# Игры Фортуны

Михаил, Раскина Кожемякин

Исторический роман из времен царствования Анны Иоанновны и Иоанна Антоновича.

Последний из романов, написанных в соавторстве с Еленой Юрьевной Раскиной.

Посвящаю Ее доброй и вечной памяти.


Вместо предисловия.


Вода Ладожского озера серая как пепел, оставшийся от чьей-то сожженной жизни. Ночью - черная, как смерть, а днем - бледно-голубая, как северное небо. Питер Бирон, старший сын бывшего регента Российской империи, фаворита покойной императрицы Анны Иоанновны, запомнил эту воду навсегда. Юноша смотрел на нее, когда их всей семьей переправляли в лодке - от большой земли к Ореховому острову, в Шлиссельбургскую крепость.

Сначала драгуны без церемоний выволокли из кареты отца, Эрнста Иоганна Бирона. Низложенный регент, жестоко избитый гвардейцами при аресте, не мог идти - и его бросили на дно лодки, как падаль. От побоев красивое лицо Бирона-старшего распухло до неузнаваемости, волосы торчали слипшимися в крови клочьями. Клочьями же висела на нем изодранная рубашка, вся в красноречивых бурых пятнах, а на ногах бывшего вершителя судеб империи держался только один башмак, который конвойные не сперли именно потому, что он был один. От одного башмака, даже с серебряной пряжкой - какая польза? Он нелепый и лишний, словно потерявший все человек...

Питер и младший брат Карл поддерживали мать: герцогиня Бенинга еле шла и жалобно стонала, ей тоже крепко досталось той страшной ночью, когда арестовали отца. Питеру повезло больше. Видимо, в память о совместных развеселых кутежах, былые приятели - гвардейские офицеры не тронули его. Более того, они даже имели вид людей, которым крайне неловко, когда отбирали у него шпагу. Юный подполковник Питер был бы даже любим в гвардии, потому что отличался веселым и добрым нравом, если бы не людская зависть к его высокому положению.

Сестра, кутавшаяся в тонкую персидскую шаль и кунью шубку, в эти бесполезные кусочки прошлого, тихо всхлипывала. Гедвигу при аресте не обидели ни делом, ни словом, но ей было сейчас непривычно страшно и очень холодно, как, впрочем, и Питеру с Карлом. Усатый драгунский сержант с грубым участием помог лилейной дочери падшего властелина выбраться из кареты. За годы, проведенные в России, Питер цепким к деталям зрением успел заметить, что многих простых людей этой страны отличает сердечное расположение к падшим. Тот, кто насильно свержен с высот власти, сразу низводятся в этой жестокой северной стране до уровня простого землепашца, солдата, бабы (так принято здесь называть женщин низкого сословия), и простолюдины находят странное великодушие в жалости к ним.

Питер смотрел на башни грозной крепости, почти четыре десятка лет назад отвоеванной императором Петром Великим у шведов, и они казались ему похожими на злых сказочных великанов - серых, кряжистых, толстых, в уродливых островерхих шлемах. Невольно думалось, где именно, в каком каземате будут их содержать, и окажется ли в нем хотя бы узкое зарешеченное оконце-бойница, через которое можно увидеть небо. Впрочем, какая разница - все едино, с тоской подумал Питер. Эти каменные мешки так похожи друг на друга! Небо теперь будет горько напоминать ему об утраченной свободе и прошлой беззаботной жизни... Блестящие балы, роскошь петербургского двора, веселые скачки охот и бурные попойки с хмельными друзьями и распутными красотками - все в прошлом. Он наслаждался этой жизнью, порхая от увеселения к увеселению, словно глупый мотылек. Не его ли отец без зазрения совести отправлял в это время в тюрьму или на плаху смерть неудачливых соперников?! А теперь настала их, Биронов, очередь.

Есть такой придворный танец, контрданс. В прежней придворной жизни Питер не раз танцевал его. Правила простые - партнеры то и дело сменяют друг друга, ничего постоянного, только мельканье лиц и нарядов... Игры власти - это тоже контрданс, и, значит, настало время отцу покинуть бальную залу. Десять лет Эрнст Иоганн Бирон шел в первой паре имперского контрданса, но теперь ветреная дама Фортуна сменила своего партнера...

В большой игре, где ставкой власть над этой гигантской империей, проигравший дорого платит. Герцог Бирон проиграл. Что ж, он, Питер, тоже герцог Бирон. Младший. Он тоже платит... Желая того или нет, он был частью честолюбивых планов отца: всесильный фаворит прочил его в женихи принцессе Анне Леопольдовне, ставшей ныне правительницей Российской империи и свергнувшей регента, Эрнста Иоганна Бирона. Стало быть, как Бирон, как дворянин и как мужчина он должен держать ответ и за это ненавистное принцессе сватовство, и за дела отцовы.

Мать, Бенигна Бирон, виновна в гордыне и жадности. Она хотела, чтобы ей, регентше, целовали руки, как новой властительнице России. Все целовали - и даже принцесса Анна Леопольдовна, племянница покойной государыни Анны Иоанновны. Как потом герцогиня отчаянно отбивалась этими лживо обцелованными руками от солдат старого изменщика, генерала-фельдмаршала Миниха, которые потащили ее прямо из собственной спальни - прочь из прежней жизни...

Пока гвардейцы отводили душу за былые унижения, избивая Эрнста Иоганна Бирона, госпожа Бенигна вырвалась и выбежала в одной рубашке на снег. Ее настигли, с грубой матерщиной потащили к адъютанту фельдмаршала Миниха, фон Манштейну. Бенигна, в отличие от мужа, объятого ужасом и унизившегося до жалкой мольбы о пощаде, показала, что в ее худом маленьком теле живет рыцарский дух. Не покоряясь судьбе, она кричала, кусалась, царапалась, одному субалтерну чуть не вырвала усы. Отвратительно гогоча, солдаты подняли ее на воздух и воткнули головой в сугроб: "Охолони, бесовая баба!". Потом вытащили, полу-задохнувшуюся, окоченевшую, с забитым снегом ртом, отхлестали крагой по щекам, бросили в простые сани и отвезли на допрос, вслед за отцом. Детей и братьев регента арестовали позже, никого не забыл новый хозяин положения, фельдмаршал Миних, стратег дворцового переворота. Никого не обошла своим вниманием новая правительница России, Анна Леопольдовна.

Но младший брат Карл и сестрица Гедвига, они-то что плохого сделали - и кому? Их-то за что собираются бросить в каменный мешок? Сестру и так наказал Господь: у нее на спине хорошо заметный горб, над которым про себя посмеивались придворные кавалеры. О, когда отец был у власти, они не осмеливались смеяться вслух! Правда, глаза у сестры умные и добрые, и лицо милое, даже красивое. Этим глазам рассыпали комплименты блестящие щеголи, состязались за право повести ее в танце и строили планы на ее обильно присыпанную Бироновским золотом холодную ручку... Сколько же лжи, лицемерия, жеманства! Сколько жестокости и подлости...

Драгунский конвой остался на берегу. Сейчас он развернет коней и поскачет обратно в Петербург. Эх, Петербург, изящный город забав, странный европейский пасынок России, увидеть бы тебя еще хоть раз! Скрипят весла... Солдаты гребут споро и ловко, им привычно - только водный путь соединяет их гарнизон с остальным миром. Оттуда - за припасами или, если повезет, в отпуск, обратно - к постылой гарнизонной службе. Какая у солдата свобода, он тоже прикован узами присяги и воинского артикула к этим холодным камням на острове...

Но солдат хотя бы может каждый час видеть небо и простор не сквозь решетку, в час досуга утешиться шуткой в кругу товарищей, получить в свой черед "увольнение со двора" и насладиться чаркой водки в кабаке и ласками дешевой потаскушки! Молодому Питеру Бирону даже эти низменные забавы представлялись теперь верхом наслаждения... Ему даже такие уже недоступны! Выжить бы в этой страшной крепости и выйти когда-нибудь на свободу, вот и все его, Питера, желания. Сбудутся ли они? Вряд ли. В России умеют заживо хоронить людей, его отец их так и хоронил.

Питера била крупная дрожь, и зубы предательски выстукивали барабанную дробь. Но не от страха и не от пронизывающего холода, а от странной смертной решимости. Надо броситься в воду прямо сейчас! Нырнуть в студеную купель и плыть в глубину сколько хватит сил, чтоб не могли достать и втащить в лодку. Это ничего, что осенняя водица холоднее льда - быстрее перехватит дыхание. А потом ботфорты сами наполнятся водой и утянут на дно. Он, Питер, все же офицер. Хоть и являлся в полк по два-три раза на год, но правила российского офицерства постиг: пуще смерти должно страшиться бесчестья! Ладога примет его и защитит от бесчестия, она добрая...

Но едва Питер сделал еле заметное движение к борту лодки, навстречу такой желанной пепельно-ледяной воде, как ражий детина лет сорока с изрытым оспой лицом и галунами капрала грубо схватил его за ворот мундира и швырнул на днище лодки.

- Сидеть на месте!! - рявкнул он. Капрал для верности придержал Питера за плечо, рука у него была как каменная. Молодой герцог знал, русские мужики бывают очень сильны, если переносимые с детства голод и лишения сразу не подкосили их. Но хватка у служивого была не враждебной, и Питер не удивился, когда грубый голос ворчливо забурчал ему в ухо:

- Ты чего удумал?! Грех большой эдак себя жизни лишать. Терпи, парень! Христос терпел, и нам надобно. Пресвятой Богородице молись лучше... Она милостива, авось да и отпустят тебя...

- Я лютеранин, - отрешенно ответил Питер. - Мы не молимся Деве Марии...

- Ишь ты?! - изумился его внезапный собеседник, - Будто и не христианской веры вовсе! Неужто вовсе ее, заступницу нашу, не почитаете? Тяжко вам. Одно слово, немцы...

- Понимаешь, мы в нашей церкви молимся не святым и Деве Марии, но только Господу нашему, - ответил Питер с неожиданной живостью, припоминая религиозные каноны, никогда ранее не представлявшие для него интереса, - Вместе с Девой Марией и святыми мы как бы предстоим перед его престолом на литургии...

- Мудрено, а, братцы? - капрал обратился к гребцам, словно расширяя круг этого внезапного богословского диспута. - Виданное ли дело, чтоб эдак запросто, вместе со святыми? Вот я и говорю, от гордыни это у вас, у немцев! Ты смирись... Смиренному и горе не беда.

Питер хотел ответить, но тут молоденький румяный офицерик, стоявший у руля, крикнул срывающимся голоском, пытаясь изобразить строгость:

- Молчать там!! Не велено разговаривать с арестантами!

- Послужи сначала с мое, котенок, потом будешь указывать, с кем мне разговаривать, - достаточно громко огрызнулся капрал, у которого, видимо, со смирением складывалось больше на словах, чем на деле. Все же с Питером он больше не говорил до самого причала. Но эта случайная беседа оживила отчаянную душу юного узника; ведь обездоленным так немного надо, чтобы окрылиться надеждой!

Мощные очертаний крепости приблизились почти вплотную. Вот и все... Прощай, свобода, прощай, прежняя жизнь! Тоненько застонала сестра, и Питер крепко обнял ее за худенькие плечи, как положено взрослому мужчине-защитнику. Гедвига замолчала, казалось, более удивленная, чем утешенная: твердости духе в легкомысленном Питере она не подозревала. Тогда заревел младший брат, двенадцатилетний Карлуша, и пришлось дать ему подзатыльник, чтобы прикусил язык и не позорил честь Биронов... Матушка Бенигна была явно не в себе - сжавшись в комок, она тихо бормотала что-то по-немецки. Питер прислушался: оно просила кого-то о помощи, но не Бога, нет. И призывала страшные кары на врагов рода Биронов.

Отца везли в другой лодке, как самого важного заключенного: он лежал на дне, на охапке соломы, и не подавал бы признаков жизни, если бы не прерывистое хриплое дыхание. Его вынесли на берег, словно куль с мукой, бросили на землю. Офицер, встречавший на пристани, пнул его сапогом... Впрочем, чтобы герцог Бирон не замерз, его все же укутали в вонючую крестьянскую овчину. Похоже, тем, кто решал судьбу несчастного семейства, он был еще нужен живым. Некоторые заботы о нем конвойные проявляли только поэтому. Питер с внезапным стыдом увидел, что отца никому не было жалко. И понял, почему. Отец шел к власти, не разбирая дороги, он слишком много сделал зла. Пришла внезапная догадка, пронзившая Питера сильнее, чем холод: и его самого отец и двор со временем сделали бы таким. Мог ли он, избалованный искатель удовольствий, найти в себе силы пойти по иному пути? Вряд ли, если бы жизнь жестоко не выдернула бы его из золотой клетки императорского двора и не бросила на эти серые камни.

- Боже, смилуйся надо мной! - прошептал юный аристократ.

***

- Конвой, разводи, разводи арестантов по казематам, живо! - закричал немолодой грузный офицер в потертом парике, видимо, комендант или его помощник.

