно перегонят.

"Прощай, Гоминьдан! Тебе удалось устроить мне по-настоящему праздничные проводы, с иллюминацией и музыкой... Привет, новое будущее!"

***

Корчащийся в пламени гражданской войны Китай явно не хотел отпускать Джао Да. Едва, убедившись, что преследователей больше нечего опасаться, Джао Да набрал высоту пять тысяч, и в лучах восходящего солнца блеснула серебристой лентой река Вэйхэ, как уровень топлива вдруг стал катастрофически падать. Джао Да откинул фонарь кабины и оглянулся - за его "Кертиссом" тянулся радужный шлейф мельчайших капель авиационного бензина, вырывавшихся откуда-то из-под моторной части. Диагноз ставился предельно просто: прорыв трубки бензопровода, вероятно - где-то между бензиновым насосом и карбюратором. Как же этот обманщик Го Гоу-Шен делал техосмотр перед полетом, если упустил такую очевидную неисправность, как изношенная трубка? Похоже, все его услуги, столь щедро оплаченные офицерским жалованьем Джао Да, свелись к заправке самолета, выкатыванию его к полосе и предложенному "Гриз Гану"... Из которого жестоко обманутый летчик теперь с удовольствием бы прострелил толстое брюхо старшего авиатехника. Мало того, что истребитель стремительно терял запас горючего, но даже небольшая искра могла вызвать выплеск адского пламени, в котором за несколько секунд сгорят и "Крылатый кот", и его седок...

"Все, вынужденная посадка", - принял единственно возможное решение Джао Да и отклонил ручку управления от себя, переводя самолет в плавное пикирование. Местность внизу была равнинная, хорошо освоенная авиаторами во время "большой войны". Можно было найти внизу удобное место для приземления: если повезет - относительно ровный участок дороги, не повезет - хотя бы рисовое поле... Это было сопряжено с большой опасностью плюхнуться в зону активных боевых действий или в расположение какой-нибудь части гоминдановцев или коммунистов, но всякая иная опасность отступала перед перспективой умереть в огне.

Джао Да успел заметить постоянный парадокс своей кармы - в каждом большом невезении у него обязательно возникал частный фактор удачи. Наверное, именно благодаря этому он до сих пор был жив. Когда, волоча за собой шлейф утекающего бензина, "Крылатый кот" сбросил высоту тысяч до двух, внизу, среди квадратиков полей, змеек дорог и россыпей домиков, замаячил хорошо просматриваемый прямоугольник заброшенной взлетной полосы. Скорее всего - заросшей, запущенной до невозможности, но показавшейся сейчас даром судьбы. Заложив пологий осторожный разворот, который в иное время показался бы Джао Да слишком робким, он сориентировал курс в сторону места посадки. Шасси, к счастью, вышли без проблем - это повышало шансы не только благополучно сесть, но и, если карма вновь будет к нему благорасположена, и взлететь, проведя ремонт на земле. Но заглядывать так далеко было рано.

"Дальше на планировании!", - Джао Да энергично вывел рычаг управления двигателем на "ноль": получить при посадке ту самую нежелательную искру и взрыв очень не хотелось. Истребитель сразу начал быстро терять высоту, полагаясь всецело на волю воздушных потоков. "Не подведи, дружище, спаси себя и меня! Снова..."

Полоса, которую, возможно, построили для фронтовой авиации еще японцы, была в еще более скверном состоянии, чем казалось сверху. Она была густо завалена брошенным хламом, из-под шасси пару раз отлетели даже целые бочки от авиационного бензина, на мгновение подарив иллюзию близкого конца... Но все обошлось, и посадку на планировании Джао Да выполнил так чисто, что даже пожалел: жаль, не видят молодые пилоты, из которых на три четверти состоит сейчас 4-я авиагруппа, был бы им пример и урок! Только под конец пробега его Кертисс Р-40 немного развернуло и на несколько метров унесло с полосы, он опасно "поклевал носом", но не скапотировал и застыл ровно, словно на стоянке.

Джао Да выбрался из кабины и спрыгнул в густую траву. Сколько раз за последние годы он висел между жизнью и смертью, но после пережитого испытания все еще появлялось это противное вибрирование в коленях... Хотя, если верить древнему герою Сунь-Цзы, в этом нет ничего постыдного: "Смельчак дрожит после опасности, трус - перед нею".

Осмотревшись по сторонам (вокруг не было не души, по крайней мере пока), Джао Да соорудил из пары валявшихся неподалеку ящиков из-под боекомплекта (трафаретные надписи на них подтверждали предположение о японском происхождении полосы) подобие ремонтной лесенки и принялся с благодарностью "лечить" своего небесного друга. Достал аварийный набор инструментов, откинул капот и принялся устранять неисправность. Наложить временный "пластырь" на поврежденный бензопровод было не столь уж сложным делом не только для авиатехника, но и для опытного пилота даже в полевых условиях. Видимо, толстый обманщик Гоу-Шен попросту поленился...

Работа была в разгаре, когда Джао Да услышал отдаленные голоса и увидел, как к нему приближается толпа людей. Одетые в обычную крестьянскую одежду, невероятно рваную и грязную, они шли, тащились, ковыляли, протягивая к нему худые руки. Женщины с детьми, старики, мужчины - все выглядели невероятно худыми и измученными. Их облик живо свидетельствовал о пережитых невзгодах. Это были крестьяне, сорванные гражданской войной с обжитых мест, потерявшие все свое скудное имущество. Быть может, недавно они испытали ужас бомбардировок и расстрелов с воздуха самолетами, несшими на плоскостях те же самые опознавательные знаки, что и Кертисс Р-40 самого Джао Да...

Сначала летчик подумал, что эти несчастные вот так же, гурьбой, с цепляющимися за подолы матерей или подвязанными за плечи детьми, набросятся на него. Но, заметив приземлившийся самолет, бедные люди искали не мести.

- Господин, еды, пожалуйста!

- Умоляю, горсточку риса моему ребенку!

- Дайте поесть! - разобрал летчик слабые, отчаянные голоса.

Чем мог Джао Да помочь этим людям? Содрогнувшись от жалости, он бросился в кабину, достал коробку с аварийным запасом... Шоколад и даже отвратительный "corned beef", разумеется, вытащил мерзавец Гоу-Шен, но несколько пачек раскрошенных американских галет остались. Увидев еду, несчастные люди буквально впали в безумие и со всех сторон полезли на плоскости, отталкивая и топча друг друга. Чтобы прекратить давку, летчику пришлось достать пистолет и несколько раз выстрелить в воздух. Вид оружия отрезвил несчастных, они с заметным страхом отшатнулись. Как видно, недавний опыт научил их бояться вооруженного человека...

- Назад!! Друг-друга потопчите, машину сломаете, дураки! - прикрикнул Джао Да. - По одному подходите! Это все, что есть...

Он раздал беженцам все галеты, по одной в трясущиеся натруженные ладони. Некоторым детишкам досталось даже по две... Как это было мало, и, тем не менее, в глазах людей засветилась благодарность.

- Вы здешние, люди? - спросил Джао Да.

- Нет, мы из соседней провинции, из Ганьсу, - ответил седовласый старик в рваной соломенной шляпе. - После того, как на нас выгнали военные, мы бежим уже две недели...

- Наши бедные дома сгорели, когда на них кидали бомбы вот с таких самолетов, - сказала еще молодая женщина со следами поблекшей красоты на исхудавшем лице. И поспешно добавила, словно извиняясь:

- Но вы, господин летчик, добрый, вы дали моим деткам это пресное печенье...

- Почем вы не пойдете за помощью к здешним крестьянам? - спросил Джао Да.

- Им самим нечего есть! Здесь красные забрали все для своих войск...

Так Джао Да понял, что залетел прямиком к коммунистам.

***

Следующую ночь он провел в кабине истребителя, запахнувшись в свою кожанку. Вдалеке, не умолкая, грохотала война - очевидно, войска Гоминьдана добивали не сдававшуюся группировку коммунистов в Особом районе. Крестьяне расположились вокруг его самолета. Подсознательно, словно дети, они тянулись к более сильному человеку, человеку, накормившему их, человеку в форме и с оружием, олицетворявшему власть и защиту... "Как немного нужно, чтобы управлять этими бедными людьми: только дать им пищу и показать им силу, - подумалось летчику. - Силу-то им сейчас показывают все, а вот кормят ли?"

Измученные переходом люди спали, укрывшись под плоскостями истребителя. Для женщин с детишками Джао Да отдал свой парашют, и они соорудили нечто вроде шатра, закинув его на киль. Неисправность бензопроводной трубки к вечеру удалось ликвидировать, во всяком случае так казалось летчику. Теперь можно было даже попытаться взлететь, хоть и не исключая опасность пожара... Но для этого нужно было хотя бы выкатить "Крылатого кота" обратно на полосу и развернуть по курсу взлета. В другое время с этим справился бы десяток мужчин под руководством летчика, но сейчас это было непосильной задачей для всей толпы ослабших от голода людей. Джао Да отлично понимал их - сам он не ел всего сутки, но голод уже начинал мучить его...

Наутро беженцы развели несколько слабых, как они сами, желтых костерков и начали кипятить воду в котелках. Больше у них ничего не было. Джао Да тоже принесли глиняную чашку кипятка. Голода он не утолил, но, признаться, это было трогательно.

Именно тогда и появились кавалеристы. Пустив своих приземистых баргутских лошадей шагом, десятка полтора всадников не спеша ехали к самолету. Утреннее солнце светило им в спину, и Джао Да отчетливо видел в их руках упертые прикладом в луку седла карабины и автоматы. Силуэты с изготовленным к бою оружием живо напомнили летчику ковбоев из американских фильмов. Лишь вместо широкополых шляп на этих были мягкие фуражки.

Джао Да не стал хвататься за оружие. Он прекрасно понимал, насколько бессилен его восьми-зарядный "Намбу" против пятнадцати длинных стволов. Летчик спрыгнул на землю, сделал несколько шагов навстречу неизвестности, и принял демонстративно самоуверенную позу. Сейчас все должно было решиться.

Кавалеристы приближались. Почти все они сидели верхом с крепкой, но несколько неуклюжей крестьянской хваткой. Только в переднем чувствовалась гордая посадка профессионального наездника, командира. Беженцы в испуганном молчании смотрели то на пришельцев, то на Джао Да. Они тоже ждали. Потом седовласый старик вдруг подал неожиданно пронзительный голос:

- Здравствуйте, товарищ командир! Это тот летчик националистов, сообщить о котором я послал к вам парнишку! Сюда, товарищи!

Джао Да с неприязнью оглянулся, и чувство растроганной благодарности с него как ветром сдуло. Не так они просты и наивны, эти крестьяне, война научила их изворачиваться, выживать...

- Вот какие слова, оказывается, ты знаешь, папаша...

- Молчи, убийца, сейчас товарищи заставят тебя ответить за все! - с показной злобой выкрикнул старик.

"По крайней мере я теперь знаю, что придется иметь дело с коммунистами", - слабо успокоил себя летчик.

Передний всадник вдруг привстал в стременах, всматриваясь в него, и радостно крикнул:

- Вот так встреча! Летчик, "Крылатый кот", шанхайский боевой друг! Так и знал, что это ты!

Голос был поразительно знакомым... Неужели? Далекий 1937-й год, второй месяц войны, скоротечный японский плен и - спаситель из под растрела...

- Кавалерист Лю!!! Ты ли это?!

- Я! И я теперь верхом и с полком!

Властно отмахнув своим людям рукой (они послушно сдержали коней), кавалерист Лю ловко соскочил с седла и подбежал к Джао Да. Они крепко обнялись - товарищи по породнившему их бою, встретившиеся спустя столько лет.

Лю носил черную повязку на потерянном в Шанхае глазу. Он, самоуверенный и тогда, стал еще самоуверенней и приобрел типичные черты командира. На нем была выцветшая, но идеально сидящая форма зелено-салатового цвета, портупея с кобурой, пистолет-пулемет на груди и характерная для Народно-освободительной армии мятая фуражка с красной звездой.

- Какой ты стал важный, старый друг! - похвалил его Джао Да. - Теперь, наверно, командир эскадрона, не меньше...

- Бери выше, летчик! Комполка в 15-й Шэньсийской дивизии, - приосанился кавалерист Лю, хвастаться он любил по-прежнему. - Надеюсь, не сегодня-завтра приму дивизию: наш комдив тяжело ранен, умирает...

- Так значит, - Джао Да почувствовал неловкость: не исключено, что коммунистического комдива ранили с воздуха его вчерашние сослуживцы. - Мне жаль.

- Брось, это война, - легкомысленно отмахнулся кавалерист, вернее, полковой командир Лю. - Один умер, другой пришел на его место, все нормально. Садись лучше в седло за моим ординарцем. Поехали ко мне в штаб, лапши похлебаем, с настоящим красным перцем. Шанхай вспомним, поговорим! Как тебе быть дальше, поговорим.

При этих словах Лю внезапно стал очень серьезен, и в его единственном глазу проглянула сталь.

- Но мой самолет, Лю... - попытался возразить Джао Да.

- За ним присмотрят мои ребята. Не беспокойся, откатят и замаскируют ветками не хуже аэродромной обслуги, чтоб ваши с неба по нему не ударили. Чему мы хорошо научились, так это прятаться от самолетов...

- Верный ход. А с этими беженцами, с крестьянами, что? Они с голода умирают...

- Чего ты о них заботишься? Они тебя нам сдали. Если бы я вдруг не почувствовал, что это можешь быть ты, сам бы не поехал... Лежал бы ты сейчас с дыркой в голове, как летчик-националист! Всегда презирал доносчиков - казарменная привычка. Так что не видать им обещанных полмешка риса. Мне свой полк кормить надо!

***

В расположении коммунистического полка Джао Да поразила железная и совершенно добровольная дисциплина. Везде была умело наведенная маскировка от авианалетов. Под ее прикрытием бойцы готовили к боям вооружение или обучали молодое пополнение. Все, кто не были заняты по службе, сидели кружками вокруг пропагандистов с красными повязками на рукавах (среди которых было очень много очаровательных девушек, и это явно улучшало качество восприятия солдатской аудитории) и сосредоточенно слушали политбеседы. Никто не бездельничал, не отлынивал от работы. При виде своего командира бойцы вскакивали и вытягивались смирно. При этом весь их вид говорил не о страхе наказания, а об искреннем уважении и прилежании. Да, бойцы были утомлены боями и походами, плохо вооружены, во многих еще не чувствовалось сноровки профессиональных солдат... Зато в их глазах светилась твердая и даже радостная готовность к борьбе и воля к победе. Как разительно отличалось это от картин тупой муштры солдат, пьянства и распутства офицеров, не раз виденных в армии Гоминьдана!

"Даже несмотря на наше господство в небе, несмотря на американское оружие, несмотря на то, что пока мы бьем их, мы проиграем!" - подумал Джао Да. Армия националистов была для него пока еще: "мы"...

Кавалерист Лю кратко отдал несколько распоряжений и проводил своего гостя (или пленного) в неплохо укрепленный блиндаж. Там царила строгая простота, а со стен бодро взирали коммунистические плакаты. Ординарец принес две миски лапши, сам комполка достал две алюминиевых японских кружки и разлил по ним резко пахнущую алкоголем жидкость.

- Настоящий байцзю, градусов семьдесят! - похвалился он. - У нас в Народно-освободительной армии, вообще-то, с пьянством строго борются... Но к встрече двух старых боевых друзей после стольких лет это не относится! И потом, ради чего я стал командиром полка, если бы на меня распространялись солдатские запреты...

"Не такой уж он убежденный коммунист", - подумал Джао Да, и выпил обжигающую крепчайшую жидкость залпом, как научился когда-то у советского инструктора товарища Ли Си-Цина.

- Знаешь, я рад тебя видеть, хоть ты и стал проклятым коммунистом... - размякнув от алкоголя, признался он кавалеристу Лю.

Тот совершенно не обиделся.

- У меня не было другого выбора! - честно признался он, прищурив единственный глаз. - Три года до войны я служил в армии националистов, тянулся в струнку, чтобы быть лучшим, а все рядовой! Все потому, что я из бедняцкой семьи, ни денег, ни связей... Ну, отличился на войне, стал бы самое большее лейтенантом. А у коммунистов - смотри! - я уже на должности полковника, ни сегодня-завтра буду на генеральской, а к концу войны, думаю, стану командовать корпусом. Красные ценят тех, кто умеет воевать, вести за собой людей, бить врага! Потому я с ними.

- А как же идея мировой революции? - спросил Джао Да, пытаясь вспомнить рассказы сестры. - Пролетариат, партия, построение коммунизма... Все такое...

- Я этим не интересуюсь. Для этого есть политические руководители, я простой партиец. Хотя, главное у меня с красными совпадает - им богатство не нужно, и мне не нужно. Мне важны победа, слава!

Кавалерист Лю положил летчику на плечо крепкую руку, как тогда, перед отчаянным прорывом ополченцев в Шанхае.

- Знаешь, я все эти годы следил за твоими небесными победами по газетам, - признался он с потеплевшими глазами. - Когда писали: "Крылатый кот" сбил японца, двух японцев, я всем говорил: он мой боевой друг! Так и есть, и вот что я тебе скажу: ты похож на меня. Тебе тоже все равно за кого летать, главное - летать, чтоб тебя никто не удерживал, не сажал на землю...

- Да. Это главное, летать! Но мне не все равно за кого, - ответил Джао Да, чувствуя, как быстро пьянеет. - Я хочу летать не за кого-то. Сам для себя... Для полета...

- Вот и будешь летать сам для себя, дорогой мой летчик! - обрадовался Лю, разливая по второй кружке. - Только у нас, в Народно-освободительной армии! Лучше тебя никто это не умеет, будешь у нас самым лучшим летчиком...

- Или единственным, - усмехнулся Джао Да. - Не слыхал, чтобы у вас, коммунистов, были военно-воздушные силы.

- Пока нет, но будут! - Кавалерист Лю выпил крепчайший самогон, как воду, и продолжал с неожиданной горячностью. - У нас уже есть авиашкола, ее создали в начале прошлого года в городе... Это секретная информация, но тебе скажу - сначала была в Тунхуа, теперь, когда ваши стали нажимать, перебазировали в Муданцзян. Там много толковых молодых ребят, которые мечтают о небе, хотят летать. Но пока очень тяжело с матчастью и летными кадрами. Есть приказ партии: со всей страны переправлять любую доступную авиационную технику, искать летчиков-инструкторов. Теперь понимаешь, почему, когда ты свалился с неба со своим истребителем, это было для нас вроде подарка высших сил?

- Подожди, Лю, не бросайся сразу в кавалерийскую атаку, - осадил напористого друга Джао Да. - Для начала не трогай мой самолет. Это моя частная собственность, я выкупил его у правительства за свои средства, все бумаги у меня...

- А революция отменила частную собственность.

- Ладно... Но не для того я вчера улетел от Гоминдана, чтобы уже сегодня поступить к красным... Я вообще ни за кого не хочу воевать!

- Летчик, тебе и не надо будет воевать! Учить молодых ребят, которые рвутся в небо, летать для собственного удовольствия, что может быть лучше?!

- Я все равно не согласен работать на вашу красную армию.

- Никто твоего согласия и не спрашивает. Будешь, или... Или ничего хорошего с тобой не случится. Сам я тебя уговаривать больше не стану. Ты своего рода небесная звезда, ха-ха, знаменитость, прославленный ас. Дам тебе завтра взвод моих конных разведчиков в сопровождение, чтобы тебя никто в дороге не обидел, и чтоб ты сам не сбежал. Они отвезут они тебя к одному человеку... К такому человеку, который найдет для тебя нужные слова!

- А мой "Крылатый кот"? Это мой самолет, Лю. Он мне как брат, понимаешь... Что будет с ним?

- Разберем, погрузим и с обозом доставим в авиашколу в лучшем виде. Где ты с ним и встретишься. Если, конечно, не станешь упрямиться, и тебя не придется расстрелять, ха-ха! А сейчас давай есть лапшу, друг! Как тогда, в Шанхае. Помнишь?

***

На следующее утро Джао Да, отоспавшись после попойки с одноглазым Лю, кавалеристом, ставшим комполка, выехал в неизвестном ему направлении в сопровождении двух десятков всадников с красными звездами на фуражках. С Лю проститься не удалось. Когда летчик только проспался, Лю уже объезжал позиции своего полка - энергия у него была поистине неиссякаемая. "Из таких людей выходят самые лучшие генералы", - подумалось Джао Да. В том, что при следующей их встрече (если таковую пошлет карма), старый друг будет именно генералом, или как это называется у коммунистов, он не сомневался.

Впрочем, Лю позаботился о нем, оставив кое-какие личные вещи, которые пригодятся в дальней дороге, включая аккуратно завернутую в одеяло циновку (как видно, этот набор составлял весь уют красного бойца на привале) и соломенную крестьянскую шляпу. Взгромоздившись верхом на резвую баргутскую кобылку и накрывшись этой шляпой, вчерашний небесный ас, наверное, представлял в своей кожанке и шелковом шарфе презабавное зрелище! Но, как оказалось, летные сапоги отлично подходили для верховой езды.

Личное оружие у Джао Да никто не пытался отобрать, но было совершенно ясно, что воспользоваться им или попытаться бежать под взглядом двадцати пар внимательных глаз и двадцати стволов было равно самоубийству. Бойцы-коммунисты обращались к прославленному летчику с подчеркнутым уважением, было видно, что общество героя "большой войны" в небе делает им честь, но при этом бдительно следили за каждым его шагом. Даже когда Джао Да приходилось отлучиться по нужде в придорожные заросли, он всегда обнаруживал, что неподалеку якобы случайно облегчается кто-то из разведчиков.

Как бы скоро не двигался маленький отряд, конная экспедиция растянулась почти на две недели. За это время Джао Да во второй раз после Шанхая вдоволь насмотрелся в отвратительное и страшное лицо наземной войны. Постоянно встречались толпы бегущих из районов боевых действий крестьян, измученных, исполненных отчаяния, дошедших до крайности нужды. Они с механическим упрямством плелись куда-то в пространство, волоча на тощих плечах тюки с бедняцким скарбом, вручную толкая повозки, где поверх клади сидели испуганно молчащие или жалобно плачущие дети. Но нигде - ни одного домашнего животного, ни лошади, ни быка, ни птицы, ни даже собаки... Горестные жалобы беженцев и их униженные просьбы о пище стали постоянным рефреном пути. Поначалу они вызывали жгучую жалость, но потом стали докучны. Конные разведчики прокладывали дорогу в толпе несчастных плетьми, если надо - выстрелами в воздух. На вопрос Джао Да, как могут они, коммунисты, так относиться к простому народу, который по идее должны защищать, командир взвода ответил жестоко: "Кто не с нами, тот против нас. Пусть подыхают, если не хотят вступать в наши ряды!". Трупы умерших от голода людей встречались им все чаще...

Почти все деревни были сожжены. По характеру разрушений Джао Да мог со стыдом определить работу авиации, его вчерашних сослуживцев. Не раз над ними проносились направлявшиеся на бомбардировку или штурмовку "Мустанги", "Тандерболты", двухмоторные "Митчеллы", один раз даже старый советский СБ с опознавательными знаками Гоминьдана. Они шли парами, звеньями, целыми эскадрильями, низко, открыто, не боясь противодействия - авиация националистов господствовала в небе безраздельно. Проклиная врага, сопровождавшие Джао Да разведчики грозили самолетам оружием. Но патронов не хватало, и они открывали огонь только тогда, когда сами попадали под удар - так случалось не раз, и несколько человек в отряде были убиты и ранены. Убитых наспех хоронили, раненых оставляли на попечение местных жителей. Те называли бойцов "товарищами", часто кланялись, клялись позаботиться, но нельзя было быть уверенным, что они не сдадут раненого коммуниста националистам на следующий же день. А чтобы получить у "сочувствующих жителей села" хоть клок сена для коней и горстку риса для людей, командиру взвода всякий раз приходилось браться за маузер и угрожать расстрелом.

Периодически встречались менявшие позиции колонны войск коммунистов, обозы с ранеными или с различным воинским имуществом. Здесь были и лошади, и вьючные животные, и рис в котелках. Бойцы и командиры утверждали, что население само доставляет им все необходимое, которое закупается у него интендантами по рыночным ценам.

Равнина сменялась холмами, холмы - горной грядой, день - ночью, ночь - рассветом, а они все ехали и ехали. Порою Джао Да казалось, что этот путь будет продолжаться вечно, что они, как в древней легенде, попали в бесконечный слой времени, и имя ему - гражданская война.

Их путь закончился в небольшом поселке, который словно вынырнул внезапно среди окружавших его холмов, поросших лесом и густыми зарослями. На удивление, населенный пункт совершенно не пострадал от войны. Даже жители его выглядели вполне благополучными и - о чудо! - улыбчивыми. Но гораздо больше было там бойцов-коммунистов, которые находились в постоянном движении, над домами виднелись антенны полевых радиостанций, а на окрестных высотах чутко обшаривали небо стволы зенитных пулеметов и автоматических пушек. Для Джао Да, за годы войны повидавшего немало военных лагерей, не было секретом, что этот тихий уголок - важный пункт управления красными войсками.

- Сюда мы и ехали? - спросил он командира конных разведчиков. - Это что, ваш генеральный штаб, или как?

- Деревня Сибайпо ! - дрогнувшим голосом ответил коммунист, в его устах это прозвучало как сакральное название. - Здесь бьется сердце революции. Здесь решат твою судьбу...

- Уж в этом никто не сомневается, - невесело пошутил летчик. - Наверное, назначат командующим ВВС, которых у вас нет. Или поставят к стенке...

- Возможно и то, и другое, товарищ.

***

В Сибайпо летчиком Джао Да занялись подтянутые и немногословные коммунистические офицеры, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Его отвели в бедную, но чистую крестьянскую фанзу в самом центре поселка, узкие окошки которой выходил прямо на постоянно многолюдную площадь, и сказали:

- Ждите здесь. Выходить воспрещается. Вас позовут.

- Позовут - когда?

- Вас позовут.

После этого сопровождающие сочли свой долг исполненным и ушли, чтобы больше не появляться. Видимо, о неспокойном нраве то ли гостя, то ли пленника, здесь уже были уведомлены, так что у дверей занял место часовой с примкнутым штыком, еще более немногословный - он вообще ничего не говорил.

Ожидание продлилось три дня. Утром безмолвная женщина со строгим лицом (или каждый раз - новая, но похожая на прежнюю) в синем подобии рабочего комбинезона приносила воду для умывания и выносила нуждное ведро. Два раза в день давали еду - скромную, но вполне достаточную. Других развлечений не было - в абсолютно пустой фанзе, где Джао Да расстелил свои походные циновку и одеяло, не было ни книг, ни бумаги и письменных принадлежностей, вообще ничего, кроме голых стен.

Безделье наводило на меланхолические размышления. "Вот я и домечтался о небе, вот и налетался вдоволь, - мрачно Думал Джао Да, - Сижу в четырех стенах и жду непонятно чего... Вернее - совершенно понятно, предложения вступить в очередную армию, от которого можно будет отказаться только в могилу. В нашей стране быть летчиком всегда означает быть солдатом... Но как иначе было сыну башмачника попасть в авиацию?! Здесь не Советский Союз, не Европа, не Америка. Здесь ты обречен быть тем же, кем был твой отец, а вырвешься чуть выше - заставят вечно расплачиваться службой! Эх, лучше бы я помогал старику с магазином..."

От нечего делать Джао Да принялся глазеть на площадь, на которой постоянно проходили какие-то митинги. На грубо сколоченной трибуне под красными флагами один оратор сменял другого, и все были похожи один на другого. "У этих коммунистов что, все такие одинаковые?"

Но после очередного говоруна на трибуну вдруг легко взбежал стайка стройных девушек в военной форме, с красными платками, повязанными на тонких шейках, и красными лентами в гладко причесанных волосах. Выполняя нечто вроде ритмичных строевых движений, они принялись звонкими голосами читать что-то рифмованное. До Джао Да долетали только обрывки слов, но он понял - это были какие-то стихи про коммунизм, про революцию, про светлое будущее.

Сотни бойцов на площади вдруг вскочили и, потрясая винтовками, восторженно подхватили нараспев:

Нам открыли коммунисты путь побед,

А без коммунистов и Китая нет.

Коммунист любит свой народ,

Коммунист бесстрашно в бой идёт.

Воля коммунистов нам жизнь дала.

Путь коммуниста прям, как стрела.

Рис - в освобожденные округа,

Базы партизанские в тылу врага,

Счастье всем трудящимся, мир и свет вокруг -

Дело коммунистов, их могучих рук.

Коммунист - народу слуга,

Коммунист не щадит врага...

Движения девушек на трибуне становились все гибче, все грациознее. Их марш постепенно превратился в динамичную пляску, сочетавшую гармоничные движения народных танцев и воинственность солдатского шага. Звонкую песню девушек подхватил могучий хор бойцов и понес вверх, к самому небу, в блистании вздыбленных штыков, вихре подброшенных фуражек, колыхании красных флагов.

Джао Да невольно застыл, охваченный общим упоением. Насколько сильнее и чище было это, чем манерные кривляния размалеванных наемных певичек и танцовщиц, которыми тешились в часы досуга пьяные, накурившиеся опиума офицеры и солдаты Гоминьдана...

А вот эта, самая худенькая, самая маленькая, на левом фланге девичьей шеренги - как она похожа на его любимую сестренку Хун! Да это же и есть Хун, у кого еще могут быть такие мягкие движения тонких рук, такое одухотворенное разрумянившееся личико, такие смешные косички!!

- Сестренка, Хун!!! - что есть сил закричал Джао Да из окошка, - Это я, Да!!! Эй, посмотри!..

Конечно же, что она могла услышать в ликующем реве солдат, зачем ей было смотреть на окошко одного из сельских домов?

Джао Да бросился к двери, но часовой преградил ему дорогу штыком:

- Не положено выходить!

- Да пойми ты, у меня там сестренка! - принялся объяснять бойцу Джао Да. - Родная, младшая, мы с ней год не виделись... Выпусти меня на минутку, будь человеком!

- Они все наши сестры, товарищ! - внезапно обрел голос часовой. - Ты должен отречься от единоличного подхода к семье, если хочешь стать коммунистом!

- Не собираюсь я становиться коммунистом, успокойся! Пусти на минутку, только с сестрой повидаться! Я вернусь, обещаю...

- Запрещено выходить. Назад! Буду стрелять! Разводящий, караул, сюда!!

Оставалось только послать бестолкового коммуниста ко всем демонам и вернуться к окну в надежде хотя бы увидеть Хун еще раз... Но девушек на сцене больше не было. На площади быстро строилась в колонну воинская часть, чтобы идти на позиции - воевать и умирать ради светлого будущего, о котором только что пели бойцам девушки.

На следующее утро за Джао Да пришел совсем молодой парнишка посыльный и, пытаясь быть очень важным от сознания ответственного поручения, велел идти за собой.

В такой же простой фанзе неподалеку, все отличие обстановки которой заключалось в заваленном бумагами и картами столе, табурете и шкафчике с книгами, летчика встретил тот, кому, видимо, он был обязан трехдневной тоской заключения. Упитанный моложавый человек в темном френче с характерно зачесанной над высоким лбом густой шевелюрой и выразительной волевой складкой у пухлогубого рта приветливо поднялся навстречу и с широкой улыбкой протянул руку:

- Добро пожаловать, товарищ Джао! Рад возможности лично встретиться со знаменитым "драконом среди летающих тигров"... Так, кажется, называли вас в буржуазных газетах?

Рукопожатие у него было энергичным, но рука мягкой и влажной - не так представлял себе Джао Да руку коммунистического функционера.

- Товарищ, если считаете такое обращение уместным, - не поддавшись на лесть, летчик сразу перешел к делу. - У меня к вам только одно требование: отпустите меня и верните мне мой самолет!

Коммунист грузно опустился на стул и посмотрел на оставшегося стоять Джао с мягким упреком:

- Странно слышать от военнопленного требование о возвращении ему трофейного оружия.

- Я не военнопленный потому, что я не участвую в этой войне! - отрезал Джао Да, решив идти напролом. - Я подал в отставку из армии, улетел с базы на личном самолете и только по стечению обстоятельств оказался на вашей территории. Я хочу уйти с войны. В отличие от вас, я не получаю от нее никакого удовольствия.

- Вы неверно трактуете военную политику нашей партии, товарищ, - в коммунисте проявился мастер политических диспутов. - Мы за уничтожение войны, нам война не нужна, но уничтожить войну можно только через войну. Если хочешь, чтобы винтовок не было, берись за винтовку . Вернее, в вашем случае - за штурвал боевого самолета, что мы вправе требовать от вас.

- Не собираюсь браться ни за то, ни за другое, и вы меня не заставите, - твердо ответил Джао Да. - И зачем я вам? Слышал, вы, коммунисты, не очень жалуете офицеров, а я... самый настоящий офицер, да еще и джентльмен в придачу! Найдите пилотов из своих... хм... сторонников!