Лязгнуло оружие, грохнули солдатские башмаки. Угловатые в широких зимних епанчах фигуры конвойных окружили Биронов. Пользуясь кратким замешательством, знакомый рябой капрал протянул Питеру серый пряник, завернутый в тряпицу:

- Накось, парень, сестре отдай... Пущай подкрепится девка!

Питер протянул пряник Гедвиге. Она взяла безразлично, словно неживая.

- А мне, дайте мне! - закричал Карлуша. - Я тоже хочу кушать!

Гедвига выпростала из-под шубки тонкую руку и отдала дешевую сладость мальчику. В ладонь Карлуши лег замызганный, мятый, но такой вкусный пряник... Карлуша стал быстро запихивать это жалкое угощение в рот, испуганно озираясь по сторонам. Еще совсем недавно он пресыщенно отвернулся бы и от нежных пирожных, и от засахаренных фруктов, но арест и падение отца быстро учили семью бывшего регента простоте.

Пока конвойные разводили их по камерам, ни один из солдат не допустил враждебного жеста или даже взгляда. Сестре и младшему брату помогали подниматься на крутые ступеньки, и даже шипевшую от безумной злости герцогиню Бенингу двое здоровенных парней просто подхватили под локти, подняли на воздух и, похохатывая, так и донесли до самой камеры. Отца отделили от остальных сразу. Старший офицер, не совсем ловко вытянул из ножен шпагу, конвой ощетинился штыками, словно готовясь тотчас отразить попытку освободить важного узника, и бывшего властителя империи поволокли в отдельный каземат, бдительно охраняемый и видимый из окон комендантского дома. Позже Питер узнал, что для пущего обережения камера Бирона-старшего запиралась только двумя ключами сразу, один из которых не выпускал из рук караульный начальник, а другой носил на груди сам комендант.

А вот и его нежеланное прибежище - окованная порыжевшим от старости железом дверь с малым окошком, за ним - сумеречная каменная келья, которая больше в высоту, чем в длину и ширину. Прозрачный лучик света едва пробивается через крошечное окошко-щель под самым потолком. Внутри - дощатый топчан и ржавое ведро с крышкой, понятно для каких надобностей...

- Твои хоромы, парень, - без всякой злобы или издевки сказал рябой капрал, подтолкнув Питера вперед, - Чай, не привык к таким?

- Придется привыкнуть...

- Ты не робей, я за тобой пригляжу. Свежей соломки под бок и овчину сейчас принесут, а то, я чаю, зябко-то в одном мундирчике?

Питер впервые посмотрел на свой расшитый блестящими галунами элегантный гвардейский мундир с иной точки зрения - сможет ли он защитить от холода и сырости в этом каменном мешке.

- Ты кто чином-то был, парень? - поинтересовался словоохотливый служилый. - Ишь, золота больше, чем на коменданте.

- Лейб-гвардии Конного полка подполковник, - Питер впервые почувствовал достоинство, заключенное в этих словах, которое никто не сможет отнять, если он будет тверд в верности.

У конвойных вырвалось несколько неопределенных восклицаний, то ли изумления, то ли зависти. Капрал, по опытности лет умевший выносить общее суждение, с расстановкой сказал:

- Эка у вас, бар-то, чины быстро бегут, особливо, ежели кто из немцев. Я вон, почитай, двадцать третий годок государю верой и правдой служу, а только в капралы и вышел.

- Это потому, что нас еще с детства приписывают к полкам. Так заведено, - терпеливо объяснил Питер. Он был готов длить эту беседу сколько угодно, потому что она оттягивала тот мрачный миг, когда за ним наглухо захлопнется эта зловещая дверь. Солдаты стояли вольно, опершись на свои фузеи , слушали и смотрели с интересом - молодой Бирон был для них выходцем из недоступного высшего мира "господ", вдруг скатившимся на их мрачный уединенный остров.

- Ну, поговорили, будет! - капрал зазвенел ржавыми ключами. Заскрежетали худо смазанные петли.

Питер отступил вглубь камеры, изо всех сил стараясь не показать отчаяния и тоски, которые вновь заполняли его существо по мере того, как сокращался светлый прямоугольник дверного проема.

- Пресвятой Богородице все же молись, парень! - прощаясь, сказал служивый. - Она, Матушка, ко всем человекам добрая. Хоть бы и к лютерам...

А молодой курносый солдат, наверное, ровесник Питера, лицо которого скрылось за дверью последним, вдруг по-дружески подмигнул ему. Непристойный жест, за который лейб-гвардии подполковник должен был передать крамольника под розги профоса, сейчас показался трогательным и ободряющим.

Оставшись в тесных стенах своего узилища, Питер Бирон понял, что теперь все они - страдальцы, а, стало быть, в глазах русских достойны сочувствия. Все - кроме отца. Бирон-старший слишком высокомерно презирал этот народ и эту страну, и они отплатили ему таким же презрением. Хотя, быть может, и отца кто-то пожалеет. Потом... В другие века...


***

В Шлиссельбурге, в Светличной башне, Бироны провели семь долгих месяцев. Питеру не повезло и повезло одновременно: переезд в открытой всем ветрам лодке через ледяную Ладогу не прошел даром, он сильно простыл и долго лежал в мучительной горячке. Жар сменялся ознобом, день в воспаленном воображении мешался с ночью, а явь - с бредовыми видениями. Однако, как видно, коменданту было настрого приказано, чтобы никто из семьи Биронов не отдал Богу душу.

Потому в камере больного узника быстро появилась жаровня с раскаленными камнями, и вечно полупьяный гарнизонный лекарь ежедневно навещал Питера и пользовал своими снадобьями, которые "сугубо из резонов здоровья" настаивал исключительно на казенном хлебном вине... И, главное, из-за своей болезни Бирон-младший избежал дознания. Правительница Анна Леопольдовна оказалась добрее Бирона-старшего: юношу не потащили в пыточную. Питер думал потом, что будь отец на месте чувствительной Аннушки, его бы это не остановило.

А вот отца, едва только он оправился от побоев, приезжали допрашивать из Петербурга. Дознавали "с пристрастием", как было принято говорить в России, да так, что истошные вопли избиваемого разносились по мрачным каменным переходам. Бывшего регента обвиняли в преждевременной смерти императрицы Анны Иоанновны - мол, извёл ядом государыню, дабы противно законам Российской империи узурпировать власть!

Бирон-старший орал и скулил, слезно молил о пощаде, но так и не подписал признание. Как видно, своим хитрым разумом, не сломленным даже плотскими мучениями, понимал: признайся он, его участь будет еще страшнее! Имей дознаватели дозволение не чиниться в средствах, они б своего добились, у чинов Канцелярии тайных и розыскных дел, как говорится, и немые псалмы пели... Но добра была правительница Анна - запретила выворачивать Бирону суставы на дыбе и рвать клещами ногти.

"А одним боем чего дознаешься?", - огорченно судачили посланные на сыск, в очередной раз возвращаясь ни с чем. В конце концов Бирона оставили в покое: грехов на нем и так было довольно, чтобы заморозить в Сибири.

Госпожу Бирон допрашивали об исчезнувших императорских драгоценностях: ничего не забыли, до последней серебряной ложки из подаренного покойной императрицей сервиза. Бенигна отвечала, что они с мужем не успели ничего забрать из дворца: гвардейцы Миниха вытащили их ночью прямо из постели.

"Как видно, слуги или солдаты в суете растащили! - твердо отвечала женщина.

И с издевкой добавляла, не страшась пощечин и оплеух: "Быть может, пропажу стоит поискать на столе у фельдмаршала Миниха?".

Гедвигу и Карлушу "распытывали" вяло, неохотно. Что возьмешь с горбатой девчонки и двенадцатилетнего мальчишки? Гедвига после каждого допроса рыдала, а Карлуша сидел волчонком, вжавшись в стену каземата. Так прошло семь месяцев, похожих на один бесконечный и жуткий день. За узким зарешеченным окном зима сменилась зеленой весною, весна - скупым на солнышко северным летом, затем зазолотилась осень. Тогда они вновь увидели пепельно-серые воды Ладоги и переправились в лодках на большую землю. Вернулись из царства мертвых в царство живых. Питер подумал тогда, что воды Ладожского озера, отделяющие Ореховый остров от берега, - это воды Леты, а солдаты-гребцы - многоликий Харон-перевозчик. И плата этому Харону - людские страдания. Только, видно, Бироны еще не испили чашу страдания до дна, потому что их ожидало новое наказание - ссылка в сибирский городок Пелым.

Впрочем, это было очень мягкое наказание. Судьи правительницы Анны хотели было приговорить бывшего регента к лютой смерти через четвертование, но Аннушка смягчила приговор. Только ссылка... Без всякого сомнения, думал Питер, она была добрее отца. Эрнст-Иоганн Бирон и покойная тетка Аннушки, императрица Анна Иоанновна, поступили бы по-другому.

Биронов повезли в ссылку... Как они не сгинули в этой бесконечной дороге по бескрайним пространствам деревенской или безлюдной России, сначала под почти непрерывной завесой дождей, затем - в холод и распутицу поздней осени - Бог весть! Сначала рвы и колеи добили ветхий экипаж - берлину, затем ранний снег посыпался отовсюду на простые крестьянский сани, в которые конвойные пересадили Биронов, настелив для тепла остро пахнувшие овчины и ветхие лоскутные одеяла...

Как тут было не вспомнить другого полудержавного властелина великой северной империи, светлейшего Александр Данилыча Меньшикова, которого "со чада и домочадцы" не столь давно так же уносили по санному пути скрипучие дровни - вон из блистательного Петербурга, из истории, из жизни! Шепча горячую молитву Божьей матери (что не одобрил бы любой лютеранский пастор), чтобы их ссылка закончилась не столь плачевно, Питер Бирон засыпал на облучке, привалившись плечом к плечу ямщика, словно они были братьями по несчастью.

Сон возвращал его в прежнюю счастливую и беззаботную жизнь, и мнилось лицо принцессы Анны, ныне - правительницы России, - веселое, милое, смеющееся. Как катались они вместе в санях, танцевали на балах, наступая друг другу на ноги, и как его прочили Аннушке в женихи! И как иногда, по словам отца, Аннушка даже говорила, что Петруша ей милее, чем признанный жених - герцог Антон-Ульрих Брауншвейгский. Но смеялась она тогда и над Петрушей, и над Антоном-Ульрихом, а любила, со всей страстью юности, саксонского посланника графа Морица Линара, блестящего кавалера и опытного соблазнителя.

А потом был Пелымский острог, тесный и грязный дом, где постоянно было дымно от плохо сложенных печей, караул днем и ночью за дверью, грубая брань и издевательства офицеров, приставленных "на неусыпную стражу" и одичавших от тоски не меньше узников, наушничество и мелочные склоки, доносы... И гнить бы Биронам заживо в этом Пелыме, в доме, спроектированном изменником Минихом, лишившим отца власти, если бы к власти не пришла цесаревна Елизавета Петровна и не приказала перевезти бывшего регента Эрнста Бирона и всю его семью в Ярославль, где их существование уже можно было назвать жизнью.

Здесь было даже провинциальное подобие света, где младшее поколение Биронов сумело произвести нечто вроде фурора. Вместо опальной фамилии Биронов вскоре в северной ссылке оказалась сама Аннушка, кокетливая красавица дней былых и низложенная правительница, с малюткой-сыном, из колыбели возведенным на престол российский и из колыбели же ввергнутым в узилище, с мужем Антоном Брауншвейгским и "со всеми своими".

Быть может, и догнали Аннушку проклятие жестокой души императрицы Анны Иоанновны, беззвучно изреченное, когда по Зимнему дворцу мимо залы, где лежало ее еще не преданное земле тело, проволокли ее арестованного любовника - регента Эрнста-Иоганна Бирона. И происходило это именно по приказу Аннушки, несостоявшейся Анны Второй, племянницы покойной Анны Первой! Во всяком случае измельчавший в заточении душой герцог Бирон и его совсем озлобившаяся супруга Бенигна встретили известие о падении своей обидчицы с такой безумной радостью, что их старшему сыну невольно стало совестно.

Сам Питер Бирон Аннушке зла не желал, даже в самые мрачные и отчаянные дни своей погубленной в ссылке юности. Как-то не мог увязать в своих мыслях образ веселой и нежной красавицы, чьи лилейные щечки он украдкой лобзал в укромных уголках бальной залы, с тем, что сделала она с их семьей. Наоборот, узнав о ее участи, ужаснулся: как же она, такая слабая, хрупкая - выживет в остроге, за караулом?!

Из ярославской ссылки семью Биронов вернул уже новый император Всероссийский, Петр III, свершавший все с мальчишеским упрямством наперекор желаниям и намерениям своей покойной тетки, императрицы Елизаветы Петровны. Ненадолго их вновь принял Санкт-Петербург, разросшийся, возвеличившийся и похорошевший за годы их отсутствия. Бирона-младшего Петр Федорович возвел в генерал-майоры кавалерии и возвратил в кавалеры ордена Александра Невского.

"За геройское пелымское и ярославское долгосидение", - шутил сам Питер. Иных подвигов за собою этот никогда не воевавший и почти не служивший лейб-гвардии кавалерист не знал. Важнее было то, что отцу вернули курляндское герцогство, и Петр Бирон снова стал наследным принцем Курляндии. Питер было утешился надеждой, что сломленный годами падения отец скоро уступит престол ему, а уж он-то сумеет осчастливить свою маленькую державу тщательно обдуманными в ссылке реформами и постройками...

Однако, и здесь судьба безжалостно отняла у него возможность исполнения мечты. Постаревший Эрнст-Иоган Бирон схватился за власть по-молодому цепкими руками и, вопреки ожиданиям, прослыл в Курляндии герцогом щедрым и великодушным, немало сделавшим для благоустройства земли и благосостояния доброго обывательства. Тут-то Питеру и стало окончательно ясно: на его несчастную долю места для эпических свершений просто не хватит. Все, что ему остается - попытаться жить для себя.

Впрочем, наверное, в утешение за загубленную в казематах и изгнании юность, судьба нечто уделяла от своих щедрот и Бирону-младшему. Он был любим женщинами, и по искреннему сердечному влечению женился на принцессе Каролине-Луизе Вальдекской, которая, увы, не подарила ему детей. Потом их любовь иссякла, и он без сожаления развелся с первой супругой и женился, тоже по искренней страсти, на русской красавице, Евдокии Юсуповой. Второй брак опять оказался бездетным. Петр Бирон развелся со второй супругой и женился в третий раз, на графине Анне-Шарлотте-Доротее Медем. Третья супруга подарила ему долгожданного сына, нареченного Петром, но мальчик прожил только три года. Достигли зрелого возраста только дочери от третьего брака, Вильгельмина и Полина.

Пригревала изменчивыми лучами и придворная слава. Новая российская самодержица Екатерина Алексеевна, свергнувшая (и, как поговаривали, намеренно умертвившая пьяными гвардейскими лапищами) своего царственного супруга Петра Федоровича, Биронов тоже вроде бы жаловала, хоть относилась к ним недоверчиво и осторожно.

В 1764 году, в Митаве, собственной белой ручкой она возложила на грудь наследного принца Петра орден святого Андрея Первозванного, с бриллиантовой звездой и крестом, отнятый у него при аресте, в далеком 1740 году... Впрочем и сын, и отец Бироны ни на миг не забывали, что они под крепким присмотром, и что государыня-Екатерина не простит им малейшей оплошности, любого неверного шага, и от Курляндии до Сибири не так уж далеко... Отец наконец умер в 1772 году, и постаревший Петр унаследовал Курляндское герцогство. Впрочем, для него это был уже шаткий и неверный трон.

Курляндские дворяне то и дело бунтовали против нового герцога, государыня Екатерина в Петербурге хмурилась, подозревая Петра Бирона в слишком тесных отношениях с прусским двором. Он действительно пытался смело лавировать между Санкт-Петербургом и Берлином, полагая, что призрачная самостоятельность его небольшой родины может быть сохранена только балансом сил между Востоком и Западом. Он слишком опоздал и здесь: Россия нипочем не готова была поступиться своим протекторатом над прибалтийским герцогством, а Пруссия видела в Курляндии лишь очередной повод для тевтонского "Drange nach Osten" ...

Неудачи преследовали внешнеполитические игры Бирона-младшего. Впрочем, в делах коммерческих герцог Петр слыл человеком прижимистым, хватким и осторожным - сумел и собственные капиталы округлить, и на всякий случай приобрел хорошенький замок Наход в Чехии, где рассчитывал провести свою печальную старость, если, паче чаяния, окончательно отнимет у него государыня Екатерина Алексеевна герцогство Курляндское. А к тому все и шло! И вот, в это шаткое и неверное время, однажды явился к герцогу Петру в его резиденции в Митаве странный посетитель, от которого ему, верно, следовало шарахнуться, как от чумы, едва завидев, если только дорога была ему тяжелая корона Курляндии.

Но герцог Петр, смолоду познав испытания невзгодами, стал тверд и небоязлив духом. Он выслушал небывалого гостя - и весьма внимательно. Что-то разбередил в душе герцога этот нелепый человек, задел какую-то струну, которую Питер считал давно порванной и уже не звучавшей. А, надо же, зазвучала вновь, и так заполнила все его естество, что, проводив гостя из прошлого, герцог весь день до заката мерял шагами свой кабинет, стиснув руки в замок за спиною, отложил все дела и был молчалив.


***

В один из дней 1788 года в канцелярию дворца Его светлости герцога Курляндии Петра Эрнстовича Бирона в Митаве, обратился немолодой уже человек, на вид лет более сорока, одетый бедно, но опрятно, с простым обветренным лицом, обрамленным короткой седеющей бородкой, подобную которой носили и русские простолюдины, и митавские обыватели. Назвался он петербургским купцом Тимофеем Курдиловым, и это звание в общем-то вполне подходило к этой внешности. Однако было в очередном просителе нечто, что сразу заставило скучавших секретарей герцога обратить на очередного просителя внеочередное внимание.

Этот человек спокойно, но твердо не попросил, а потребовал личной встречи с его светлостью Петром Бироном, старшим сыном давно ушедшего в мир иной временщика. На настоятельные расспросы о предмете этой встречи посетитель не отвечал, повторяя лишь, что все расскажет его светлости приватно. Тут бы, казалось, впору секретарям вызвать дежурного офицера дворцовой стражи и выпроводить докучного вон, но никто из них (как выяснилось потом) даже не помыслил об этом. Некая твердая сила и страшная тайна чувствовались в странном посетителе, в его тяжелом и бестрепетном взгляде, в уверенной манере держаться, лишенной всякой напускной важности.

Казалось, его разговор с герцогом наедине был делом, уже решенным самою судьбой, а прошение об аудиенции - лишь пустой формальностью на этом пути. При этом во всей его повадке, в его холодных и прозрачных глазах вовсе не было живой искры, словно не муж из крови и плоти пожаловал в Митаву, а призрак из иного мира. Напоследок он так пронзил старшего герцогского секретаря своим долгим горьким взглядом, что тот невольно содрогнулся, все же вызвал стражу и велел тщательно обыскать этого человека.

Названный Тимофей Курдилов вынес унизительную процедуру обыска совершенно равнодушно, лишь печально улыбался порою чем-то своему, далекому. Когда же не нашлось при нем ничего, что выдавало бы злой умысел, секретарь сам проводил просителя в резиденцию его светлости и, закрывая за ним двери, подумал: "Чур меня, чур!", словно избавившись от наваждения или повстречав восставшего мертвеца.

Герцог принял странного гостя в своем кабинете. Хотел было перемолвиться с петербургским купцом двумя-тремя фразами, не отрываясь от бумаг, но едва тот устремил на Петра Бирона свой взгляд, герцог невольно поднялся из-за стола и шагнул навстречу, как завороженный колдовской силой. Его светлость не считал себя человеком робкого десятка, ибо пережил и испытал многое, но от взгляда названного купца Тимофея Курдилова становилось жутко и пусто. На мгновение герцогу показалось, что перед ним тень или неупокоенная душа, задержавшаяся в этом мире.

Герцог встряхнулся и расправил плечи, напряжением воли отгоняя наваждение. Попытался улыбнуться - высокомерно и снисходительно, как надлежит высокой особе в беседе с низшим. Сказал ледяным тоном, со скрытым вызовом сильного сильному:

- Сударь, если взамен уместного приветствия вы намерены испытать меня взглядом, то напрасно потратите мое время, коего вам отведено немого. Извольте назвать себя и изложить суть вашего дела.

Вошедший слегка поклонился, но очень сдержанно. Видно было, что это для него просто знак обыденной вежливости, а не почтения герцогскому достоинству.

- Герцог, - обратился он к Петру Бирону, словно собрат по высшему аристократическому сословию, - То, что я скажу вам, вы вольны считать бредом сумасшедшего, либо ложью искателя Фортуны. Порукой моих слов - только моя честь. Ваша честь пусть подскажет вам, верить ли им.

- Итак, я слушаю...

- Перед вами несчастнейший из Российских Романовых, Иоанн, шестой своего имени на русском престоле, с коего был свергнут много лет назад беззаконной рукой.

- ?!?!?!

- Иоанн, сын несчастной матери Анны, племянницы одноименной императрицы всероссийской, и злополучного отца Антона, принца Брауншвейгского. Более мне нечего прибавить к своему имени, герцог.

Петр Бирон непроизвольно указал посетителю на стул. Ему нужно было время, чтобы обдумать сказанное незнакомцем и то, как относиться к этому. Низложенный Елизаветой Петровной Иван Шестой был уже двадцать два года как убит в Шлиссельбурге, заколот своими тюремщиками Власьевым и Чекиным во время "нелепы" - тщетной попытки поручика Василия Мировича освободить узника-императора. Убит в Шлиссельбурге, а похоронен Бог знает где, так следовало полагать всем, кто верен короне Российской... Петр Бирон слишком хорошо знал, что тот, кто убит, не воскреснет. Знал он и о старинном свойстве русской земли рождать в возмездие временщикам и узурпаторам смелых самозванцев.

Но ведь что-то заставило его выслушать странного человека, произносившего безумные речи и похожего на выходца с того света. Что-то помешало прогнать его сразу как опасного безумца или, хуже того, государева клеветника. Что-то упрямо восставшее в глубине его опустошенной души, какой-то отголосок прошлого. Сочувствие ли одного невинно униженного придворным заговором к памяти другого, еще более невинного и несчастного? Или прелестный образ юной принцессы Аннушки, подруги таких далеких и таких счастливых дней вдруг незримо попросил о милости к имени ее сына?

Петр Бирон угрюмо смотрел, как неторопливо, с достоинством усаживается его гость. Затем прокашлялся и заговорил глухо:

- Вы бредите, милостивый государь... Несчастный Иоанн Антонович прободен сталью, умер и похоронен. Прободен сталью. Умер и похоронен! - мрачно повторил Питер Бирон, словно проверяя, не развеется ли в прах от этих слов искусительный призрак. Но тот остался непоколебим и упрямо продолжал:

- Я жив, ваша светлость. Хотя в это трудно поверить и мне самому... Быть может, мне не стоило воскресать и являться к вам.

- Опомнитесь, сударь, - попытался остановить его герцог. - Тот, имя которого вы дерзновенно принимаете на себя, не просто погиб двадцать лет назад. Он давно забыт. Россией, народом... Монархиями Европы... Вся эта история рассыпалась прахом! Не знаю, что ведет вас - жажда справедливости или наживы, или, еще вернее, безумие, но ваше предприятие в любом случае лишено смысла. На троне - новая монархиня Екатерина Алексеевна. Государыня Елизавета Петровна, повинная в низложении младенца Иоанна, давно умерла. Зачем бередить старые раны?

- Иродиада умерла, это верно. Но другие - живы. Мои братья и сестры. Я хочу знать, где они. Я хочу знать, почему меня свергли с трона, - твердо промолвил странный гость.

Бирон-младший сцепил руки за спиной, что было у него признаком глубокого раздумья, и обошел гостя кругом, как будто хотел очертить вокруг него невидимый круг. Юродивый либо авантюрист, принявший на себя имя давно умершего мученика, молчал. Выражение лица у него было отрешенное и безразличное, как у человека, решившегося на самый важный поступок в своей жизни и уже свершившего его.

"С таким лицом всходят на плаху, - подумалось герцогу. - Когда не боятся. Наверное, у меня когда-то тоже было такое, когда везли в лодке через Ладогу. Когда хотел броситься в нее..."

Вспомнилась серо-пепельная вода Ладоги, переправа в Шлиссельбургскую крепость, Светличная башня, безнадежная и бесконечная тоска заключения... А ведь юный Питер Бирон провел в этой крепости, в царстве мертвых стен, всего семь месяцев! Низложенный император Иоанн Антонович, говорят, сидел в той самой башне долгих восемь лет, вплоть до смерти. Или его содержали в другой башне? В другой тюрьме? Не важно. Все тюрьмы мира, в общем-то, одинаковы. В них нет света, и время замирает. Но только из мертвых не воскресают. И, стало быть, кто перед ним? Сумасшедший? Самозванец? Или того хуже - шпион, подученный его петербургскими недоброжелателями, чтобы проверить герцога Бирона на верность российской короне? В таком случае во имя своего будущего остается только один выход: арестовать проходимца и с соответствующим доносом отправить за крепким караулом в Россию. Там подосланного наградят за удачно справленную службу, а в лояльности герцога Курляндского убедятся... По крайней мере на некоторое время.