Собеседник летчика остро посмотрел на него. Видимо, сопротивление начало раздражать.

- Да, мы за опору на собственные силы, - сказал он. - Мы хотели бы получить помощь извне, но ставить себя в зависимость от нее мы не должны. Мы полагаемся на собственные усилия, на творческие силы всей нашей армии и всего народа. Если вы откажете нам - мы обойдемся без вас, а вы горько пожалеете о своем выборе.

- Наконец-то вы перешли к угрозам, - презрительно скривился Джао Да; в эту минуту ему почему-то совсем не было страшно. - За эти недели я успел убедиться, что угрозы - это то, что у вас лучше всего получается. Что ж, расстреливайте, если для вас это что-то изменит.

- Не сомневайтесь, если понадобится, вы не задержитесь в мире на лишнюю минуту, - искренне пообещал коммунист. - Но вы вновь ошибочно трактуете нашу доктрину. Мы применяем расстрелы, но не ради самих расстрелов, а ради торжества нашей идеи. Без разрушения нет созидания. Разрушение - это критика, это революция. Разрушение требует выяснения истины, а выяснение истины и есть созидание. Вы - авиатор, товарищ Джао, человек прогрессивной, передовой профессии, вы должны понять, что за ваше место среди нас. Более того, я знаю кое-что о вашем пути, о том, как предрассудки и анахронизм того строя, с которым мы боремся, не раз ставили вам препоны. В ходе нашей борьбы мы раз и навсегда покончим с феодальным гнетом, существовавшим тысячелетиями, и с империалистическим гнетом, длившимся свыше ста лет. Поэтому в вашем случае я выступаю прежде всего за выяснение истины: враг ли вы нам, или действительно можете быть полезны нашей борьбе, на что я надеюсь и уповаю...

- Вашей борьбе я очевидно враг, - не стал лукавить Джао Да. - Потому что я враг раскручиванию бессмысленной бойни, в которой свои убивают и грабят своих... За последние дня я насмотрелся на множество таких вещей, которые убеждают меня в том, что вы в принципе ничем не отличаетесь от Гоминдана. Кроме флагов и звездочек, конечно.

- Мы должны быть жестоки на данном этапе нашей борьбы. Враг сам по себе не исчезнет. Для победы над ним приходится подлагать наше отсталое, закосневшее шестисотмиллионное население революционной перековке кровью, оружием, голодом, нищетой! На первый взгляд это плохо, а фактически хорошо. Бедствия и голод побуждают к переменам, к действиям, к революции. На чистом, без всяких помарок листе бумаги можно писать самые новые, самые красивые иероглифы, можно создавать самые новые, самые красивые рисунки. Они проступят на лике Китая со всем многоцветием и красотой после нашей победы...

Упитанный функционер, увлеченный собственными словами, как всякий талантливый оратор, вскочил с табурета и чеканным жестом выбросил вперед пухлую руку. Сразу вспомнилась картинка в одной из потрепанных книжек Хун. "Копирует Ленина", - догадался Джао Да.

- Победы у вас никогда не будет, - сказал он почти грубо. - Убийства, грабежа, война на горе нашего бедного народа - сколько угодно, на много лет вперед. Но на победу не рассчитывайте. Вас побьют, это говорит вам профессиональный военный.

- Объяснитесь! - то была самая короткая и самая злая реплика коммуниста.

- Чистая стратегия чисел, как в трактате у Сунь-Цзы, - спокойно объяснил Джао Да. - У вас, красных - неполных 900 тысяч полу-партизан, без тяжелого оружия, без регулярного снабжения, без авиации (я один со своим истребителем картины не изменю!). Даже еще меньше, учитывая тяжелые потери последних месяцев. Ваша единственная сильная сторона - горящие глаза. Против вас четырехмиллионная армия Гоминдана, которая располагает всеми видами сухопутного оружия и полным господством в воздухе. Да, с моралью у нее плоховато, но регулярному солдату это не так важно, он воюют по приказу и за жалованье. Ваши враги по первому требованию получают материальную помощь США и, более того, в отличие от вас, на их стороне весь мир. Даже близкородственный вам, коммунистам, Советский Союз передал Гоминдану трофейную японскую технику, потому что он признает лидером Китая Чан Кайши...

Упитанного функционера так и передернуло от упоминания имени ненавистного вождя националистов. Его мясистое лицо вспыхнуло нервным румянцем. Он взглянул на Джао Да с плохо скрываемой ненавистью: разговор, который представлялся ему триумфальным убеждением "национального героя", складывался пока не в его пользу. Впрочем, как и ход войны...

- Не пытайтесь запугивать меня мощью этого презренного реакционера Чан Кайши, она представляет собой фантом! - коммунист ввернул европейское слово. - Все реакционеры - это бумажные тигры. С виду реакционеры страшны, но в действительности они не так уж сильны. Если рассматривать вопрос с точки зрения длительного периода времени, то подлинно могучей силой обладают не реакционеры, а народ. На чьей же стороне была подлинная сила в России до Февральской революции 1917 года? Внешне казалось, что сила была на стороне царя, однако одного порыва ветра Февральской революции было достаточно, чтобы смести его. В конце концов, сила России оказалась на стороне Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Царь оказался всего-навсего бумажным тигром. Разве в свое время Гитлера не считали очень сильным? Но история показала, что он был бумажным тигром. Так обстояло дело с Муссолини, так обстояло дело и с японским империализмом. Мировой империализм и пока еще

господствующая в Китае чанкайшистская реакционная клика уже прогнили и лишены перспектив. У нас есть основания пренебрегать ими; мы уверены и убеждены в том, что одержим победу над всеми внутренними и внешними врагами китайского народа. Социалистический строй в конечном счете заменит капиталистический строй - это объективный закон, независимый от воли людей. Как бы реакционеры ни пытались затормозить движение колеса истории вперед, революция рано или поздно произойдет и неизбежно одержит победу. У китайского народа есть выражение, характеризующее поступки некоторых глупцов: "Подняв камень, себе же отшибают ноги". Именно такими глупцами и являются реакционеры различных стран... Бойтесь отшибить себе ноги вместе с ними, товарищ Джао Да, у вас еще есть возможность встать на сторону народа!

Джао Да поймал себя на мысли, что, как бы неприемлема была для него риторика этого тучного человека в темном френче, он невольно заслушался. Оратором коммунист был превосходным, этого у него не отнять. Даже жалко было оставлять его с носом, отказав после возведения всех этих словесных пагод... Хотя коммунист все равно оставит себе утешение в виде возможности расстрелять Джао Да!

- Признаюсь, товарищ, я впечатлен вашим красноречием, - сказал он почти примирительно. - Однако напрасно вы расточали его мне. Не такой уж я, если подумать, незаменимый летчик...

- Не прибедняйтесь, товарищ Джао, о вас писали и наши, и американские, и даже японские газеты, вас приглашал империалистический президент Рузвельт! - напыжился коммунист. - "Дракон китайского неба", так кажется...

- Так ли? - грустно улыбнулся Джао Да. - Я, конечно, неплохой летун... Но вся моя военная слава - дело рук газетных щелкоперов, которые сделали из скромного "Крылатого кота" огнедышащего дракона. Даже если я вдруг принял бы ваше предложение, один я не смогу изменить тот факт, что небо для вас, красных, в этой войне потеряно! Но я не приму вашу сторону, не надейтесь.

Коммунист отреагировал совершенно неожиданно - характерную складку у его толстых властных губ вдруг раздвинула хитрая улыбка.

- Как жаль, - вкрадчиво сказал он. - А вот ваша сестра, партийный товарищ Джао Хун, в отличие от вас, нашла силы отречься от своего капиталистического окружения. Она разоблачилась перед партией, признала свои ошибки, и теперь мужественно борется за победу революции, работая в агитационной бригаде Народно-освободительной армии...

Джао Да хлопнул себя по лбу и горько расхохотался:

- А я-то думал, какая нежданная встреча!.. Вы специально пустили этих славных девушек танцевать под моими окнами, чтобы я увидел мою сестру! И специально не дали нам поговорить... Грязно играете, товарищи красные! Мне точно с вами не по пути! Отказ! Отказ!! Отказ!!! Можете меня расстрелять, если вам от этого станет легче...

Коммунист хищно оскалился, словно голодный тигр, собирающийся заглотить какую-нибудь несчастную лягушку. Но голос его продолжал звучать мягко, увещевательно:

- Зачем нам, революционерам, пачкать руки кровью воздушного героя нашей страны? Мы не так кровожадны, как лгут о нас враги. Сейчас вы свободно выйдите из этой двери и пойдете, куда захотите, товарищ Джао.

- ?!?!?!

- Если вы примете правильное решение отречься от вашего мелкобуржуазного упрямства, идите в штаб-квартиру Народно-освободительной армии. Вас проводят... После этого разговора я уже не сделаю вас начальником нашей летной школы, как я хотел сначала, но старшим инструктором - пожалуйста! А если нет... Что ж, вы вольны уйти на все четыре стороны света. Зная, что после этого положение маленькой отважной Джао Хун в нашей партии навряд ли останется прежним. В военное время мы не можем позволить себе иметь в своих рядах члена семьи врага, а быть может и скрытого вражеского пособника. Мне ли объяснять вам, как мы, коммунисты, поступаем в таком случае, и как долго продлится после этого путь вашей сестры...

Если бы можно было убить взглядом, то коммуниста раздавило бы в лепешку от того, как посмотрел на него Джао Да. Но летчик не двинулся с места и даже не позволил себе сжать кулаки. Чтобы спазм отпустил горло и снова вернулся дар слова, пришлось сделать несколько судорожных глотательных движений. Коммунист смотрел на летчика с видом триумфатора и не торопил.

- Убеждать большевистскими методами у вас получается лучше, - наконец хрипло проговорил Джао Да. - Веские вы нашли аргументы! У меня нет выбора, я буду служить вам. Только мою сестренку не трогайте. Распорядитесь проводить меня в штаб, а то я теперь очень боюсь ошибиться дверью, товарищ... товарищ... Не знаю, как вас там.

- Мао Цзэдун, - скромно представился коммунист.

- Что, сам?!

- Собственной персоной, товарищ Джао.

- А вы похожи по фотографиям. Я сначала подумал, кто-то подражает... Кое-что я вам все же должен сказать, товарищ Мао. Не по службе, ведь вы теперь вроде как мой командующий. В личном порядке.

- Говорите, товарищ Джао.

- Вы изрядный мерзавец, товарищ Мао! Честь имею.


## Глава 12


Красная полоса.

Товарищ Мао Цзэдун оказался не обидчив. Вскоре новоиспеченный "красный военный летчик" Джао Да отправился в Муданьцзян - снова верхом. Ккак видно, о самолетах коммунисты пока только мечтали, а основу их техники составлял четырех-копытный транспорт. Отправился с назначением старшим инструктором авиашколы НОАК в кармане, с неизменной циновкой, скрученной с одеялом, поперек седла и с группой веселых молодых ребят, распевавших коммунистические песни - будущих курсантов авиашколы, будущих красных летчиков. Сопровождения на сей раз не было - каждый из курсантов уже был опытным бойцом и имел при себе личное оружие, винтовку или автомат, так что маленький отряд мог постоять за себя. Чтобы растянувшееся на недели конное путешествие не пропало даром, Джао Да на привалах и ночевках начал читать ребятам лекции по теории авиации, щедро сдабривая их примерами из своей богатой практики. Курсанты слушали, разинув рты, смотрели восхищенными глазами, не забывая при этом тщательно конспектировать. Признаться, это было приятно.

Перезнакомившись со своими молодыми товарищами, Джао Да вынужден был снова похвалить разумный подход коммунистов к кадровому вопросу. В отличие от его первой авиашколы в Урумчи, куда "князь Синьцзяна" Шэн Шицай хаотически набрал полуграмотных солдат, и от престижной Центральной авиашколы Ханчжоу, куда за обильную взятку поступали юные отпрыски элиты общества, коммунисты готовили в летчики прирожденных технарей. Среди ребят было двое недоучившихся студентов-политехников и Сианя, а все остальные имели рабочие технические специальности, при чем преобладали шоферы и речники-мотористы. Джао Да вспомнил слова одного из пионеров авиации Луи Блерио: "Того, кто умеет управлять автомобилем, проще научить управлять самолетом". Навряд ли коммунисты что-нибудь слышали о знаменитом французе, но неплохо дошли до этого заключения своим умом. К концу пути Джао Да мог надеяться, что его подопечные получили довольно сносную теоретическою подготовку.

Наконец перед ними замаячил Муданьцзян. Он оказался довольно большим, многолюдным и новым, хоть и изрядно провинциальным городом, лежавшим среди живописных холмов у одноименной реки, давшей ему свое название. Судя по всему, город был важной тыловой базой коммунистов. В нем располагалось огромное количество военных баз, оружейных и ремонтных мастерских, учебных частей - в том числе и пресловутая авиашкола. Усталый комендант города посмотрел предписания Джао Да и курсантов, пересадил их с коней на ужасно старый дребезжащий грузовик и отправил в расположение.

Авиашкола коммунистов с первого взгляда очень напомнила Джао Да всю их армию - вроде бы нечто совсем импровизированное, собранное "на живую нитку", но, к удивлению, работает! Учебные помещения и казармы курсантов, техников и аэродромного обслуживания помещались в нескольких длинных дощатых бараках, которые в прошлой жизни явно были провиантскими складами - запах плесени и тухлятины еще не выветрился из их стен. Аэродром впрочем, была вполне сносный, еще предвоенной маньчжурской постройки, с тех пор расширенный и оборудованный с участием японских военных инженеров. Но аэродромные ангары лежали в развалинах, судя по всему взорванные теми же самыми японцами в преддверие наступления Красной армии, также успевшей побывать здесь и оставить, типично по-русски, груду разного технического лома. Японского происхождения была и авиатехника, выстроенная прямо под открытым небом и заботливо укрытая брезентовыми чехлами. Джао Да наметанным взглядом отметил, что ее основу составляют десяток-другой тупоносых и ширококрылых учебно-боевых Тачикава Ki 55, известных также как "Ида" - неплохие машины для подготовки "продвинутых" курсантов, но слишком сложные, чтобы делать на них первые шаги в небе. Имелось также несколько двухмоторных разведчиков Мицубиси Ki 46, тяжелых истребителей Кавасаки Ki 45 с хищными острыми носами, штуки три одномоторных легких бомбардировщиков Мицубиси Ki 30 и с полдюжины сигарообразных истребителей Накадзима разных модификаций - хорошо знакомые "Хаябусы". Чтобы не оставалось сомнений в принадлежности самолетов, прежние знаки различия были теперь густо замазаны широкими красными полосами, охватывавшими плоскости, фюзеляжи и кили самолетов. Следы повреждений и ободранная краска на большинстве машин рождали серьезные сомнения, способны ли они летать. Однако вокруг самолетов суетилась, наверное, целая сотня авиамехаников в серо-голубом обмундировании. Они подвозили и отвозили на ручных тележках запчасти, катили бочки с горючим и волокли латанные-перелатанные шланги, как муравьи лезли на плоскости, в кабины и под капоты крылатых машин... За эти дни Джао Да убедился: если коммунисты за что-то берутся, они обязательно сделают. Так что самолеты полетят. Можно не сомневаться.

Были приняты меры и по защите от воздушного противника. По периметру аэродрома довольно грамотно располагались десяток зенитных автоматов и пулеметные гнезда. Зная постоянный недостаток тяжелого оружия у коммунистов, это следовало признать солидной для них огневой мощью. Расчеты стояли наготове, наблюдатели зорко осматривали небо в бинокли.

С огромной радостью Джао Да заметил на поле свой старый испытанный Кертисс Р-40 с эмблемой "Крылатого кота", стоявший особняком, выглядевший совершенно боеготовым и даже охранявшийся отдельным часовым. Значит одноглазый "наполеон" кавалерист Лю выполнил-таки свое обещание. Его бойцы сумели переправить обозом через несколько провинций крылатого друга Джао Да, а здешние техники справились с задачей его сборки! Истребитель тоже уже получил новые знаки отличия. Однако, в отличие от японских машин, местные авиамеханики здесь вдоволь поупражнялись в художественном мастерстве: бело-синие гоминдановские "солнца" теперь заменили на пятиконечные красные звезды с вписанным в середину иероглифом: "Китай", а полосатый флажок на руле направления аккуратно поменял все синие полосы на красные .

Джао Да радостно помахал своему истребителю рукой, словно живому существу, и ему показалось, что солнечные блики на остеклении кабины приветственно дрогнули в ответ - "Крылатый кот" подмигнул своему пилоту!

Новоприбывших встретил сам начальник авиашколы, подтянутый человек лет тридцати с отличной и несколько "деревянной" выправкой, выдававшей в нем профессионального военного с многолетним стажем. На нем также была серо-голубая форма, как и на его адъютанте (или как он у коммунистов называется?), и на техниках, и на часовых. Такое же обмундирование Джао Да часто случалось видеть и на коммунистах-пехотинцах, но авиаторам оно, видимо, особенно нравилось - под цвет неба! Начальник чеканным жестом бросил ладонь к козырьку своей мягкой фуражки, вроде бы небрежно, как старший по званию приветствующий подчиненных, и в то же время предельно корректно. "Офицер, никак иначе!" - решил Джао Да.

- Начальник авиашколы Линь Ми-Илан! - представился он.

Новоприбывшие курсанты откозыряли вразнобой, а Джао Да отдал воинское приветствие по всем правилам; он не любил шагистики и прочих военных ритуалов, но знал: при необходимости у него хорошо получается.

- Бывший капитан Джао Да, старший инструктор по летной подготовке... Так, кажется, написано у меня в предписании.

- Мы ждали вас, капитан Джао! - приветливо улыбнулся начальник, оказавшийся при ближайшем рассмотрении не таким уж служебным сухарем. Особенно понравилось летчику, что он не употребил надоевшего за эти дни слова "товарищ". - Для нашей школы большая удача, что к нам присоединился такой отличный пилот. Это поможет улучшить качество подготовки учебного состава.

- Тяжеловато, наверное, учить их сразу на таких сложных машинах, как Ki 55, - сочувственно сказал Джао Да. - Раньше курсанты всегда начинали с бипланов, сам так начинал в Урумчи...

- Биплан у нас тоже имеется! - похвалился начальник, и тотчас приуныл - Один единственный, старый и помятый... Гоняем его с утра до ночи, он и сейчас в учебном полете. Однако пройдемте, продолжим разговор у меня, капитан Джао. Эй, взводный, разместить новоприбывший и поставить на довольствие!

В крошечном кабинете начальника школы, где от стен страшно воняло тухлой рыбой, Джао Да первым делом спросил у подтянутого Линь Ми-Илан о том, что сейчас волновало его больше всего:

- Как там мой Кертисс? Надеюсь, ваши красные кавалеристы не потеряли ничего важного при перевозке и сборке-разборке? Он "на крыле"?

- Да, в отличном техническом состоянии, - охотно ответил начальник авиашколы. - Я сам облетал его пару дней назад. Признаюсь, не в обиду вам - не мой самолет, движок уже на четырех тысячах слабовато тянет, и вертикальная маневренность не очень!

Джао Да посмотрел на начальника школы с уважением: не только офицер, но и летчик, судя по всему неплохой, раз сразу почувствовал слабые стороны Р-40.

- Рад встрече с коллегой-пилотом, - искренне улыбнулся он. - Вижу, вы тоже пилот... Мы, китайцы, очень многочисленный народ, но летчиков среди нас до обидного мало! Удивительно, что я никогда раньше не встречал вас. Где вы служили в войну? У американцев, наверное?

- У японцев, я служил в их армейской авиации в Гуандуне, - спокойно ответил Линь Ми-Илан . - Мы были противниками в небе большой войны, капитан.

- Надо же! - изумился Джао Да, - Но как коммунисты... Как они не расстреляли вас, извините, и даже поручили руководство авиашколой?

- Я разоблачился перед партией и признал свои ошибки, - хитровато усмехнулся начальник школы. - Коммунисты умеют ценить хороших специалистов, а летчиков у них, как вы сами понимаете, пока можно пересчитать по пальцам.

- Примерно то же самое говорил мне недавно один мой друг, тоже военный, - Джао Да невольно вспомнил одноглазого Лю, кавалериста, ставшего комполка. - Нет ничего удивительнее жизни, выражаясь словами философа Лао-Цзы! Вот и мы с вами, бывшие враги, будем теперь служить, летать вместе. А во время большой войны, может быть, встречались в бою!

- Возможно, - охотно согласился Линь Ми-Илан. - Здесь нас, бывших японских пилотов, несколько. Коммунисты сумели убедить нас поступить к ним на службу, думаю, вам не надо объяснять каким образом... И один из нас, кстати, точно сталкивался с вами в бою, он видел "Крылатого кота" и ваш номер на киле. Сержант Токуда, он, кстати, сейчас облетывает на биплане Бао, лучшего курсанта первого взвода. Слышите движок? Возвращается...

Равномерный рокот авимотора вдруг оборвался и раздался характерный грохот и треск разбивающегося о полосу самолета. Сразу истошно заскрежетала ручная серена тревоги.

- Токуда!.. Бао!.. Проклятье!!! - Пожелтевший лицом Линь Ми-Илан вскочил и, опрокинув стул, бросился наружу. Джао Да последовал за ним, охваченный недобрым предчувствием.

***

Разбитый биплан лежал кверху подломившимися шасси у края взлетно-посадочной полосы . Плоскости его были разрушены, стойки крыльев переломились, фюзеляж почти разрывала пополам поперечная трещина, а неестественно вывернутый киль напоминал полу-оторванную конечность. Из-под смятого капота вырывался пар. Вокруг уже суетились бойцы аварийной бригады, со всего аэродрома с возбужденными криками сбегались курсанты, техники, солдаты охраны.

- Все, кроме аварийной бригады и медиков - по работам, марш! - прикрикнул на бегу Линь Ми-Илан. Зевак как ветром раздуло. Дисциплина у коммунистов была железная.

Пилот, коренастый и круглоголовый типичный японец в кожанке, пострадал несильно, отделавшись кровоточащими ссадинами на лбу. Он стоял в стороне и, сжав кулаки, оторопело глядел на развалины, в которые превратился его самолет. Курсанту досталось сильнее, он лежал на носилках и жалобно стонал. Девушки-санинструкторы накладывали ему шину на сломанную ногу.

- Токуда, кретин, убью тебя!! - набросился на злополучного летчика начальник школы. - Говорил же я, рано курсанту приземляться, сажай сам!!!

- Товарищ начальник школы, разрешите доложить, - раненый курсант приподнялся на носилках. - Товарищ инструктор перед приземлением принял управление на себя, это он разбил самолет...

- Токуда, проклятый идиот, на чем мы теперь будем вести начальную летную подготовку? - застонал Линь Ми-Илан. - Лучше б ты мне голову разбил, чем наш последний биплан...

- Я не при чем, командир, - хрипло сказал летчик. - Это авимеханики виноваты. Не проверили стойки шасси. Левое подломилось при касании полосы...

- Не вали на механиков!!! Приземляться надо было легче, собачий сын, и не подломилось бы!

Начальник школы сорвал с головы фуражку и жестом, полным неподдельного отчаяния, зашвырнул ее в траву.

- Налицо факт злостного саботажа авиамехаников! - раздался внезапно женский голос, который мог бы показаться приятным, если бы в нем не было так много железа. - Товарищи манкировали техосмотр воздушного судна, и ответят по все строгости. Но летчик товарищ Токуда совершил еще худшее преступление перед революцией - преднамеренную диверсию. Это компетенция революционного трибунала!

Джао Да с изумлением уставился на говорившую - это была одна из женщин, перевязывавших раненого курсанта, он раньше принял ее за медика. Совсем молодая, лет двадцати пяти, довольно миловидная, круглолицая, и вся пухленькая и кругленькая, сейчас она резко обретала черты шаровой молнии, пылающей коммунистическим гневом.

- Это вообще кто? - изумленно спросил Джао Да, решительно не понимавший красных порядков.

- Забыл представить, - неприязненно буркнул начальник школы. - Это товарищ Ляо, политический руководитель школы. Наша, так сказать, постоянно растревоженная партийная совесть... Товарищ Ляо, разрешите представить, это Джао Да, новый старший инструктор...

Молодая женщина посмотрела на летчика с живым интересом, невероятно легко сменившим у нее гром и молнии.

- А, наш прославленный истребитель, - в голосе товарища Ляо прозвучали легкие нотки кокетства, она подошла и энергично сунула в руку Джао Да свою маленькую крепкую ладонь. - Здравствуйте, и добро пожаловать. Видите, в каких условиях приходится создавать революционную авиацию? Реакционные элементы из преподавательского состава затаились, чтобы нанести подлый удар... Но заговор товарища... то есть уже не товарища Токуда разоблачен, и он ответит!

Предполагаемый "заговорщик" только еще ниже опустил голову. Видимо, он понимал бессмысленность всех своих оправданий. Зато коллеги-летчики теперь отважно бросились на его защиту:

- Товарищ Ляо, имела место глупость, безалаберность, но не диверсия! - твердо заявил Линь Ми-Илан и презрительно посмотрел на несчастного Токуду. - Как начальник школы я сам накажу провинившихся в служебном порядке!

- Мадам, подлом стоек шасси при посадке очень распространенная авария, - сказал Джао Да. - Нечего видеть за этим злой умысел, так случается...

Товарищ Ляо обвела "специалистов" уничтожающим взглядом и снова начала превращаться в шаровую молнию:

- Товарищ Линь, излишне напоминать вам, что вы, то есть начальник школы, подчиняетесь партийной организации, то есть мне! Товарищ Джао, не начинайте службу здесь с возражений линии Коммунистической партии! То есть: молчать оба!! Свои ошибки будете признавать и разоблачаться перед партией на следующем собрании. Токуда, вы арестованы. Взять его под стражу, товарищи! Авиамехаников тоже.

- А меня? - пискнул с носилок раненый курсант. - Я тоже должен признать ошибки перед партией!

- Сделаете это после вашего возвращения в строй, товарищ Бао, - великодушно позволила кругленькая коммунистка. - Товарищ Линь, идемте составлять рапорт о произошедшем. И документы для трибунала. А вы, товарищ Джао... отдохните пока.

Двое бойцов охраны с примкнутыми штыками на винтовках взяли злополучного Токуду под локти и повели куда-то. Он шел, не сопротивляясь, и только все время оглядывался на начальника школы и Джао Да, словно пытаясь рассмотреть что-то...

***

Селиться в пропахшей гнильем казарме Джао Да отказался наотрез, и на правах старшего инструктора разместился в просторной армейской палатке, в которой готовились к вылету или снимали полетное снаряжение после приземления летчики и курсанты. Он справедливо предположил, что днем он сам будет всегда занят по службе, и никому не помешает, зато ночью никто не помешает ему. Спать на циновке под брезентовым пологом, за которым - только небо и звезды, он полюбил за годы войны. По крайней мере - в теплое время года. "А до зимы еще нужно дожить, - разумно решил летчик. - Что здесь вполне проблематично, учитывая пример этого бедняги Токуды..."

- Токуду и техников увозят в трибунал, обратно они уже не вернутся. Никто не возвращается, - мрачно сказал вошедший к нему начальник школы Линь Ми-Илан. - Токуда хочет о чем-то поговорить с вами, капитан Джао. Идемте!

- Нельзя отказывать в просьбе обреченному. Идемте!

У все того же старого раздолбанного грузовика, который утром привез в авиашколу Джао Да и веселых курсантов, теперь сидели на траве арестованные с туго связанными за спиной локтями - поразительно спокойный инструктор Токуда и двое подавленных парней в рабочих спецовках. Их охраняли несколько вооруженных бойцов, водитель с унылым видом курил в сторонке.

При виде начальника школы конвой сделал винтовками на караул, арестованные вскочили на ноги и тоже попытались встать смирно. Чувствовалось, что авторитет бывшего японского офицера Линь Ми-Илана в авиашколе непререкаем... Хотя против красной "шаровой молнии" товарища Ляо бессилен даже он.

- Вольно, сидите, - обреченно махнул рукой начальник школы. - Токуда, бедняга, вот капитан Джао Да...

Японский летчик вежливо улыбнулся (о, как ненавидел когда-то Джао Да эти резиновые улыбки врага!) и попытался поклониться, как предписывал самурайский этикет. Со скрученными руками это было неудобно.

- Я очень рад вас видеть, господин капитан, - сказал он. - Я имел большую честь встречаться с вами в воздушном бою. Мы дрались друг против друга в мае 45-го, в небе над Фучжоу. Победа тогда улыбнулась вам.

- Я помню этот бой, - ответил Джао Да. - Я вас сбил, но вы дрались достойно!

Он действительно вспомнил эту победу. На самом деле японец дрался из рук вон плохо, атаковал самонадеянно, из невыгодной позиции, уходил из-под удара неумело... Джао Да потребовалось полминуты, может, чуть больше, чтобы разделаться с ним. Но не говорить же было об этом обреченному на смерть человеку!

- Вы хорошо дрались, - повторил Джао Да. - Я был рад, что вам удалось выброситься с парашютом.

- Сейчас мне уже так не повезет, - все с той же улыбкой проговорил японец. - Красные расстреляют меня.

- Подождите так говорить! - попытался утешить его Джао Да, снова не веря в свои слова. - Может быть, трибунал разберется...

- Никто не будет разбираться, просто поставят на колени и пустят пулю в затылок, - покачал своей перевязанной головой Токуда. - Я не сожалею, поверьте. Но я хотел сказать вам другое, господин капитан.

- Говорите!

- Господин капитан, - Токуда выпрямился и принял тщательно разученную стойку самурая, японские военные всегда говорили о важном из такой нелепой позиции. - Я согласился служить коммунистам из жалкого страха за свою жизнь. Тогда я нарушил присягу своему императору и потерял лицо. Сейчас мне стыдно умирать, господин капитан. Я не знаю, почему согласились служить красным вы. Но бойтесь потерять лицо. Тогда вам тоже будет стыдно умирать.

Своей подпрыгивающей от избытка энергии походкой подлетела кругленькая товарищ Ляо с какими-то бумагами в руках, неприязненно посмотрела на летчиков, бросила презрительно:

- Ваша буржуазная корпоративная солидарность уйдет в прошлое с победой революции!

- Не сомневаюсь, - не менее раздраженно ответил начальник школы Линь Ми-Илан. - Вот перестреляете всех летчиков, а заодно и всех авиатехников, и уйдет!

- Зря вы так, товарищ Линь, - красная красотка неожиданно заговорила примирительно, в ней вообще было как будто два разных человека. - Я буду ходатайствовать перед трибуналом, чтоб механиков просто направили в пехоту. Техники они все равно скверные, а там еще смогут принести революции пользу.

- Смогут, - буркнул Линь Ми-Илан. - Заполнив два места в братской могиле...

- Умереть за революцию, это счастье! - назидательно сказала коммунистка и пружинисто запрыгнула в кабину грузовика. - Сажайте арестованных, поехали!

Когда бойцы конвоя подсаживали в кузов связанного Токуду, начальник школы невесело улыбнулся ему:

- Только не вздумай кричать под расстрелом "банзай", Токуда! Иначе возьмутся за нас всех, бывших японцев...

- Я утратил право кричать "банзай", потому что потерял лицо, - ответил обреченный. - Прощай, командир. Прощайте, господин капитан Джао Да.

- Прощайте, сержант Токуда!

Грузовик скрылся в клубах пыли и выхлопных газов.

Линь Ми-Илан сдернул фуражку, повертел ее в руках, с ненавистью посмотрел на красную звездочку.

- И как теперь прикажете мне учить курсантов летать? - с отчаянием в голосе спросил он. - Мало того, что этот несчастный Токуда угробил наш единственный самолет для начальной стадии подготовки... Теперь еще эта бешеная пампушка увезла на смерть одного из моих японских инструкторов! Остальные начнут мстить, саботажничать, отлынивать... Их можно понять! Кто у меня останется? Что мне теперь делать?!

- Начнем с того, что у вас останусь я, - скромно ответил Джао Да. - Действительно, с учебными самолетами ситуация у вас паршивая. Сколько себя помню, курсантов всегда начинали облетывать на бипланах, потом переходили на самолеты среднего уровня сложности, только потом - на сложные машины. Насколько я понимаю, мы располагает сейчас только высшим классом?

- Да, только этими "пятьдесят пятыми", у нас еще ни один из учащихся не готов к ним...

- Что ж, ничего. Сделаем упор на теоретическую подготовку, начнем давать им навыки сразу для пилотирования этого типа. Начальную и среднюю стадию будем проходить "пешим по летному", соберем тренировочную кабину из комплектующих... Усилим интенсивность курса, а ставить на крыло будем сразу на машинах высшего класса сложности.

- Постойте, ведь так же никогда не делалось... Нигде в мире!

- Всегда кому-то нужно быть первым, и это будем мы! Небо любит дерзость и любит первых, иначе в него не проложишь путь! Так писал мой французский друг Антуан де Сент-Экзюпери. Или что-то в этом роде, я уже не помню точно...