Бирон вдруг почувствовал острую ненависть. Не к человеку, который сидит перед ним, умело разыгрывая комедию и следя за каждым его жестом и словом на потребу мастерам тайных дел Российской империи... Ненависть именно к его хозяевам, к тем, кто когда-то украл у него золотые годы его жизни - юность, задушил в каменном мешке его беззаботную веселость и вкус к жизни. Им мало его узилища, его ссылки, его вседневного затаенного страха из года в год, что это может вернуться?

- Сколько? - ледяным тоном вопросил герцог.

- Что, сколько? - отрешенно переспросил его гость.

- Сколько Тайная канцелярия в благословенном Петербурге платит за подобные... хм... задания? - Петр Бирон наклонился и почти приблизил лицо к лицу незнакомца. И вдруг стремительным жестом выхватил из-под камзола тонкий, острый как бритва кинжал восточной работы (герцог всегда носил его на случай внезапного ареста - для сопротивления или для самоубийства, как повезет) и приставил его к острому кадыку посетителя.

- А вот так? - не умея справиться с ненавистью, задыхаясь, спросил он. - Сейчас слегка нажму, и никакой награды. В Петербурге доноса не дождутся... Дороги здесь небезопасны... Разбойники... Посланного на сведывание зарезали, злодеи. Придется еще одного посылать!

Большие руки странного человека, покойно лежавшие на подлокотниках, даже не дрогнули, чтобы попытаться защититься от клинка. В глазах его не было ни страха, ни даже изумления от столь внезапного поворота событий.

- Вижу, вам уже случалось убивать, герцог, - спокойно и печально сказал он.

- Чему не научишься в России. И добру, и худу, - оскалился Бирон.

- А еще вижу, что в вас очень много боли, и родом она оттуда же, - так же просто, словно не чувствуя у горла смертоносной стали, продолжал пришелец. - Она не дает вам поверить, вас слишком часто обманывали. Но я ваш собрат по этой боли, потому не унижайте меня подозрением. Свершайте, что полагаете нужным: лишите ли меня жизни, выдадите ли ради своей безопасности петербургским фискалам... Мне все равно.

Пробормотав извинения, Петр Бирон спрятал оружие. Теперь ему было неловко своей выходки, и удивительно, как он мог заподозрить в этом сильном и израненном, словно битое грозой дерево, человеке мелкую и вертлявую породу шпиона. Теперь им овладело мучительное и опасное любопытство и торопило его задать странному гостю еще несколько вопросов о самом главном.

- Вы что, совсем не хотите жить, сударь? - с болезненной иронией спросил наконец герцог. - И, кстати, почему вы называете покойную государыню Елисавету Петровну, более напоминавшую римских императриц, Иродиадой?

- Потому что она восхотела главы Иоанна. Моей главы. Чтобы ей поднесли на блюде... Но устрашилась крови и не убила - живым в каменный гроб замуровала. А жить я когда-то хотел. Очень. И свободы хотел. Нынче не хочу. Я уже все видел. Россию, дальние страны, людей... Странствовал, воевал, любил. Все было. Себя не было.

- Что сие значит? - переспросил Бирон-младший.

- Себя, настоящего - каким родился. Мочи нет боле под чужим именем жить. Купец Тимофей Курдилов... Придумали мне это имя. Прилипло оно ко мне - не отлепишь. Как личина машкерадная... Хочу, чтобы, как раньше, назвали меня рабом Божиим Иоанном. Или как матушка звала, по-немецки, Hanshen...

- Бедная Аннушка... Простите! Правительница Анна Леопольдовна давно умерла. Вам все одно никто не поверит, - отрезал Бирон, оскорбленный столь вольным воспоминанием о далеком образе. - Вам не верю и я. Даже если очень хочу поверить.

- И не верьте, ваша светлость. Просто расскажите, что случилось с моей семьей и почему я лишился власти.

- Зачем это вам, сударь?

- Я должен знать.

- Если бы я сам знал... Это было так давно. Я был молод... Ныне же стар и тщусь надеждой скоро предстать перед Судией. А сколько вам лет сейчас, сударь? Сорок? Сорок пять?

- Сорок девять.

- Если вы не самозванец, то где вы скрывались целых двадцать лет?... И кто отпустил вас из крепости? Кто осмелился вам помочь?

- Был такой добрый человек. Комендант Ребиндер. Он сказал, что на мое место чухонца за три тысячи уговорил.

- Уговорил сесть в тюрьму? Чудны дела Твой, Господи. Грешен, всегда считал людей дураками, но чтоб за три тысячи на верную смерть решиться...

- Тот чухонец был сумасшедший. Заплатили его семье.

- Кстати, сударь, и коменданта Шлиссельбургской крепости звали Бередников.

- Может, и Бередников. Я не помню. Бередников - Ребиндер, забыл.

- Все едино, комендант не мог своей волей отпустить вас из крепости.

- А ежели он пожалел меня, безвинного мученика?

- За такую жалость он пошел бы на плаху.

- А ежели ему приказали так сделать?

- Кто приказал?

- Я не знаю. Быть может, недруги вашей государыни Екатерины. Я был им нужен - как туз в рукаве. Несчастного чухонца убили, а я - жив.

- Что же с вами случилось потом? Если все это не горячечный бред вашего больного воображения?

- Комендант дал мне немного денег и отпустил. Добрые люди помогли мне скрыться. Я долго скитался, сначала просто бежал, куда глаза глядят, потом пытался найти свой путь. Что я умел, что знал, кроме своей тюрьмы? Но был молод, силен, и сгодился по крайности для войны - чему проще научить человека? Явился в Запорожскую Сечь, стал казаком. Был при штурме Очакова, где воевал когда-то и мой отец. Когда заболел, не смог боле казаковать, на накопленные деньги обзавелся кое-какой торговлей. Жил в Петербурге под чужой фамилией. И тут бы мне все забыть и жить, как все люди живут, но так тоскливо стало - захотелось узнать, что с моими родными. В зеркало на себя смотреть не мог. Чудилось, что кто-то стоит за моей спиной и зовет тихо так: "Иван! Иванушка! Kleine Hanshen!" Как матушка младенцем называла. Зов я услышал, одним словом. Поехал в Холмогоры. Знал, что они все там. Но не застал ни сестер, ни братьев. Люди тамошние сказали, что мои сестры и братья уплыли куда-то на корабле "Полярная звезда", а родители - давно умерли. Про батюшку и матушку я знал, а про сестер с братьями - нет. Вот я и пришел к вам, ваша светлость. Может, вы знаете... Говорили мне добрые люди, что отец ваш близко к моей семье стоял в царствование покойной Анны Иоанновны...

- Вы истинно какой-то искатель мертвых. Отец тоже давно почил. А меня упаси Господь от ваших дел! Сие государственная тайна, знаете ли, и за разглашение ее... Да и вы откуда все это знаете? Про сестер и братьев? Про "Полярную звезду"? Я - верный подданный государыни нашей Екатерины Алексеевны, и как бы ни хотел помочь вам, связан обязательствами более высокого характера. Вам было бы лучше сразу уйти, сударь.

Питер Бирон демонстративно отвернулся от странного посетителя и подошел к окну. Но видел за стеклом не тихую Митаву, а все то же, давнее, смутное, полузабытое - пепельно-серые воды Ладоги, башни Шлиссельбургской крепости вдали, переправу...

Герцог вдруг решился: если этот человек тотчас не воспользуется "золотым мостом", который он дарит ему, словно побежденному войску, придется рассказать ему все, что ведомо. Но этим знанием самозванец либо призрак из прошлого сам обречет себя на несвободу: отпустить его в таком случае герцог Курляндии будет уже не вправе. Петр Бирон ждал. Слушал, как скрипуче тикают на мраморном камине часы. Стискивал за спиной руки. Ждал.

- Ваша светлость, помогите мне, Бога ради... - в голосе гостя впервые появились нотки мольбы. - Каждому человеку на этой земле нужно знать, кто он есть, и кто его близкие. Я же смотрю в зеркало и вижу тень, пустоту. Это страшно, видит Бог!

- Еще страшнее, поверьте, гнить в остроге или в каземате. Или вы осознанно идете на это? Зачем?

- Я хочу вернуть самого себя! - сказал странный посетитель.

- Да послушайте вы! - почти закричал герцог. - Нет на свете императора Иоанна Антоновича. Нет!!

Крадучись подбежал к двери кабинета, рывком отворил, выглянул - никого! Вздохнул облегченно, вернулся и продолжил - другим, тихим голосом:

- А вы, кто бы вы ни были, живите. Живите свободно, сколько Господь отпустит... Но если вы продолжите стоять на своем, то я буду вынужден...

- Не продолжайте, ваша светлость. Знаю, что вы будете вынуждены сделать.

- Все же я продолжу, чтобы вы после не упрекнули меня в том, что я не предупредил вас. Я буду вынужден отправить вас к рижскому губернатору, под стражей.

- Ваша воля. Я уже не боюсь тюрьмы. Пожил, погулял на этом свете. Пора и честь знать. Вы только скажите, где мои братья и сестры!

- Вы сами сделали выбор. Значит, слушайте. Дети покойной принцессы Анны проживают ныне в Дании, у тетки, королевы Юлианы.

- Они свободны?

- Не то, чтобы совсем, но больше, чем в Холмогорах.

- Что обозначает сие?

- Понимайте, как хотите, мне недосуг посвящать вас в тонкости, коих я и сам не знаю. Но они спаслись.

- Слава Богу Великому и Пресвятой Богородице! - странный гость троекратно перекрестился. Торжественно, как на молебне.

"Он вполне мог быть в прошлом духовным лицом... - промелькнуло в мыслях у Петра Бирона. - Надо же, один русский монах уже принимал на себя имя убиенного русского царевича... Это что, такая гримаса истории?! Но зачем он пришел ко мне? Ведь на этом его самозванство и кончится!".

- Почему меня свергли с трона? - продолжал свои расспросы странный гость.

- Полагаю, исключительно потому что принцесса Анна сама лишила себя всякой опоры! - сварливо пробормотал Бирон-младший. Вовсе не хотел отвечать, но не выдержал, вспомнились обиды дней былых. - Сначала она приказала этому предателю Миниху арестовать моего отца и всю нашу семью, потом отрешила от должности и самого Миниха. Отца с матерью - в Шлиссельбург, а Миниха - под барабанный бой - в отставку! Славно, наверное, тогда били барабаны! Жаль, я не слышал...

- Так вот почему я оказался в Шлиссельбурге... - медленно и задумчиво проговорил странный гость.

- Опять не понимаю вас, сударь.

- Я все думал, много лет думал, в чем я согрешил, в чем виноват перед Господом, за что меня заперли в эту темную и тесную клетку... Как зверя. Так вот за что. За матушкин грех... Вашего отца пытали в Шлиссельбурге?

- Зачем спрашивать, коли сам знаете, вы ж русский. Как водится. Как это именуется: "Допрашивали с пристрастием". На всю крепость он от этого пристрастия верещал, как боров на бойне. Между прочим, не его одного. Матушку, слабую, полубезумную женщину - тоже. Чтоб вы знали, мой любопытный друг. Правда, она была тверже духом... А еще, чтобы завершить длинный перечень "благодеяний" правительницы Анны Леопольдовны нашей семье, замечу, что у нас отняли все имущество, совершенно все, включая одежду. Не знаю, верить ли, но я слышал от офицеров, что сама Аннушка и ее любимица, фрейлина Менгден, спарывали золотое шитье с камзолов моего отца. Развлекались, наверное, зачем иначе? Не поверите, мне до сих пор обидно и больно думать об этом, хоть она давно мертва, а я уже старик. Ведь я в пору нашей золотой юности относился к покойной Анне Леопольдовне с самым искренним дружеским расположением... А она - так со мной поступила! Но только наша беда стала ее бедой... Меньше чем через год... Как это говорят в России: "Не рой другому яму, сам в нее попадешь!". А еще: "Отлились кошке мышкины слезки", ха-ха!

- Почему вы считаете, герцог, что принцесса Анна сама повинна в своем падении?

- После ареста фельдмаршала Миниха правительницу больше никто не защищал. И цесаревна Елизавета Петровна легко ее обошла, полагаясь на одну гвардию и на свое громкое имя: "дщерь Петра Великого"! Смахнула нашу Аннушку с шахматной доски... Как пешку! Остальное вы, верно, знаете.

- Знаю. Лучше бы не знать! В четыре года меня разлучили с матерью, отцом. Назвали Григорием. Гришкой! Меня - императора Иоанна!

- Ну, Отрепьев тоже был Гришкой... Это на случай вашего самозванства весьма удобное имя! Однако продолжайте, я довольно рассказывал вам, больше, чем был должен. Ныне ваш черед открыть карты.

- Меня повезли в Холмогоры отдельно от семьи. Держали там в разных домах. Но мы виделись тайно. Солдаты меня жалели. Добрые люди научили писать и читать. Я писал отцу записки. Он мне отвечал. Иногда добрые люди давали нам видеться. Или выпускали меня из комнаты. Иногда я даже гулял... Вокруг дома, ночью, тайно. Потому и выжил. В девять лет меня чуть не убили, а в пятнадцать, ночью, втихомолку, увезли из Холмогор, бросили в эту темную нору в Шлиссельбурге. Я там чуть не умер. Горлом пошла кровь. Граф Шувалов, не знаю зачем, присылал мне отвары и лекарство-леденец. Я выжил. Рыжая Иродиада, ваша государыня Елизавета, приберегала меня, как карту в рукаве, на черный день. Я даже виделся с нею. Дважды. Везли в карете с занавешенными окошками. Привезли в дом графа Шувалова. Там она... Красавица, хоть и в возрасте. Я тогда совсем не знал женщин. Чуть не влюбился в нее. А ведь она меня погубила! Потом виделся с императором Петром Федоровичем, когда Елизавета умерла. Петр Федорович даже прислал мне подарки - голубой шлафрок, сорочку... Я радовался, как ребенок. А тюремщики смеялись надо мной. Отбирали у меня теплые вещи, лишали чая, грозились посадить на цепь. На цепь - своего императора! Я плакал втихомолку, смерти у Господа просил... Я много молился. Всю жизнь. И спас меня Господь... В самом начале царствования вашей новой государыни Екатерины, ко мне пришел комендант крепости... Остальное я рассказал.

- Вы действительно очень многое знаете, чего не мог знать бы просто ловкий человек, вздумавший подняться на имени несчастного узника Иоанна Антоновича, - раздумчиво промолвил Бирон. - Про графа Шувалова, и про государыню Елизавету Петровну, и про Петра Федоровича. Одно из двух. Либо вас подучил некто из сильных мира сего, либо... Второе "либо" я не стану пояснять ради вашего же блага, милостивый государь... Надо же, как неуместно вырвалось.

- Благодарю, ваша светлость. Но никто не подучивал меня. Я просто помню... Все помню... Ежели бы забыть! Какое счастье - забыть!

- Так забудьте! Ради вашего же блага, забудьте! Слово чести, забуду и я, вы выйдете из этих дверей свободным человеком... Какая жалость, вы ведь ничего не забудете!!

- Не забуду. Ибо это было бы предательством! - тихо, но твердо повторил странный гость.

- Что ж, тогда я умываю руки, - тихо и словно со стыдом сказал Петр Бирон, - Вы сами решили свою судьбу, сударь. Ежели я отпущу вас, после всего, что было здесь, государыня Екатерина Алексеевна объявит меня изменником, и на старости лет отправит в тихое уединенное место с четырьмя каменными стенами и решеткой на окошке. В тот же Шлиссельбург, например, вот будет божественная ирония, не находите?! А я, изволите ли видеть, туда не хочу. Я уже побывал там однажды, и мне хватило... Так что не обессудьте!

- На все Господня воля. - безучастно ответил гость. - Не мне вас судить. Матушка, правительница Анна, нанесла смертельную обиду вашей семье. Вы вправе мне мстить.

- Я не мщу вам, сударь, но и спасать не стану... Видит Бог, я хотел, но вы сами перешли предел. Просто... Вы пришли не к тому человеку просить о помощи. Я, подобно вам, прошел через горнило заключения. Но, в отличие от вас, они поселили во мне страх. Не ведаю, что вы хотели разбудить во мне... По-настоящему получилось разбудить только страх. Это страх на самом деле - его светлость герцог Курляндский. И он арестует вас и препроводит в Ригу, пусть там решают... Не здесь! Не я!

Незваный гость тяжело поднялся из кресел и еще тяжелее посмотрел на герцога Бирона.

- Страх, как много вокруг страха, - словно говоря сам с собою, произнес он. - Как много зла делает страх! Матушка, правительница Анна, не была жестокой. Она так поступила с вами и с вашим семейством из страха. Боялась вашего отца. Боялась за себя, за меня... Думала, верно, что ваш отец отнимет у нее детей, а ее с мужем сошлет в Сибирь. И императрица Елизавета тоже боялась... Боялась живого императора Иоанна Антоновича, и боялась его убить. Потому и прятала меня сначала в ссылке, потом - в тюрьме. Страх - опасный советчик, и вам он ныне подсказывает правильное, но бесчестное решение. Я вот уже никого не боюсь. И никого не осуждаю. Это привилегия мертвеца. Я узнал все, что хотел... Я в вашей власти, ваша светлость, извольте позвать стражу.


***

"Купца" Тимофея Курдилова из Риги отправили под конвоем в Петербург, в Тайную канцелярию. Держали в Петропавловской крепости, долго допрашивали. Сам Степан Иванович Шешковский дознание учинял. Курдилов твердил одно и то же: "Я чудом спасшийся император Иоанн Антонович". Пытать его государыня Екатерина Алексеевна запретила - Шешковский так и не понял, почему.

После дознания Курдилова сослали в Соловецкий монастырь - с мягким предписанием: поселить в келье, где сам захочет, выпускать на прогулки без ограничений, только чтобы из монастыря никуда не делся. На содержание узника было положено отпускать из казны 10 копеек в день. Не много и не мало. Прожить хватит.

В Соловецком монастыре названный Тимофей Курдилов вел себя тихо и прожил недолго. Иноки, что были приставлены смотреть за ссыльным, после рассказывали, что он все сидел у воды целыми днями и смотрел на пепельно-серые волны Белого моря. Такие похожие на воды Ладоги. Верно, представлял себе, как плывет куда-то. Может, в Данию, к братьям и сестрам. А, может, и на тот свет, к матери и отцу. Так засмотрелся - что у воды и умер. А с ним умерла его тайна, известная только ему самому. Да еще неведомым "добрым людям", имена которых так и не смог выведать у арестанта умелый дознаватель Степан Иванович Шешковский...


Часть первая. Аннушка Вторая.


## Глава 1. Эхо зимнего дворца.


Боже мой, как тяжело идти! Как он огромен и нелеп, этот дворец, даже от его названия мороз по коже - Зимний! Всюду обильная, но облупившаяся позолота, дорогие, но грязноватые портьеры - и худо заделанные щели, из которых тянет затхлым духом, сквозит холодом в промозглую погоду, и лезут отвратительные тараканы. Какие бесконечно длинные и гулкие залы... Здесь живет дворцовое эхо: блуждает в зеркалах, вздымает тяжелые портьеры, язвит, пересмешничает... Если скажешь: "Анна!", оно ответит - "Елизавета!", и тогда предательски задрожат пальцы, вцепившиеся в складки платья, и потемнеет в глазах, и не хватит воздуха! Она всегда была такой неловкой, маленькая принцесса Аннушка, Анхен. Тяжелое и царственное имя Анна ей дали здесь, в России, пятнадцатилетней девочкой крестив в православие. А она не Аннушка вовсе, и тем более не Анхен, а Лизхен! Елизаветой ее назвали при рождении, как и ту, другую, рыжеволосую, зеленоглазую, в алом платье, расшитом золотыми нитями, так что вся она, лютая соперница, сияет, как солнце.

Правительница Анна - серебряная, в атласном платье, расшитом серебром, с жемчугами на шее и алмазами в гладких черных волосах, а цесаревна Елисавет Петровна - золотая, рыжая, веселая... И все любят Елизавету, потому что цесаревна - солнце, а правительница - только луна, серебряная луна. Всегда так было, даже при жизни тетки-императрицы, Анны Иоанновны.

Если обернуться, сделать шаг назад, то увидишь тетку, как живую. Она тяжелая и кряжистая, словно древние каменные изваяния женщин канувших во тьму народов, которые, рассказывают, стоят в степях на южных рубежах ее бескрайней империи. И смотрит она на свою единственную племянницу сердито и недовольно. Рядом с нею - герцог Курляндский Бирон, роскошный и похожий на злого породистого жеребца, теткин фаворит. Он нагло усмехается. Тетка Анна в могиле, Бирон - в Сибири, но оба они - позади. Их призраки навсегда заплутались в мрачных дворцовых стенах. А кто впереди, кто ждет Аннушку в конце бальной залы, в конце ее пути? Рыжеволосая красавица Елизавета - вот она, стоит и торжествующе смеется красивыми полными губами, жемчугом оскаленных зубов! Это тоже призрак? Или дерзкая красавица, дочь северного титана Петра Великого, сама явилась в Зимний в неурочный час, чтобы поглумиться над своей неуклюжей соперницей на дороге к престолу российскому? Аннушке становится жутко, до оторопи, до дурноты. Между худыми лопатками под громоздкой парадной робой скатываются холодные капли, как перед смертью. За спиной - грозные призраки, впереди - опасный враг. Бежать, позвать на помощь? Поздно, никто опять не придет на ее слабый зов. Придворные, слуги в страхе или в безразличии не двинутся с мест. Караульные гвардейцы не сойдут со своих постов, словно бездушные статуи. Никому нет дела до нее, нежеланной и случайной правительницы... Но она еще правительница, титулованием великая государыня и великая княгиня империи, занимающей едва не половину карты обитаемых человеком земель! Она не сдастся без борьбы! Отчаянно вскинув увенчанную напудренной прической голову, Аннушка делает несколько судорожных шагов вперед - назад слишком страшно! - навстречу Елисавет, дщери Петровой. Голос предательски дрожит и рвется, но Аннушка изо всех сил будит в нем сталь, тщательно подбирая все еще непослушные после семнадцати лет в России русские слова:

- Сударыня, извольте отвечать, некое дело или безделье привело вас ко мне без надлежащего... полагающегося... должного... Verdammt noch mal , как жестоко вы поплатитесь!..

Аннушка протягивает вперед слабую дрожащую руку... и пальцы утыкаются в засиженное мухами зеркало. Это ее собственное отражение, которому багровый отсвет заката, пробившийся через вечно немытые дворцовые стекла, придал красноватый оттенок, играя с блестящей парчой. Даже солнце в России готово изменить ей! И за спиной никого: сквозняк колышет грузную портьеру - это и есть Анна и Бирон из ее кошмара! От облегчения и внезапного упадка сил у Аннушки стремительно темнеет перед глазами, пронзительно звенит в голове - и она как подкошенная падает перед зеркалом на истертый дворцовый паркет. Но в угасающем взгляде успевает сверкнуть ослепительная победная усмешка Елизаветы Петровны. "Так она все же была?" - отрешенно изумляется Аннушка, и мир гаснет.

...Какой отвратительный запах! Верно, в дворцовых закоулках опять издохла крыса, или нерадивый слуга опрокинул ночной сосуд. Но голове так приятно лежать - на упругом, мягком, теплом....

- Анхен, Аннушка! Милый дружочек! Открой глазки!

Ах, это верная Юленька Менгден, единственная близкая душа в этом дворце, фрейлина и подруга-наперсница, уложив бедную Аннушку к себе на колени, настойчиво сует ей флакончик с омерзительными нюхательными солями.

- Фи!!! - фыркает юная правительница, оживая. - Юлиана, как ты позволила такой мерзости случиться у меня под носом?!

- Но Аннушка, душа моя, - Юлиана гладит ее по лицу мягкой сильной рукой, нежнее, чем положено подруге; так, наверное, подобает влюбленному кавалеру. - Тебе было дурно. Это ароматические соли...

- Я понимаю, что это! - правительница намеренно сердится, великодушная Юлиана единственная позволяет ей покрикивать на себя, не обижаясь, и на ней можно отрабатывать властные интонации. - Но я имела в виду эту подлую рыжую кошку Елисавет, которая предерзко проникла сюда...

- Но Анхен, позволь, - Юлиана Менгден умоляюще воздевает руки. - Я все время была подле, в соседней зале. Я не видела здесь ни души, кроме тебя, никакой Елисавет! Неужели ты думаешь, что я попустила бы твоей гнусной хулительнице проникнуть сюда со злым умыслом?

Тут в миндалевидных карих глазах Юлии вспыхнул бойцовский огонь, и со своими вздернутыми упрямыми скулами и веснушками на носу она стала похожа на задиристого подростка.

- Эта чудовищная женщина опять обидела тебя, дружочек? - звенящим от воинственности голоском вопросила они. - Скажи всю правду, и я заставлю ее ответить!

При виде этого порыва Аннушке стало тепло и немного грустно. "Мой единственный, мой самый верный страж", - подумала она с умилением, но вслух сказала ворчливо:

- Не обидела на сей раз, коли ты ее не видела. Помоги же мне встать на ноги, в этой проклятой робе мне не справиться самой, как сверженному наземь рыцарю!

- Да, ваше высочество! - церемониально, но несколько обиженно ответила отважная фрейлина, совсем не обрадованная этой сменой положения. Она неохотно завозилась, расправляя собственные пышные кринолины, случайно скользнула рукой по паркету, не удержала равновесие и словно невзначай прижалась пылающими губами к лицу Аннушки...

И тут как назло раздались чьи-то редкие и гулкие шаги. "Ах, это муж, - подумала Аннушка скорее досадливо, чем смятенно. - Он всегда так медленно ходит, недотепа, но появляется так некстати!" Она попыталась освободиться от пылких объятий не совсем владевшей собой Юленьки, однако было поздно.