***

Прибытие Джао Да в авиашколу вызвало среди ее персонала гораздо больший эффект, чем участь несчастного инструктора Токуды. Все военные годы, находясь в основном в обществе товарищей - летчиков-истребителей, слишком поглощенный своей повседневной боевой работой, вылетами на задания, каждый из которых мог стать для него последним, Джао Да почти не обращал внимания на свою славу. Да, он с иронией читал в газетах очередную статью о своих "небесных подвигах", написанную цветисто, но с вопиющей безграмотностью в технических вопросах. Периодически его вызывали к командованию на вручение новой награды и неизбежный после этого фуршет, представлявшийся едва ли не более желанным на фоне боевых будней, чем орден... Однажды он даже слетал в Вашингтон, чтобы познакомиться там с милой юной француженкой Софи, отважной советской женщиной-снайпером Людмилой и симпатичным бородачом британским капитаном Джоном, представителями воюющих сторон... Которых мистер президент Рузвельт так и не принял, поглощенный поисками своего любимого терьера. Это тоже воспринималась как забавная курьезная история, яркое путешествие в такую далекую от войны воюющую державу... О том, что в глазах простых людей его собственной страны в эти дни создавался некий героический образ непобедимого аса Джао Да, "дракона среди летающих тигров", "воздушного рыцаря Поднебесной", он имел весьма смутное представление. Еще меньше он стремился соответствовать этому образу - но газетный эпитет сам прочно прилип к нему, подобно яркой рекламной наклейке. Не прошло и пары дней, как летчик имел наглядный пример убедиться в этом.

Как-то вечером, возвращаясь после занятий с курсантами, он застал возле своей палатки, жестокую, в кровь, драку двух авиамехаников. Сцепившись насмерть, парни катались по земле и осыпали друг друга проклятиями. Ухватив обоих за шиворот, Джао Да с усилием растащил дерущихся и поставил их по стойке смирно.

- Что это вы себе позволяете в военное время, бойцы? - стараясь придать голосу служебную строгость, спросил он.

Оба техника, не переставая тянуться в струнку, быстро и горячо заговорили сразу, так, что невозможно было разобрать сути.

- Стоп, молчать! - прикрикнул Джао Да. - Говори сначала ты.

Он показал на того, что был меньше ростом и значительно уже в плечах, с сильно расквашенным носом.

- Товарищ старший инструктор, он хочет быть вашим механиком, - заголосил тот, показывая на своего противника. - А сам ничего не знает, техники не знает, только хвосты самолетам крутить и бочки с горючкой катать может, дурень здоровый! Вашим механиком должен быть я, товарищ старший инструктор! Я на большой войне два года у янки служил, в их "Десятой воздушной" , я все типы самолетов, все двигатели освоил! Я на вашем "Томогавке" своими руками по приказу товарища Линя подшипники в этом дохлом "Эллисоне" менял...

- А ты, здоровяк, где служил? - обратился Джао Да к второму, долговязому и широкоплечему авиатехнику, облизывавшему разбитую губу.

- Я-то? - переспросил тот с видом типичного деревенского увальня. - В пехоте! Но я герой, целый взвод япошек побил, у меня даже орден имеется! Сейчас не ношу, у красных нельзя... Вы тоже герой, товарищ летчик! Два героя вместе, только так. А он, - здоровенный техник презрительно посмотрел на другого, - Червяк в машинном масле, вот он кто!

- Как вас звать, забияки? - спросил Джао Да.

- Командир отделения Сюнь Те-Дань! - рявкнул здоровый.

- Боец Сюнь Гуанг! - отчеканил щуплый.

- Вот как... Надеюсь, вы просто однофамильцы?

- Мы братья, товарищ летчик!

- Братья?! И вам не совестно колотить друг друга?

- А разве вы в детстве не дрались с братьями, товарищ старший инструктор?

- У меня вообще-то нет братьев. У меня есть только сестренка Хун, она сейчас танцует в вашем армейском кордебалете, и я никогда не дрался с ней. Так вот, братья, будете моими авиамеханиками оба, работа найдется и силачу, и мастеру. И чтоб больше никаких драк, а то живо вылетите в пехоту!

Вторая встреча произошла парой часов позже и доставила еще больше разнообразных эмоций. Хриплый солдатский рожок уже фальшиво сыграл отбой, стемнело, и авиашкола погрузилась в усталый тревожный сон после дня трудов. Подкрутив фитиль керосинки, Джао Да сидел в палатке над разложенными на складном столике учебниками по авиации. Он пытался соорудить из английской, русской и японской летной премудрости в плохоньком китайском переводе что-то такое, что поможет скорее "поставить на крыло" курсантов в данной конкретной ситуации. Получалось, честно говоря, не очень - летать самому было проще, чем объяснять другим, как это делается.

- Товарищ Джао, вы нарушаете ночную светомаскировку! - строго произнес над плечом знакомый женский голос.

Джао Да устало обернулся. Над ним, словно неотвратимое революционное возмездие, нависала товарищ Ляо, с ног до головы задрапированная в прорезиненную японскую плащ-палатку. Видимо, неугомонной коммунистке не спалось, и ее бдительный взгляд заметил полоску света, выбившуюся из-под полога палатки.

- Вот возьмите и завесьте щель вашей плащ-палаткой, - предложил Джао Да, чтобы позлить непрошенную гостью, на совести которой к тому же была верная гибель коллеги-летчика. Плохого летчика и бывшего врага, но, судя по всему, неплохого человека.

- Сейчас завешу...

Товарищ Ляо театральным жестом сбросила свой армейский плащ, и в тусклом мерцающем свете керосинового светильника вдруг блеснуло полное женское тело, совершенно голое, если не считать тонкого ремешка с кобурой на талии.

- Мадам, а вот это зачем? - Джао Да с иронией показал на кобуру.

- Коммунист не должен расставаться с оружием! - товарищ Ляо щелкнула застежкой, и ремень с пистолетом тоже соскользнул на пол. - Коммунист должен помнить, что он в окружении врагов...

Последняя фраза была произнесена товарищем парторгом с таким томным придыханием, которому позавидовала бы любая звезда американских мелодрам. Джао Да решительно поднялся, очевидно демонстрируя поведение врага, готового воспользоваться слабостью безоружного коммуниста. Женщина сама бросилась к нему и обвила его шею своими горячими руками, округлыми, как, впрочем, и все остальное у нее.

- Мы едва знаем друг друга, - для порядка напомнил летчик.

- Я знаю вас прекрасно, - призналась товарищ Ляо, прижимаясь к нему. - Я столько читала о вас, герой неба, китайский рыцарь... Мечтала узнать вас... Заинтересованный должен стремиться к материальному познанию, так гласит гносеология марксизма-ленинизма!

- Мадам, наше первое знакомство нельзя было назвать приятным, - заметил летчик, заключая ее в объятия.

- Так сделаем его приятными! Коммунист должен учиться управлять обстоятельствами... Чтоб я больше не слышала этого мелкобуржуазного "мадам", товарищ Джао!!

Бедная циновка с потертым солдатским одеялом, подарок одноглазого кавалериста Лю, прежде никогда не была ложем любви!

- Скажи, кем ты была раньше? - Спросил Джао Да у утомленной нежностью "шаровой молнии" потом, уже под утро. - До всего этого, я имею в виду. До войны. До революции. В той жизни.

Товарищ Ляо поправила выбившуюся из растрепанной прически рано поседевшую прядь. Ответ был совершенно неожиданным:

- Заканчивала пансион для девочек при католической миссии в Нанкине...

- А потом?

- Потом к нам ворвались японцы.

- Я знаю, что с вами случилось тогда. На фронте рассказывали. Страшное... Поверь, мне очень стыдно, что я не смог прилететь и защитить!

- Ты не мог быть везде со своим истребителем. Зато я пришла в революцию! Товарищ Фридрих Энгельс писал, что все, что не убивает нас, делает сильнее.

- Помнится мне, это писал другой Фридрих - Ницше, и он совсем не "товарищ"...

***

Джао Да меньше всего хотел менять одну армию на другую (хоть так делали в те годы по всему Китаю десятки тысяч людей) и становиться "красным военным летчиком". Однако через несколько дней он почувствовал, что авиашкола коммунистов становится его делом. Он уже жил ее жизнью, чувствовал летное братство с ее людьми и ответственность за них. "Наверное, это потому, что здесь я нужен, - утешил себя он. - Иначе я просто не умею. Научу ребят летать, это благородный путь. А Председатель Мао со своими красными пусть идут к демонам!"

К демонам, однако шли не все красные. Красавица Ляо приходила почти каждую ночь, если не засыпала над своими бумагами прямо в кабинете. Вся авиашкола знала об этом, посмеивалась... и помалкивала. "Шаровую молнию" побаивались здесь все. Или почти все: Джао Да не умел бояться женщины, которую ласкал на своем скромном ложе.

- Если вы разобьетесь, товарищ командир, товарищ парторг Ляо станет моей, - мечтательно сказал ему как-то его авиамеханик, здоровяк Сюнь Те-Дань. - Женщины любят героев, а после вас здесь главный герой - я!

- Не дождешься! - засмеялся Джао Да.

- Но с женщинами я как охотящийся тигр!!

- Не дождешься, чтоб я разбился.

Аварии, тем не менее, были постоянными зловещими спутниками учебного процесса молодых красных летчиков. Казалось, они отлично усвоили теорию (на занятиях все старательно впитывали знания, у коммунистов было не принято лентяйничать), до автоматизма отработали все навыки... Но как только началась практическая подготовка по

программе "взлет/посадка", на взлете один за другим разбились два учебных моноплана "Ида". Третий с грехом пополам взлетел, заложил круг - и скапотировал при посадке. Раненым курсантам и инструкторам снова накладывали повязки, шины и гипс, остальные испуганно толпились вокруг и молчали. Начальник школы Линь Ми-Илан мрачно заметил: "Они не смогут полететь без начальной и средней подготовки на бипланах, я говорил", и ушел составлять акты на списание поврежденной техники, бросив через плечо:

- Полеты прекратить.

Товарищ Ляо кричала о "вредительстве", "диверсии" и "саботаже" так, что, казалось, от натуги лопнут ее круглые щечки. Но никого на сей раз под трибунал отправлять не стала: понимала, что тогда скоро некому и некого станет учить. А Джао Да в самом настоящем отчаянии грыз испачканный маслом кулак и думал, что, наверное, коварный демон Мара проклял китайскую авиацию. Он вспоминал, сколько прекрасных парней разбилось в годы войны, осваивая американскую авиацию, даже опытные командиры, Чэн Ишунь из 23-й эскадрильи, его приятель Тао Юхуай из родной 21-й... Эта новая красная авиация идет по тому же пути, усеянному обломками машин и могилами пилотов .

"Остается взлететь со следующим курсантом самому, и разбиться, если придется, - решил Джао Да. - Иначе злокаверзный Мара не отступит. А Ляо достанется моему механику..." От этой мысли он криво усмехнулся и решительно зашагал к самолету.

- Эй, красные воробьишки, кто смелый? - махнул он рукой подавленно притихшим курсантам. - Со мной, на взлет!

- Я, товарищ старший инструктор! - бросился вперед еще хромавший курсант Бао, тот самый, который уже раз бился со злополучным японцем Токудой. - Товарищи, если погибну, прошу считать меня коммунистом!

- Не бывать тебе коммунистом, - бросил Джао Да. - Взлетим и сядем на отлично, иначе нельзя. Лезь в кабину, кадет!!

Их никто не остановил. Парторг товарищ Ляо, к удивлению, только смотрела им вслед, молитвенно стиснув свои пухлые ручки.

Курсант Бао оказался молодцем. Взлет вел ровно и осторожно, точно так, как Джао Да учил его. Сам летчик "дышал в спину" своему ученику, готовый в любое мгновение переключить управление на себя, но отрыв от полосы произошел нормально, даже плавно. Заложив положенный вираж над полем (там напряженно смотрели вверх), Бао посадил свою тяжелую "Иду" почти уверенно.

Их встречали ликующими криками и подброшенными фуражками, как победителей. Не слушая поздравлений, в хоре которых солировал звонкий голос товарища Ляо, Джао Да отправился прямиком к начальнику школы.

- Тоже посадишь меня на гауптвахту за нарушение приказа, как мой советский друг и учитель товарищ Ли Си-Цин, когда я хотел пролететь на "Эр-пятом" под мостом? - иронично спросил он. - Увы, мой французский друг Сент-Экзюпери погиб, переписываться из-под ареста не с кем, да и почта у вас, красных, не работает. Остается сдохнуть со скуки.

- Наоборот, - ответил Линь Ми-Илан. - Иди вывози следующего курсанта. Вместо моих японцев. Ты придумал эту затею, тебе и ставить наших птенцов на крыло. Пойми, эта красная авиация совсем другая, чем мы, регулярные пилоты, привыкли. Здесь очень много значения приобретает дух, пример, энтузиазм... А технические решения при этом такие, о которых никто в мире раньше и подумать не мог!

- Мне это подходит! Я всегда обожал переходить пределы.

С начальником авиашколы у Джао Да скоро установилась если не дружба, то идеальное взаимопонимание. Будучи оба хорошими пилотами (а в том, что Линь Ми-Илан первоклассный летчик, только не отчаянный, а, наоборот, расчетливый и спокойный, Джао Да скоро убедился), они с полуслова понимали друг друга и научились отлично работать вместе. К тому же "начальник товарищ Линь", хоть и сражался раньше в японской авиации, но был маньчжур, а не японец, да и пролетал он всю войну на разведчике, никого не сбив и не убив. Поэтому он не воспринимался как "настоящий враг". Другие "бывшие японцы" держались с знаменитым китайским летчиком внешне вежливо, но все равно чувствовался холодок и даже скрытая враждебность. Полного доверия к этим людям быть не могло.

Тем временем новая служба в красной авиашколе в Муданьцзяне все больше становилась желанной повседневной летной работой. Учебные полеты с этого дня начались регулярно, и проходили без серьезных авиапроисшествий. Джао Да был счастлив пересесть с преподавательского табурета из пропахшей плесенью импровизированной учебной аудитории в любимое кресло пилота, хоть и не своем Кертиссе Р-40, а на громоздкой и тяжеловатой в полете японской "Иде". Его день на аэродроме обычно начинался с учебных полетов, затем следовали теоретические занятия для молодежи, еще не завершившей предполетной подготовки. А после скудного обеда весь личный состав, за исключением часовых, наблюдателей и зенитных расчетов, с истинно пролетарским трудолюбием брался за лопаты, кирки и тачки. Простейшие вычисления с картой и линейкой доказывали, что Муданьцзян еще не стал объектом налетов гоминдановской авиации с ближайших баз только в силу феерической некомпетентности генералов-националистов. Поэтому самолеты авиашколы теперь уходили на отдых под землю - в глубокие капониры с дерево-земляным настилом, к которым строились новые рулежные дорожки. Повсюду змеились узкие щели-укрытия для людей. Джао Да, переживший немало налетов японской авиации на аэродромы, и Линь Ми-Илан, еще чаще бывший под американскими бомбами, понимали призрачность этих укрытий. Поэтому, чтобы отвлечь внимание летчиков противника, все разбитые и нерабочие машины, предварительно сняв с них годные в дело запчасти, теперь кое-как латали - досками, листовым железом, чем попало - и аккуратно выстраивали на открытой стоянке в виде ложных целей. Практика подсказывала, что на это "ведутся" даже самые опытные штурмовщики. В качестве истребителей ПВО авиашколы теперь постоянно держали готовыми к взлету Кертисс Р-40, принадлежавший Джао Да, и пару японских истребителей с полными баками и заряженным оружием...

По вечерам наступал неизбежный "партийный час", обычно затягивавшийся без малого до полуночи. В длинном помещении, грязные стены которого были задрапированы кумачом и оклеены коммунистическими плакатами, парторг товарищ Ляо приводила к партийной дисциплине коммунистов и молодых коммунистов, кандидатов в члены партии и сочувствующих беспартийных. Джао Да по возможности старался уклоняться от этой красной говорильни и завидовал японцам, которых, как "враждебный элемент", на собрания не пускали. Он знал, как происходят эти собрания. После вступительной речи товарища Ляо о задачах партии текущего момента (надо сказать, язычок у выпускницы католического пансиона был подвешен неплохо, даром воодушевляющей риторики она владела) начиналось самое "интересное". По одному выходя к столу президиума, курсанты, авиатехники, бойцы начинали "разоблачаться перед партией и признавать допущенные ошибки". Самобичеванием коммунисты занимались совершенно искренне и даже упоенно, а девушки с радиоузла и из медпункта - со слезами, и тотчас, всхлипывая, начинали каяться в "недостатке партийной твердости". Только начальник школы Линь Ми-Илан "исповедовался в грехах" с очевидным сарказмом, но он был хорошим актером. Товарищ Ляо слушала с горящими глазами и выносила партийные взыскания, принимавшиеся с восторгом, словно дополнительная порция сахара к чаю... Это действо казалось бы сродни самому низкопробному балагану, если бы все "маски" не верили так истово! Поведение коммунистов было выше понимания Джао Да, но их умение сливаться в общем разрушительном экстазе пугало. Если понадобится, они будут так же увлеченно и единодушно убивать, думал он. Они и убивают...

- Товарищ Джао, - назидательно сказала ему как-то "шаровая молния", днем она становилась с ним показательно строгой. - Почему вы уклоняетесь от участия партийной жизни? Как сочувствующий товарищ...

- Я не сочувствующий, - заметил летчик.

- С такой реакционной позицией вам нужно разоблачиться перед партией, - голос товарища Ляо стал железным. - Иначе по этим ступеням морального падения вам недолго будет спуститься до высшей меры революционного правосудия!

- Наконец расстреляете меня? - ехидно переспросил Джао Да. - В таком случае, я хотел бы, товарищ Ляо, чтобы вы сделали это собственными нежными ручками!

- Не шутите так, товарищ Джао. Поверьте, эти ручки не дрогнут!

Но он все равно не поверил...

***

Лето сменилось осенью, ноябрь принес продувавшие улицы Муданьцзяна ледяные ветры. По аэродрому помело снежную поземку, сбивавшуюся у каждого препятствия в скованные настом сугробы почти правильной конической формы. Весь персонал авиашколы нарядился в стеганые куртки и штаны на вате, шапки из овчины. Механикам, находившимся в постоянном движении, в работе этого хватало. Но часовые, наблюдатели и зенитчики, чтоб не коченеть на своих постах, напяливали поверх обмундирования старый мешок с дырками для головы и рук, набивали под него тряпок, рисовой соломы, а два так же набитых мешка надевали на ноги. Только так люди спасались от стужи.

Джао Да пришлось проститься со своим ночным уединением (скрашиваемым визитами Ляо) в дежурном палатке и переехать к курсантам в жилой барак. Там страшно воняло, зато постоянно топились жестяные печки, а в крестьянских жаровнях остывали раскаленные камни. Это рождало иллюзию тепла, пока не придет новый порыв ветра, и не задует холодом из всех щелей.

Однако курсантская молодежь, несмотря на все невзгоды, была в приподнятом настроении. В свободную минуту ребята распевали революционные песни, шутили и смеялись. Тому были причины. Если раньше вести с фронтов приходили неутешительные: армия коммунистов отчаянно защищалась, но лучше вооруженные и более многочисленные войска Гоминьдана сильно теснили красных, то теперь все изменилось. В сводках начали фигурировать названия городов и провинций, где части НОАК успешно отразили наступление противника и сами начали продвижение вперед. Называли форсированные реки и перерезанные дороги, тысячи взятых в плен или перешедших на сторону коммунистов гоминдановских солдат и офицеров. Из Муданьцзяна на фронт каждый день отправлялись обученные и укомплектованные маршевые подразделения под красными знаменами. На смену им потоком приходили добровольцы, в основном - крестьяне из окрестных районов. Проведенная упитанным Председателем Мао земельная реформа помогла победить голод там, откуда отступила война. Благодарные люди теперь видели в коммунистах своих спасителей и были готовы защищать приобретенные наделы земли с оружием в руках.

Единственный козырь, что оставался у Гоминьдана к исходу 1947 года, второго года китайской гражданской войны - это полное господство в воздухе! И генералы, чувствуя, как ускользает из их загребущих рук победа, с особым ожесточением громили с неба все, что утратили.

В конце года на подступах к Муданьцзяну начали появляться гоминдановские воздушные разведчики. Служба воздушного наблюдения и оповещения у коммунистов работала первоклассно, хотя, вроде бы, не хватало и радиостанций, и даже простых биноклей. На этот раз незваного небесного гостя засекли еще на дальних подступах и немедленно радировали в авиашколу.

- Истребитель ПВО, на взлет! - скомандовал Линь Ми-Илан. - Отгони его от города, Джао, если можешь - сбей... Аэрофотосъемку мы допустить не должны, это наш верный разгром.

- Слушаюсь, - по-военному ответил Джао Да и бросился на выход, на ходу хватая шлемофон и заматывая на шее любимый шелковый шарф. Влезть в летную куртку поверх ватной телогрейки было немыслимо, а теплых комбинезонов у коммунистов в помине не водилось.

"Ну, сбивать я его в любом случае не стану, - решил он на бегу, - Я честное слово давал и... вдруг там кто-то из моих друзей? Но в обратный путь провожу!"

Здоровенный механик Сюнь Те-Дань уже готовился прокручивать лопасти винта под руководством своего "ученого" щуплого брата. Джао Да заскочил в кабину, привычно застегнул ремни парашюта, воткнул разъем шлемофона в гнездо подключения, пробежал взглядом по приборной панели... На месте панели управления радиостанцией зияла дыра!

- Какой гад выломал мне радиостанцию?! - заорал летчик в бешенстве.

- Приказ товарища парторга! - словно извиняясь, развел руками маленький механик Сюнь Гуанг. - Пилотам не членам партии запрещено летать с радиосвязью во избежание вступления в переговоры с врагом ...

- Как я теперь с командно-диспетчерским свяжусь? А вдруг - на подходе бомберы?! Ну, Ляо, ну стерва!!! Это я ее расстреляю, когда вернусь! Если вернусь... Заводи!!!

В небе злоба на коммунистов, оказавшихся не менее тупоголовыми, чем генералы, быстро растворилась среди любимой лазури и клубившихся в ней белых облачков - словно кудрявые барашки на воздушном поле! День, несмотря на мороз, был ясный. Связи ни с КП, ни с ВНОС теперь не было по милости "шаровой молнии" Ляо или более вышестоящих товарищей, так что наводить истребитель Джао Да на цель было некому. Он держал примерный курс навстречу неприятельскому разведчику, ориентируясь по сведениям, полученным еще на земле от Линь Ми-Илана. Стараясь не форсировать режим двигателя, чтобы он не "оборвался", летчик полого взобрался на шесть тысяч метров и оглядел горизонт. Оставалось рассчитывать только на собственную наблюдательность и на удачу. Благодарение Будде Гаутама, видимость в его просветленных небесах была сегодня превосходная.

Крошечная темная черточка, вскоре попавшая на острый глаз опытного летчика, была безошибочно идентифицирована как самолет противника. Джао Да сделал пологий разворот на встречный курс, который пилот "той стороны" не должен был принять за агрессию - воевать совершенно не входило в его планы. Но тот и не думал менять курс - то ли попросту не видел истребитель ("Недоучка проклятый", - проворчал Джао Да), то ли был уверен, что у коммунистов не может быть авиации ПВО, и принимал за своего.

Вскоре Джао Да безошибочно определил двухмоторный, двух-килевой, длиннокрылый, с характерным остеклением штурманской кабины в носу В-25 "Митчелл", трудягу-бомбовоз, от бедности примененный в качестве воздушного разведчика. "Двадцать пятый" спокойно шел на крейсерской высоте и крейсерской скорости, и ни один из дюжины его оборонительных пулеметов не шевельнул хоботом в сторону приближавшегося Кертисса Джао Да. Его теперь не могли не видеть из кабины, но, видимо, принимали за своего: ведь 44-я эскадрилья ВВС Гоминдана до сих пор воевала именно на таких машинах!

"Пусть все так мирно и остается!" - подумал летчик. Чтобы не провоцировать своего визави, он заложил не крутой боевой разворот, а пологий вираж на 180 градусов, и теперь летел параллельным курсом в "бомбером", вровень с его кабиной. Оттуда через плексиглас на него пялились оба пилота в хоботастых кислородных масках. Джао Да позавидовал им: у красных кислородных баллонов не было, и он летал на "атмосферном обеспечении", весьма бедном на шести тысячах. Влез в кабину В-25 и еще кто-то, без маски, наверное, стрелок-радист. Теперь они не могли не видеть красных звезд на самолете Джао Да, но так же должны были заметить и эмблему "Крылатого кота", знакомую каждому китайскому летчику.

Джао Да приветственно покачал крыльями истребителя и бросил руку к шлемофону, отдавая бывшим товарищам по крылатому оружию военное приветствие. К его радости, экипаж "Митчелла" дружно откозырял в ответ, а штурман в носовой кабине даже радостно замахал рукой в огромной краге - видимо, знакомый, где-то сводила их летная судьба. Но лица с такого расстояние и через двойной слой остекления кабин было не разобрать. Установив первоначальный контакт, Джао Да сделал рукою несколько энергичных движений от себя, что на языке жестов означало у пилотов: меняй курс, улетай. А потом еще предупреждающе "покивал" хищным носом своего Кертисса Р-40 - это была еще не угроза, но демонстрация силы.

К счастью, ребята в экипаже разведчика попались "мировые" в любом понимании этого слова. Они понимающе закивали, их бомбовоз тяжело провалился вниз, совершая обратный разворот - и лег на курс восвояси. Обе стороны были очень довольны, что поняли друг друга без стрельбы. Джао Да еще некоторое время провожал бомбардировщик, развлекая его экипаж мастерскими фигурами высшего пилотажа. В кабине самолета националистов аплодировали. Это было трогательно, и на свой аэродром "красный военный летчик Джао" вернулся в самом приподнятом расположении духа...

Что никак нельзя было сказать о парторге товарище Ляо, которая встретила его с лицом, потемневшим от злости. Подле нерешительно топтался его собственный "умный" механик Сюнь Гуанг, которому, очевидно, было очень неловко.

- Товарищ Джао, вы контрреволюционно поставили под сомнение решение партии по воздушной радиосвязи, вы угрожали убийством парторгу авиашколы! - голос Ляо зазвенел от классовой ненависти. - Товарищ Сюнь, как хороший коммунист, информировал...

- Так это ты настучал, Сюнь? - легкомысленно отмахнулся Джао Да. - Проваливай. Ты больше не мой механик. Не люблю доносчиков - это казарменная привычка...

Маленький Сюнь Гуанг попытался смыться, но товарищ Ляо властно удержала его за ворот телогрейки.

- Вы вышли из доверия партии, товарищ Джао! - отчеканила она, и добавила самое обидное - Вы полностью отстранены от полетов до окончания разбирательства.

- Подожди-ка, Ляо, - Джао Да попытался отчаянно воззвать к разуму женщины, которая, как ему казалось, была неравнодушна к нему. - Послушай, я только что развернул неприятельского разведчика обратно с необычайной легкостью...

- Я всегда знала, что вы, офицеры, самое презренное буржуазно-националистическое охвостье интеллигенции, - фыркнула красная красотка совсем как обиженная в лучших чувствах пансионерка. - Да еще хвастуны, каких мало!

- Я не хвастаюсь, Ляо, - скромно объяснил Джао Да. - Сегодняшний разведчик был первой ласточкой, будут еще. Затем придут бомберы! Кто, кроме меня, будет истребителем ПВО авиашколы, если ты сейчас так глупо и сгоряча отстранишь меня от полетов?

- Пусть теперь летает товарищ Лань Ми-Илан, он коммунист!

- Лань Ми-Илан хороший летчик, но он не истребитель! - воскликнул Джао Да. - Это огромная разница... Это как башмачник и скорняк, оба работают по коже, но по-разному. Линь не может справиться!

- Тогда японцы-инструкторы, - нашлась товарищ Ляо. - Среди них, по-моему, один или двое настоящих истребителей.

- И ты предпочтешь этих бывших врагов мне, который восемь лет защищал от них наше небо?!

- Ты защищал преступную клику Чан Кайши и интересы американского империализма! Ты отстранен от полетов. И вообще, скажи спасибо, что я тебя не... Я тебя не...

- Спасибо!! Теперь точно жди бомберы! Интересно, что от нас потом останется?!

***

Ржавая ручная сирена заполошно завыла над аэродромом уже через несколько дней. Воздушная тревога!

В детстве, в родной деревне Лайан-Цися Джао Да нравилось наблюдать, как резвятся между камней в траве забавные маленькие хомячки. Домовитые зверьки, похожие на серые меховые шарики с блестящими глазками, с потешным усердием выкапывали корешки, собирали за щечки съедобные семена, запасали в свои норы еду на зиму... Но стоило только появиться в вышине хищной птице, как бдительный хомяк-наблюдатель издавал очень высокий, едва уловимый человеческим ухом предупреждающий писк, и вся семейка стремительно бросалась в укрытия. В считаные мгновения из глаз хищника скрывались все серые шарики...

Хаос, который поднялся на аэродроме красной авиашколы после сигнала тревоги еще раз убедил Джао Да, что псевдо-разумным прямоходящим двуногим с их хваленой цивилизацией далеко до рационального устройства природы. Учения по противовоздушной обороне, на которые они с начальником школы часами гоняли персонал, были сразу забыты. Шустрые хомяки дали бы коммунистическим авиаторам сто очков форы. Аэродромное обслуживание и курсанты бестолково заметались, пытаясь на руках закатить в капониры самолеты, застигнутые на поле и на рулежных дорожках. Один догадались цеплять к грузовику, и грузовик с маху въехал в капонир, не оставив там места для крылатой машины. Самолет принялись откатывать, грузовик выгонять. Все это делалось с отчаянными криками, бранью и паникой, первую скрипку в которой исполняла кругленькая товарищ Ляо. Она металась по аэродрому, как взбесившаяся шаровая молния, угрожала всем пистолетом и только мешала и без того бестолковой работе. В дополнение ко всему хаотический огонь открыли зенитные автоматы, попусту расстреливая свой скудный боекомплект в небо, в котором пока не было ни одного гоминдановского самолета...

Тем не менее, самолеты противника не были химерой.

- Сообщение службы ВНОС, - крикнул пробегавший Линь Ми-Илан. - Подходит до тридцати машин противника... Двухмоторные бомберы, в прикрытии - целая эскадрилья "Мустангов"! Подлетное время - десять-пятнадцать минут, может меньше!

- Эх вы, жалкие наземные красные хомяки, - вздохнул Джао Да. Но он с детства привык защищать маленьких зверьков, отгоняя злую птицу метким выстрелом из рогатки. Как он жалел тогда, что не может взмыть в небо и сразиться с хищником! Так вот, теперь он может.

- Стой, Линь! - он схватил начальника школы за рукав телогрейки. - Прикажи приготовить мой Кертисс, я взлечу на перехват. Постараюсь, по крайней мере, ослабить удар...

В эту минуту Джао Да действительно был готов забыть обо всех клятвах и драться насмерть, чтобы спасти этих злополучных людей, которых он совершенно не понимал и не поддерживал, но путь кармы вручил ему ответственность за них.

Двое японцев-инструкторов встали рядом с решительными лицами, меховые шлемофоны бывшей императорской армии придавали им геройский вид.

- Для нас будет честью взлететь на перехват звеном с прославленным асом, как вы, господин Джао! - сказал один и, конечно же, отдал деревянный служебный поклон.

- И погибнуть вместе с вами! - добавил второй, совсем молодой парнишка.

- Вам бы, японцам, только погибнуть, - поморщился Джао Да. - Наоборот, надо сделать так, чтобы сегодня никто не погиб! Линь, давай приказ на взлет! Растреплем хвост этим стервятникам...

- Отставить взлет, - мрачно отрезал Линь Ми-Илан. - На "Пэ-сороковом" и двух "Хаябусах" против дюжины "Мустангов" у вас нет шансов! Я не имею права терять летчиков. Бойцы, проводите товарищей инструкторов на их места в противовоздушной щели!

Солдаты-коммунисты не очень почтительно потащили Джао Да и японцев к укрытиям. Обернувшись через плечо, летчик крикнул начальнику авиашколы:

- Линь, тогда немедленно убирай с поля всех людей!

- Мне надо спасать машины, товарищ Джао...

- Убирай и сажай всех по щелям, а то потеряешь и машины, и людей!!!

Самолеты противника прошли через редкие пятнашки разрывов зенитных снарядов с удивительной легкостью. Первыми вынырнули из-за заснеженных холмов молниеносные "Мустанги" Р-51, все округлые и обтекаемые в своей почти женственной элегантности. С бреющего полета они прошлись плотным пулеметным огнем и залпами реактивных снарядов по позициям зенитчиков. Затем низко пронеслись над аэродромом, высыпая перед собою смертоносные дорожки фонтанчиков от вгрызающихся в землю очередей 12,7-мм пулеметов (что-то рушилось, что-то взрывалось, кто-то летел кверху ногами), выпустили закрылки и красиво ушли на боевой разворот.

На аэродроме теперь все, кто мог, и без приказа разбегались по щелям. Кто-то бежал, закрыв голову руками, кто-то подхватывал под локти и волок раненых товарищей. Джао Да видел, как начальник авиашколы Линь Ми-Илан нырнул в щель головой вперед - прием не очень героический для командира, зато очень быстрый и эффективный. Парторга Ляо, пытавшуюся палить по истребителям националистов из своего пистолетика, бесцеремонно схватил поперек туловища силач-механик Сюнь Те-Дань, перекинул через плечо, как сельский пастух овцу, и с нею прыгнул в укрытие. Сам Джао Да принял на руки буквально рухнувшего в щель лучшего курсанта Бао, у которого плетью висела перебитая правая рука, а из разорванной тяжелой пулей телогрейки клочьями торчала быстро наливавшаяся кровью вата. "Я больше не смогу летать, товарищ старший инструктор, - причитал парень, к которому сгоряча еще не пришла боль, - Черная карма, совсем черная..."

Следом на охваченную хаосом авиашколу обрушились скоростные двухмоторные "Москито" с бело-голубыми солнцами Гоминьдана на широких дельтовидных плоскостях, придававших этим истребителям-бомбардировщикам канадского производства их знаменитую маневренность. Разбившись по звеньям, они с устрашающей точностью отбомбились со своей излюбленной высоты "чуть выше макушки" по самым чувствительным точкам аэродрома. Бомбы рвались на капонирах, где была укрыта авиатехника красных, на рулежных дорожках, где забытые самолеты беззащитно обратили к небу свои распластанные на крыльях красные полосы... В огромном протуберанце черно-оранжевого пламени с воем и грохотом взорвался склад горючего - почти тысяча бочек авиационного бензина! На старательно выстроенные на поле ложные цели никто из гоминдановских летчиков даже не отвлекся. Как видно, их информированность зиждилась отнюдь не на данных аваиаразведки, а на работе местной агентуры, которая обосновалась в самой летной школе и подробно сообщила, что и где бомбить. "Возможно, это кто-то из японцев, - подумалось вдруг Джао Да. - А может и "верный коммунист" типа этого доносчика Сюнь Гуанга..."

"На прощание" "Москито" с "Мустангами" зашли на штурмовку еще раз, развернувшись общим фронтом, и густо полили аэродром коммунистов пушечно-пулеметным дождем. На этот раз оправившаяся наконец противовоздушная оборона авиашколы начала давать отпор. Уцелевшие зенитчики успели развернуть свои немногие автоматические пушки и ставили заслон разрывов буквально над самым полем, заодно осыпая осколками собственную авиатехнику и аэродромные сооружения. Пересекая курс гоминдановских воздушных охотников, с постов ПВО тянулись трассеры пулеметов. Бойцы охраны и те их курсантов и механиков, кто успел расхватать стрелковое оружие, с бранью вели огонь по проносившимся над щелями крылатым силуэтам. Джао Да видел, как здоровяк Сюнь Те-Дань выскочил из укрытия, и, встав во весь свой немаленький рост, увлеченно поливал воздушного врага из "томми-гана".

Один из "Мустангов", так и не завершив свой идеальный маневр, вдруг резко провалился вниз, ударился о землю и скрылся в дымно-огненном облаке взрыва; продолжая курс погибшего самолета, вперед летели пылающие обломки, подпрыгивая и рассыпаясь... "Смерть реакции!!! - восторженно завопили коммунисты. - Слава Мао!!!" "Знал ли я того, кто сидел в этом самолете?" - отрешенно подумал Джао Да.

Гоминдановские самолеты уходили с набором высоты. Замыкающий "Мустанг" сильно водило по курсу, как бывает, когда самолет из последних сил "тянет" раненый пилот. Заметно отставал и один из "Москито", оставляя за левым двигателем шлейф густого дыма - и ему досталось! Скорее всего, не долетят, будут идти где-то на вынужденную, а там - как повезет. Сокрушительный налет, дорого обошешийся гоминдановским ВВС, но еще дороже - красной авиашколе, продолжался считанные минуты.

Над Муданцьзяном еще "работали", высыпая свой смертоносный груз, тяжелые В-25 "Митчеллы". Поверх неровных крыш города вставали отвратительные черные столбы дыма и отблески пожаров. Жалко трещали хлопки немногих защищавших город зениток. А в авиашколе все было кончено... Или - кончено с авиашколой?

Джао Да передал стонавшего курсанта Бао, которому он наложил жгут из своего шарфа, подоспевшим санитаркам и, осыпая обледеневший бруствер, выскочил из щели. За ним с сопением и бессвязными восклицаниями лезли другие - еще не верившие, что все кончилось, еще не знавшие, что предстоит увидеть.

Аэродром представлял себе картину хаоса и разрушения. Расцветив снег красными пятнами крови, лежали убитые. На поле их было не так много, но на зенитных позициях, откуда долетали душераздирающие крики и стоны раненых - вероятно, намного больше. Вокруг пылавшего склада горючего, где со свистом бушевало огромное пламя, текли грязные ручьи. Как костры горели и несколько самолетов, застигнутых штурмовкой вне капониров, другие стояли, жалко скособочившись на переломленную плоскость, присев на разрушенный фюзеляж... В некоторых капонирах не выдержали прямых попаданий дерево-земляные перекрытия и обрушились, засыпав машины. Даже на первый взгляд было видно, что если потеряно хоть немногим меньше половины авиации летной школы - это уже большая удача. В толпе курсантов и механиков, причитавших и плакавших как по погибшим товарищам, Джао Да бросился к самолетам... Его старый верный боевой товарищ, "Крылатый кот" Кертисс Р-40 тоже там!

Он сам чуть не зарыдал от счастья, увидев, что война в своей необъяснимой логике пощадила его истребитель, чуть ли не единственный, из застигнутых налетом под небом. В плоскостях и фюзеляже зияло несколько пробоин от осколков. Возможно, потребуют ремонта или даже замены механизмы привода левого элерона. Но самолет был "жив", и "Крылатый кот" с эмблемы все так же неунывающе ухмылялся своей усатой физиономией поверх коммунистической красной полосы.

- Ничего, ничего, дружище! - Джао Да с благодарностью прижался щекой к холодной обшивке. - Я тебя снова вылечу! Мы с тобой еще полетим... Даже несмотря на то, что эти красные засранцы отстранили нас от полетов!


## Глава 13.


Домой!

Джао Да за годы войны слышал много речей, сказанных над могилами его товарищей. Много больше, чем хотелось бы. Одни были краткими, другие - пространными, иные - прочувствованными, иные - формальными... Всегда напрасными и бесполезными. У парторга товарища Ляо хотя бы неподдельно срывался голос и по круглым щекам текли самые настоящие слезы, когда она прославляла "подвиг павших героев революции" и призывала все кары "пролетарского гнева на голову клики предателя Чанкайши" над широкой неуютной ледяной ямой. В землю ушли несколько далеко не худших курсантов, человек десять толковых механиков и вдвое - зенитчиков и бойцов охраны. Раненых, как всегда, было еще больше.

- Потери личного состава выше приемлемых, - вполголоса заметил начальник школы Линь Ми-Илан, и это было более по существу. - Но в авиатехнике близки к катастрофическим.

- "Москито" отбомбились как по целям на полигоне, - слегка скосив глаза в его сторону, так же тихо ответил Джао Да. - Они точно знали, куда бить. Нас кто-то сдает, и налеты продолжатся.

Они стояли справа от партийной руководительницы и держали руки в воинском приветствии перед шеренгой скорбных бойцов и преклоненными красными знаменами.

Наутро всех японских инструкторов сажали в тот же раздолбанный грузовик, на котором некогда увезли в трибунал беднягу Токуда. На сей раз без закрученных за спину рук и даже позволив собрать вещи, но все так же под охраной молчаливых бойцов с примкнутыми штыками. Японцы были внешне бесстрастны и, прощаясь, дисциплинированно повернулись и вежливо поклонились начальнику школы и старшему инструктору - Линь Ми-Илану и Джао Да. Те, не сговариваясь, вскинули ладони к шапкам и не опускали, пока отчаянно скользивший на обледенелой дороге автомобиль не скрылся из вида.

- Как вчера, над могилой, - со злобой бросил Джао Да и рывком опустил руку.

- Зачем говорить так, товарищ Джао? - спокойно спросила подошедшая товарищ Ляо - Это не в трибунал. На разбирательство в комендатуру, нужно выяснить, кто работал на контрреволюционное подполье...

- Скажите, товарищ Ляо, а нас с Джао когда отправят этим грузовичком? - со своим вечным ехидством поинтересовался начальник авиашколы.

- Не дождетесь! - огрызнулась женщина с раздражением. - Кто тогда будет командовать авиаподразделением и учить молодые кадры красной авиации?

- С командованием, возможно, Линь справится, - не выдержав, Джао Да сам перешел на повышенный тон. - А на счет "учить кадры" - уже не дождетесь, мадам! Вы только что оставили школу без инструкторов! Не питайте иллюзий, их теперь никто не вернет... Я один, даже если закручусь в блинчик с начинкой, не потяну и теорию, и летную практику для нескольких сотен курсантов, при чем разного уровня подготовки! При чем без топлива, которое у нас сожгли, без половины матчасти, да еще под бомбами... Не забывайтесь, мадам, вы сами отстранили меня от полетов!

- Это вы не забывайтесь! Нет таких проблем, которые не могли бы решить коммунисты, - холодно сказала женщина. - Теперь вы снова допущены к полетам, товарищ Джао.

- Ну, хоть что-то... А допуск к полетам и, хммм, допуск к телу у вас, коммунистов, взаимосвязаны?

Она смерила его взглядом, в котором зияла целая бездна ненависти, причем далеко не классовой, и пошла прочь, гордо виляя бедрами, которые в стеганых ватных штанах казались еще шире.

- Вообще-то, наша бешеная пампушка опять переврала все цитаты, - саркастично заметил Минь И-Лан. - У Ленина, если я не ошибаюсь, речь шла не о "решенных проблемах", а о "взятии крепостей"...

***

Авианалеты повторялись еще несколько раз. Хотя ПВО авиашколы теперь была наготове, а уцелевшие самолеты - надежно укрыты и замаскированы, очередных потерь избежать не удавалось. Под новый год командование НОАК наконец вняло отчаянным рапортам начальника авиашколы и приняло решение передислоцировать свое единственное авиационное подразделение в Дунань, подальше от радиуса действия бомбардировщиков Гоминьдана. Большая часть наземного персонала отправилась туда сухопутным транспортом. Самолеты, которые представляли теперь главную ценность, пришлось перегонять силами Джао Да, Линь Ми-Илана и нескольких лучших курсантов, которые кое-как держались в воздухе, следуя за опытными пилотами, подобно подросшему птенцу, тянущемуся на свое место в журавлином клине... К счастью, летный состав авиашколы вовремя пополнился несколькими перебежчиками из нетвердых рядов ВВС националистов. Капитан Лю Шань-Бэнь, немного знакомый Джао Да по переподготовке на новые американские машины в годы большой войны, угнал у гоминдановцев свой четырехмоторный бомобовоз В-24 "Либерейтер" и перелетел к коммунистам . Правда, уязвимого из-за своих размеров крылатого перебежчика вскоре расстреляли на стоянке гоминдановские "Мустанги", но летчики спаслись и были радостно встречены коммунистами. Бывшего капитана Шань-Бэня на радостях назначили заместителем начальника авиашколы и вместе со всем экипажем зачислили инструкторами. Они, особенно второй пилот и штурман, очень пригодились при перегоне авиатехники в Дунань.

"Полет на зимовку в Дунань", как с горькой иронией называли его летчики красной авиашколы, прошел тяжело, безалаберно и с многочисленными трагическими потерями. Двигатели самолетов теперь питались вместо авиационного бензина отвратительной горючей смесью на базе спирта, которую в порядке коммунистической солидарности поставили авиашколе трудящиеся Муданьцзянской ректификационной фабрики. Джао Да органически чувствовал возмущение машин, отказывавшихся травиться этим зельем. Моторы тяжело заводились, глохли, не вытягивали форсированный режим и, что самое скверное, не раз "обрывались" в воздухе. Курсанты, подготовленные по программе "взлет-посадка", в полете постоянно выбивались из ордера, наваливались друг на друга, отставали. В результате летящая эскадрилья напоминала не стройный журавлиный клин, а испуганное стадо, вокруг которого, подобно овчарке, лихорадочно метался ведущий Линь Ми-Илан, возвращая в строй то один, то другой самолет. Аэродром в Дунане, как могли, подготовили "местные товарищи". Они даже построили две новых полосы и попытались изобразить систему посадочных огней, раскладывая вокруг них костры, но их благонамеренные постройки все равно никуда не годились. В результате отказов двигателей, столкновений в полете, аварий при посадке и по неизвестным вовсе причинам была потеряна большая часть самолетов. Удачно приземлились в Дунане только опытные летчики и едиственный курсант. Некоторые экипажи спаслись, сумев посадить машины на вынужденную, но все равно погибло немало курсантов и, что было особенно ощутимо, хороших авиатехаников, которых приходилось перевозить с собой на свободных местах - они были нужны не новом месте сразу! Так и силач Сюнь Те-Дань впервые в жизни поднялся в воздух на учебном месте безбожно тарахтящей японской "Иды", которую пилотировал сам Джао Да. Никому другому он не доверил бы везти своего механика, к которому сильно привязался. Простоватый пехотинец был в полном восторге от полета, крутил головой, ерзал так, что летчик даже чувствовал заметные колебания машины, пел песни и орал восхищенно:

- Гляди, гляди, товарищ командир, облака сверху такие, как будто снизу! Командир, а сверху видно все! Бери меня летать, товарищ Джао!

Когда они приземлились (к немалому удивлению Джао Да, благополучно), он сказал механику:

- Летать я тебя больше не пущу, потому что любую машину раздавишь. Но ты тоже человек не чуждый неба, здоровяк, и это хорошо!

А вот вечно подозрительная и воинствующая "шаровая молния", она же "бешеная пампушка", она же парторг товарищ Ляо, исчезла из жизни Джао Да, как и происходило все важное - в небе. Она, подобно капитану погибающего корабля, уходила с покинутого аэродрома Муданьцзяна последней, вернее - с последним эшелоном авиатехники. С утра небо было серым, облака - низкими, и мела пронзительная ледяная поземка. Несколько еще остававшихся там самолетов готовились покидать поле, усыпанное изуродованными тушами своих сотоварищей, разбитых бомбами, разбитых при авариях... Джао Да с помощью одетых в стеганые зимние телогрейки механиков готовил к взлету своего "Крылатого кота" - истребитель Кертисс Р-40. Он специально выпросил у начальника школы разрешения еще раз вернуться в Муданьцзян, отогнав туда связную "Иду", чтобы лично возглавить последний авиаэшелон. Его "Крылатый кот" тоже, как командир с судна, должен был уйти с аэродрома последним, и ведомый его рукой. Джао Да заметил Ляо не сразу. Кажется, молодая женщина подошла к самолету уже давно и наблюдала за ним, необычно тихая и грустная.

- Слушаю вас, мадам... товарищ парторг! - с издевкой сказал летчик.

- Прошу разрешения лететь к месту назначения с вами, товарищ Джао, - очень официально сказала она и улыбнулась совсем не вязавшейся с этим тоном умоляющей слабой улыбкой.

- Как это она себе представляет, а парни? - продлевая унижение фанатичной коммунистки, Джао Да обратился не к ней, а к механикам. - Мне что, положить ее на пол кабины, как когда пилоты вывозят друг друга, и ворочать ручкой управления между ее задранных ног? Так все курсанты поврезаются друг в друга, только бы заглянуть мне под фонарь!

Бойцы заржали - в присутствии вольнодумного старшего инструктора они чувствовали себя свободнее. Товарищ Ляо хотела что-то сказать, но буквально захлебнулась словами и только смертельно побелела от обиды. Джао Да стало стыдно. Все-таки, не будь она такой упертой красной и не отправь на верную смерть стольких его коллег-летчиков, он мог бы сказать, что был всерьез увлечен этой необычной женщиной.

- Вы полетите на Мицубиси Кi-30, товарищ Ляо, так надежнее. Это старый, но испытанный бомбовоз, сядете себе на штурманское кресло и долетите, как на такси доедете. Там толковый парень пилотом, как его...

Товарищ Ляо вдруг обрела прежнюю твердость. Чеканным жестом она отправила вон обоих механиков, те ретировались трусцой на безопасное расстояние.

- Хорошо, товарищ Джао, я полечу с этим "как его", - зло сказала она. - Это значит только то, что вас я больше не увижу!

- Подозреваете, что я перелечу обратно к гоминдановцам? - прищурился Джао Да. - Напрасно. Я столько раз уже мог...

- Я ничего не подозреваю. Я знаю, что больше не увижу тебя, если сейчас не полечу с тобой.

Джао Да попытался возразить, но она оборвала его, словно злостного нарушителя протокола на партийном собрании.

- Ты не смог подняться над своими классовыми предрассудками, ты не достоин встать в ряды революционеров-коммунистов, - сказала она гневно, и ее темные глаза сверкнули, а потом сразу, без перехода, заволоклись слезами. - Ты только и смог, что заполнить мое глупое сердце, сердце несчастной католической пансионерки, которая мечтала о рыцаре... Таком никчемном и неотразимом, как ты!

Она рывком отстранилась от него и выкрикнула:

- Ты меня тоже больше не увидишь! Лети, куда сам знаешь!

Джао Да точно знал, куда лететь. Он отвел заключительный эшелон самолетов авиашколы точно по курсу на аэродром Дунань. С единственной потерей. Одномоторный ширококрылый бомбовоз Мицубиси Ki-30, на котором была "пассажиром" парторг Ляо, не приземлился вместе со всеми. Сначала его ждали с минуты на минуту: всегда кто-нибудь отставал от ордера. Небо было пустым и безнадежным. Затем стали запрашивать наземные службы по пути следования - быть может, сбившись с курса, "толковый парень как его" зашел на посадку где-то еще, или разбился. Никто не мог сказать ничего определенного, и катастрофы самолета тоже не было отмечено. Джао Да был уверен, что не видел, как массивный бомбардировщик "выпал" из построения самолетов. Ki-30 словно растворился в небе вместе со всеми, кто был в его нелепой длинной кабине... Во все времена случается, что самолеты пропадают вот так, без следа. Во все времена женщины присущим только им чувством умеют предвидеть вечную разлуку.

Но коммунисты не могут без своего политического руководителя. Джао Да убедился в этом, когда на место пропавшей товарища Ляо немедленно назначили одного старого партийного товарища, прошедшего с Мао еще партизанскими тропами. Это был суровый вояка, немногословный и все понимающий. "Товарищи, партия ставит нам главную задачу, - говорил он. - Сохранить школу, сохранить оставшуюся технику и научить нашу молодежь летать. Остальное пока значения не имеет". И не мучил бесконечными собраниями и разоблачениями.

***

За те годы, когда небо стало его жизнью, Джао Да привык вращаться в кругу людей, которых можно было условно назвать "прогрессивными, европеизированными". Отмечать смену одного астрономического цикла другим, приходившуюся на ночь с 31 декабря на 1 января, как наступление нового года, как было предписано в Поднебесной еще с 1911 года, считалось среди них правилом хорошего тона. Однако он хорошо знал, что для многомиллионного народа, основой жизнестойкости которого были измерявшиеся тысячелетиями традиции, новый год наступал как и при поколениях их предков - по завершении полного лунного цикла после зимнего солнцестояния. Однако, подавленные тяжелыми потерями при перебазировании, новый 1948-й год в новом расположении авиашколы толком не отметили ни те, для кого он пришел 1 января, ни те, кто дождался его на зимнее новолуние. Что могли пожелать друг-другу эти люди в начале одиннадцатого года бесконечной войны, опустошавшей их страну? Наверное, только наступления мира. А коммунистам мир без победы не нужен, следовательно...

Зимовка авиашколы в Дунане оказалась мучительным и тягостным делом. Ни один из тех, кто переживал ее, прячась от морозов в жалких крестьянских фанзах, а то и в обложенных тростниковыми щитами солдатских палатках, не представлял себе героические краски, коими спустя десятилетия обрисует ее торжествующая история. Горючего не было, остатки спирта постепенно употреблялись "в качестве профилактики обморожений". Учебные полеты прекратились вовсе, теоретические занятия проводились нерегулярно. Все силы, которые еще позволял поддерживать скудный паек (штаб НОАК логично полагал, что фронтовые части надо кормить в первую очередь, а каких-то "учащихся" и "механиков" - по остаточному принципу) уходили на поддержание и восстановление летной техники. Самолеты после всех потерь можно было пересчитать по пальцам. Все - инструкторы, курсанты, механики, свободные от дежурства бойцы охраны и зенитчики от рассвета до заката долбили и копали мерзлую землю. Страх перед врагом с неба присутствовал всегда, несмотря на победные сводки о ходе войны. Авиашкола спешила понадежнее спрятать свои малочисленные машины под землю, перекрыть капониры тройным накатом, замаскировать и укрыть все что можно. Поврежденные при посадке самолеты, которые еще можно было спасти, чинили, пуская для этого их разбитых собратьев на запчасти. Лопнувшие от мороза шины шасси латали крестьянским костяным клеем и накачивали велосипедными насосами. Чтобы мороз не "убил" двигатели и электрооборудование, самолеты прогревали, поддерживая под ними тлеющие костры...

Преддверие весны принесло некоторое облегчение и надежду. Собрав немногочисленных командиров и инструкторов, начальник школы Линь Ми-Илан, отощавший и обросший подлинно простонародной бородой, за которой было теперь не разглядеть бывшего маньчжурского аристократа, сообщил:

- Соратники, командование помнит о нашей летной школе. В преддверии возобновления учебных полетов...

- Полетов на чем? Бензина нет, спирт мы вылакали, - бесцеремонно прервал его Джао Да, которому в ватной телогрейке и меховой шапке незачем было становиться похожим на крестьянина, он и так был крестьянским сыном.

- Прошу не перебивать! Нас снабдят горючим с захваченных Народно-освободительной армией авиабаз националистов. Командование нашло возможным усилить нас квалифицированным летным и техническим составом...

- Опять перебежчики типа нашего Шань-Бэня, что ли?

- Не перебивайте, старший инструктор. К нам прибывают партийные кадры, 25 обученных летчиков и 18 механиков - коммунисты, которых "Синьцзянский князь" Шэн Шицай лет пять назад бросил в тюрьму после расформирования советской авиашколы. Нынешний тамошний "князь" , хоть и правит под вывеской чанкайшиста, слишком нетвердо сидит, чтобы открыто враждовать с Председателем Мао. Он пошел навстречу и освободил наших летчиков из тюрьмы в Урумчи...

Джао Да оживился, услышав название города своей солдатской-кадетской юности и напоминание о славной летной школе в степи, где он впервые поднялся в небо. Но оживление было злым - чем дальше, тем больше он корил себя, что слишком привязался к этой красной авиашколе, вместо полета приковавшей его к выживанию на земле.

- Я сам начинал в авиашколе в Урумчи, Линь. Там сейчас живут мой добрый старик Джао Сэ и моя родня, с тех пор, как ваши уйгурские товарищи выгнали их из родного дома в Чугучаке, - заметил он. - Так вот, в юности я по милости моего советского друга и инструктора товарища Ли Си-Цина загремел под арест и вдоволь насладился маленькими радостями тюрьмы в Урумчи. Камерами, каковые больше похожи на кирпичную яму, большим выбором кусачих насекомых, вечным недостатком воды... Не потому, что я был политзаключенным. Есть такое русское слово: "накосячил", именно это я сделал на летной подготовке. Ко мне там еще неплохо относились. Даже отправляли мои письма во Францию, к Антуану де Сент-Экзюпери, знаете такого? О чем я... При этом я вышел через месяц тощим и без живого места от укусов тварей! Эти летчики-коммунисты, о которых ты с такой радостью рассказал, Линь, просидели в этой грязной яме - сколько? - четыре или пять лет!! С репутацией "красных", которых Шэн Шицай, сильно разлюбил! О каких "летных кадрах" вообще после этого может идти речь?

- Из штаба сообщают, у них было по 300 часов налета на момент заключения...

- "Заключение" здесь ключевое слово, Линь. Это уже не летчики, они все забыли, даже если их не совсем сломали за пять лет тюрьмы. Я бы готовил для них не самолеты, а места в лазарете.

- Это верно, товарищ Джао, - сдержанно подал голос новый политический руководитель, посасывая потухшую крестьянскую трубочку. - Верно, если бы речь шла об обычных людях. Но это коммунисты. Сломать одного коммуниста очень сложно. Сорок коммунистов не сломает никакая реакция. Вы увидите, товарищ Джао, когда товарищей привезут сюда...

- Все увидим... Но мне-то что? Я все равно рад. Вспомним нашу славную авиашколу в степи. Урумчи... Может, кто-то из них знает, как там мой отец, стоит ли его новый дом, идет ли его торговля! Не бывал там с побывки после окончания большой войны... Бездельничаю тут с вами, с бескрылыми красными, не могу узнать, что с моей семьей!!

***

Встречать выходцев из "кирпичной тюрьмы" в Урумчи выстроился весь комсостав авиашколы. Начальник Линь Ми-Илан, который в честь этого случая побрился и облачился в японскую шинель с красными звездами на рукавах, которые не делали его меньше похожим на кадрового офицера. Заместитель Шань-Бэнь, который, наоборот, всеми силами старался походить на пролетария-коммуниста, в стеганной вате с ног до головы, но выправка все же выдавала военного. Джао Да втиснулся поверх телогрейки в летную куртку, сказались сброшенные за голодную зимовку килограммы, и обвязал шею любимым шелковым шарфом, с которого плохо отстиралась кровь курсанта Бао. Пусть все сразу видят, кто здесь "главный летчик"! Три бывших офицера авиации - перешедший к коммунистам под страхом смерти, перебежчик и случайно залетевший... И новый политический руководитель авиашколы, каковой не старался изобразить из себя ничего.

Солнце под весну ласково пригревало. Весь персонал авиашколы выползал из своих холодных нор и радостно щурился на него. Автокалонну заметили уже издалека. Несколько мощных трехосных американских "Студебеккеров" (по мере побед на фронтах автопарк коммунистов стал быстро улучшаться за счет трофеев) везли окрашенные в хаки бочки с вожделенным авиабензином. В открытых кузовах двух передних автомобилей густо ехали люди. Джао Да с интересом вглядывался в фигуры тех, кто еще недавно был в городе, с которым для него столько связано. Они зачем-то обхватили друг друга за плечи и ритмично двигались. Они... пели? Когда колонна приблизилась, Джао Да смог разобрать слова:

Алеет Восток, рассвет недалек,

Взошел над Китаем красный цветок!


Наш Председатель Мао Цзэдун

Силой великих могучих дум

Нам указует правильный путь.

Под знаменем Мао про страх забудь!


Красная нам сияет звезда,

С красным флагом - вперед всегда!

Мы, коммунисты, даем зарок:

Будет наш суд справедлив и жесток.


Нет пощады врагу, богачу!

Их старый мир предадим мечу,

Чтоб дать народу светлую жизнь,

Чтоб песни, как реки, всюду лились!

- Это коммунисты, прошедшие пять лет тюрьмы, товарищ Джао, - нашел нужным назидательно заметить политический руководитель. - Теперь вам понятно, почему мы побеждаем?

- Кто бы сомневался...

Грузовики остановились, и новоприбывшие принялись споро и весело сгружаться с них, по-дружески передавая друг-другу узелки и чемоданы с вещами, обмениваясь шутками и подначками. Обычная стеганая зимняя форма армии коммунистов мешковато сидела на их очень худых телах, лица еще не утратили землистый оттенок, какой бывает у людей, долго не видевших солнца. Но они смеялись, и глаза их светились тем блеском энтузиазма, который Джао Да так часто видел у коммунистов.

Старший группы, очень тощий парень с перебитым носом (у "князя" Шэн Шицая среди солдат бытовала кличка: "носолом", вспомнил Джао Да), по-военному подошел к Линь Ми-Илану и отдал рапорт... А потом, не дослушав приветствия, широко шагнул к Джао Да, заулыбался и крепко стиснул ему руку своими худыми пальцами:

- Товарищ Джао Да, я сразу узнал вас! Мы много слышали о вас еще в авиашколе. О полете под мостом на Тариме, и не только... Вас там ставили нам в пример!

- Спасибо, товарищ, - Джао Да растрогался так, что даже употребил нелюбимое им обращение красных. - Это были юношеские безумства.

- И в "кирпичной тюрьме" вас помнят! Надзиратель Ху-А велел вам кланяться и передать, что полюбил романы Сент-Экзюпери...

- Толстяк Ху-А?! Он все еще там?

- Да, и стал еще толще! Как и его палка, которой он поначалу колотил нас, когда мы хором повторяли лекции по основам авиации... Мы их потом еще и петь начали! А видели бы вы, как этот Ху-А бесновался сначала, когда на прогулках мы отрабатывали пилотаж "пешим по летному"... Потом привык и выучил все фигуры, ха-ха!

Тощий кривоносый летчик рассказывал об этом как о забавном приключении. Но Джао Да невольно восхитился силой духа и волей людей, в безнадежном каменном мешке продолжавших жить небом и готовиться к будущим полетам. Теперь он верил, что это действительно настоящие летчики и авиатехники! А еще проскользнула мысль: "Не будь они красными, смогли бы они так? Без этой красной веры в будущее?"

Но Джао Да не стал мучить себя поиском ответа, а спросил о том, что тревожило его более всего:

- Товарищ, раз вы из Урумчи, быть может, вы видели там моего отца, Джао Сэ? Не знаете, как он там?

- Вашего отца в Урумчи уважают и считают настоящим капиталистом, а о его сапогах для Шэн Шицая рассказывают сказки! - засмеялся летчик. - Нет, нам не довелось встретиться с уважаемым Сэ, но мы привезли вам несколько более близкий привет от вашей семьи, товарищ Джао...

- ?!

- Не из Урумчи, а из госпиталя "на большой земле", откуда мы сейчас... Эй, товарищи, сгружайте Птичку!

- Птичку?! Сестрицу Хун!! - радостно воскликнул Джао Да. Кого еще из их семьи могли назвать так, как не его любимую младшую сестренку!

- Даже неинтересно, товарищ Джао, все вы угадываете, ха-ха!

Двое из прибывших бережно приняли спрыгнувшую им на руки миниатюрную девушку, казавшуюся очень несуразной в своем поношенном толстом зимнем обмундировании, из которого здесь и там торчали клоки грязной ваты, и в больших солдатских ботинках. В обувь на три размера больше ее ножек, наверное, влез для тепла целый стог сена. Поверх плеч авиаторов она искала его глазами. Осунувшаяся, с обветренным личиком, с синеватыми кругами под глазами, - но это была именно Хун, сестренка, второе блудное чадо семейства доброго Джао Сэ и несчастной Джао Мин-Су...

- Здорово, сестричка!!! - Джао Да радостно бросился к ней, раскрывая объятия. - Какими красными ветрами красную прима-балерину задуло в нашу красную авиа-дыру?!

Она сделала несколько шагов ему навстречу, неловко, сильно хромая, прижалась к его груди и заплакала - горько и радостно одновременно.

- Вот слез не надо, слезы это буржуазная слабость, - попытался пошутить Джао Да, глядя ее по голове поверх суконной шапки с пятиконечной звездой. - Верные коммунистки не плачут!

- Больше не балерина, братишка, - были ее первые слова, сквозь всхлипы. - Нога...

- Только не говори мне, что ты упала со сцены, танцуя перед красными новобранцами, и сломала ножку...

- Почти так. Осколок американской гранаты. Боевое ранение.

Новоприбывшие узники Урумчи, водители грузовиков, явившиеся разгружать бочки с бензином курсанты и персонал авиашколы, даже бдительные вооруженные часовые молча стояли вокруг и растроганно смотрели на внезапную встречу брата и сестры посреди войны. Такое всегда вызывает сочувствие. Кое-кто даже солидарно шмыгал носом и вытирал рукавицей романтические сопли. Пока начальник школы Линь Ми-Илан не прикрикнул на всех командирским голосом и не разогнал по работам.

- Дружище Линь, - попросил его Джао Да. - Организуй-ка моей сестренке зачисление на довольствие и поставь для нее в мою конуру настоящую койку...

- Настоящая койка на всю школу только у меня...

- Вот свою и поставь! Это раненая красная героиня, парторг тебе разъяснит...

***

- Я так рада, братишка Да, что ты теперь с нами, с коммунистами Китая, с Председателем Мао! - сказала Хун, сидя на той самой койке, которую, скрепя сердце, уступил начальник школы, и приложил еще американский спальный мешок на верблюжьей шерсти. Когда ее слезы высохли, изъясняться она стала с прежней идеологической экзальтацией.