- Милостивые государыни, мне думается, что сие взаимное расположение женских особ, столь обличенных высоким положением, не можно назвать полностью политичным, - произнес скрипучий мужской голос, не окрашенный никаким чувством. Аннушка наконец бросила на говорившего взгляд поверх плеча подруги-наперсницы.

Да, это он, милостью покойной тетки ее муж, герцог Антон-Ульрих Брауншвейгский, новопроизведенный милостью судьбы генералиссимус Российской Империи, так и оставшийся при этом в глазах Аннушки невыразительным и докучным придатком ее несчастий. Как это похоже на него - застав дам в подобной позе он мог бы хотя бы рассердиться, закричать, чтобы быть чуть более человеком. Или, наоборот, проявить участие, прийти на помощь, помочь молодой супруге подняться на ноги. Но он беспомощно торчит рядом, без выражения на блеклом скучном лице. Если бы не расшитый золотыми галунами мундир да шпага с богато украшенным эфесом, его с этой деревянной выправкой можно было бы принять за камер-лакея.

- Ваше высочество, соизвольте подать помощь ее высочеству, - быстро нашлась бойкая Юленька, - Ей сделалось дурно, надобно проводить ее...

Тонкие губы Антона-Ульриха едва заметно дрогнули, на них отразилась презрительная усмешка. Надо отдать ему должное: он слаб и безволен, но отнюдь не глуп и хорошо понимает свое унижение в этом несчастливом и натужном браке. Раньше, когда унылого тогда еще принца воодушевляла надежда на взаимность черноволосой красавицы Аннушки (поначалу он и вправду был сильно увлечен ею!), он уже давно стоял бы перед ней на коленях, покрывая холодную белую ручку поцелуями. Но сейчас он лишь повернулся на паркете в своих гнусаво скрипнувших кирасирских ботфортах и обронил через плечо холодно - как сосулька упала с крыши в лужу:

- Надобно обратиться к лейб-медикусу, меня же увольте. Уповаю, нынче вечером этот прискорбный пассаж не освободит вас от присутствия на ассамблее, моя высочайшая супруга, равно как и вас, госпожа Менгден.

По-русски Антон Ульрих говорил отменно, даром что жил в России много меньше, чем Аннушка. Однако почему-то всегда выбирал для своих фраз самые ходульные и вычурные конструкции, своей нелепостью очень похожие на него самого. Ботфорты медленно проскрипели прочь, и где-то в дальней анфиладе покоев чеканно грохнули приклады ружей - часовые взяли на караул своему главнокомандующему. Служба есть служба!

- По крайней мере, он деликатен, вовремя убрался! - хихикнула Юленька Менгден, не торопясь размыкать объятий. Аннушка решительно отстранила ее и, проведя энергичную комбинацию телодвижений, умудрилась сама выпутаться из тяжелых кринолинов и встать. С неожиданной решительностью схватила подругу за руку и рывком поставила на ноги, сказав:

- Это вообще-то должна была сделать не я с тобою, а ты со мной! И больше не позволяй мне вот так валяться, Жюли, что бы ни случилось! Не хочу быть слабой... - тут голос Аннушки сорвался, и она совсем по-детски всхлипнула, - Даже если суждено мне унизиться перед Елизаветой, - закончила она шепотом.

- Ну что ты, Аннушка, - ответила верная Юленька, которую, казалось, ничего не могло обескуражить, - Не бойся, мы успеем тебя короновать. Ты будешь императрица всероссийская Анна Вторая...

- А как же сын? - вскинулась юная правительница. - Ведь он - император по завещанию тетушки.

- Он примет корону из твоих рук, когда подрастет, - легко, словно речь шла о самых обыденных вещах, отозвалась Юлиана Менгден.

Но коварное дворцовое эхо слышало этот разговор и уже повторило по- своему. "Не примет... Не успеем... Не Анна Вторая... Елисавета Первая...".

***

Так и сбылось. Как нашептало дворцовое эхо. Оно всегда говорит правду. Злую правду, горькую! Ах, если бы доброе эхо завелось в этом неустроенном дворце! Но, видно, не судьба...

Впоследствии в свой черед побаивалась каверз этого эфирного обитателя Зимнего и победившая в борьбе за трон Елизавета Петровна. Потому и постановила: "Понеже в Санкт-Петербурге наш Зимний дворец не только для приему иностранных министров и отправления при дворе в надлежащие дни праздничных обрядов, но и для помещения нам с потребными служителями и вещами доволен быть не может, мы вознамерились оный наш Зимний дворец с большим пространством в длине, ширине и вышине перестроить".

Но это уже совсем иная, более поздняя история...


## Глава 2. Дамы выбирают кавалеров.


В детских играх своих Аннушка любила представлять себя несчастной, но гордой принцессой, с благородным достоинством отвечающей своим гонителям. Встав перед зеркалом, она картинно складывала ручки, словно они и впрямь были связаны, изображала холодную полуулыбку (для этого следовало слегка, с достоинством приподнять только уголки губ) и говорила коварной зеркальной глади: "Вы не сможете меня унизить, господа! Я была и останусь благородной принцессой и сохраню свое достоинство даже в изгнании...".

Дальше она обычно не договаривала - на губах сама собой появлялась настоящая улыбка. Все это - игра, только игра, никаких несчастий нет и в помине, мир непременно будет добр к ней, а тетка-императрица Анна Иоанновна хоть и не в меру сурова, но любит свою племянницу. Да и кого ей еще любить, кроме Аннушки? Не осталось ведь у государыни кровных родственников, кроме этой вечной соперницы и пересмешницы, Елизаветы Петровны. Да и Елисавет - разве что по крови родственница, но не правомочный член августейшей семьи императрицы. Это враг, коварный враг, до поры до времени скрывающий свою вражду и помыслы, о чем ведомо и самой императрице, а даже ее маленькой наивной тезке, Аннушке Мекленбург-Шверинской.

Наделенная богатым воображением и природной тягой к красоте, Аннушка, с детства жившая при дворе, подменяла недостаток впечатлений, с головой бросаясь в мечты, в яркий и многообразный воображаемый мир сказочных королевств, чудесных приключений, благородных рыцарей и страшных злодеев. Излюбленной ее фантазией была "гонимая принцесса". Какой же ребенок не фантазирует? Воспитательницы и учителя привыкли не препятствовать воображению девочки, благородная кровь которой предрекала ей высокое положение в будущем. Аннушка все больше отдавалась своим мечтам, и когда отрочество сменилось трепетной юностью, обрела твердую уверенность, что эти призрачные образы реальны, они могут предрекать будущее, предупреждать об опасности.

Когда над империей еще властвовала царственная тетка Анна, а царил всемогущий отпрыск заштатных курляндских дворянчиков Бирен , Аннушке однажды представилось страшное. Будто не себя видела она в зеркале и не дворцовую залу, а полутемную комнату, обставленную старой, вышедшей из моды мебелью. В комнате этой тускло горела одна-единственная свеча, а сквозь оконные решетки видна была серая холодная река, самый ее краешек, узкий, как лента в черных волосах Анны. Что это за река и что это за комната, Аннушка не знала и, теряясь в догадках, пугалась еще больше. В этом странном и страшном зазеркалье пахло горем и лекарствами, и запах у страдания был не привлекательный и благородный, как в книжках, а противный, приторный, тошнотворный. На кровати, выпростав поверх лоскутного одеяла восковые, прозрачные худые руки, лежала изможденная молодая женщина. Она умирала, и все звала кого-то непослушными синеющими губами. "Иванушка..., - шептала женщина, - Иванушка.... Где он? Куда они его дели? Позовите Иванушку... Юленька... Мориц... Где они все?".

Завороженная мрачным видением, Анна вгляделась повнимательнее - и задрожала от страха. Эта женщина - бледная, бесконечно усталая от потерь, еще молодая годами и в то же время - старуха, прожившая целую вечность мук, была она сама. Над ее смертным ложем склонилась согбенная фигура, живое воплощение молчаливой скорби. Но это была не верная Юленька Менгден и не возлюбленный Мориц Линар, а унылый и неловкий Антон-Ульрих, герцог Брауншвейгский, еще более жалкий в жестоком зазеркалье и в своем горе, словно постаревший на десять лет. Он держал белую, исхудавшую руку несчастной женщины - ее, Аннушкину, руку, прижимал к губам тонкие ледяные пальцы и плакал. И еще кто-то черный стоял рядом у постели умирающей, склонив голову, словно ждал чего-то. Черный и высокий, под темным одеянием не разобрать лица. Это священник? Или?.. О нет, только не это!! Боже мой, Господи, черный человек поднимает голову...

Охваченная страхом, что этот черный посмотрит на нее, и она навсегда утонет в колдовском зазеркалье, Анна зажмурилась и, не помня себя, опрометью бросилась прочь. И... вдруг оказалась в объятиях жадно схвативших ее рук. Она отчаянно закричала, и, силясь вырваться, замолотила бессильными кулачками, но объятия сжались еще крепче. Сердечко мертвенно упало вниз от ужаса, и бедняжка непременно потеряла бы сознание, если бы схватившее ее нечто не пахло бы так знакомо. Немыслимой смесью модного аромата парижской лаванды и фиалок, шампанского, сладкого табака и лошадей (последним больше чем нужно) пах только Питер Бирон-младший, ветреный отпрыск полновластного тетушкиного фаворита, легкомысленный щеголь и самый веселый из Аннушкиных кавалеров.

- О, немилосердная Анна, за что такой жестокий прием? - театральным голосом возгласил юный вертопрах, не торопясь, тем не менее, размыкать своих объятий (Аннушка с перепугу влетела прямо в них). - Каюсь, я на целых два дня задержался с возвращением вам романа этого французика Филиппа Грегуара "Небесные наслаждения", но стоит ли из-за этого налетать и избивать меня вашими острыми кулачками? К тому же, - Питер с сожалением снял одну руку с Аннушкиной талии и выудил из-за отворота лазоревого камзола растрепанную книжицу, - Вот ваша книга, а вот и мой утешительный приз!

Тут он бесцеремонно, но слишком весело, чтобы это можно было счесть оскорбительным, сочно чмокнул Аннушку прямо в дрожащие губки. Она и не думала сопротивляться. Пережитый ужас совершенно лишил ее сил. Румяное лицо молодого повесы, которое было бы слишком смазливым для мужчины, если бы не наследственный хищный Бироновский нос, плыло у Аннушки перед глазами.

- Эта комната, Питер, где эта ужасная комната? - только и смогла пролепетать она.

При всем своем легкомыслии Питер был внимательным юношей, а их с Аннушкой давние игры в ухаживания, легкие и веселящие, как молодое вино, давали им право считать друг друга приятелями.

- Какая комната, милая Аннушка? - с участием спросил он; Бирон-сын всегда называл ее так, по-русски; наверное потому, что в России, отданной на волю его отца, чувствовал себя как рыба в воде, и все русское представлялось ему своим, доступным. - О чем вы говорите?

- Темная такая, бедная... Там еще река была за окнами. И словно дети плакали. Совсем рядом. И кто-то черный... Такой темный...

- А, опять ваши потешные фантомы, моя сказочная принцесса? - тон Питера вновь обрел игривые нотки. Он бесцеремонно толкнул ногою дверь в Аннушкины покои и увлек ее за собой, - Войдемте же, и вы увидите, как я заставлю отступить силы тьмы, им не устоять перед благородным железом! Ах да, я не при шпаге, тогда воспользуемся этим магическим орудием...

И Питер героическим жестом выхватил из вазочки с фруктами десертную вилку. Аннушка бледно улыбнулась - рядом с этим жизнелюбцем, буквально источавшим веселую силу юности, ее сумеречная мнительность таяла сама собой. С Питером было так хорошо танцевать на балах, насмешливо наступая друг другу на ноги, дурачиться на машкерадах в Летнем саду и даже, сбежав от всех, украдкой целоваться в дальней беседке, слегка пьянея от сознания непристойности... Он нравился бы Аннушке еще больше, но тому препятствовали два обстоятельства, и второе, что Питер никогда не бывал серьезен, о втором же заставляло трепетно молчать ее девичье сердце.

- Итак, злые силы сокрылись от доблестного рыцаря и прекрасной дамы!, - Питер сделал потешный фехтовальный выпад вилкой, не переставая другой рукой обнимать талию Аннушки. - И никто не плачет. Отвечайте не скрывая, сударыня, где вы все это увидали?

- В зеркале...

Анна смотрела на его матовую гладь с изумлением, словно очнувшись от сна. Не было в его глубинах больше ни комнаты, ни умирающей женщины, ни серой реки за окнами. В нем отражались только привычная обстановка ее собственной обители: изящная резная мебель, портьеры, высокая кровать в кружевных подушечках под изображающим звездное небо балдахином.

- Так, в зеркале нет! - сосредоточенно заметил Питер. - Несомненно, темные сущности прячутся под кроватью, где же им еще быть? А ну посмотрим...