- Я не с вами, я с авиашколой, - скромно поправил ее Джао Да. - И, знала бы ты, какую роль сыграла в этом, навряд ли стала бы так сиять при имени Мао... Я вообще никогда не попал бы к вашим, если б не один жадный лживый тип, который не проверил толком мой истребитель перед вылетом!

- Буддисты бы сказали, это карма, - Хун многозначительно покачала головой. - Коммунисты говорят: объективная реальность, данная...

- К демонам то и другое, сестренка! - перебил ее Джао Да, - Покажи лучше, что с ногой? Вот это - объективная реальность, будь проклята она и война...

- Никогда! - Хун быстро поджала под себя раненую ногу и застонала от боли, - Там огромный уродливый шрам... Проклятый осколок повредил обе кости голени, могла остаться совсем без ноги! Видимо, праведные предки семейства Джао сильно берегли меня: в госпитале был хороший врач, военнопленный японец, он спас ногу... И меня! Не представляю, как я могла бы жить без ноги...

Хун снова хотела разрыдаться, но взяла себя в руки и бледно улыбнулась:

- И вот я даже хожу! Очень больно, особенно когда меняется погода... И с танцами... С танцами теперь покончено! Зачем в агитбригаде НОАК такая вот колченогая солистка! У-у-у-у!!!

Она все-таки расплакалась, горько и жалобно, как маленькая девочка. Джао Да прижал ее к себе и начал раскачиваться, напевая песенку, которой всегда утешал маленькую сестричку в детские годы, в Чугучаке...

- Оставь, я уже не маленькая! - она рассердилась так же легко, как расплакалась, и грубо оттолкнула его. - Я член партии, я боец НОАК!

- Тоже мне, боец кордебалета, да еще пропагандистского! - фыркнул Джао Да, оскорбленный в лучших чувствах.

- Тебе, как несознательному, случайному попутчику революции, все женщины, связанные с армией, кажутся продажными кокотками, машинами развлечения, как было в ваших националистических бандах! - Хун заговорила, как по цитатнику. - Мы, девушки-бойцы танцевально-музыкального взвода агитбригады, не только поднимали выступлениями дух своих товарищей бойцов, но и помогали в госпитале, а, когда требовала обстановка на фронте, брались за винтовки!

- Ты будешь утверждать, что ты тоже сражалась, сестренка?

- Сражалась... то есть не совсем, - Хун вдруг густо покраснела, хотя в нетопленной фанзе старшего инструктора было прохладно. - Нас бросили в бой еще в августе, когда националисты пытались пробить окружение в Лояне. Это был мой единственный бой... Первая граната разорвалась в нашей цепи - тут удар по ноге, словно палкой под колено, и все, темнота. Даже боли не было, она пришла потом, в госпитале. Там я встретила своих бедных подруг. Они рассказали - половина наших девочек тогда погибли, из остальных только одна не была хотя бы легко ранена...

Джао Да помрачнел и потянул с головы шлем. Он вспомнил исполненные грации и отваги движения красных танцовщиц в Сибайпо, в резиденции штаба коммунистов. Эти молодые, полные силы тела теперь достались могильным червям или искалечены гражданской войной. А Председатель Мао, наверное, все так же плотоядно улыбается и изрекает философские максимы. А "генералиссимус" Чан Кайши, вероятно, так же пьет виски с американскими советниками, как когда-то коньяк с немецкими, и заверяет их: "ситуация контролируется"...

- Славные девушки, - сказал он только. - Я видел вас на сцене... не важно когда, мне не дали поговорить с тобой. Очень жаль твоих подруг!

Хун посмотрела на него очень серьезно и печально.

- Мне тоже. Но, как говорил товарищ Сталин, у нас незаменимых нет. В агитбригаде сейчас выступают перед бойцами новые девушки, ведь революция продолжается. Только такие, как я, калеки, больше не нужны. Ни в агитбригаде, ни в Народно-освободительной армии. Я получила полное увольнение по состоянию здоровья, братишка.

- Не переживай, - улыбнулся он. - Я найду тебе местечко у нас в авиашколе. В медпункте, или при штабе. Здесь тебе танцевать не придется, здесь мы в основном летаем.

- Спасибо, братишка, я всегда знала, что ты добрый! Хотя легкомысленный и непостоянный. Только я откажусь. Наверное, я не до конца избавилась от мелкобуржуазного романтизма. Революция для меня - это бой, танец... Никак не перекладывание груды бумажек или перематывание километров бинтов!

Джао Да не стал настаивать. Он знал упрямый характер сестры. Если уж она сумела сопротивляться мощному провинциальному духу Урумчи и традиционным привычкам семейного клана - не выйти замуж за лавочника или чиновника в шестнадцать лет, стать учительницей, коммунисткой, уйти к красным в армию, танцевать перед батальонами, пойти в бой... То "легкомысленный" брат-летчик точно не убедит ее.

- Что думаешь делать теперь, сестричка? - спросил он.

- Последователи Дао сказали бы - путь сам выбрал меня. Когда я встретила в госпитале этих славных товарищей-авиаторов из Урумчи, узнала, что их направляют в авиашколу, где служишь ты, брат, я вдруг вспомнила о семье...

- Надо же, - иронично заметил Джао Да.

- Помолчал бы, сам не лучше! - сердито прикрикнула на него младшая сестра. - Так вот, я твердо решила. Съезжу, навещу тебя, раз мне по пути с товарищами. А потом буду возвращаться в Урумчи, к отцу. Мы совсем забыли его, а ведь он казался таким постаревшим, когда я видела его в последний раз... Ему так нужна помощь в семейном деле, в лавке, просто по дому...

- Маленькая эмансипированная коммунистка вдруг решила стать доброй послушной дочерью и буржуйкой... так кажется вы называете торговцев? - засмеялся Джао Да. Хотя ему было явно не весело. Как пилот он сразу прочертил маршрут между Дунанем и Урумчи, посчитал километраж предстоящего сестре пути, наложил на него карту фронтов гражданской войны, политическую обстановку и добавил едва залеченную раненую ногу. Выходила сумасшедшая авантюра, посерьезней ухода из захолустной столицы Синьцзяна в красную армию Мао.

- Сестренка, у меня только два вопроса, и отвечай как есть, - по-деловому спросил летчик. - Первый: как ты собираешься добраться домой? Второй: если ты все же доберешься, не отправят ли тебя там в любимую "кирпичную тюрьму" вместо этих славных ребят? Как закоренелую коммунистку...

- Не должны! - не совсем уверенно ответила Хун. - Я изучила политическую обстановку. Сейчас власть там действительно у формального представителя националистов, Масуда Сабри. Власть над половиной провинции. Есть еще Восточно-Туркестанская республика разных тюркских народов на оставшейся территории, у Сабри с совместное с нею "коалиционное правительство", которое ничего не решает. Но Масуд Сабри всерьез собирается взять всю провинцию, прищемить хвост этой республике. Восточно-туркестанцы называют себя революционерами... Для нас, китайских коммунистов они - волки в овечьей шкуре, уйгурские и прочие сепаратисты, ревизионисты, мешающие ислам с социализмом. Поэтому нынешний "сильный человек" Урумчи хочет заручиться в борьбе с восточно-туркестанцами поддержкой, или по крайней мере нейтралитетом КПК: враг моего врага, как говорится... Я понятно объяснила?

Джао Да посмотрел на сестру с уважением - из нее мог бы со временем получиться хороший политик. Но разобраться в идеологической чересполосице в отчем краю было явно выше его сил, и он честно признался:

- Ни демона я не понял, сестренка. Есть хоть надежда, что этот, как его, "сильный человек" не посадит надолго или не вздернет коротко маленькую хромающую красную, доковылявшую домой?

- Думаю, меня там никто не тронет, - с не совсем твердой надеждой ответила Хун.

- Тогда первый вопрос меняется, - Джао Да взял сестру за руку с видом заговорщика. - У это "сильного человека" авиация есть? Или разбойник Шэн Шицай все разорил, когда разогнал советскую авиашколу и свернул производство "курносых" на советском заводе ?

- Слышала, что какие-то авиаподразделения у него имеются, - не совсем понимая, ответила девушка. - У Гоминьдана благодаря американским "друзьям" появился избыток авиации...

- А самолет с красными звездами они там собьют или нет? - подмигнул сестре Джао Да.

- Не знаю, могут и так, и так...

- Тогда я постараюсь идти на бреющем, слиться с местностью и держаться подальше от известных взлетных полос, - сказал Джао Да. - А то твои красные выломали на моем самолете рацию, я даже не смогу передать, что сдаюсь.

Хун от неожиданности вскочила, вскрикнула от боли и снова опустилась на койку с гимаской страдания на осунувшемся лице.

- Ты что, что задумал? - простонала она.

- Я не задумал, я решил, - ответил Джао Да. - Я не позволю тебе добираться за множество километров по воюющей стране с раненой ногой. Я отвезу тебя домой на своем истребителе, сестренка! Кстати, надо будет познакомить тебя с "Крылатым котом"... Помнишь, в детстве ты упрашивала меня и Колю Ли Си-Цина, чтоб мы покатали тебя на самолете?

- Не смей! - замахала руками Хун и снова покраснела. - Это невероятная глупость в твоем стиле! Дезертирство из рядов...

- Попрошу без оскорблений, сестричка. - с достоинством заметил летчик. - Отвезу тебя домой и вернусь. Здесь все равно никто скоро не полетит, а талдычить лекции, как скучный профессор, мне надоело. Но Джао Да никогда не был дезертиром!

- А как еще называется - угнать боевой самолет Народно-освободительной армии...

- Куда хочу - туда лечу, кого хочу - того везу! Самолет мой, а не какой-то там красной армии. Я его выкупил за свои деньги, это моя частная собственность.

- Частной собственности при коммунизме не может быть.

- Сначала создайте ваш коммунизм. Велосипеды тоже объявите общими? Так вот, считай, что мой "Крылатый кот" - это мой воздушный велосипед, и я хочу подвезти мою маленькую сестричку с больной ножкой до дома...

- Я категорически отказываюсь участвовать в этой контрреволюционной авантюре!

Джао Да устало вздохнул, поднялся, накинул куртку и шлем, подошел к жидкой скрипучей двери. Обернулся и сказал, борясь с внезапно нахлынувшей тоской:

- Сестренка, ты заговорила почти как одна моя хорошая знакомая. "Контрреволюция, авантюра"... Ее я недавно отказался довезти до места на своем самолете, и до сих пор не могу простить себе этого. Больше такого не повторится. Пойду поговорю с начальником школы, он мне друг. На твоем месте я бы поспал, Хун. Мы полетим завтра с рассветом.

***

- Линь, я облетаю завтра пораньше свой Кертисс Р-40?

- Не возражаю.

- Распорядишься заправить под завязку, и подвесной бак тоже? Горючее теперь есть, а с механиками я сам его "оближу"...

- Обратно к Гоминьдану собрался, Джао?

- Нет, я отвезу сестру домой и вернусь. А хоть бы не вернулся - не отпустишь друга?

- Лети ко всем демонам, Джао, можешь не возвращаться! Для школы от тебя толку ни больше, чем от твоего "Пэ-сорокового". Одноместный, как учебная машина бесполезен. Слишком устаревший для истребителя ПВО... И ты такой же! Я всегда знал, что рано или поздно ты улетишь. Ты не наш.

- А ты "наш", Линь? Японский офицер, маньчжурский нотабль...

- Я теперь коммунист, Джао. И эта авиашкола - дело моего сердца, моей крови.

- Смотри, Линь, чтобы партийные товарищи не пустили твою кровь из твоего сердца у ближайшей стенки, когда перестанут нуждаться в тебе.

- Я знаю, и меня это не остановит. И еще... Постарайтесь перед отлетом не "засветиться", ни ты, ни твоя очаровательная раненая сестренка! Я сам распоряжусь, где надо.

- Спасибо, Линь, ты настоящий друг и настоящий летчик.

- Убирайся с глаз моих, Джао!

- Зато завтра ты можешь снова забрать свою койку себе.

История повторялась второй раз за Гражданскую войну с болезненным "дежа вю". Только на этот раз Джао Да ждала воздушная дорога домой. И у него был слишком драгоценный груз, чтобы позволить себе рисковать.

***

Хриплый ржавый военный рожок, обычно поднимавший авиашколу от зябкого сна или игравший отбой, еще не протрубил. Небо было еще темным, взлетать без огней на полосе было рискованно, но Джао Да был уверен - у него должно получиться. Он хорошо знал эту грунтовую полосу, подернутую утренним инеем: он сажал на нее самолеты и взлетал, перегоняя авиатехнику школы из Муданьцзяна. Он хорошо знал свой старый верный истребитель. Джао Да прислушивался к ритму его мотора, как к биению своего сердца. Шаг винта был его шагом. В венах топливной системы струилась его кровь - бензин. Нервы электросистемы проводили токи его тревоги и его боли. Плоскости были его руками, а элероны - кистями рук, хвостовое оперение - ногами, которыми он отталкивался от воздушной тверди. Джао Да знал, "Крылатый кот" сам подскажет ему, когда надо "оттолкнуться ногами" - принять ручку управления на себя и оторваться от полосы.

Молчаливые бойцы, которых собрал по каким-то своим критериям здоровенный авиатехник Сюнь Те-Дань, на руках выкатили "Кертисс" Р-40 к краю взлетно-посадочной полосы... Аэродромные буксировщики красной авиашколе пока только снились. Впрочем, как снилось и многое другое - большая часть личного состава "вкушала сладкие плоды сна", как писали древние поэты.

Притихшая и сосредоточенная Хун крепко держала его под руку, словно в детстве, когда боялась потеряться, гуляя в степи. Но степь предстояла им теперь иная - лазурная, по которой бродили стада облаков, а частенько попадались и волки...

- Обычно, когда в кабине истребителя перевозят пассажира, его кладут спиной на пол, а ноги он закидывает пилоту на плечи, - Джао Да не отказал себе в удовольствии припугнуть сестренку (механик Сюнь Те-Дань заржал). - Но такую пташку, как ты, я удобно усажу к себе на колени и даже твою раненую ножку размещу с удобством, а поверх пристегну ремнями. После чего мы с тобой станем единым телом, только "рулить" буду я, а ты обещай не бить меня затылком в нос.

- Какой же ты все-таки несерьезный, как мальчишка, хоть и старше меня на десять лет! - усмехнулась Хун, и тотчас тихо взвизгнула: она оказалась в мощных лапах Сюнь Те-Даня, поднявшего ее, как перышко.

Джао Да быстро вскарабкался на крыло и забрался в кабину, силач-механик осторожно усадил ему на колени девушку:

- Вот так, пожалуйте в повозку, барышня!

Джао Да с чувством пожал мозолистую руку своего механика:

- Спасибо, здоровяк! Ты мало понимаешь в технике, но ты хороший парень!

- И ты, товарищ командир! - ответил тот. - Лети, и пускай праведный старик Чжан Голао оберегает вас с барышней в пути! Я - следующий.

Джао Да задержал руку на приборной панели и с изумлением посмотрел на механика.

- Сбегу я от красных, - вполголоса признался силач. - Скучно у них, и все друг на друга доносничают, как мой братец. Не люблю доносчиков - казарменная привычка. Сбегу!

- Смотри, чтоб не поймали, здоровяк...

- Не поймают, командир. Когда я у япошек из плена убег, вся их армия ловила - не поймала. А эти красные - котята! До свиданья, командир! Если Путь так проложен, мы еще пересечемся! Прощайте, барышня! - и Сюнь Те-Дань с медвежьей грацией соскочил с крыла.

- Заводи!!

Двигатель, отвыкший от работы за мучительно-долгую зимовку, капризно почихал, но заработал. Самолеты тоже имеют свой характер, Джао Да знал это. "Крылатый кот", как и он сам, меньше всего любил безделье. Ничего, сейчас полетаем, сказал крылатому другу Джао Да. Ты только не подведи меня, тем более со мной - дама, а эта дама - моя сестра.

Маленькая Хун всем своим худеньким телом вжалась в него. Джао Да попытался придать ей уверенность.

- Кстати о Пути, - сказал он. - Вот его начало. Я вижу его конец. Это наш дом. Ну, полетели домой, сестренка!


## Глава 14.


"Джао Сэ, сын и дочь LTD".

Джао Да посалил свой Кертисс Р-40 на наезженную арбами дорогу возле солончака Хонганчи, аккуратно, словно на лучшую взлетно-посадочную полосу. Утро уже вступило в свои права, весеннее солнце заливало веселым светом степь. Вдалеке виднелись окраины Урумчи. Издали они были похожи на россыпь детских кубиков, только не разноцветных, а сплошь серых да коричневых.

- Вот мы и дома, сестричка! - радостно сказал Джао Да. Он был ужасно доволен, что встреча с воздушными силами нынешнего правителя Синьцзяна не состоялась. Теперь было бы неплохо столь же счастливо избежать его наземных сил.

Летчик отодвинул фонарь кабины, отстегнул ремни, выбрался на крыло и помог вылезти из кабины Хун. Та ступила на затекшую в полете раненую ногу и с мучительным стоном вцепилась в плечи брата, чтобы не упасть. Джао Да подхватил ее на руки и спрыгнул в долгожданный степной ковыль.

- Так и неси меня, - прошептала Хун.

- Сколько угодно, ты как перышко после коммунистической диеты!

Неподалеку, уткнувшись тупым срезом носа в буйную растительность, стоял уже изрядно поржавевший И-16. Похоже, он совершил на этой удобной площадке вынужденную посадку несколько лет назад, и так и остался забытый на краю солончака. Капот его был открыт и обнажал остатки разворованного на запчасти двигателя, кабина опустошена, а обшивка в нескольких местах вырезана кусками, и через дыры проглядывали ребра лонжеронов. Даже шасси сняли местные умельы, вероятно, с помощью автомобильного домкрата и подложенных под плоскости пирамид камней.

При виде останков собрата-истребителя Джао Да помрачнел.

- Похоже, авиационные запчасти пользуются спросом на здешнем черном рынке, - заключил он. - Как бы и моего "Крылатого кота" не разобрали на атомы... Ну да ладно, жребий брошен, Рубикон перейден... В смысле, Хоганчи перейден, другой водной преграды здесь нет.

- Кончай болтать и неси меня домой! - строго приказала Хун. - Предупреждаю, я сейчас идти не смогу, так что не трать силы.

***

Спешившие по своим делам или праздно шатавшиеся по грязноватым улицам жители Урумчи стали этим утром свидетелями странной картины. По городу, широко улыбаясь, шагал коренастый человек в летной куртке и кожаном шлемофоне пилота. Он нес на руках миниатюрную девушку в поношенном солдатском обмундировании, которая, в отличие от него, бросала по сторонам настороженные взгляды.

Джао Да напрасно полагал, что в этом городе, куда мятежный ветер войны занес его родных всего несколько лет назад, его не узнают. Повторилась та же самая история, что и во время краткой побывки дома после большой войны. Его улыбающаяся физиономия в шлеме и без мелькала на страницах газет и пропагандистских открытках слишком часто, и в Урумчи имели основания считать его чем-то вроде местной достопримечательности общекитайского масштаба. Сестренка Хун, похоже, тоже успела "прозвучать" за время своего короткого проживания в городе, а отец вообще был здесь заметной фигурой. Многие встречные вежливо приветствовали их, словно старых знакомых:

- Здравствуйте, молодой господин Джао!

- Привет герою-летчику!

- Здравствуйте, учительница Хун!

- Решили возвратиться домой? Похвально, молодые люди!

- Вот обрадуется старый Джао Сэ - дети с войны вернулись!

Даже начальник встреченного патруля (в полной форме Национальной армии Гоминьдана), увидев знаменитого летчика, вытянулся по стойке смирно и взял под козырек, а его солдаты отдали "на караул" винтовками. Пришлось водрузить Хун на уличный парапет и отсалютовать ответно. Хорошо, что сразу не арестовали как дезертира, заключил Джао Да, но после такой теплой встречи не стоит даже думать о том, что их возвращение прошло незамеченным.

- Дальше попытаюсь поплестись сама, - героически решилась Хун. - Если попадутся мои бывшие ученицы, или коллеги, пусть посмеются: как ковыляет бывшая учительница танцев!

- Знаешь, сестренка, это очень напоминает мне христианскую притчу о возвращении блудного сына, - невесело усмехнулся Джао. - В данном случае религия другая, и сын с дочерью дочь вместе. Но главное не это. Уходя из отчего дома, мы так много мечтали, надеялись, боролись... Но все равно притащились назад ни с чем, зализывая раны.

Хун ничего не ответила. Она поникла головой и захромала больше обычного, опираясь на руку брата. Кое-как они добрались до пыльного перекрестка тракта Тууда с трактом Укуй, где было, как обычно, оживленно. Автомобилей за все время встретилось лишь несколько, и все армейские. А вот арбы, запряженные мохнатыми монгольскими коньками, орущими ослами и высокомерными уродливыми верблюдами, двигались во всех направлениях, куда-то поспешно рысили или размеренно ехали шагом всадники в степных нарядах. На этот экзотический трафик равнодушно взирал забранными в решетки окнами приземистый, но крепкий дом старого Джао Сэ. Вокруг него за время их отсутствия появился второй забор - Урумчи вообще был городом заборов! Магазин с черным сапогом на вывеске (память о прошлом ремесле владельца) в утренний час уже распахнул двустворчатые двери на улицу. Судя по постоянно входившим и выходившим людям, дела у отца шли бойко.

***

Старый Джао Сэ был истинным конфуцианцем. Узнав о возвращении детей из безошибочно работающего "соседского радио" еще до того, как они появились на пороге, он не стал, подобно тому библейскому отцу, закалывать тучного тельца. Несколько раз благодарственно хлопнув в ладоши и воскурив благовоние перед уютным домашним Буддой, бывший башмачник, а ныне преуспевающий Урумчийский торговец накинул для солидности пиджак - единственную европейскую деталь костюма, которую он признавал, и, не торопясь, вышел из-за конторки на улицу. Старые глаза были влажны, но отнюдь не стоило относить это на счет слабости - они вообще сдавали и часто слезились в последнее время. Морщинистое лицо, закаленное ветрами странствий и страданий, выразило радушную и спокойную улыбку. Так мудрому родителю следует встречать своих непослушных чад, не оспаривая и не осуждая их Пути. Даосские мудрецы учат: по любому Пути можно достичь просветления. Досада отцу, дети которого не продолжили семейного дела, но Путь все равно выше. Старый Джао Сэ привычно успокоил сердце и ум - незаменимая для успеха в торговле черта! - и смог рассмеяться добро и слегка насмешливо, когда из-за угла показалась нелепая и забавная пара, его дети.

- Сильно ли пострадала твоя нога, дочка? - прежде всего спросил он, скрывая волнение.

Хун коротко прижалась к отцу движением любящей дочери, но попыталась выпрямиться с достоинством:

- Могло быть хуже, отец! Это боевое ранение, но оно уже заживает.

Джао Сэ с легким осуждением покачал головой:

- В мое время женщины Китая не воевали, они искали совершенства в Пути супруги - помощницы мужа, любящей матери... Такова была ваша мать, дети, моя вечно возлюбленная Мин-Су. Однако, будь она сейчас здесь, непременно напомнила бы мне про Хуа Мулань и других стародавних воительниц. Я рад, что тебе попали только в ногу, дочка.

- Надолго ли ты спустился со своего неба на землю, сынок? - спросил он сына.

- Как получится, отец, - честно ответил Джао Да. - Сам еще не знаю.

- Это твой аэроплан недавно стрекотал над городом? - осведомился старый Джао Сэ; он все еще употреблял старомодное слово "аэроплан", другое просто не звучало в его устах.

- Ты проницателен, и всегда был таков, отец, - почтительно ответил летчик. - Я приземлился возле Хонганчи, на дорогу. Мой самолет сейчас стоит там, боюсь, не разобрали бы...

- Я пошлю своих работников сторожить, - с практичностью делового человека пообещал Джао Сэ; он хлопнул в ладоши, появился плосколицый монгол в малахае, принял короткое указание хозяина и убежал исполнять. - Позднее договорюсь с губернатором о карауле солдат. Мои люди должны работать, а не бездельничать часовыми...

Из-за глинобитных заборов на сцену объединения семейства Джао с бесстыдным интересом пялились соседи, перед магазином собралась небольшая толпа зевак. Джао Да, знакомый с предпринимательством больше в теории, зато по новейшим американским методикам, распознал ход отца. В Америке это назвали бы "marketing", или "advertising". Даже эта семейная встреча должна была пройти на глазах у любопытных граждан Урумчи, чтобы привлечь их к магазину. Чтоб не шататься просто так, каждый второй уйдет с покупками! Старик был, как и прежде, изобретателен к своей выгоде. Непрактичному сыну оставалось только признать неоспоримые таланты отца. Впрочем, у них вся семья талантливая!

- Отец, рекламную компанию предлагаю считать состоявшейся, - тихонько сказал он родителю. - Не пора ли пригласить двух усталых солдат... то есть блудных детей в дом.

Джао Сэ посмотрел на сына с уважением и хитровато улыбнулся. Улыбка у старика была все еще молодая!

***

Дом Джао Сэ был обставлен в традициях патриархального китайского жилища, но удобство некоторых общепринятых нововведений не обошло и его. В столовой господствовал дубовый обеденный стол, угодливо окруженный кривоногими венскими стульцами, в своей "конторе" хозяин предложил своим детям удобные американские кресла, а сам воссел за рабочее бюро, увенчанное алюминиевым набором для письма. Позади него монументально высился сейф фирмы "Либерти", хитрой системой запора с колесом напоминавший переборку дредноута. Таков был приют китайского бизнесмена 1940-х, сумевшего выгодно сочетать традиционные и новомодные методы ведения дел.

Служанка, чернокосая дунганка с цветастом платье, подала изящно сервированный чай в старинном фарфоровом приборе, но только чай. Старый Джао Сэ "выдерживал марку" - он хозяин в своем доме, и "голодные солдаты", пусть даже они его дети, сядут за стол, когда обедать будут все домашние.

По обе руки от отца встали в позах, демонстрировавших одновременно наглость и раболепство перед хозяином, двое здоровенных малых, одетых по-европейски, с претензией на дешевый шик. Джао Да с трудом узнал в них выросших и разъевшихся двоюродных братьев, сыновей несчастного дяди Ци, принявшего страдальческую смерть от уйгурских мятежников. Теперь они развязано пялились на них с сестрой, не скрывая своего превосходства.

- Неплохо вы вымахали, маленькие кузены, - холодно усмехнулся Джао Да, которому не понравились манеры прежней родни, - В любой из сражающихся армий вам бы сразу нашли подходящую службу... Таскать минометную плиту или ящик со 150-мм снарядами, например.

- Это ты служи, пока не надоест, братец Да, - дерзко ответил один из кузенов. - Мы не дураки, чтоб подставлять задницу. Здесь мы заработаем больше, чем полковник в армии!

Джао Сэ только коротко взглянул на хама, но тот сразу заткнулся и склонился с приторной покорностью.

- Племянники работают у меня разъездными приказчиками, или, как говорят американцы, travelling managers, - Джао Сэ не без удовольствия продемонстрировал знакомство с новыми реалиями бизнеса. - Я отправляю их по ближайшим районам, в Алтай, в Ланьчжоу, продавать и закупать товары. Торговцы из них не очень, много воруют и совершенно бестолковы (последовал уничтожающий взгляд на племянников), однако семья моего бедного брата теперь обеспечена. И дочери его удачно вышли замуж, хоть они младше тебя, Хун. Вдова моего брата уже нашла утешение в первых внуках...

- Не хочешь ли ты и меня вытолкнуть замуж за какого-то престарелого толстосума? - фыркнула Хун, удобнее устраивая раненую ногу. - Кажется, отец, мы с тобой уже говорили на эту тему, и я...

- Избави меня духи предков! - Джао Сэ воздел руки жестом буддистского мудреца. - Я хотел поговорить с вами о другом. За время вашего отсутствия, дети мои, торговый дом Джао весьма расширился. Торговля бакалеей, алкоголем, керосином и всякой полезной всячиной в Урумчи обеспечивает доход, но на дает роста. Купец станет хорош в своем ремесле лишь тогда, когда сумеет оседлать обстоятельства, словно герой Ча - дракона. Мне удалось взнуздать дракона развлечения. Видели старый театр на другой стороне тракта? Каждый вечер после представления оттуда вываливает на улицу толпа праздной публики. Они проголодались, они хотят выпить, а раз денег в кармане у них достаточно на билет, значит хватит заплатить и за выпивку. Словом, я выгодно снял соседний дом у одного уйгура, большого любителя гашишной пыли, слегка подремонтировал и открыл там закусочную. Все здешние театралы теперь мои!

- Ну, отец, если бы ты чуть лучше знал историю, то не очень хвалился бы, - усмехнулся Джао Да. - Еще в Древнем мире рядом с театрами была самая бойкая торговля съестным и выпивкой...

- Вот и я говорю, люди с тех пор не изменились, - парировал старый Джао Сэ - Надо только уметь извлекать из них доход! Мое заведение...

- Не думай, что я стану там за стойку! - презрительно бросила Хун.

- Избави меня духи предков! - снова замахал руками Джао Сэ. - Имею несколько другое деловое предложение для вас, мои дети. Полагаю, вы испытывали большой мир на прочность достаточно, чтобы понять, что он безумен. Постоянным в нем остается только торговля, потому что людям всегда будут нужны еда, одежда и, особенно сейчас, утешения разума - выпивка и курево!

- При коммунизме торговля будет заменена распределением по потребностям, - попыталась возразить Хун, но отец предупреждающе поднял раскрытую лодонь:

- Я не силен в этом, но уверен: кто-то будет должен распределять и тогда. Дети, я ждал вашего возвращения все эти годы, чтобы объявить: я делаю вас совладельцами и наследниками своего дела...

Самодовольное выражение моментально сбежало с лиц обоих кузенов, сменившись на злобное разочарование. Один, понаглее, попытался что-то возразить. "Вы - наемные работники, не дождетесь большего!" - сдержанно прикрикнул хозяин.

- Это что же, создается компания "Джао Сэ, сын и дочь Limited"? - усмехнулся Джао Да. - Предупреждаю, отец, если я в чем-то совершенно не смыслю, то это в бизнесе!

- Но ты лучше меня знаком с дальними дорогами и привычками нового мира, - изрек старый Джао Сэ. - А еще у тебя есть имя, сын мой, тебя знают многие важные люди, военные, иностранцы. А ты, дочка...

- Я никогда не стану капиталисткой! - твердо провозгласила Хун.

- Упаси духи предков! - в третий раз повторил "руководитель предприятия". - Ты будешь только разговаривать от моего имени со своими красными. Ведь им тоже нужны поставки, а мне есть что им предложить! Когда у твоего дома появились два тигра, лучше прикормить обоих. При чем так, чтобы один не догадывался о другом...

Вошел, мелко кланяясь, уже знакомый плосколицый монгол.

- Господин, - доложил он Джао Сэ. - От губернатора прибыл офицер с машиной за молодым господином! Требует, чтобы ваш сын немедленно спустился и поехал с ними.

- Ну вот, перспективы торгового дома "Джао Сэ, сын и дочь Limited" обсудим, когда я вернусь, - Джао Да поднялся из кресла, к удивлению, чувствуя даже облегчение. - Если вернусь. А нет... Сестренка, надеюсь, ты позаботишься, чтобы меня записали в красные герои, если губернатор запихает меня в каталажку?

- Не шути так... Я еду с тобой! - Хун попыталась решительно подняться, но раненая нога положительно отказывалась нести ее на расправу.

- Сиди на месте! - впервые повысил на нее голос старый Джао Сэ. - А ты поезжай спокойно, сынок! Губернатор - сильный тигр, но он тощий и голодный, а кормлю его - я.

***

Новый "князь" Синьцзяня Масуд Сабри, которого местные по привычке называли "губернатором", а официально следовало именовать то ли "председателем правительства", то ли еще как-то, действительно походил на тигра. Мягкой крадущейся походкой хищника. Недобрым и пристальным взглядом узких желтых глаз под густыми бровями, сохранившими угольно-черный цвет, хоть Сабри был немолод. Даже в его уйгурском скуластом лице, гладко выбритом и освеженным дорогим одеколоном, было что-то тигриное. К тому же поверх отлично сшитого костюма он по-домашнему накинул уйгурский чалан из желтых и черных полос.

Адъютант почтительно доложил: "Капитана Джао Да доставлен!", был отпущен взглядом и удалился на цыпочках, чтобы не стучать сапогами. В логове тигра вообще господствовала тишина: новый владыка Синьцзяна настелил по всему губернаторскому дворцу толстые восточные ковры, и сам перемещался по ним в войлочных туфлях. Впрочем, это была единственная роскошь, которую он себе позволял. В остальном обстановка в резиденции была спартанская, не чета выставленному напоказ богатству прежнего Шэн Шицая.

Джао Да встал вольно (Сабри явно не был военным, тянуться нечего), но без излишней дерзости. Он понимал, что от этого обманчиво тихого тигра в штатском зависит ни много ни мало его жизнь, а возможно - и более дорогая жизнь сестренки Хун. Масуд Сабри неслышно прошелся из конца в конец кабинета. Тигр наслаждается ожиданием добычи перед стремительным броском, понял Джао Да.

- Господин... начальник Синьцзяна, - летчик нашел подходящую формулу обращения и решил ускорить события. - Прошу вас перейти к делу. Меня ждут дома.

Сабри недовольно поморщился: добыча попалась слишком дерзкая. Однако в том, что "сильный человек Синьцзяна" не выдал бурной вспышки гнева в стиле Шэн Шицая ("Как посмел?! Кто ты такой?! Я губернатор!!!"), угадывался умный человек.

- Я готов закрыть глаза на вашу измену Национальному правительству и службу коммунистам, капитан, - сухо и предельно конкретно начал Сабри. - Если вы согласитесь возглавить авиационное крыло моих войск.

- Во-первых, я не служил коммунистам, а был у них в плену, - не моргнув глазом, соврал Джао Да. - Сбежал при первой возможности. А во-вторых...

- Будете утверждать, что ваша сестра, бывшая учительница женской гимназии Джао Хун, тоже не коммунистка?

- Ни в коем случае! - Джао Да решил: отрицать так отрицать.

- Тогда, капитан, попытайтесь объяснить, чего ради она бросила дом, своих учеников...

- Моя сестра мечтала стать балериной. Насколько я знаю, она уехала поступать в балетную труппу...

- Ранение ноги она тоже получила, исполняя фуэте? - господин Сабри продемонстрировал разносторонние знания и предельную осведомленность. - Я навел справки, капитан. Вы известны не только как хороший авиатор, но и как мастер сочинять разные истории. Вы меня повеселили, но не убедили.

- Послужил, чем мог, господин начальник Синьцзяна, - усмехнулся Джао Да, и решительно заправил голову в вонявшую одеколоном тигриную пасть:

- Разрешите узнать, каковы будут последствия, если я откажусь от вашего заманчивого предложения службы?

Масуд Сабри сдвинул свои кустистые брови:

- Никаких, я не мстителен. Но вы еще не выслушали меня, капитан. Вернее - полковник. Я обещаю вам это звание вне зависимости, утвердит его Национальное правительство, или нет. Здесь, в Синьцзяне, решаю я.

- Я не силен в политике, - осторожно заметил Джао Да, - Но, насколько я знаю, вы решаете в лучшем случае на его половине. На другой половине правят какие-то красные, или зеленые, или вообще не пойми кто из какой-то там республики. Но за ними стоит Сталин!

- Именно поэтому, что я хочу положить конец этому делению пополам, вы мне нужны, полковник! - Масуд Сабри, видимо, считал назначение Джао Да делом решенным. - Вы воздушный боец по крови, а я предлагаю вам командование авиагруппой. Не стану обижать вас разговором о денежном довольствии, оно будет, но я знаю: деньги вас не волнуют. Вас привлекает выполнение сложных авиационных задач. Не стану скрывать, на моей авиабазе Дивопу царит хаос, большинство самолетов не могут подняться в воздух, техническое обслуживание отсутствует, не хватает ни пилотов, ни наземного персонала...

- И вы считаете, что мое скромное имя привлечет сюда профессионалов, - подхватил Джао Да. - Не обманывайтесь! Я опозорен и у красных, и у националистов.

- Именно так, - легко согласился господин Сабри. - Но в моем Синьцзяне не будет ни красных, ни даже Гоминьдана, которому пока приходится декларировать верность... Потому вам нечего опасаться ответственности перед обеими этими силами, полковник Джао. Здесь будет третья сила!

- Простите, но это мы уже проходили при "носоломе" Шэне, и где он сейчас? - Джао Да стало неинтересно. Очередной "сильный человек" строит планы сшить из несчастного лоскутного халата Синьцзяна свою мантию. Командовать авиацией у такого - себя не уважать!

- Извольте дослушать! - желчно, но твердо приказал Масуд Сабри: тигр продемонстрировал сдержанный рык.

- Я весь внимание.

- Мне не нужна власть ради власти, как Шэн Шицаю, - тусклые глаза старого тигра, оказывается, умели одухотворенно блестеть. - Но я один знаю, как вернуть этому краю мир и процветание, прекратить постоянные мятежи и междоусобную резню. Вы жили здесь, вы знаете: 80 процентов здешнего населения - это уйгуры, дунгане, киргизы, узбеки... Что объединяет их всех?

- Наверное, то, что все хотят пустить друг другу кровь.

- Нет! - воскликнул Масуд Сабри, и возбужденно заходил по кабинету, словно тигр в клетке. - Все они тюркские народы! Тюрки! Вы задумывались об этом, полковник? Этот край сплотит только тюркская взаимность, и тогда, по природному праву этноса на государственность, здесь будет самостоятельное, свободное, управляемое законом тюркское государство! Тюркская идея - это авангард прогресса ХХ века, я понял это еще в юности, в пору своей учебы в университете Истамбула... Я уже сед, но верен мечтам своей юности!

"Вот откуда растут эти турецкие уши", - понял Джао Да, и спросил вежливо:

- Позвольте полюбопытствовать, а мне, маленькому ханьцу, какое дело до этого тюркского величия?

- В тюркском государстве права вашего меньшинства будут гарантированы законом! - пообещал Масуд Сабри. - Резня китайцев уйгурами, и наоборот, будет прекращена.

- Только не рассказывайте об этом уйгурам и китайцам, они будут смеяться, - разочарованно ответил Джао Да. - Еще раз благодарю вас за лестное предложение, но вынужден отказаться от него. Меня больше привлекает частная жизнь с моей семьей.

Масуд Сабри смерил его испытующим тигриным взглядом. В желтых глазах на мгновение мелькнула злость. "Не мстителен, говорит, - не ожидая ничего хорошего, подумал Ждао Да. - Сейчас как прикажет вздернуть... Без мести."

Но старый тигр, видимо, ценил сытную кормушку от торгового дома Джао выше охоты.

- Вы не измените решения, - сказал он, не спрашивая, а утверждая. - Что ж, обойдусь без вас.

И все-таки отомстил. Мелко, совсем не по-тигриному.

- Ваш самолет, - задумчиво протянул он. - На котором вы вторглись в воздушное пространство моего края... Я прикажу перевезти его на аэродром Дивопу. Частное лицо не может владеть военной техникой.

- А вот это уж нет! - горячо возразил Джао Да, чувствуя, что его самого охватывает ярость. - Воздушное пространство здесь китайское, куда хочу - туда лечу! И самолет вы у меня не заберете, если хоть капельку уважаете закон, о котором так красиво пели! Он - моя частная собственность. Вот документы о его покупке, извольте ознакомиться. Поистрепались немножко, пока я совал их красным, но все разборчиво и понятно!

На удивление, Масуда Сабри это убедило. Вызвав секретаря и потратив полчаса на придирчивое изучение бумаг, он с видимым раздражением отпустил Джао Да:

- Идите, забирайте ваш самолет. Штраф за посадку без разрешения вам выпишут!

Похоже, если бы он создал это турецкое государство, в нем действительно уважали бы закон, подумал Джао Да. Только не создаст. Сожрут здешние волки этого тигра-романтика, как с авиацией, так и без.

***

Покидая губернаторский дворец, Джао Да увидел старика-слугу, выносившего мусор, как было принято в Урумчи, прямо на улицу. Среди прочего хлама были старые кавалерийские сапоги. Их голенища истерлись и собрались в гармошку, подошвы потрескались, но Джао Да сразу узнал их! Это было именно то легендарное произведение башмачника Джао Сэ, в котором потом "князь" Шэн Шицай так любил красоваться верхом на сером жеребце, прицепив длиннющие золоченые шпоры... Не говоря уж о том, что они протоптали самому Джао Да дорожку в небо.

- Эй, старина, - окликнул слугу Джао Да. - Отдай-ка эти сапоги мне. Прости, у меня нет ни юаня взамен, но ведь ты все равно хотел их выбросить!

Слуга приветливо улыбнулся морщинистым беззубым ртом и прошамкал:

- Возьмите так. Но ведь они совсем негодные, зачем они вам, господин летчик?

- Ели бы не они, не бывать бы мне летчиком, старина!

Старый слуга улыбнулся еще приветливее:

- Так это вы, молодой господин Джао! Простите, совсем слепой стал, не узнал. Кланяйтесь от меня вашему батюшке, скажите, что долг за мешок риса и пять шэнов керосина я обязательно занесу со следующего жалованья. Честнейший человек ваш батюшка, и товары у него всегда отличные!

В этом городе отца, а теперь и сына, знали решительно все.

Старый Джао Сэ даже растрогался, увидев сапоги Шэн Шицая.

- Поставлю их в лавке на почетном месте, рядом с трехлапой жабой и денежным деревом, - решил он. - Они принесли мало богатства, но много известности. Умный купец знает: известность тоже капитал! Кстати, сынок, неплохо бы повесить там твои ордена...

- Не получится! - Джао Да искренне порадовался, что избавился от наград раньше. - Вернул их Гоминьдану, от которого и получил.

- Ничего, - усмехнулся старый Сэ, сочетавший разум мудреца с практичностью торговца - Твоя улыбающаяся физиономия притягивает покупателей лучше всяких орденов.

- Хоть я теперь вроде как твой партнер, отец, в лавке я сидеть не стану! - честно предупредил Джао Да. - Тем более я ничего не смыслю во всех этих доу, лянах и данях , я привык считать высоту в метрах или футах, скорость в километрах в час или узлах.

- Сынок, хороший хозяин найдет каждому работнику труд, к которому того лежит сердце, - изрек старый Сэ. - Тогда работник будет трудиться не только ради вознаграждения, но и ради совершенства. То же самое относится и к любой вещи. Просто человек видит вещь саму по себе, ученый человек - суть вещи, а что видит купец? Правильно, применение вещи, которое может принести пользу делу!

- Ты что-то задумал, отец, я узнаю это хитрое выражение, - сказал Джао Да. - Точно такое было у тебя, наверное, когда ты точал эти сапоги Шэн Шицаю! Не тяни, говори!

- Дал я тут на выпивку одному кавалерийском сержанту, чтоб посторожил с солдатиками твой аэроплан, погонял мародеров. И подумал: зачем механизму стоять просто так? "Джао Сэ, сын и дочь... как там дальше?" может стать первым торговым домом в Китае с воздушной доставкой товаров!

- Гениальная идея, отец, - похвалил Джао Да, которого больше всего обрадовала возможность летать снова, к тому же выполняя ранее не знакомые задания. - Совсем как "Южный почтовый" в романе у моего друга Сент-Экэюпери, мир его душе. Взлетать и садиться я могу с той же грутовки у солончака, особенно если ее немного обустроить...

- Я сторгую там участок земли.

- Груз можно разместить внутри фюзеляжа, там достаточно места. Главное, чтобы у принимающей стороны тоже была взлетная полоса...

- Не обязательно, сынок. Тебе ведь приходилось на войне сбрасывать бомбы? Я уже думаю заказать у наших мастеров партию прочных футляров по форме бомб. Дорогие, небьющиеся и емкие товары, например, табак, можно сбрасывать прямо на голову отдаленным клиентам, у которых негде приземлиться. Разумеется, по предоплате. Это торговля, а не добрые услуги.

***

Где-то шла война, на которой коммунисты все увереннее одерживали верх над деморализованным и распадающимся по швам Гоминьданом, и самолеты несли под своими крыльями смерть. Тем более напрасную и нелепую, что она уже не могла изменить ход истории Китая.

А в отдаленных деревнях Синьцзяна и кочевьях Внутренней Монголии защитный "Кертисс" Р-40 с эмблемой "Крылатого кота" на одной стороне фюзеляжа, и сапожком торгового дома "Джао Сэ, сын и дочь LTD" - на другом, встречали радостными криками. Теперь не надо было везти товары, заказанные у знаменитого купца Джао Сэ, за тридевять земель по опасным дорогам (закон и порядок существовали только в фантазиях "губернатора" Масуда Сабри). Отважный летчик Джао Да, сын и совладелец хозяина, пикировал и, проходя на бреющем полете, сбрасывал товары прямо к ним в руки. Там, где можно было приземлиться, летчик садился, и вызвав на помощь пару местных умельцев, снимал пилотское кресло и извлекал груз из фюзеляжа. Нутро его самолета казалось темным земледельцам или скотоводам чем-то вроде пещеры изобилия из сказок. Джао Да принимал неизбежные благодарности от местных старейшин, рассказывал обступившим самолет детишкам, как летает эта сказочная птица из дюралюминия с сердцем американской моторостроительной компании "Эллисон", шутил с местным красотками (если это не противоречило здешним обычаям). Затем принимал деньги, записывал расчет в толстую тетрадь, хранившуюся теперь в его летном планшете вместе с картами, устанавливал пилотское кресло в прежнее положение и взлетал к бурному восторгу зрителей.

Свободные от полетов дни проходили в поддержании в рабочем состоянии своего верного воздушного друга, трудно привыкавшего к новому амплуа летающего магазина. Авиационный бензин и необходимые запчасти доставать не представляло труда - местные горе-пилотяги и псевдо-механики с авиабазы Дивопу охотно разбазаривали свою летную технику и ГСМ за умеренное вознаграждение. Гораздо хуже обстояло дело с текущим обслуживанием и ремонтом самолета. Старый Джао Сэ по первому требованию "арендовал" на авиабазе лучших авиатехников. Но если таковы были "лучшие", то Масуду Сабри действительно срочно надо было менять своего начальника авиации! Более дремучих и несведущих механиков Джао Да не доводилось встречать ни на одном из аэродромов Китая, хотя неумех хватало везде. При том заставить этих "ломастеров" четко выполнить инструкции Джао Да не удавалось никогда. Все они считали себя корифеями авиационной техники, и, стоило летчику отвернуться, наворачивали от себя такое, что сложно было представить, не увидев своими глазами. Не лучше обстояли дела и с "гражданскими специалистами". Нынешние умельцы многотысячного города, в лучшем случае, могли поставить новую ось в арбе и пасовали даже перед автомобильным карбюратором. Неудивительно, что четыре копыта оставались основой здешнего транспорта!

Куда делись смышленые, обученные рабочие, трудившиеся раньше в местных авиамастерских и собиравшие на советском заводе истребители И-16 для пылающего неба Китая, спрашивал себя Джао Да. И сам отвечал: их забрала война. Совестливых, активных людей (советские инженеры набирали себе именно таких помощников), она давно увела своими опасными дорогами. Сейчас их кости тлели в земле по всему Китаю, а те, кому повезло больше, стояли в рядах воюющих армий. В Урумчи осталось три основных типа людей: обыватель, беженец и недавно переселившийся из степи кочевник.

По вечерам, устав от вседневных забот, Джао Да полюбил пить пиво или чай в отцовском ресторане напротив театра. Когда на сцене прекращались протяжное пение и не менявшиеся столетиями телодвижения ярко раскрашенных актеров, досужая публика набивалась в питейное заведение напротив. Там представление в некотором роде продолжалось. Джао Да, не уставая, рассказывал о полетах и воздушных боях, строил свою повесть, ловко мешая правду с вымыслом. Ведь байки складывают не ради истины, а чтоб было занятно слушать! Местные внимали, как зачарованные. Особенно - офицеры здешнего гарнизона, большинство из которых могли похвастаться только степными стычками с мятежными уйгурами. Настоящая война была им в новинку.

Но еще с большим восхищением местная молодежь, военная и штатская, слушала "блистательную Джао Хун" - сестренку теперь называли в городе именно так. Третья совладелица торгового дома "Джао Сэ, сын и дочь LTD" все-таки нашла себе место в семейном бизнесе. Служба в агитбригаде армии коммунистов не прошла для нее даром: выступая перед красными бойцами, она развила вокальные способности. Раньше ей приходилось петь в хоре остальных девушек-агитаторов, но теперь Хун попробовала сольные номера - и получилось! Принеся с войны не только раненую ногу, но и артистическую привычку к публике, Хун стремилась на сцену - и таковая была изготовлена в ресторане. Теперь каждый вечер, облаченная в красный шелковый костюм (любовь красному цвету была в ее природе!), с любимыми сережками в виде звездочек в маленьких ушках, она с чувством исполняла мелодичные народные песни, модные иностранные шансоны. Разумеется, частью репертуара были военные и патриотические композиции, которые она пела когда-то вместе со своими подругами перед бойцами Председателя Мао, только некоторые недвусмысленные коммунистические лозунги пришлось убрать. Ей удавалось исполнить и несколько танцевальных пасов, через боль, но с каждым разом получалось все лучше! Ресторан рукоплескал. Джао Да с радостью замечал на вечно сосредоточенном личике "маленькой сестренки" счастливое выражение. Все-таки она рождена для сцены, а не для коммунистической партии, думал он. И не сомневался, что Хун с напором и целеустремленностью подлинной революционерки проложит себе путь в мире искусств. Семейная черта!

Старый Джао Сэ, переставший каждый день и каждую ночь ждать черной вести о своих детях, стал успокоен и благополучен. Попивая вечерний чай в пристойном обществе богатейших урумчийских торговцев, он рассуждал:

- Ну и что, что мои наследники не имеют торговой хватки. Зато сын у меня - летчик и герой войны, а дочь - певица, артистка, в сегодняшнем мире это хорошее ремесло. Кто из вас благословлен такими детьми, почтенные друзья? Моя вечно возлюбленная Мин-Су гордилась бы ими. Но я благодарю праведных предков, что они призвали ее к себе вовремя, не допустили ее ждать с войны и сына, и дочь. Которые, к счастью, вернулись.

В иллюзии мира и спокойствия на окраине Поднебесной пролетел 1948 год, наступил 1949-й и отмерил первых своих четыре месяца. Над Синьцзяном благоухал степными цветами апрель, и покой казался бесконечным...

***

В этот вечер Хун была особенно счастлива. Ей наконец удалось протанцевать на сцене сложный хореографический номер от начал до конца, и эффектно завершить плавные движения китайского танца стремительным каскадом двойных балетных фуэте. Возможно, мастера классической сцены поморщились бы от такой азиатской эклектики. Однако провинциальная молодежь в зале взорвалась такой бурей восторга, что чуть не проломила пол. И не беда, что сейчас приходилось почти висеть на руке у брата, чтобы не упасть, и выпить залпом стакан виски, чтобы хоть как-то заглушить боль. Она снова танцевала!

Джао Да вывел, вернее вынес сестру на свежий воздух, бережно прислонил к ограде ("На одной ноге устоишь, сестренка?") и достал пачку модных "Lucky Strike". Не спеша закурил сигарету, прикурил сестре - на войне Хун тоже научилась курить.

- Как хорошо! - сказала она, выпустив колечко дыма и глядя через него на ранние звезды. - Я так хочу, чтобы это продолжалось вечно! Мы - все вместе, и делаем общее дело.

- Ты романтична, как настоящая молодая коммунистка, - вздохнул Джао Да. - К сожалению, все это очень скоро закончится. Именно об этом я хотел поговорить...

- Почему закончится? - искренне изумилась и расстроилась девушка. - Неужели ты снова собираешься куда-нибудь улететь?

- Имело бы смысл, если б было на чем, - буркнул Джао Да (после очередного "ремонта" мотор "Крылатого кота" категорически отказывался стартовать). - Ты совсем не слушаешь новости по радио, сестренка, только музыку? Тогда проведу краткую политинформацию, ты к ним должна была привыкнуть у красных. Так вот, твои коммунисты побеждают во всем Китае спринтерскими темпами. Они форсировали Янцзы и перетащили на ту сторону восемьсот тысяч солдат с такой же легкостью, как вот эта симпатичная собака перескочила здешнюю сточную канаву... Нанкин падет со дня на день. Говорят, Чан, старый осел ... извиняюсь, национальный лидер и генералиссимус, уже улетел на Тайвань со своей потасканной Сун Мэйлин и всем барахлом. Жаль, что друзья-летчики по пути не уронили их в пролив! Ты понимаешь, сестренка, что это значит?

Бывшая коммунистическая пропагандистка радостно улыбнулась:

- Это значит, что в нашу страну скоро придет мир.

- "Хрена с два", как говорил мой русский друг Коля Ли Си-Цин, то есть не надейся! - почти грубо оборвал ее Джао Да. - Это означает, что скоро твои бывшие партийные товарищи заявятся сюда, в Урумчи. Ничто их не остановит! Здешнее начальство уже пакует чемоданы. Эти игрушечные офицерики, твои обожатели, навряд ли станут защищаться... Кое-кто из них, конечно, встанет к стенке, но большинство благополучно перейдут на сторону Председателя Мао. Нас, сестренка, отделяет от красных только расстояние и время. Ни то, ни другое, для коммунистов не препятствие.

- И что? - спокойно спросила Хун. - Я, лично, буду очень рада приходу наших. Они наконец наведут здесь порядок. Мне нечего бояться, я член Коммунистической партии Китая, испытанный боец НОАК...

- А я - испытанный дезертир НОАК, а наш отец - испытанный капиталист! - почти закричал Джао Да. - Ты ничего не понимаешь, сестренка? Первым делом они отберут у отца магазин и вот это питейное заведение. А если войдут во вкус, то повыдергивают даже эти сережки у тебя из ушей... Не посмотрят, что ты ранена под Лоянем! Про себя не говорю, меня красные просто пристрелят.

Хун заметно приуныла. Методы товарищей были хорошо известны ей. Пылкое сердце коммунистки подсказывало ей радоваться победе революции, но разум говорил более внятно: семейству Джао ничего доброго это не сулит.

- Что ты предлагаешь, брат? - спросила Хун, она была энергичной и деловой девушкой, и не любила лишних слов.

- Надо сматывать удочки из Урумчи, пока это не кончилось трагически, - Джао Да был более красноречив. - Мы с тобой долго и честно сражались за Китай, сестренка. Каждый так, как считал верным. Давай смотреть правде в глаза: в том Китае, который красные будут рушить до основания, строить и снова рушить, нам места нет. Мне - понятно почему. Отцу - как "классовому врагу", так это у вас называется? А тебе - снова петь куплеты о Председателе Мао? Это не путь на большую сцену, а занятие сродни бордельной шансонетке, прости меня...

- Не согласна! - возмутилась Хун. - В коммунистическом обществе искусство достигнет небывалых высот!

Пришлось одернуть ее:

- Помолчи и послушай, сестренка. Нам нужно уезжать из страны. Хлеб эмигранта горек, но лучше жевать его, чем могильную землю. В конце концов, миллионы китайцев разбросаны по всему миру, найдем и мы свой путь. По крайней мере, мы сможем не расставаться - отец, ты я и.

***

- Я все продумал, отец! - почтительным, как подобало хорошему сыну, но не предусматривавшим возражений тоном сказал Джао Да. - Мы отправимся в Америку. Там много наших, у меня найдутся боевые друзья, и проще будет начинать новую жизнь. Нам, в отличие от миллионов соотечественников-эмигрантов, не придется тащиться по дорогам, ждать на вокзалах и болтаться в море на ржавом судне. Твой сын - летчик, поблагодари за это праведных предков! Нам понадобятся только твои деньги и мое мастерство. В ожидании "красных освободителей" на здешней авиабазе продают и разворовывают все, что еще летает. За умеренную плату я сторгую у начальника американский транспортник Дуглас DC-3... Техническую бригаду для его подготовки придется везти из Внутренней Монголии, там еще остались нормальные спецы, обученные русскими. Не стану утомля подробностями, но DC-3 - самое лучшее из всего, что может летать далеко и брать грузы на борт. Твой бронетанковый сейф и все платья сестренки Хун поместятся в его грузовой отсек с легкостью, даже если механикам удастся прежде запихать туда мой разобранный по атомам истребитель. На все про все у нас уйдет несколько месяцев, максимум - до осени. Если мы начнем работать прямо сейчас, появится шанс взлететь перед самым носом у поклонников Председателя Мао. Чтобы держать Дуглас в воздухе, мне потребуется второй пилот... Наймем кого-нибудь из летчиков, кому тоже не хочется встречаться с красными. Обойдусь без штурмана, я сам неплохой навигатор. Без бортмеханика обойтись не удастся. Я выберу самого лучшего из бригады технарей, а ты уж не поскупись на гонорар, отец! Перелет в Америку - долгий и нелегкий путь, нам потребуется несколько промежуточных посадок. Я проложил курс по дружественным аэродромам, где еще не хозяйничают коммунисты. Затем - Япония, она сейчас оккупирована янки, там нам помогут. Потом - на аэродром Шемья на американских Алеутских островах, там хорошая полоса, она принимала даже тяжелые бомбардировщики. Оттуда - на Аляску, и Новый свет будет в прямом смысле слова лежать у наших ног. Уверен, там нам поначалу придется нелегко. Но не мы первые, не мы последние на этом пути! С сожалением покинем нашу страну, здесь у нас теперь отберут все, возможно - и жизнь. Отправимся туда, где, по крайней мере, права частной собственности незыблемы, а перед деловым человеком открываются некоторые возможности... Решайся, отец, решайся, сестра! Завтра может быть поздно.

- Ты во всем прав, сынок, - сказал, выслушав убеждения Джао Да, старый Сэ. Он сидел, задумчиво поворачивая в восковых пальцах фарфоровую чашку. Джао Да не мешал отцу думать.

- Я не стану никуда уезжать, - сказал наконец старый торговец. - Слишком часто в жизни мне приходилось бежать. Сначала от горя по смерти моей вечно возлюбленной Мин-Су, вашей благословенной матери - в Синьцзян. Затем от уйгуров - из Чугучака в Урумчи. Теперь я думаю: было ли это следованием Пути, или дерзкой попыткой противиться своей карме? Я стар для нового бегства. Я остаюсь, дети, и пусть приходят красные. Мне доводилось видеть много властей, и с каждой я умел договориться. Но даже если нет... Мне уже приходилось терять все и начинать сначала. В конце концов, у меня всегда останется сапожное ремесло, им я заработаю на горсть риса.

Джао Сэ сложил руки на круглом пузе, которому, возможно, скоро предстояло похудеть на голодном коммунистическом пайке, и стал похож на домашнюю статуэтку Будды. Джао Да понял, спорить бесполезно.

- Ты сделал выбор мудреца, отец, - похвалил он. - Как бы тебе не пришлось скоро постичь ту часть мудрости, которая исповедует нищету...

- А ты что выбираешь, сестренка? - спросил Джао Да у Хун, которая стояла, перенеся тяжесть тела на здоровую ногу, и даже сейчас напоминала балерину в исходной стойке.

- Я тоже остаюсь, - твердо ответила девушка. - Я поклялась в верности нашей революции. Буржуазный образ жизни затягивает, особенно если устанешь от походов и лишений... Но я уже раз отказалась от него, и смогу сделать это снова! Новой стране понадобится новое искусство. Если зашла речь о Пути - этот мой.

- Желаю удачи, - сказал Джао Да. - Только смотри, как бы красные не заставили тебя протанцевать по этому пути под свою дудку! Будет очень грустно, если мы больше не встретимся с тобой, маленькая сестренка... И с тобой, отец.

Хун вытерла глаза ладонью и отвернулась. В такие минуты у нее никогда не находилось слов.

- А ты иди своим путем, сынок, - проговорил Джао Сэ, как буддистский наставник молодому монаху. - Ты один не можешь остаться.

- Хорошо, полечу в Америку один, на мне не будут висеть двое гражданских беженцев с барахлом, и мне не понадобится двухмоторный Дуглас! - не скрывая внезапно нахлынувшей злости, процедил Джао Да. - Но "чудо-мастера", которых ты находил, отец, подрезали моему "Крылатому коту" крылья. Он стоит, уткнувшись в траву, как раненый конь. Я не отдам свой самолет в жадные ручонки коммунистов. Довольно с них, что я оставляю им отца и сестру! Этот самолет мой друг, он мне не изменит, и я его не брошу. А по этому поводу, почтенный мой батюшка Джао Сэ, старый скряга, открывай-ка свой бронетанковый сейф. Отсчитай мне ровно столько, сколько понадобится на запчасти, на ремонт и на нормальную бригаду механиков. Не жадничай! Добрые красные все равно оставят тебе только дратву да сапожный молоток. Предприятие, которое я задумал - "Джао Да, его самолет и фигу Председателю Мао" - потребует солидных вложений, и еще большего везения!


## Глава 15.


Прощание с отечеством.


Китай, политическая карта которого который со времен падения Цинской империи напоминала лоскутное одеяло, сшитое из более или менее крупных кусков самоуправляющихся или сепаратных территорий, в 1949 году начал все больше приобретать однородную окраску. Его заливало красным цветом.

Прежде, чем отдать концы на Тайвань, генералиссимус Чан Кайши разразился последним приказом. Он обязал губернаторов, тех, кто еще подчинялся ему, "взять командование войсками в свои руки и оборонять территории подвластных провинций". Своим частям, деморализованным и бегущим от армии коммунистов, "старый Чан" напоследок навязывал провальную тактику "каждый спасается, как может", а последним "подарком" измученной войной стране сделал возвращение к анархии милитаристов 1920-30-х годов. Неудивительно, что разрозненные оплоты гоминдановцев начали после этого сыпаться в пухлые ладони Председателя Мао, как спелые плоды манго, которыми вождь китайской революции так любил на досуге угощать товарищей. Но эти территориальные плоды Мао забирал только себе. Не надо было являться его сторонником, чтобы признать: КПК уверенно шагала к централизации Китая.

Джао Да с тревогой следил за продвижением войск Народно-освободительной армии Китая по радиосводкам и газетам. Чем ближе подходили красные, тем больше врали провинциальные "масс-медиа" о том, что Синьцзяну ничто не угрожает. Надо было улетать, но ремонт самолета затянулся.

Бригаду толковых авиатехников Джао Да наконец удалось привезти из Внутренней Монголии. Совершить путь туда пришлось верхом на мохнатой монгольской лошади с карабином у седла: в степях всегда много разбойников. Обратно ехали с караваном верблюдов, на которых были навьючены запасные части, а на горбу у первого для обороны стояла авиационная турель с пулеметом. Но время и немалые средства, потраченные авиа-конную экспедицию, окупились. Во-первых, механики оказались стоящими. Старшим из них был русский, который ничего не рассказывал о том, как оказался в Китае. Однако по уровню его мастерства и знанию техники было видно, что еще недавно он служил в ВВС РККА. А во-вторых, Внутренняя Монголия традиционно поддерживала контрабандные связи с собственно Монголией, где имелись советские рембазы и возможно было достать нормальные авиазапчасти, что и было сделано.

Ремонт "Крылатого кота", который подготавливался несколько месяцев, после этого пошел споро и даже творчески. Джао Да в это время совсем отдалился от отца и сестры. Он неделями не бывал дома, ночуя с механизмами в юрте, разбитой у взлетно-посадочной полосы. Для Джао Сэ и Хун он принадлежал уже миру странствий, а сам не хотел длить тягостного расставания.

Между тем усилиями ремонтной бригады (хорошо оплаченными) "Крылатый кот" Кертисс Р-40 "Томагавк" чудесным образом преобразился. Совершенно изношенный мотор "Эллисон", из-за аварий которого погибло много хороших парней, умельцы заменили на советский двигатель М-105Р. Его продал кем-то из предприимчивых интендантов со складов в Монголии; этот мотор был надежен, как винтовка-трехлинейка. Воздушный винт также был сменен на советское изделие - ВИШ-61П. "Теперь им хоть супостатам плоскости рубай, как шашкой!" - сказал по-русски главный авиатехник; по характерным словечкам, знакомым с детства, Джао Да заключил, что он из казаков. Это отчасти объясняло его бегство из СССР. Электрогенератор тоже поменяли на советский ГС-650, доработали маслосистему... По мере продвижения ремонта Джао Да изумлялся, как его крылатый друг еще летал в послание месяцы, но еще больше тому, какие криворукие механики раньше обслуживали машину. Даже "убитые" тяги пришлось менять на новые! В маслорадиаторе полопались все соты, и, чтоб технари запаяли его, Джао Да отдал серебряные ложки из семейного сервиза, к огромному неудовольствию Дао Сэ. Техническая часть ремонта завершилась сменой всех смесей - и гидро, и масла, и антифриза - на покупные советские, которым были нипочем самые суровые морозы, как и новым камерам на шасси того же происхождения .

Облетав обновленного "Крылатого кота", Джао Да просиял. Побывав в золотых руках авиатехников, его старый верный Кертисс Р-40 поменял характер. Он утратил деловую надежность "среднего американца", подходящего даже среднему пилоту, зато приобрел типичную русскую лихость. Он полюбил режимы форсажа, на каждое легкое движение ручки управления отвечал собственной стремительной реакцией (приходилось сдерживать), на вертикальных маневрах перестал карабкаться, а начал взмывать вверх. К этому еще предстояло привыкнуть. Но с такой доработкой, подумалось Джао Да, скромный Р-40 вполне бы мог сравняться с прославленным японским "Зеро", который был почти всю войну настоящим проклятием китайских летчиков...