- Ах! - только и успела вскрикнуть Аннушка, как оказалась лежащей на своей мягкой перине, а над нею, щекоча лицо длинными ароматными волосами, с недвусмысленными намерениями навис молодой пылкий мужчина. На мгновение все ее естество жарко дрогнуло, но лишь на мгновение...

- Ну это уж нет, сударь! - Аннушка от души влепила Питеру звонкую отрезвляющую пощечину. - Стыдитесь так преступно пользоваться моим расположением!

Он не обиделся, перехватил ее ручку и со всем пылом поцеловал. Но намек был понят, и Питер по-дружески уселся рядом с Аннушкой на ее кровати.

- О несчастный жребий отвергнутого влюбленного, - трагически возгласил он; он просто не умел быть серьезен.

- Низкий человек, подлый обольститель, козлоногий сатир, немедленно вон отсюда!! - воскликнул вдруг звенящий от негодования голосок. Аннушка, не совсем оправившаяся от всех треволнений этого часа, не совсем поняла его происхождения и первым делом сделала для ошарашенного Питера протестующий жест: "Это не я, я здесь не при чем!"

Подобная разъяренной фурии, вторглась Юленька Менгден, которой яркий румянец гнева удивительно шел к каштановым волосам. Чтобы быстрее бежать, она подобрала свои пышные юбки так высоко, что стали видны крепкие стройные лодыжки и маленькие бальные туфли мужского покроя - верная подруга Аннушки всегда предпочитала мужскую обувь, заявляя, что скользит на высоких каблучках.

Не успел Питер Бирон привстать с оскверненной его седалищем девичьей постели, как в довесок к Аннушкиной пощечине получил от госпожи Менгден увесистую оплеуху: "Nimm es, du Mistkerl!!!". Резво обежав вокруг кровати, Юленька сжала крепкие кулаки и явно вознамерилась попортить Питеру его породистый бироновский нос. Но тот стал с немалой ловкостью уклоняться от нее, так же крутясь вокруг кровати, на которой сидела совершенно потерянная Анна.

- Вот оно где злые силы таились, - крикнул Бирон-младший, с ловкостью уворачиваясь от госпожи Менгден. - А я мнил - под кроватью...

В ответ Юленька разразилась такой отборной бранью на немецком, которая сделала бы честь какому-нибудь прусскому сержанту. Аннушка с отвращением закрыла ушки ладошками: в отличии от Питера и Юлии, давно изъяснявшихся в обыденной жизни по-русски, а немецкий почитавших чем-то типа экзотического наследства, для нее немецкий язык даже в России остался родным.

В конце концов, Питер, напоследок зайдя Юленьке с тыла, дал ей звонкого шлепка по круглым ягодицам (так, наверное, он оглаживал лошадей, подумала Анна) и с хохотом выскочил за дверь.

- Только переступите этот священный порог хоть раз, бесчестное существо, и я вызову вас к барьеру! - запальчиво крикнула Юленька.

Створки дверей на мгновение приоткрылись, вставилась растрепанная голова Питера:

- Отказ! Всем известно, что вы фехтуете лучше меня, Марс в юбке!

- Я проткну вас насквозь, вонючий Центавр, и вся Россия скажет мне спасибо!!

- И я буду навсегда опозорен, что меня победила девка! А, паче, одолею я, так все станут смеяться, что я победил девку... Так что я при любом раскладе останусь в накладе, - Питер любит блеснуть народными выражениями, вспомнила Аннушка. - Au revoir, Mesdames!

Он послал юным дамам издевательский воздушный поцелуй, и поспешно захлопнул двери - в то место, где только что была его голова со звоном впечаталась Аннушкина любимая чашка саксонского фарфора - и рассыпалась на множество нарядных осколков.

- Но зачем?! - Аннушка, чуть не плача, уставилась на воинственную подругу.

- Почти попала! - удовлетворенно заметила Юлиана, по-мальчишески отряхивая ладони. Потом, уперев руки в крутые бедра, приняла позу оскорбленного правосудия и вопросила:

- Извольте немедля отвечать, моя дорогая, насколько далеко вы позволили продвинуться гнусным заигрываниям этого подлого сына подлого отца?

После всего пережитого Аннушка не знала, плакать ей или смеяться.

- Ах, Жюли, оставь, - тихо произнесла она. - Питер славный мальчик, он мне друг. Ты же знаешь, что в моем сердце... Ах, тише, умоляю, это услышат!

Она с ужасом взглянуло в зеркало, словно именно этот вечный источник видений и тревог мог ее подслушать. Прозорливая Юлиана перехватила этот взгляд.

- Гадала что ли? - грубовато хмыкнула она. - На суженого? Что ж ты от зеркала никак не оторвешься? Других забав нет что ли?

- Нет, засмотрелась просто. И голова закружилась. И я видела...

- Опять? Пустое все это, - сердито сказала фрейлина, и прибавила повелительным тоном, словно из них двоих принцессой была она.- Иди немедля. Тетка зовет.

- Тетушка? Зачем?

- О женихе с тобой говорить будет.

- О некрасивом этом, Антоне-Ульрихе? Не хочу я его. Он на ягненка похож. То ли дело Мориц... - Аннушка слабо вскрикнула, произнеся это запретное, но такое вожделенное созвучие, и в один миг сначала смертельно побледнела, потом залилась густым румянцем.

- Эка тебя разукрасило, подруженька! - Юленька тоже подпустила русского просторечия и нежно потрепала Аннушку по щеке. - Мориц хорош, милая, спору нет. Только искренен ли сей прославленный селадон ? Стоит ли ему верить?

Юлиана приобняла Аннушку за талию и заглянула в глаза - настойчиво, вопросительно. Потом со вздохом отпустила. Ничего Анна еще не понимает... Девчонка! Гаданья на зеркалах да кавалеры у нее на уме. А Мориц Линар, саксонский посланник при русском дворе и предмет нежных чувств принцессы Анны, - тонкая штучка. Красавец, хитрец, опытный обольститель, ни слова в простоте - и ни слова в искренности. Удивительно, рассказывают, что в его карьере не было ни одной дипломатической миссии, которую бы он не провалил. Однако саксонский двор его ласкает, а внушительное состояние сего блистательного графа только прибывает после каждого подобного "провала". И здесь, в России, он себя покажет. Зачем еще слетаются сюда, словно саранча на тучные нивы, подобные ему? Себя остзейская баронесса и дочь шведского офицера Юлиана Магнусовна Менгден почитала патриоткой Отечества Российского, и потому презирала Бирона, смело обличала казнокрадов и чиноискателей при дворе, наипаче из иностранцев. Но, будучи честной сама с собой, признавала, что недолюбливать саксонского Морица Линара у нее есть сугубо личные причины.

- Кому же мне верить, Юленька? - Анна всегда завидовала уверенности и почти мужской внутренней силе своей подруги. Вот и сейчас хотелось прижаться к ней, почувствовать ее горячее дыхание, словно она - Мориц. Прекрасный кавалер, граф Мориц Линар...

Юлиана почувствовала это внутреннее Аннушкино движение и поспешила поклясться подруге в верности, преклонив колено у ее ног. Словно сама Юлиана была рыцарем, а Анна - его дамой. Впрочем, Анна действительно была прекрасной и хрупкой дамой. А Юлиану насмешливая природа угораздила родиться женщиной. Она же все время чувствовала себя воительным мужем, отважным рыцарем, заключенным в постылую женскую оболочку, отягченную излишними украшениями плоти и физиологическим несовершенством. Впрочем, что такое плоть, если так силен голос духа?

- Анна, клянусь своей бессмертной душой, что не изменю тебе никогда, - торжественно произнесла Юлиана. - А верить можешь мне... И только мне! Порукой в том моя рыцарственная честь!

- Но ты ведь не рыцарь, Юленька, - хихикнула Анна почти кокетливо, словно Юлиана и вправду была кавалером.

- Не совсем, - хмуро согласилась фрейлина Менгден. - Однако мой родовой герб с баронской короной дает мне право на рыцарство... Найди место в "L'Art de chevalerie" где сказано, что рыцарем может быть только мужчина?! Я так хотела бы стать им... Для тебя, моя милая.

- Но сие невозможно, Юленька, - попыталась возразить ее Анна. - И слава Богу, что он создал нас не для этих ужасных рыцарских баталий...

- Господь тут ни при чем, милая. Это мужчины узурпировали право на доблесть.

Аннушка промолчала. Не захотела попусту спорить с подругой. К тому же императрица Анна была гневлива и взрывалась, словно пороховая бочка (сея вокруг опалу и разрушение), если кто не спешил явиться на ее зов. Анна поспешно поправила прическу, привела в порядок смявшееся платье и поспешила к тетке-государыне. А Юлиана осталась перед обманным и магическим зеркалом, знавшим столь многое. Она сердито нахмурила красивые дугообразные брови, с осуждением взглянула на свое отражение. Сегодня она нравилась себе еще меньше обычного. Что это за нелепые фижмы, кринолины, обременительные кружева, глупые локоны? Да еще отвратительная пудра и мушки, только привлекающие клопов и блох! Юлия представила себя в гвардейском мундире, со шпагой на боку. Хотя нет, гвардейский зеленый кафтан несколько пошловат, а офицерский шарф, который по артикулу в пехоте носят через плечо, будет скрадывать форму груди. Уж лучше драгунская форма - ее нарядный васильковый цвет так подойдет к ее карим глазам, а кавалерийский шарф вокруг талии чудно подчеркнет ее тонкость. Так, право, было бы лучше...

Хотя, может быть, и хорошо, что военная служба закрыта для дам... Пока закрыта! Она слишком отягощает своим убийственным однообразием и скучными обязанностями. Но вот Российской Империей давно уже правят женщины. Не наследники суждены были Петру Великому, а наследницы. Жаль, Аннушка слаба, она годится в наследницы великого государя только в том случае, если ею будет руководить сильная и надежная рука. "Но ничего, в моих руках достанет силы, - со спокойной уверенностью подумала госпожа Менгден. - А пошатнется, я ее подопру... Своим плечом! Придет черед, и будет в России Анна Вторая! А чтобы она не забыла за своими сердечными увлечениями и зеркальными стразами о трудах на благо Отечества, подле нее самое место и Юлиане Первой. Виват, Россия! Только бы этот Мориц не мешался под ногами... На изумление скользкий и опасный малый, которому самое место на короткой цепи в Шлиссельбурге... Не бывать ему новым Бироном, а с Саксонией как-нибудь объяснимся!".

***

Аннушка с детских лет боялась тетку, Анну Иоанновну. Разумом понимала, что для императрицы она - ее любимая и единственная племянница, но только странная у тетки была любовь, скорее похожая на властное чувство собственности. Простирайся Аннушкин взгляд несколько дальше дворцовых стен и "прешпектив" столичного Града Петрова, она, наверное, поняла бы, что очень похожее чувство обладания испытывал барин к своим крепостным рабам, любя их при этом, как любят свою собственность. Но юную Аннушку совсем не занимало сословное устройство России. Для Анны же Иоанновны, добившейся абсолютной власти Российском престоле своей мощной рукой, разорвавшей "кодиции" Верховников , таковыми крепостными были все ее подданные, не исключая высшую русскую знать и высокородных иностранцев. Потому-то тетка-императрица смотрела на Аннушку сурово и подозрительно, насупив брови, а улыбалась редко и лишь когда племянница оправдывала ее ожидания. Увы, приходилось признать, что Аннушка эти ожидания оправдывала редко. Почти никогда.

Аннушка была застенчивой, неловкой, иногда - капризной, иногда - доброй, и чаще всего - не злой. Ей же следовало быть гордой, жесткой и хитрой, как и подобает племяннице императрицы - и тогда, возможно, "прешпективы" очередной женщины на престоле Российском открылись бы перед нею с большей очевидностью. Вот и сейчас, когда тетка вызвала ее к себе, Аннушка твердо знала: ничего хорошего ей этот разговор не сулит. Будет горько, нудно и стыдно, и разойдутся они смертельно недовольные друг другом - до новой встречи, такой же бессмысленной, как и эта...

Ах, бедная она сирота, некому за нее заступиться на этом свете! Бабушка умерла, матушка умерла, а отца, герцога Мекленбургского, Аннушка почти не знала... Только тетка у нее и осталась, да разве она - злобная, орущая, вечно осуждающая и обвиняющая - это заступница?

Замирая от липкого, постыдного страха, Аннушка толкнула дверь теткиного кабинета. Вошла тихо, почти бесшумно. И сразу стало зябко и тяжело, хотя в кабинете было хорошо натоплено - Анна-императрица любила, когда топят жарко, почти до угара. Но руки у Аннушки задрожали, как у маленькой, как в то мгновение, когда тетка впервые рассердилась на нее, еще при матери, и отвесила племяннице затрещину... Тогда Аннушка горько заплакала и бросилась к матери на шею, а мать все твердила: "Ты уж, доченька, не гневи государыню...". Она и не гневила - только тетка каждый раз сама гневалась, что бы Аннушка ни сказала, как бы себя ни повела...