Щедро вознаградив умельцев и мимоходом посетовав, что его средства теперь стремятся к нулю, Джао Да на жалкие остатки купил на местной авиабазе авиационные краски - серебрянку и белую. Вооружившись валиком и кистью, онзакончил преображение самолета сам. Летчик выкрасил свой верный Кертисс Р-40 целиком в серебристый цвет, сохранив только эмблему "Крылатого кота". Вместо красных полос и пятиконечных звезд он не стал наносить "солнца" Гоминьдана, а тщательно вывел на плоскостях название своей страны - "Китай", на путунхуа и на английском. Как будут выглядеть новые опознавательные знаки его родины, Джао Да не знал. Но твердо знал одно: он больше не хотел, чтобы его самолет выглядел как боевой истребитель. Воздушный боец превращался в воздушного путешественника. Вооружение с "Крылатого кота" было снято, чтобы облегчить конструкцию, еще когда он работал "воздушной лавочкой" компании "Джао Сэ, сын и дочь"... Единственным оружием на борту теперь являлся личный пистолет летчика, для самозащиты на случай непредвиденных ситуаций во время посадок. В небе Джао Да целиком надеялся на маневр, а еще больше на то, что в Поднебесной его знают почти все, кто летает под небом.

Отправиться в путь удалось только с началом осени. Подробно, используя географическую карту, сводки боевых действий и сведения народной молвы, Джао Да изучил "чересполосицу" победного года революции в Китае. Вот в этих провинциях уже коммунисты, думал он, на аэродромах там приземляться опасно. Здесь, здесь и здесь держатся отдельные генералы или губернаторы, еще отбивающиеся, или объявившие после бегства Чан Кайши нейтралитет и рассчитывающие выторговать у Председателя Мао условия капитуляции повыгоднее. На их аэродромах было можно приземлиться, заправиться горючим, если повезет - проверить и на живую нитку подлатать самолет. О том, что Джао Да дезертировал из Национальных ВВС, там знали, но, учитывая обстоятельства, никто не думал вменять это летчику в вину. От красных собирались спасться все. Чувство общей опасности рождало взаимопонимание с местным начальством.

Джао Да взлетел с степной грунтовой полосы в виду окраин Урумчи ясным утром сентябрьского дня. Он ни с кем не простился и словно отрезал лопастями нового винта прошлую жизнь. Он начал новый путь.

***

Путь, представлявшийся сложным, но ясным, оказался запутанным, нерациональным и зигзагообразным, как позументы на парадном мундире Чан Кайши или курс Мао Цзэдуна. Обоих этих "сильных мужей" Китая Джао Да не раз помянул искренним недобрым словом, пытаясь выбраться по воздуху из агонизирующей гражданской войны.

Хаотическое движение фронтов и войск порою заставляло задерживаться надолго на каком-то захолустном аэродроме в отдаленной провинции, или улетать в сторону от курса, чтобы избежать районов последних военных действий. Знакомые летчики Национальных ВВС разлетались из страны во все стороны - на Тайвань, во французский Индокитай, в Японию. Зато красные пилоты (у НОАК наконец появилась боевая авиация), встречая в небе Кертисс Р-40 "Томагавк" с эмблемой "Крылатого кота", никогда не трогали его: они помнили, как Джао Да был их наставником в авиашколе!

Джао Да ставил своей промежуточной целью Японию, авиабазу Мисава, где хозяйничали теперь ВВС США. Оттуда надлежало совершить прямой перелет на аэродром Шемья на американских Алеутских островах, где со времен "большой войны" имелась хорошая взлетно-посадочная полоса. Здесь главным препятствием была пугающая дистанция более двух с половиной тысяч километров, превышавшая предельную дальность Кертисса Р-40, с подвесным баком равнявшуюся примерно 2 200 километрам. Джао Да надеялся решить эту проблему за счет дополнительных баков и тщательной навигации, однако пока ему не очень об этом думалось. Для начала надо было выбраться за территорию Китая. Родина не отпускала, но удерживала она не теплыми материнским объятиями, а ледяными щупальцами, тянувшими прямо в могилу.

Этот маленький полевой аэродром был последним пунктом, намеченным Джао Да перед воздушным броском в Японию. Оборону района - несколько высот, пара деревень, часть долины - еще держали остатки одной из дивизий националистов. Держали из последних сил, но моральных, а не физических. Коммунисты не особенно беспокоили их огнем, только постоянно призывали сдаваться через громкоговоритель. У солдат были боеприпасы, продовольствие, выгодные позиции. Не было другого - желания сражаться дальше.

Заходя на посадку, Джао Да на всякий случай выполнил противозенитный маневр. Красные без энтузиазма сделали по нему несколько очередей из пулемета и позволили приземлиться.

Комендант аэродрома уже был военным только на нижнюю половину - галифе и сапоги, а на верхнюю - гражданским. Он нарядился для предстоящего бегства в крестьянскую телогрейку на вате.

- Оставьте, - отмахнулся переодетый офицер, когда Джао Да предложил ему плату за авиационный бензин. - Горючие все равно достанется красным, лучше уж заправим вас. Переночуйте, капитан, поешьте. Летите дальше завтра утром. До завтра мы продержимся. Разбегаться станем потом.

Джао Да подумал, и задержался до утра. А наутро на аэродроме приземлилось привидение. Надсадно воя тремя престарелыми движками BMW 132, дребезжа отваливавшимися от корпуса на лету гофрированными листами обшивки, на ВПП неуклюже, как утка, плюхнулось антикварное изделие германского авиаконцерна "Юнкерс" 1932 года выпуска. Джао Да сразу узнал некогда прекрасный транспортный самолет Ju 52, превратившийся теперь в полную развалюху. Самолеты этой модели широко использовались пассажирской авиацией многих стран, применялись и как военно-транспортные, и как бомбардировщики, и как десантные в целом ряде войн. В Китае такие тоже летали. Их использовала сначала немецко-китайская авиакомпания "Евразия", затем - правительственная авиация. На одном из "Юнкерсов" "старый Чан" даже летал на встречу с Председателем Мао. Однако, насколько было известно, последние машины были разбомблены японцами или списаны в утиль еще в 1941 году... Как видно, не все ! Восстановить на живую нитку такой авиа-труп мог только тот, кому очень надо было удрать из страны.

Коммунисты на своих позициях были столь же потрясены явлением летающего призрака - с их стороны не прозвучало не единого выстрела.

Пассажиры "Юнкерса", которые заполняли рассчитанный на 18 человек салон под завязку, посыпались из дверцы в фюзеляже на траву аэродрома, словно мешки или мертвые тела. Некоторых сразу же начало рвать, другим потребовалась медицинская помощь - в полете им пришлось несладко. Их было человек 30, не меньше. Удивительно, что гофрированный летающий гроб не развалился в воздухе под их тяжестью. С землистыми от воздушной качки лицами, нарочито неброско одетые, они, тем не менее, производили впечатление выходцев из имущего класса... Кому еще бежать от унистов! Женщин и детей было больше половины. На этой "воздушной телеге" спасались целые семьи.

Молодой летчик, решившийся отправиться в опасный полет за штурвалом немецкого рыдвана, был поверхностно знаком Джао Да по последним месяцам его службы в 4-й истребительной авиагруппе. Очень самонадеянный и дерзкий тогда, сейчас лейтенант представлял жалкое зрелище. Он был растерян, напуган и не хотел умирать, как, впрочем, все беженцы. Бывший сослуживец сразу узнал Джао Да и бросился к нему с горячей мольбой о помощи.

- Вас, конечно, здесь заправят, - холодновато осадил бывшего сослуживца Джао Да, - Но продолжить путь вам придется как можно скорее, здешнее храброе войско сегодня намерено рассеяться по всем сторонам света. Желаю удачи, коллега, а мне пора лететь... Прощайте!

- Подождите, умоляю! - Джао Да показалось, что лейтенант сейчас бросится перед ним на колени, столько было отчаяния в его голосе. - Вы не можете оставить нас, помогите!

- Сочувствую, но ничем помочь не могу, - отстранился Джао Да. - Взлетите сами как-нибудь. У меня собственный самолет, который мне совсем не хочется оставлять Председателю Мао. Отпустите мою куртку!

- Потому я умоляю вас о помощи, господин Джао, что у вас собственный самолет, - лейтенант ухватился за рукав Джао Да еще крепче. - Ведь вы летите на Тайвань?

- Наоборот, в Японию. На Тайване мне делать нечего, меня там пристрелят без разговоров, как и вас здесь.

- Но ведь вы можете сделать небольшой "крюк", проводить нас до воздушного пространства острова!

- Вы такой плохой навигатор, лейтенант, сами дорогу не найдете?

- Найду, но нас собьют над проливом! - молодой пилот почти зарыдал. - Там появились "Мустанги" коммунистов, у них теперь есть истребители! Рассказывают, вчера они сбили два самолета с беженцами... Нам нужно ваше истребительное прикрытие, господин Джао!!!

- У меня уже не истребитель, - процедил Джао Да. - Я снял вооружение. Воевать больше не хочу!

- Все равно, вас хорошо знают все красные пилоты! Вы покажетесь им, и они нас пропустят...

- Возможно, - Джао Да понял, что дело принимает нежелательный, но неизбежный оборот, и пустил в ход последний аргумент, больше для себя. - Но почему я должен рисковать жизнью, чтобы спасти военных преступников и толстосумов, которые драпают от Председателя Мао на Тайвань?!

- Жены и маленькие дети этих людей, по-вашему, тоже преступники? - лейтенант вдруг стал очень спокойны, какими бывают люди, когда нечего терять. - Тогда я ошибся в вас, капитан Джао, мне ничего от вас не нужно. Прощайте...

Теперь уже Джао Да удержал молодого пилота.

- Постойте! - сказал он. - Заправьтесь и попытайте привести вашу "гансовскую" развалюху в порядок, я помогу. И скажите пассажирам, что продолжать блевать и валяться им придется уже на борту. Нам нужно взлететь как можно скорее, красные ждать не будут. Я сопровожу вас до воздушного пространства Тайваня.

***

Лейтенант вел свой "Юнкерс 52" над Тайваньским проливом очень низко, прижимаясь к воде. Рации на этой развалине, разумеется, не было, и Джао Да не мог передать ее пилоту, что на фоне волн его самолет гораздо заметнее. Отчаянные указующие маневры сопровождающего "Крылатого кота" молодой пилот просто игнорировал. Потом Джао Да понял: лейтенант жмется к воде потому, что не уверен, что ветхий перегруженный транспортник вовсе долетит до Тайваня. Он готовится сажать его на воду в случае аварии, чтобы дать людям хоть малый шанс на спасение. Это вызывало уважение.

Джао Да нечасто приходилось сопровождать транспортные самолеты или бомбардировщики, но теорию он знал отлично. Выбрав эшелон повыше, он крутил головой во все стороны, сканируя взглядом воздушный горизонт. Облачная обстановка была благоприятная, видимость отличная. В конце концов, думал летчик, сколько может быть у красных этих "Мустангов"? Эскадрилья, не больше. Скорее всего, они не встретятся вовсе. Если встретятся, не станут же славные ребята, его вчерашние курсанты из авиашколы, сбивать своего бывшего инструктора!

Поэтому, когда на горизонте, как назло, появился стремительно приближающийся зализанный силуэт истребителя Р-51 "Мутсанг", Джао Да, конечно, сначала выругался по адресу черной кармы и вечной вредности демона Мары. Однако потом он спокойно положил свой Кертисс Р-40 "Томогавк" в боевой разворот и пошел на сближение на встречных курсах. Он совершенно не тревожился. Возможно, это бежит через пролив очередной запоздавший истребитель развалившейся авиации Гоминьдана, тогда вообще все обойдется легко.

- "Мустанг", назовите себя, - вызывал он по рации пилота "Пэ-пятьдесят первого". - Я капитан Джао Да, "Крылатый кот". Ответьте!

Отличная все-таки находка радиосвязь в авиации, и какие умники механики, что поставили ему рацию, думал Джао Да. Только красным приходило в голову выламывать летчикам бортовые радиостанции...

"Мустанг" молчал, как камень, и агрессивно шел на сближение. Это был именно красный. Джао Да еще не верил в серьезность намерений неизвестного пилота-коммуниста, когда на крыльях Р-51 вдруг затрепетали шесть маленьких огоньков. Навстречу "Крылатому коту" протянулись линии смерти, 12,7-мм строчки шести пулеметов.

"Вот же агрессивный дурак", - успел подумать Джао Да, спокойно уходя в полубочку, чтобы "пропустить" мимо себя развоевавшегося крылатого коммуниста. И тут остекление кабины вдруг брызнуло в лицо веером микроскопических осколков плексигласа, совсем как во время воздушной дуэли с "Тэцу" Ивомото в 1942-м. На переднем стекле образовалась аккуратная пробоина диаметром около 13 миллиметров. Концентрический встречный поток воздуха, ворвавшийся сквозь нее, жестко ударил Джао Да в грудь и притиснул его к бронеспинке кресла. Красный истребитель был скверный летчик, но Джао Да все же недооценил его и на мгновение задержался с маневром уклонения. Несколько пуль успели попасть в его Кертисс Р-40. Одна - в кабину.

"Подставился, сам виноват", - досадливо подумал Джао Да, уходя в вираж, чтобы попугать проскочившего мимо коммуниста, зайдя ему в хвост. Почему так больно дышать? Ремни парашюта так давят грудь? Соленая жижкость вдруг заполнила рот, потекла по подбородку. Теплая густая струя полилась под летной курткой по груди. У летчика нет времени отрываться от воздушной обстановки, но Джао Да с изумлением глянул вниз. На левой стороне груди на коричневатой "чертовой коже" виднелось аккуратное отверстие, в которое, пожалуй, легко прошел бы большой палец. Вот из него сбежала первая рубиновая капля, и на колени закапала кровь.

"Этот недоучка убил меня...", - Джао Да с отвращением отплюнулся кровью; ее тотчас снова набрался полный рот.

Джао Да оторвал от ручки управления левую руку, сорвал с шеи шелковый шарф и затолкал его под куртку, чтобы зажать рану. Сколько раз он думал о своей смерти! Как любой боевой летчик, он пытался представить себе это роковое мгновение. Не так пвоображал себе воздушный ас Джао Да, пилот-истребитель с восьмилетним опытом "большой войны", свой конец.

"Если это мой ученик, я его чему-то научил..."

"Мустанг" с красными полосами и пятиконечными звездами вел себя самонадеянно, как настоящий новичок, который слишком высокого мнения о своих боевых качествах. Сколько таких приходилось встречать Джао Да за годы войны! Максимальная скорость истребителя Р-51 "Мустанг" - 700 километров в час, на уровне моря - 600, а у Кертисса Р-40 - не более 580. "Разобравшись" с Джао Да, пилот "Пэ - пятьдесят первого" скорректировал курс, перешел в пикирование и помчался на перехват старого "Юнкерса 52", делавшего на своей "куриной" высоте меньше 150 км/ч. Красный летчик рассуждал: если истребитель противника не сбит окончательно, он настигнет его позднее. Отсутствие вооружения на Кертиссе Р-40 он, вероятнее всего, заметил. Сначала ему надо сбить транспортник с "врагами революции", не дать им уйти на Тайвань.

Джао Да чувствовал, что сидит в луже собственной крови. В глазах уже плясали темные круги. Когда он перевел "Крылатого кота" в отвесное пикирование и бросился преследовать красный Р-51, им впервые в небе двигала одна лишь ярость. Что может он на безоружном самолете против шести пулеметов? Как ему догнать превосходящий по летно-техническим характеристикам истребитель, даже используя эффект пикирования?

"Мустанг" был виноват в своей судьбе сам. Увлекшись преследованием тихоходного "Юнкерса", казавшегося легкой добычей, он не ожидал, что оттуда по нему внезапно откроет огонь воздушный стрелок. Как видно, у лейтенанта на борту были не только беззащитные беженцы. Теоретически на Ju 52 могло быть до четырех оборонительных пулеметов. В данном случае хватило только одного и единственной очереди. От неожиданности пилот "Мустанга" выполнил самый неуклюжий маневр уклонения и свечкой взмыл вверх.

Джао Да увидел, как медленно, из-за эффекта сочетания скоростей, вползает в пробитое переднее стекло кабины на пересекающихся курсах хищный силуэт с каплевидной кабиной, с почти прямоугольными законцовками широких крыльев... На крыльях - пятиконечные звезды в красной полосе. "Рубить супостата винтом", так, кажется, говорил тот русский авиатехник.

Джао Да отдал от себя ручку управления и плавно тронул стремительно вращающимися лопастями широкий киль "Мустанга". Когда в стороны полетели ошметки дюраля, Джао Да так же плавно принял ручку управления на себя и ушел с курса, мстительно позволив врагу рушиться в море в одиночестве. Красному пилоту не хватило высоты выброситься с парашютом. А хватало бы высоты - не позволил бы штопор, в который сорвался его изувеченный истребитель. Р-51 "Мустанг" врезался в воды Тайваньского залива. На поверхности осталось радужное масляное пятно и медленно всплывающие обломки.

Насколько мог судить, истекая кровью, Джао Да, "Крылатый кот" отделался погнутыми лопастями пропеллера. "Тебе незачем умирать, крылатый дружище, - подумал он. - Отведу тебя на Тайвань, если хватит сил. Летай дальше..."

"Юнкерс 52" показал курс до первого аэродрома за береговой кромкой "острова спасения". Следить за приборами самостоятельно Джао Да уже не мог, глаза застилала какая-то непонятная пелена. Он управлял самолетом больше наощупь, следуя выработанному сотнями часов полета инстинкту летчика.

"Хороший пилот сначала приведет самолет на аэродром, умрет потом", - так, кажется, говорил друг и учитель товарищ Ли Си-Цин.

Когда впереди показалась взлетно-посадочная полоса, Джао Да задросселировал двигатель до малого газа и по наклонной траектории начал заходить на посадку. Перед самой землей он выровнял самолет до горизонтального полета и продолжил сбрасывать скорость, одновременно увеличивая угол атаки, пока верный Р-40 не перешел в режим "парашютирования", то есть плавного приземления на взлетно-посадочную полосу...

Привычный толчок от касания шасси о землю летчик ощутил, словно через толстую подушку. Как будто амортизировала натекшая на сиденье лужа крови. Больно почти не было, разве только дышать.

***

- Здравствуйте, молодой человек, - сказал пожилой военный врач.

Лысоватый, с редкой седоватой бородкой, с пергаментным цветом кожи, он показался бы Джао Да призраком легендарного Сунь Ят-Сена, который когда-то напророчил ему небо, а теперь явился покарать за участие в братоубийственной войне... Но с утра этого дня Джао Да твердо знал: он находится в мире живых. А именно в госпитале в Тайбэе, превратившемся в столицу Китайской Республики в изгнании благодаря бегству туда "старого Чана" и его приспешников.

- Здравствуйте, - ответил летчик, и сам удивился своему глухому голосу, долетавшему как через толстое стекло. - Спасибо, я давно перестал считать себя молодым.

- Пока молчите, - врач предупреждающе поднял руку, сухую, как птичья лапка, - Вам сейчас лучше побольше молчать... Во всех смыслах.

- Я понимаю...

Говорить было не сложно, а вот дыхание давалось с трудом. Вся левая сторона груди отзывалась опоясывающей болью. Набрать воздух в легкие было тяжело, приходилось дышать малыми порциями и часто, как кролику. От пояса до плеч Джао Да был туго упакован в толстый корсет бинтов, ниже пояса - закрыт серым солдатским одеялом.

Он делил госпитальную палату с несколькими ранеными летчиками Национальных ВВС, которых гоминдановцы успели вывести с материка. Все они относились к известному асу с уважением и не говорили о политике. Но Джао Да все же услышал брошенную вполголоса фразу: "Капитана Джао теперь расстреляют, жаль". Очевидно, сначала дадут поправиться. Еще одна гримаса цивилизации - сначала вылечить, затем убить.

Тем не менее, раненый пилот "Крылатого кота" не был забыт и доброжелателями. На тумбочке возле его койки роняли лепестки пышные букеты осенних пионов, в вазочке лежали фрукты и сладости, стояли бутылки с прохладительными напитками. Наверное, это благодарили своего спасителя люди, убравшиеся из Китая на разваливающемся "Юнкерсе" под его прикрытием.

За дверью маячил сидевший на табуретке солдат в форме армии националистов со штыком на поясе. "Дезертира капитана Джао" не забыли и военные.

- У вас удивительно светлая карма, молодой человек, - говорил доктор. - Крупнокалиберная пулеметная пуля обошлась с вами, я бы сказал, нежно. Если б она попала вам в опорно-двигательный аппарат, вы остались бы калекой. В живот - вы получили бы несовместимые с жизнью повреждения внутренних органов. Но пуля буквально поцеловала вас - на входе перебила пятое ребро, причинила не критические повреждения легочным тканям и второстепенным кровеносным сосудам, на выходе сломала седьмое ребро и благополучно застряла в мышцах спины. Оттуда мы ее и извлекли, когда зашивали вас. Хотите на память?

- Обойдусь, - ответил Джао Да. - Стоило доставать одну пулю, чтобы меня изрешетили дюжиной других.

- Зачем вы так, - врач изобразил профессиональную успокаивающую улыбку. Один из раненых летчиков показал кулак другому, говорившему о "расстреле". Джао Да, в свою очередь, улыбнулся: "Все в порядке, мне не страшно".

- Поправляйтесь, молодой человек! Я удивлюсь, если вам для восстановления потребуется больше двух месяцев, - продолжал доктор. - Вот мы с вами беседуем, а в высших сферах в эту минуту идет борьба за ваше спасение. У вас есть сильные покровители среди людей, которых вы спасли над проливом, очень влиятельные фигуры...

- Я спасал не этих "фигур", а женщин, детишек и напуганного парня за штурвалом "Ю - пятьдесят второго"...

- Я знаю, - врач посмотрел с уважением, - Ваша репутация сказала это за вас. Я бы хотел, чтобы вы не тревожились, это препятствует выздоровлению.

- Я спокоен. Взирай на смерть, как на переход в первосостояние, говорил мудрый...

Кто же из мудрых это говорил?

- Угощайтесь, ребята, - Джао Да с усилием поднял руку и указал товарищам по несчастью на дары тумбочки. - А букеты не выбрасывайте. Люблю пионы...

***

Старый врач был прав: через месяц Джао Да вставал без посторонней помощи и прогуливался по корридорам госпиталя в сопровождении часового. Солдаты, сторожившие его, менялись, все они были услужливы, называли его "господин капитан", и все не выпускали за пределы здания.

Во время одной из таких прогулок к Джао Да подошли те двое. Они были одеты как военные медики, в белых халатах поверх офицерского обмундирования, однако летчик с первого взгляда определил их настоящее ремесло. То были не врачи и даже не простые офицеры, а офицеры какой-то карательной службы.

- Господин Джао, - сказал один, избегая называть бывшего капитана ВВС по званию, - Идемте с нами.

- С удовольствием, я закис в четырех станах! - ответил Джао Да; в этот миг он ощутил не просто облегчение, а боевой задор. - Лучше ужасный конец, чем ужас без конца, говорил...

- Древний мудрец? - вклинился тот, что выглядел поживее.

- Нет, какой-то немецкий офицер .

Двое в халатах провели Джао Да через приемный покой, чтобы не привлекать лишнего внимания. У выхода солдат набросил летчику поверх госпитальной пижамы шинель и нахлобучил на голову кепи. Джао Да с наслаждением набрал полную грудь свежего осеннего воздуха и болезненно застонал. Простреленное легкое заживало, но давало себя знать, стоило забыться и попытаться дышать нормально.

Их уже ждал обычный медицинский фургончик, в точно таких же в госпиталь доставляли пациентов. Его выезд с территории покажется всем обычным делом.

- Я польщен, целая секретная операция ради меня, - усмехнулся Джао Да.

- Мы мастера своего дела, - довольно оскалился один из офицеров.

- Жаль, окон нет, я так хотел посмотреть на Тайбэй! - вздохнул летчик и, нагибая голову, полез в дверцу автомобиля. Он не стал спрашивать, куда и зачем его везут. В принципе, все ясно...

Тайбэй долетал через стенки фургончика шумом большого города, внезапно оказавшегося столицей. Ревом автомобильных двигателей, лязганьем трамваев, глухим гомоном толпы. Один раз донеслась музыка, традиционная, китайская. Джао Да жадно ловил звуки жизни.

Он мало знал о Тайване. С конца XIX века остров был оккупирован Японией. "Сыны Ямато" относились к местным жителям с самурайским великодушием и развернули программу "встраивания в империю": позволяли тайванцам прислуживать себе и допускали на службу в своей армии. Что, впрочем, не предотвратило несколько кровавых восстаний против японского владычества. Во время "большой войны" по Тайваню "отработала" авиация Союзников; и все же разрушения здесь были не столь масштабными, как в Японии или на материковом Китае. Сейчас на Тайвань переселился весь Китай, не желавший мириться с победой коммунистов. Джао Да слышал в госпитале популярную шутку: "Еще пара транспортов с беженцами, и Тайвань уйдет под воду".

- Выходите, господин Джао! - один из офицеров распахнул перед летчиком дверцу фургончика.

Автомобиль остановился во внутреннем дворе какого-то большого здания казенной постройки. Закрывшиеся за ним ворота охраняли часовые с примкнутыми штыками на винтовках. Джао Да оглянулся, ища глазами деревянный щит у стены со следами пуль и замытыми бурыми потеками. Сопровождающие перехватили его красноречивый взгляд.

- Этого здесь нет, - сказал один из них. - Вас привезли поговорить.

- С кем? - спросил летчик.

- Минутку терпения. Осторожно, ступеньки.

***

В богато обставленном на китайский манер кабинете за письменным столом сидел и сосредоточенно делал вид, что пишет, грузноватый человек немногим старше Джао Да в темном френче без знаков различия. Стоячий воротничок забавно подпирал его рано обозначившийся двойной подбородок, подслеповатые азиатские глаза щурились за толстыми стеклами очков.

Офицеры ввели Джао Да в кабинет, молча повернулись и вышли. Летчик остановился в театральной позе мужественного ожидания. Сколько раз приходилось ему вот так стоять перед очередными властителями человеческих судеб - военными, полувоенными, гражданскими. Он ждал, когда хозяин кабинета снизойдет до него.

Человек за столом поднял на Джао Да очки, довольно приятно улыбнулся и указал рукой на стул, один из немногих европейских предметов утвари в кабинете.

- Садитесь, - сказал он на почти чистом русском языке. - Позвольте представиться. Я Елизаров, Николай Владимирович , - и испытующе прищурился за своими стеклами, ожидая реакции летчика.

- А я вас узнал, - Джао Да говорил по-русски значительно хуже, но постарался не ударить в грязь лицом перед своими главными учителями великого языка, няней Верой и товарищем Ли Си-Цином. - Вы старший сын "старого Чана"... то есть нашего генералиссимуса, которого тот послал в СССР. Офицеры о вас много говорили. Не вспомню вашего настоящего имени...

- Чан Цзин-Го, но вы называйте меня просто: господин Елизаров, - мягко ответил сын незадачливого Чан Кайши. - Я занимаюсь обеспечением, как бы точнее выразиться, внутренней безопасности нашего острова спасения, потому не удивляйтесь, что я приказал привезти вас. Но не только, чтобы выявить степень вашей враждебности. У нас с вами есть кое-что общее, мы оба советские выученники, нам обоим дали путевку в жизнь специалисты из Советского Союза. - Чан-Елизаров свободно сочетал в разговоре советскую фразеологию со старорежимным обращением. - Но, в отличие от вас, я жил в Стране Советов, провел там долгих двенадцать лет и стал почти русским... У меня даже супруга русская, Фаина Ипатьевна . Она, между прочим, просила о снисхождении для вас. Как и еще одна прекрасная дама...

- Неужели ваша мачеха Сун Мэйлин? - Джао Да не смог сдержать брезгливой гримасы. - Вот в чьем заступничестве нуждаюсь меньше всего!

- Нет, та, которую вы знали как партийного руководителя красной летной школы товарища Ляо, по прозвищам - "шаровая молния" и "бешеная пампушка"...

Джао Да захохотал так, что заживающая рана настоятельно напомнила: смеяться рано. Он в сердцах хлопнул себя по лбу, эмоции после ранения плохо получалось сдерживать:

- Так это она работала на вашу разведку в нашей авиашколе, наводила на нас ваши бомбардировщики, а потом сбежала!

- Удивительно, как вы догадались, - насмешливо проговорил Чан-Елизаров.

- Удивительно, как я не догадался об этом еще тогда! - воскликнул летчик. - Ее коммунизм был таким... приторным, а от ее руководства авиашкола страдала больше, чем от всех ваших бомбардировок! Теперь я понимаю...

- Понимаете, что она была с вами, в известном смысле, близка не из-за ваших мужских качеств, а потому что прорабатывала вопрос вашей вербовки? - господину Елизарову очень хотелось унизить собеседника. - Но не стала вербовать, сочтя, что вы совершенно не годны к агентурной работе.

- Я не желаю обсуждать с вами этот вопрос, - отрезал Джао Да.

Воспоминание о несостоявшейся личной победе, которая оказалась хитрым маневром противника, вроде ухода из-под атаки с имитацией сбития, действительно злило его.

- А тот парень, курсант, с которым она улетела при передислокации авиашколы в Дунань, - спросил он. - Он тоже работал на вас?

- Нет, красавица Ляо запудрила ему мозги, как выражаются русские, что она выполняет важное партийное задание, - господин Чан-Елизаров выглядел, как упитанный домашний кот, играющий с пойманной мышью. - Бедняга, ни о чем не подозревая, отвез ее на один из наших аэродромов.

- Вы его убили? - Джао Да тяжело посмотрел на русскоговорящего шефа тайной полиции.

- Зачем убивать? - Чан-Елизаров ответил спокойной улыбкой. - Я жил в СССР в период больших политических репрессий в партии большевиков и лично участвовал в устранении враждебных элементов из деревни, так называемом раскулачивании. Из той поры я вынес отвращение к бесполезной жестокости. Ваш ученик скучает за решеткой здесь, на Тайване.

- Спасибо и на этом, - без особой радости поблагодарил Джао Да; он хорошо знал, что представляют собою китайские военные тюрьмы.

- Сейчас вы поблагодарите меня еще раз, - предупредил Чан-Елизаров. - Вам будет любопытно узнать, что тот молодой пилот-коммунист, которого вы таранили над проливом, тоже выжил. При падении его выбросило из кабины, он проплавал двое суток на обломке крыла, пока его не подобрала шхуна с беженцами и не доставила на Тайвань. Какова ирония - его спасли подобные тем, кого он хотел убить. Сейчас сидит у нас.

- Постарайтесь сохранить ему жизнь, - попросил Джао Да. - Я меньше всего желал ему смерти, когда таранил...

- Вы не в том положении, чтобы простить, - старший сын "старого Чана" вдруг замкнулся и стал похож на своего отца. - Что ж, считаю наш разговор оконченным, господин Джао.

- Подождите звать конвой, господин Елизаров, сначала ответьте мне, - Джао Да использовал неожиданный прием, сам переходя в атаку. - Вы удовлетворили свое любопытство в отношении меня?

- Полностью.

- И что же вы решили?

Чан-Елизаров отложил бронзовый колокольчик Цинской работы для вызова стражи и удобно откинулся на спинку стула.

- Наша общая знакомая Ляо дала верную характеристику в отношении вас, - сказал он. - Вы представляете опасность только для себя самого, не для нас.

- В чем-то она права, - задумчиво проговорил летчик. - Она тоже здесь, на Тайване?

Чан-Елизаров недовольно сверкнул очками и вернул себе утраченные позиции:

- Задавать вопросы здесь моя прерогатива. Подполковник Ляо - ценная сотрудница нашей секретной службы, не вам спрашивать о ее местонахождении. Впрочем, - шеф тайной полиции снова смягчился. - Она говорила, вы сами не захотите ее видеть, когда узнаете правду. Вы будете ее презирать.

- Обязательно буду, как любого шпиона и предателя, - честно ответил Джао Да. - Но не как женщину. Я не вправе осуждать ее путь, я не знаю всех обстоятельств. Можете передать ей при случае, господин Елизаров...

- Делать мне больше нечего, только ваши амурные послания разносить, - отмахнулся тот. - Вы нам бесполезны, господин Джао. Жизнь, по крайней мере, вы себе заслужили, когда спасли самолет, в котором летели семьи важных деятелей нашей партии... Но я не вижу среди нас места такому непредсказуемому и аполитичному человеку, как вы. У русских при старом режиме была поговорка о вашем типе офицеров: "В военное время незаменим, в мирное - неприменим".

- Думаете, красные подарят вам мирное время на вашем чудном острове? - усомнился Джао Да.

- Вас это не должно волновать, - отрезал Чан-Елизаров. - Я выпровожу вас с Тайваня, как только вы подлечитесь. Самолет вам вернут, здесь уважают право собственности. Но не залетайте больше к нам. Вина за дезертирство и службу врагу с вас не снята. Летите себе хоть вокруг Земли и будьте счастливы, что под свою ответственность я отсрочил вам наказание.

- Я и так счастлив, - скромно ответил Джао Да. - Счастливее многих людей. Я воплощаю свою мечту.

На обратном пути в госпиталь офицеры тайной полиции весело болтали в медицинском фургончике, ничуть не стесняясь Джао Да. Обсуждали какую-то новую рыженькую англичанку из борделя, сетовали на задержку жалованья, расспрашивали летчика о воздушном бое над проливом. Джао Да вышел из кабинета Чана-Елизарова живым и даже относительно свободным, этого было довольно, чтобы они не считали его врагом.

Джао Да отвечал односложно и прислушивался к тому, как заростает его рана. Он предчувствовал продолжение прерванного полета. Мысли были уже в небе.

"Поскорее бы в мою родную стихию! - думал летчик. - На земле я нежеланный гость".

***

Прошло несколько дней, и Кертис Р-40 с эмблемой "Крылатого кота" на фюзеляже взлетел с тайваньского аэродрома, оставив позади последний островной клочок разорванного войной и революцией Китая. Джао Да взял курс на Японию. Там, на авиабазе Мисава, где после капитуляции Японии обосновались ВВС США, он надеялся приземлиться для дозаправки и обслуживания своего самолета. Но перед последним перегоном до Аляски предстояла еще одна промежуточная посадка.


Глава крайняя, но не последняя.


Полковник авиации Николай Лисицын без всякого удовольствия пил чай с сахаром из граненого стакана в латунном подстаканнике. Не водку же было пить с утра! Хотя, если так пойдет дальше, впору будет и водку.

Он сидел в своем неуютном кабинете в штабе авиации Управления Пограничных войск МГБ СССР Камчатского округа, скверном здании военной постройки, в котором изо всех углов летом лезли тараканы, а зимой иней... Сейчас стоял декабрь четвертого послевоенного года (с самой Победы у полковника был такой счет времени), и, несмотря на жаркую протопку помещений углем, Лисицын кутался поверх кителя в овчинную безрукавку и шерстяной шарф. Откуда-то все равно сквозил ледяной ветер промозглой камчатской зимы.

Четыре с половиной года, даже больше, прошло с того ликующего победного мая 1945-го, когда Николай Лисицын "покатился вниз по наклонной", как говорят в войсках. Он, боевой летчик, четырежды ас, орденоносец - на парадной форме награды аж на живот залезают, командир гвардейского истребительного авиаполка! В битве за Балатон в сорок четвертом ему и авиадивизией целую неделю довелось покомандовать, когда комдива сняли, а нового еще не назначили...

И вот теперь он - начальник авиации забытого Богом (полковник Лисицын, в отличие от генеральной линии КПСС, Бога не отменял!) и Москвой пограничного округа, повисшего вместе с Камчаткой огромной географической соплей между Охотским и Беринговым морями и Тихим океаном. В подчинении у него числится 2-й легкобомбардировочный полк пограничных войск . Полу-пограничники, полу-моряки, разбросанные по нескольким аэродромам Камчатки и Чукотки, летающие на машинах, которым давно пора на утилизацию - от изношенных бипланов По-2 (некоторые еще предвоенного выпуска) и отечественных лицензий под американский Дуглас "Дакота" (именуемых Ли-2) до гидросамолетов МБР-2 (на начало Великой Отечественной эти корыта уже считались антиквариатом)... И это в то время, как в ВВС осваивают новейшую авиатехнику!

А все потому, что на приеме в Кремле в честь Победы полковник Лисицын резко осадил этого выскочку, этого наглеца Василия, сына Самого Хозяина, который напился и начал оскорблять боевых летчиков. Вот с этого все и началось... И представление к Герою, которое было уже в производстве, Лисицыну зарубили, и стали отправлять с каждым годом во все более отдаленные и захолустные гарнизоны... Пока не нашли вот этот - дальше ехать некуда, в прямом смысле. Дальше - Тихий океан.

Это Камчатка. Здесь даже в августе никогда не бывает теплее плюс 15 по Цельсию, в низинах не успевает полностью стаять снег, а от окрестных болот встают клубы тумана, затрудняющие обзор при посадке, и тучи кусачей мошкары, затрудняющие жизнь в целом. Слабым утешением в короткое камчатское лето склоны окрестных сопок и вулканов покрываются акварельным многоцветием здешней флоры, и жены летного состава ходят собирать цветы, надев болотные сапоги... Летное поле построено посреди этих болот, "подушка" под плитами недостаточна, в результате аэродромное покрытие постоянно "гуляет" . Здесь очень зябко зимой, а тоска во все времена года одинаковая - зеленая.

Полковник заковыристо выругался и раздавил подстаканником таракана. Вот же живучие твари, зима, а они все никак не вымерзнут! Допил чай. Достал "Казбек" и меланхолически закурил. Без мыслей, без вкуса, просто чтобы занять себя каким-то действием. Впереди был унылый серый день, похожий на череду подобных до и после.

- Товарищ полковник! Товарищ полковник! Разрешите обратиться...

Молодой лейтенант с красной повязкой дежурного настойчиво заглянул в дверь.

- Ну.

Полковник с раздражением загасил папиросу. Опять какая-нибудь служебная мелочь. Ничего не могут без него. Службы не тащат. Работать не хотят. Бездельники!

- Товарищ полковник, - лейтенант начинал раздражать Лисицына этим постоянным "товарищполковниом". - У патрульного "амбарчика" , экипаж майора Полтавченко, над Охотским контакт на иностранный самолет. Радист ихний, Морозов, передал: радиоконтакт с иностранцем установлен, у него горючка на исходе, неполадки, запрашивает посадку.

- Все они так говорят, - проворчал Лисицын. - Посадить-то мы его посадим...

Опять какой-то "америкос" с Японских островов заблудился. Или делает вид, что заблудился, а сам щупает нашу оборону, устало подумал полковник. Дальнейшая последовательность действий была отработана до обыденности. В пограничном небе такие "визитеры" появлялись не впервые. Нарушителей вели на посадку, строго допрашивали, а через некоторое время наливали им топлива, столовского борща и провожали восвояси, до границ советского воздушного пространства. Где-то в Москве составляли ноту, где-то в Вашингтоне ее читали.

- Американец? Военный, гражданский? Какого типа?

- Этот, старый... "Китти Хоук" , что ли, товарищ полковник, - лейтенант ориентировался в иностранной авиатехнике не совсем свободно. - Но он не американец, у него опознавательные знаки Китая!

- Китайца-то как сюда занесло? Если это действительно "Пэ-сорок", из Китая ему никак не долететь... Это уже интереснее, лейт.

- Подождите, товарищ полковник. Сейчас еще интереснее будет! Китаец этот на русском языке в эфир вышел! Требует, чтобы его срочно связали с вами, все твердит: "Николай Ли Си-Цин"! То есть это вы, я так понимаю.

- Точно, я. Мой псевдоним, еще из молодости, летал я тогда в Китае... Помнишь, лейт, я рассказывал... Ни хрена ты не помнишь! А вот китайцы помнят, оказывается. Приятно.

- Он говорит, капитан китайской авиации, убег то ли от красных, то ли от белых тамошних.

- Имя как?

- Вася, товарищ полковник.

- Не твое, лейт, я тысячу лет знаю что ты Вася!! Китайца как зовут, не сообщили с радиообменом?!

- Сейчас... Не запомнить ихних имен, товарищ полковник. Я записал.

Лейтенант закопался в карманах, ища бумажку. Полковник Николай Лисицын приподнялся, еще ничего не зная, но чувствуя, что в его жизни сейчас произойдет нечто важное. Такое, что, непонятно как, но круто изменит ее ход. Называйте это "шестым чувством", если угодно.

- Нашел! - торжественно провозгласил лейтенант. - Капитан авиации Джао Да, во как!

- Так что ж ты мне сразу не сказал!!! - Лисицын сорвался с места.

Так как он был и остался человек решительный, то действовать начал сразу. Первым делом взял лейтенанта за портупею и чуть-чуть потянул на себя:

- Начальнику погранотряда уже доложено?

- Так спят они. Приказали не будить, даже если Москва. Сильно утомились. Вчера у замполита днюха была, допоздна праздновали!

- Помню, меня не позвали, - буркнул Лисицын. - Ничего, я не гордый. Значит так. Наверх о перелете пока не докладывать. Начальника отряда беру на себя. Уразумел, лейт?

- Так точно! Есть не докладывать!

- Вот, умеешь же понимать, если хочешь... Радировать майору Полтавченко: китайца пусть сажает сюда, к нам. Все по инструкции...

Полковник Лисицын живо завозился, натягивая шинель прямо поверх овчинной безрукавки. Оглянулся на мявшегося в двери дежурного:

- Машину мне, бегом. Встречу нарушителя на аэродроме лично, не трогать его до моего приезда, ясно? И позвони, чтоб живенько расчистили там взлетку от снега. Не успеют - руки им из жопы повыдергиваю! Ты все еще здесь? Метнулся исполнять!

***

Джао Да привычно задросселировал двигатель до малого газа и начал заходить на посадку. Советский патрульный самолет, в котором при встрече он с изумлением узнал громоздкую летающую лодку МБР-2 с двигателем, посаженным на стойках над центропланом "винтом назад", неуклюже отвалил в сторону и начал закладывать широкий круг над аэродромом, дожидаясь своей очереди. По зимнему времени он был оснащен лыжами, а не поплавками. Вообще, этот "летающий катер" 1933 года выпуска, с того момента, как начал сопровождение Кертисса Р-40 Джао Да, доставил китайскому летчику немало проблем. Толкающий винт плавуче-летучего стража границ СССР при всем желании не разгонял его быстрее 200 с небольшим км/ч. Джао Да приходилось подстраиваться под "конвоира", сбрасывая скорость и сжигая и без того заканчивавшийся в баках бензин. Он не знал, что проблемы тогда только начинались...

Садиться на худшую бетонную полосу, чем на этом советском аэродроме, ему не приходилось никогда. Измученный четырехчасовым перелетом длиной почти в 2 000 километров с американского аэродрома Мисава в Японии до берегов советской Камчатки, "Крылатый кот" коснулся ВПП выпущенными шасси - и тотчас судорожно подпрыгнул, словно ВПП обожгла ему "лапы". Такое "козление" на посадке очень опасно, знал Джао Да. Возможности летчика выправить курс на нулевой высоте, когда на самолет действуют силы инерции, очень ограничены. Стиснув зубы до скрипа и ручку управления до боли в руках, Джао Да удержал самолет параллельно оси ВПП и снова коснулся ее шасси - опять пошло проклятое "козление". Профиль полосы на этом аэродроме напоминал ухабистую проселочную дорогу, но состоящую из покоробившихся бетонных плит и изрядно обледеневшую. Болотистые почвы при зимних камчатских морозах промерзали и начинали "поднимать" плиты, создавая опасные "ухабы". К тому моменту, как Джао Да погасил скорость посадки и начал выруливание на стоянку, он взмок, словно стояло знойное лето. Мужество и мастерство советских летчиков, умудрявшихся летать с такой полосы даже на грузном и неповоротливом МБР-2, вызывали неподдельное восхищение. И оно только усиливалось бы, знай Джао Да, что эти героические люди не только несут здесь службу, но и живут возле аэродрома со своими семьями. Длинные помещения барачного типа, заснеженные крыши которых китайский летчик заметил на подходе к аэродрому, на его взгляд, могли быть казармами для личного состава, помещениями для технических служб, но никак не семейным общежитием... При том, что в Китае к роскошной жизни тоже не привыкли!

Аэродромные механики, облаченные в ватное стеганое обмундирование, показавшееся Джао Да очень похожим на китайское, помогли летчику спуститься из кабины на советскую землю. Там его приняла группа военных. Все русские были одеты одинаково - поверх шинелей в брезентовые плащ-палатки, закрывавшие знаки отличия, и валяные сапоги на резиновой подошве. Но Джао Да сразу понял: спереди, с неприветливыми настороженными лицами - несколько офицеров; а те двое, с любопытными мальчишескими физиономиями, положившие руки на поблескивающие на груди автоматы - солдаты аэродромной охраны, на случай "непредвиденного поведения" воздушного гостя.

- Проверить борт на вооружение и разведывательное оборудование! - поверх головы Джао Да деловито бросил старший из офицеров механикам.

Знания русского языка, несмотря на восемь лет, за которые Джао Да имел мало разговорной практики, не подводили. Китайский летчик хорошо понимал все, что говорила "принимающая сторона".

- Я снял вооружение еще в Китае, - пояснил Джао Да, тщательно подбирая русские слова. - Я не шпион, я следую из Японии на аэродром Шемья на Алеутских островах. Я должен сделать посадку здесь, мне не хватит топлива на прямой перелет. У меня неполадки в технике, необходим ремонт.

- Уже слышали, - советский офицер наконец удостоил Джао Да взглядом, выражение лица у него было скучным и казенным. Он сделал повелительный жест рукой в толстой "невоенной" вязаной перчатке, и оба солдата тотчас встали у Джао Да за правым и левым плечом. Такой оборот дела летчику не понравился.

- Я должен увидеть начальника вашей авиабазы, полковника Николай Ли Си-Цин! - заявил он.

- Товарищ полковник поставлен в известность, - сухо ответил офицер. - Он прибудет и допросит вас.

- Даже допросит?!

- Пройдемте, - советский офицер коротко кивнул в сторону неказистого кирпичного здания, безусловно - командно-диспетчерского пункта аэродрома. На его уровне разговор был окончен.

В помещении Джао Да принесли горячего чая и пепельницу из консервной банки. Однако напротив него сразу уселся молодой офицер, почему-то в военно-морской форме, который следил за каждым движением "пришельца", в разговор не вступал и от предложенной сигареты (настоящий американский "Lucky Strike"!) отказался.

В одиночку затягиваясь дымом, Джао Да обратился в ожидание. Мудрость древних учит: если ты не можешь ничего изменить, предоставь Пути самому вести тебя. В данном случае складывалась именно такая ситуация. Его путь зависел теперь от воли человека, которого он считал другом, но не видел больше полутора десятилетий. За это время все могло очень измениться...

- Темкин, мать твою, комендант! - раскатисто зарокотал где-то за дверью узнаваемый до дрожи в коленях громовой "инструкторский" голос. - Я командовал: снег расчистить! Почему мой "виллис" на подъезде по сугробам, как кабан, шел?!

Этого было достаточно, чтобы понять: измениться за годы войны и скитаний могло многое, но не товарищ Ли Си-Цин. Другой голос, извиняющийся, что-то забормотал в свое оправдание, но дверь уже распахнулась от увесистого пинка. Офицер-надзиратель вскочил и вытянулся по стойке "смирно". На пороге, весь покрытый инеем, стоял, облаченный в шинель, полковничью каракулевую папаху и меховые унты товарищ Ли Си-Цин, дорогой друг Ко-ля, его первый учитель неба!

Джао Да радостно вскочил радом с советским офицером и откозырял, как когда-то в далеком 193-каком-то году в авиашколе юности, в Урумчи.

- Здравия желаю, товарищ летный инструктор! - радостно отчеканил он по-русски. - Докладываю, ваш курсант Джао Да-Нет прибыл! Здравствуй, Ко-ля!!

- Здорово, здорово, Да-Нет! - басом, как всегда в минуту волнения, прогудел товарищ Ли Си-Цин, изрядно поседевший, потерявший где-то веснушки и озорной вихор надо лбом, ставший очень большим и грузным, но все так же узнаваемый. Он не совсем ловко шагнул вперед и заключил бывшего курсанта в крепкие объятия:

- Черт ты такой! Сколько лет, сколько зим!.. Сколько взлетов-посадок!

- По моим подсчетам, зим прошло семнадцать, лет шестнадцать, - сдавленным голосом отозвался Джао Да откуда-то из-под отворота полковничьей шинели. - Взлетов-посадок тысяч около десяти, я точно не считал.

Товарищ Ли Си-Цин наконец выпустил своего изрядно помятого китайского друга, утвердил его задом на стул, а сам остался стоять, только кинул на стол отекавшую талым снегом папаху.

- Это хорошо, конечно, что мы встретились. Еще лучше, что ты попал именно на меня и моих погранцов. ВВСовцы тебя б просто сбили, - сказал он голосом, из которого внезапно исчезла сердечность; теперь это был хорошо знакомый тон строгого командира. - Рассказывай и не темни, как тебя угораздило залететь на советскую территорию на боевом самолете Китайских ВВС.

- Мой "Пэ-сорок" не военный самолет, товарищ Ко-ля, - Джао Да почувствовал повисшее в воздухе напряжение, и тоже перестал улыбаться. - Он принадлежит лично мне. На нем нет вооружения, он - мирное воздушное судно по всем правилам Чикагской конвенции о международной гражданской авиации . Я прошу о промежуточной посадке, заправке и техобслуживании своего самолета. Я имею право рассчитывать не них, если терплю бедствие. Я действительно терплю бедствие, мой Кертисс ужасно изношен. Долететь до американских Алеут без посадки здесь я не смог бы, даже будь он в идеальном состоянии... Я специально летел на этот аэродром, янки на Мисаве рассказали, что им командуешь ты, они тебя отлично знают!

- Еще бы они не знали, - досадливо пробормотал полковник Лисицын. - Только за этот год штуки четыре ко мне залетали... "Потеряшки", блин!!

Он остановил речь китайского друга, предупредительно подняв ладонь, затем этой же рукой призывно пощелкал пальцами в воздухе.

- Дежурный, мухой слетал в библиотеку! Текст этой Чикагской конвенции мне на стол! - распорядился Николай Лисицын. Он расстегнул шинель, по-хозяйски устроился за столом и бесцеремонно завладел принадлежавшей Джао Да пачкой американских сигарет:

- Закурим? Эй, сержант, еще чаю сообрази! И на зуб гостю чего-нибудь. А ты, Да-Нет, пока рассказывай, как дошел до жизни такой. Подробно рассказывай, я никуда не тороплюсь.

И Джао Да начал рассказывать. Он рассказывал, как рассказывают старому другу. И про "большую войну", и про гражданскую, и про то, как улетел от красных, увозя раненую сестру. И про то, как коммунисты пришли следом за ним в Урумчи, и надо было спасаться уже оттуда. Рассказывал, забывая, что перед ним сейчас сидит коммунист, только советский. Товарищ Ли Си-Цин понимающе кивал: политика никогда не была важна ему, членство в КПСС являлось не более, чем условием успешной службы военного летчика. Джао Да водил пальцем по разложенной на столе карте, вновь переживая взлеты и посадки. Он рассказал, как с Тайваня направился в Японию, на авиабазу Мисава. Как там он, взвесив все, понял, что предельная дальность полета не оставляет ему шансов на прямой перелет на аэродром Шемья на Алеутских островах - последний промежуточный пункт перед территорией США.

- Что вы все в эту Америку рветесь, - пожал плечами полковник Лисицын. - Медом там намазано, что ли?

Джао Да не ответил. В эту минуту он сам задавал себе тот же вопрос.

Над плечом у товарища Ли Си-Цина тихонько наклонился давешний офицер в морском кителе и положил перед ним книжечку с растрепанным переплетом. Полковник повертел ее в руках и, не открывая, отложил за тарелку с ванильными сухарями.

- Та самая Чикагская конвенция об авиации, - сосредоточенно промолвил он. - Знаешь что, Да-Нет, не буду я ее читать, пожалуй. Вдруг вычитаю что-нибудь не такое... Которое не позволит мне тебя отпустить. А так - под мою личную командную ответственность. Но пойми, ты приземлился у нас в Союзе на птичьих правах.

- Что ж, в птичьих правах тоже есть свои преимущества! - улыбнулся Джао Да. - Хочешь, прилетишь. Хочешь, улетишь! Я не задержусь здесь. Завтра улечу. Могу и сегодня. Я понимаю, мой друг, ты оказываешь мне огромную услугу, которая ставит под удар твою карьеру.

- Правильно понимаешь! - невесело одобрил его полковник. - Недаром я считал тебя самым толковым из своих курсантов. Если бы, дружище Да-Нет, ты улетел из Китая только от гоминдановцев, то особых проблем бы не возникло. Стал бы в СССР политэмигрантом, и делов-то. Но ты имел неосторожность точно так же сбежать и от наших китайских товарищей. Сам Хозяин (тут Лисицын кивнул в сторону портрета усатого вождя на стене) сейчас крепко задружился с вашим Мао и, наверное, правильно сделал. Тебе от этого только хуже. Если я задержу тебя здесь, ваши рано или поздно потребуют выдачи тебя, как дезертира из народной армии, угнавшего к тому же самолет...

- Самолет лично мой, - скромно напомнил Джао Да. - Это красные его у меня забрать хотели!

- Не суть, - обреченно махнул рукой товарищ Ли Си-Цин. - Суть в том, что, если ты останешься здесь, то защитить тебя я не смогу, как бы ни хотел этого. Кстати, частная собственность на воздушные суда в СССР тоже запрещена.

- Поэтому я и решился лететь в Америку, - огорченно вздохнул Джао Да. - Там никто не станет отнимать мой самолет. И всем наплевать, из какой армии я, как ты выразился, "дезертировал" - хоть из Национальной, хоть из Народно-освободительной!

- Не кипятись, Да-Нет, - насупился русский полковник. - Кое что для тебя я все-таки могу сделать. Здесь не Москва, слава Богу. У нас в России всегда как было: чем дальше от столиц, тем больше решает местное начальство. На твое счастье, Да-Нет, пограничного воздушного начальства старше меня нет до самого Владивостока. Задерживать тебя я не буду, лети хоть в Штаты, хоть к черту на куличики! Дозаправить - дозаправлю, под завязку. И мои механики твой Кертисс посмотрят, подремонтируют, что надо. Знаешь, какие у меня технари? Самые лучшие в Союзе! У нас в пограничной авиации вообще все самые лучшие - нас сюда специально ссылают. Меня, например... А пока пару дней смело можешь считать себя моим гостем. Отдохни, отоспись, ты на восставшего мертвеца похож после твоих челночных перелетов...

Полковник Лисицын рывком поднялся, застегнул крючки шинели, водрузил на голову папаху. Привычно выверил уставное положение кокарды пятерней, приставив большой палец к носу.

- Чего расселся, Да-Нет? - мимоходом бросил он китайскому летчику. - Пошли, подброшу тебя в общежитие личного состава. Тут недалеко, меньше километра, но по нашим заносам без машины не проберешься. Должен же я принять старого друга по-нашему, по-русски, по-летному! С моими ребятами ты подружишься, Да-Нет, будет что потом вспоминать в твоей Америке. Такого борща, как в авиации Камчатского округа Погранвойск, тебе там точно не подадут!

Они вышли под белесое камчатское небо. Со стороны моря дул с подвывом холодный ветер, гнал белую поземку. Он не щадил результатов ударного труда авиационно-технической комендатуры и заносил снегом "горбатую" взлетно-посадочную полосу, споро наметал сугробы возле выстроившихся линейкой зачехленных по-зимнему самолетов.

- А я слышал, у вас в СССР уже реактивная авиация, - разочарованно протянул Джао Да, узнав характерные очертания бипланов По-2, как две капли воды похожих на учебные машины его юности.

- У нас в СССР вообще много чего есть, - важно ответил советский друг. - Но все не здесь и не сейчас.

***

Следующие несколько дней в расположении пограничной авиации Камчатского округа, которой командовал полковник Николай Фомич Лисицын (теперь его надлежало называть так, по-русски), пролетели для китайского летчика в развеселом тумане классического русского офицерского загула. В нем мешались алкогольные пары, жаркий пар русской бани, клубы табачного дыма, и клубы облаков памяти, в которых китайский летчик и его новые советские друзья в воображении летали, слушая невероятные рассказы друг друга о полетах и боях.

Некоторые советские летчики носили кителя морской авиации, другие - защитные гимнастерки ВВС, но просветы небесного цвета на погонах и эмблемы в виде крылатого пропеллера были у всех одинаковыми. Пилоты Страны Советов очень отличались от китайских товарищей Джао Да по эскадрилье. Они менее всего старались походить на джентльменов, аристократическую элиту вооруженных сил. Это были простые и открытые парни, жизнерадостные, сильные и великодушные от сознания своей силы. В этом они больше напоминили американских пилотов, но в то же время у советских было намного лучше развито чувство товарищества, коллективизма, и во всем ощущалось сильное коммунистическое воспитание. Больше половины из них были еще очень молоды, они не успели на "большую войну", которую здесь называли Великой Отечественной (это, объяснил полковник Лисицын, потому что просто Отечественная была с Наполеоном, а Вторая Отечественная - это Первая мировая). Тем с большей жадностью, завистью и восторгом слушала летная молодежь рассказы опытных пилотов, прошедших горнило страшной войны в Европе. А в историях самого Джао Да (он всегда был отличным рассказчиком) о воздушных сражениях с японцами над Китаем они вообще открывали для себя новый, почти неизвестный театр военных действий. Как близко были эти две войны друг от друга, как велики были жертвы и страдания обоих многомиллионных народов, и как мало знают в СССР о войне в Китае, изумлялся китайский летчик.

Все это происходило под такие обильные, всеобщие и непрекращающиеся возлияния и застолья, что Джао Да порою задумывался: кто же в это время несет охрану пограничного неба? Впрочем, "в монастырь иной Сангхи со своим уставом не ходят". Так, кажется, звучит русская пословица?

Джао Да не раз слышал, как неукротимы советские воины в бою, но что им сложно найти равных в гульбе, он теперь видел воочию. Полковник Лисицын был всегда душой компании, неистощимым на шутки, красноречие и мелодичные русские песни, которые он пел с большим чувством. Вечерами за столами появлялись и несколько русских женщин (весь день занятые на кухне), очень красивые, очень смелые и умевшие пить наравне с мужчинами. Но это были не куртизанки из военного борделя, как на попойках китайских или американских офицеров, а законные жены советских летчиков. Здесь принято было говорить: "боевые подруги".

- А ты до сих пор не женат, мой русский друг? - спросил настроенный на романтический лад женским смехом Джао Да полковника Лисицына.

- Шутишь! - ответил тот и совершенно по-русски пригорюнился. - Неверное, не нашлось для меня бабы, настолько безумной, чтоб мотаться вместе по гарнизонам и аэродромам, ждать годами из очередного Китая, Испании, или с войны... И не найдется уже. Я старый, сорок лет. Ни семьи, ни детишек... Но, веришь ли, Да-Нет? Каждый час, когда я в полете, когда на земле, даже когда пью с другом, как с тобой - я рад, что миллионы советских семей могут жить спокойно, рожать детей, трудиться, любиться или собачиться. Потому, что есть я, я защищаю их небо! Выпьем за авиацию!!!

К счастью (или к несчастью), китайцам, особенно военным, тоже не чужда разрушительная культура алкогольного марафона, так что Джао Да сумел достойно поддержать престиж военной авиации Поднебесной!

После двух (или трех?) дней повального веселья полковник Лисицын явился к заспавшемуся после очередного банкета Джао Да в сопровождении ординарца, тащившего отполированный медный самовар.

- Сегодня гулять прекращаем, - решительно заявил он. - Так недолго и Советскую власть пропить, как говорится... Давай чаевничать! У нас, как и у вас, о важных делах всегда говорят за чаем, а не за водкой. Во всяком случае с друзьями.

- Давно пора, - признался Джао Да. - Даже в этом сказочном русском состоянии: "гуляем" мне кажется, что я уже злоупотребляю твоим гостеприимством и гостеприимством твоей страны. Твои умельцы справились с моим престарелым "Крылатым котом", пока мы здесь пьянствовали?

- Хоть в этом обрадую, - облегченно вздохнул советский друг. - Я же говорил, у меня мехи самые лучшие! Один старшина в войну на Ленинградском фронте на рембазе ленд-лизовские Р-40 облизывал, посмотрел он твое "чудо безмоторной авиации" . У тебя там, оказывается, уже советские комплектующие стоят... Для полевого ремонта неплохо твою машину до ума довели! Мы еще раз все проверили, что надо подремонтировали, подтянули. Я в довесок тебе советский зимний комбенизон в полет подарю, настоящий, на меху естественной собаки. А то дубеешь в кабине в этих свтерках, курточках... Ты доволен?

- Я тронут до глубины души! - признался Джао Да. - Если теперь с этой двойной модернизацией, облаченный в собачий мех, я смогу оторваться от полосы, вообще буду счастлив.

- Взлетишь, куда ты денешься. Наша советская техника недостаточно элегантна, зато в критической ситуации имеет привычку работать, а не подводить!

- Совсем как ты, мой друг Ко-ля!

- Пошел ты, Да-Нет... Теперь долетишь в свою Америку. Думаешь, там тебя кто-то ждет, кому-то ты там нужен? Из Америки-то куда полетишь?

Полковник Лисицын невесело покачал головой. Было видно, как этому волевому и привыкшему добиваться своего человеку тяжело сознавать, что больше он ничего не в силах сделать для друга.

- Не надо печали, мой учитель, - сказал ему Джао Да. - Такова моя карма, и таков сознательный выбор. Я выбрал небо, а не землю. Если мне предстоит провести жизнь в полете, так и не найдя постоянного приюта ни в одной стране... В этом призвание настоящего летчика, не так ли?

- Кому как. Я вообще-то думал, что призвание летчика защищать свою Родину.

***

Пограничный аэродром на Камчатке, ставший для Джао Да гостеприимной, но временной гаванью, предстояло скоро покинуть. Впереди ждала только неизвестность, новые взлеты и воздушные пути, на которых подстерегали новые опасности. Военному летчику, смертельно уставшему от войны, человеку, изгнанному своей страной, предстояло начинать новую жизнь в другом полушарии Земли. Но эта шаткая перспектива совсем не пугала Джао Да. Она открывала перед ним мир, увидеть который он так стремился, и который простирался во всю ширь небес. Пусть он потерял призрачную, как выхлоп бездымного пороха, славу военного героя. Пусть он оказался слишком непостоянным и совсем не деловым человеком, чтобы продолжить и укрепить семейный бизнес. Пусть у него нет ничего, кроме его верного крылатого друга Кертисса Р-40. Зато теперь он сможет выполнить то, о чем мечтал в юности, читая письма от Сент-Экзюпери. То, что пообещал Амелии Эрхарт, провожая до гребней волн ее гибнущий Локхид "Электру". Он облетит вокруг земного шара! Никто и ничто не помешает китайскому летчику Джао Да совершить этот почетный круг!

Полковник Николай Лисицын перед вылетом распорядился оснастить самолет друга новым подвесным топливным баком и "заправить горючкой, пока из ушей не польется".

- Карту полета мы тебе составили со штурманом полка, - деловито сказал он, подавая другу туго заправленный летный планшет. - Вычертили маршрут до гребаной Америки. Рассчитали расход топлива. До американского аэродрома Шемья на Алеутах отсюда, по нашим расчетам, тебе надо сделать 1 158 километров ровного счета. Если будешь идти четко по курсу - топлива хватит, даже не придется перекачивать дополнительный бак. Но после посадки придется закачаться горючкой снова, иначе не дойдешь до ближайшего аэродрома на Аляске. Мы тут посоветовались с нашими ребятами, которые в войну перегоняли с Аляски ленд-лизовские самолеты, они знают тамошнюю инфраструктуру. Тебе удобнее всего будет брать курс с Шемьи на Накнек... До него почти две тысячи "кэмэ", предельной дальности "Пэ-сорокового" хватает впритык, и взлетка там коротковата, метров шестьсот. Зато ты сможешь держаться на курсе даже визуально: следуй вдоль Алеутской гряды, затем вдоль южного берега Бристольского залива до упора. Уткнешься как раз в этот аэродром.

Внимательно слушавший своего друга и учителя Джао Да старательно следил за его потоком мысли по карте и делал пометки.

- Послушай, Коля, - сказал он наконец. - Ты сделал для меня больше, чем просто друг! Так мог бы только родной брат!

Николай Лисицын серьезно посмотрел на него из-под фуражки с околышем небесного цвета и обрамлявшими пятиконечную звезду на тулье летными крылышками.

- Мы и так с тобой браться, почти, - сказал он. - Все летчики мира могли бы быть братьями и друзьями. Если бы их слишком часто не делали врагами!

- В таком случае я спокоен, - засмеялся Джао Да. - Я больше не собираюсь быть никому врагом, по крайней мере в небе. Если получится.

***

Кертис Р-40 "Томагавк", несущий эмблему "Крылатого кота", взмыл с советского пограничного аэродрома и начал свой долгий полет длиною в окружность Земного шара. Но это не конец, а только новое начало в истории жизни и приключений китайского летчика Джао Да. Какими путями в небе и на земле поведет его карма? Как сложатся судьбы нашего героя и других персонажей этого повествования? Об этом Вы узнаете во второй части "Истории китайского летчика Джао Да"!