Вот и в этот раз было то же самое: зачем только тетка ее позвала? Чтобы снова помучить? И чего только хотят эти властные жестокие люди от нее, несчастной?

Анна Иоанновна сидела в креслах, словно деревенская баба на завалинке, и, подобрав подол платья серебристой парчи грела у голландской печки большие как у крестьянки ноги в штопанных шерстяных чулках. Сначала императрица вопросительно и ожидающе посмотрела Аннушке в лицо, а потом, не дождавшись желаемого ответа, опустила глаза ниже, на живот. В животе сразу стало неуютно и тяжело, и Аннушка, взрослая барышня, невеста, всерьез испугалась, как бы не осрамиться.

- Не ты мне надобна, - зло и сердито сказала наконец царственная тетка, - А только чрево твое худое да тощее. Родишь мне наследника престола Российского, и шут с тобой - живи, как знаешь. Дури, чуди со своей Юлькой Менгденшей! Слыхала, как эта язва, Елизавета, твою фрейлину любимую называет? Жулька... Точно собачку, что на кровати валяется... На твоей кровати, племянница... Неужто верно то, что про вас с Жулькой рассказывают? Целуетесь, вы будто, милуетесь, будто баба с мужиком?! Тьфу, пропасть! Даже представить гадко... Али врут?

- Врут, ваше императорское величество, все врут! - торопливо ответила Аннушка.

В их отношениях с Юлианой Менгден, с ее наивной точки зрения, и вправду не было ничего предосудительного. Ну, спали, обнявшись... Но во дворце зимой холодно, и почти всегда - страшно. А Юлиана - такая смелая, с ней можно ничего не бояться!

- А почему спите с ней в одной кровати? - не унималась тетка.

- Страшно мне одной, государыня-тетушка... - чуть слышно оправдывалась Аннушка. - И холодно. И чертовщина во тьме мнится... Ежели одна сплю. А Юлианы призраки боятся. Не приходят.

- Какая-такая чертовщина во дворце помазанника божьего!? Ты что сдурела, девка? - громогласно рассвирепела тетка. - Или смеяться надо мной вздумала? Ежели смеяться - то поостерегись... Не посмотрю, что племянница, в каморе запру, пока чудить не перестанешь... Ох!!

Вдруг багровое толстомясое лицо императрицы посерело, она заполошно схватилась пухлой рукой в дорогих перстнях под левой грудью и с живым ужасом в голосе выдавила:

- Ахти!.. А что если не бесы то вовсе... Ночью-то ты их видела... Что если людишки лихие! Все извести меня хотят! Все крамолу умышляют!

Аннушка перепугалась еще больше, чем от гнева императрицы. Она заметалась по комнате, ахая и хватая то затейливый серебряный кувшин с водой, то заморское опахало страусовых перьев. Бросилась овевать им лицо тетки. Та с подвоем причитала о "изменщиках-заговорщиках", и из глаз ее катились самые настоящие крупные слезы. Аннушке впервые стало жалко эту грубую и властную женщину, которая всю жизнь боялась своих призраков, тоже выходивших из мрака. Только ее призраки были из плоти и крови, они могли посягнуть на ее престол.

- Тетушка, тетушка, не бойтесь, то точно не живые люди были! - принялась утешать ее Аннушка. - То тени бродят, наверное...

- Что за тени?! Отвечай, девка! - императрица поразительно быстро овладела собой. - Гляди, коли соврешь! Ужо в Тайной канцелярии сведают, чьи это тени к тебе ходить повадились.

- Просто тени, - пролепетала Аннушка, помертвев при упоминании страшного дознавательного ведомства, которое под скипетром тетки не ведало роздыху. - Верно, души людей несчастных, умерших без покаяния или казненных...

- Кем казненных? Мной?! - заорала тетка. - Крамольников престола моего жалеешь, зоилов моих, тля Мекленбург-Шверинская?!

- И вами, тетушка. И государем покойным Петром Алексеевичем, - эти слова слетели с Аннушкиных губ словно сами собой. Она вовсе не хотела их говорить и в испуге отступила к дверям, боясь, что тетка сейчас встанет со своего седалища и надает ей пощечин. А рука у Анны Иоанновны была тяжелая.

Но тетка повела себя на удивление тихо. Тяжело осела в креслах всем своим грузным телом, помолчала, вертя в руках дивно разукрашенный веер, которым Аннушка только что охлаждала ее пыл. Потом сердито бросила красивую вещицу на пол, наступила на нее пяткой. Веер жалобно затрещал, и императрица с мстительным удовольствием поднажала еще. Аннушка почему-то подумала, что так же переламывают людям кости на дыбе в упомянутой Тайной канцелярии. Ей стало холодно и страшно, но не как ночью, когда приходится спать одной, без Юленьки, и ее обуревают девичьи страхи, а по-настоящему.

- Помилуйте, ваше императорское величество...

Аннушка попыталась сделать глубокий книксен, но ее дрожащие ножки разъехались на паркете, и она бухнулась на колени, словно и вправду крепостная девка перед барыней. Императрица позволила себе алчно ухмыльнуться - ломать людей, видеть их испуг, слышать униженные мольбы о пощаде доставляло ее естеству почти плотское удовольствие. Махнула рукой (сверкнули драгоценные камни в перстнях) - мол, пес с тобою, ступай. Но на обратном движении сжала пальцы в кулак и притянула к себе - этот жест означал: останься! Маленькие проницательные глазки Анны Иоанновны пытливо уставились на Аннушку-младшую из под густых, по-молодому черных бровей.

- А ты, значит, у нас добренькая? - с прищуром произнесла тетка. - Случись каким произволением тебе на мое место забраться, то никого пытать и казнить не станешь?

- Никого... - прошептала Аннушка, и повторила уже тверже. - Никого!.

- И стервь эту, Лизаветку, в монастырь не запрешь?

- Зачем же, тетушка... Цесаревна Елизавета Петровна - наша ближайшая родственница. Да и вы ее при дворе держите, а не в монастыре.

- Мне Лизаветка не страшна, и не таких давила, - объяснила тетка-царица и для наглядности прихлопнула на подлокотнике осмелевшего таракана. - А вот тебя, милостивицу, ежели ты одна, без моей защиты останешься, она живо съест! И не подавится... Так что нипочем тебе не править, племянница, ни самой, ни в регентском статуте. Не допущу ради блага твоего же. Родишь - и довольно с тебя. Другие править будут. Те, что похитрее. А ты с Жулькой своей далее играйся. С тебя, дурищи набитой, довольно будет.

- За что вы меня так не любите, ваше величество...тетушка? - сквозь слезы спросила Аннушка. - Меня только маменька покойная и любила. И бабушка еще. Да только нет их уже на свете белом. А правда, что вас бабушка покойная прокляла ?

- Что? Что сказала? - закричала Анна Иоанновна. - Молчи, дура!

Она встала, шурша тяжелым, пышным платьем. Подошла к племяннице, все еще стоящей на коленях, схватила ее за тоненькие плечи жесткими, унизанными перстнями пальцами, рывком поставила на ноги и заглянула в глаза.

- Откуда знаешь, что бабка... то есть мать моя меня перед смертью поносила? Кто наболтал?...

- Люди рассказывали...

- Какие-такие люди? Поименно назови. Всех сказочников в Тайную канцелярию - и на дыбу!

- Не скажу, тетушка, хоть режьте меня...

- Резать тебя мне без надобности, пока сына не родила! - сказала Анна Иоанновна, отпустив племянницу. - А после не худо бы и проучить дуреху. Да жаль мне тебя, глупую, не понимаешь, что ли? Потому и не трону... Все-таки кровь родная. Да пойми ты, блаженная, что про такие вещи даже вслух говорить нельзя! Проклятие материнское - оно такое, оно и тебя догнать может...

- Меня? Почему?

- Да потому, что не только меня, многогрешную, матушка моя, царица Прасковья Федоровна в исступлении своем перед смертью облаяла. Но также и матушку твою, сестрицу мою нелюбезную Катерину Ивановну непотребными словесами славословила.

- А матушку за что?

- За то, что врозь жила с мужем своим. И не по закону. Амантов имела.

- Матушка? - не поверила Аннушка. - Не может быть!

- Может, племянница! Да и что тут такого? Дело, как говорится, житейское, бабье... (Тетка сально хихикнула.) А младшая сестра моя, Прасковья, и вовсе по амурному беснованию замуж выскочила. По староотеческому закону так не положено. Сиди при муже - и знай, молчи! Матерь наша, бабка твоя покойная царица Прасковья, крепко на стародавних законах сидела, чтоб ее нечистый в пекло унес! Вот ежели ты при муже своем тихо сидеть не будешь - и на тебя бабкино проклятие перейдет, и на детей твоих... А ты ведь не будешь, знаю я тебя! От жениха нос воротишь, на саксонского кобеля, посланника заглядываешься! Добро только, что отправила я сего Морица с глаз долой. Жульку ладно, потерплю пока, ежели ты без нее домовых боишься да спать по ночам не можешь... Бабе от бабы не забрюхатеть!

Тут императрица, вполне довольная своей остротой, в голос расхохоталась, причем без злобы - весело. Случалось с нею и такое.

- Благодарю, тетушка. - Аннушка присела в реверансе (на сей раз получилось). - Так зачем звали вы меня?

- К обручению готовься. Скоро оно. На жениха смотри поласковей, не то зенки вырву! Ей-богу вырву, я напрасно стращать не стану, сама знаешь.

- Сами же обещали не резать, а ныне глаз лишить грозитесь, - тихо, но твердо сказала Аннушка, к которой в делах любви всегда возвращалась смелость. - А то и колите мне глаза, ваше величество, ибо противен мне жених ваш, и смотреть на него тошно! Не пойду за него. Лучше - на плаху!

- Да что ты о плахе знаешь, девчонка?! Там хруст стоит как топор свистит, кровища с нее рекой... Книжек своих французских начиталась? Дуришь?! Принц Антон-Ульрих крови княжеской, благородной, и кавалер отменный, а что телом щуплый да лицом нехорош, так это ничего... С лица не воду пить! Стерпится - слюбится. Тебя до обручения крепко стеречь будут. Не уклонишься.

- Я убегу! Не удержите! Отравлюсь или утоплюсь!

- Да пойми ты, кобыла, я о тебе забочусь! - с выражением, которое у нее могло сойти даже за мягкую настойчивость, принялась объяснять Анна Иоанновна. - Не за саксонского же посланника тебе замуж идти, и не за Жульку твою! Вот смех и грех был бы - одна девка за другую замуж выходит... Таких и из церкви поганой метлой погонят, да и народ на смех поднимет! И дети от таких браков не родятся! Ты послушай, племянница. Ты не дури, выйди ты за этого прыщавого Антошку-Ульриха, что тебе стоит? А я после этого графа Линара может и верну - тебе в утешение, а Антошке в рогов умножение... Но после! Когда замуж выйдешь и сына родишь. Мне родишь, престолу Российской империи родишь, а не дрищу Антошке.

- Вернете Морица, тетушка? Вправду? - Аннушка услышала только то, что хотела услышать.

- Верну, верну. Играйся. Все, иди. Надоело мне с тобой лясы точить.

Баба-императрица грубо и устало махнула рукой, отпуская племянницу. Аннушке на мгновение показалось, что лицо у тетки сейчас не сердитое и не злое, а несчастное, измученное. Как будто на плечах у императрицы тяжелый груз, который до смерти не стряхнешь - не шуба соболья... Власть великую силу дает, но и до земли человека пригибает. А ей Аннушке, и не надобно власти - осердишься да озлобишься. Лучше жить себе в добре и в покое, да с любезным другом в любви!

А есть ли вовсе этот покой для нее в России, в которой она прожила с младенческих лет, но не смогла ни узнать, ни полюбить эту огромную страну, пугающую своими просторами и мощью своих чувств? Может, и нет его вовсе. У власти ты либо жертва, либо палач - третьего не дано. А если не хочется быть ни палачом, ни жертвой, как быть тогда?

Аннушка тихо затворила за собой двери кабинета императрицы, постояла в молчании и замешательстве. Кто-то почти бесшумно подошел к ней сзади, положил ей на плечи уверенные, горячие ладони. Конечно, это Юленька. Только она так подходит. И так умеет утешать.

- Не бойся, Аннушка! - сказала Юлиана. - Я всегда буду с тобой. В душе я сильнее любого мужчины. Я - твой верный рыцарь.

- Как Мориц?

- Я лучше, милая...

Она уверенно и даже властно взяла Аннушку под руку и увела прочь. Принцесса не противилась. Честолюбивой и пылкой Юлиане казалось, что она сейчас влечет свою слабую и доверчивую подругу не обыденной чредой дворцовых покоев, а триумфальным путем к славе. Или к гибели? Кому дано знать свою судьбу?


## Глава 3. Радости Амура и узы Гименея.


Что значит - жить по своей воле? Аннушка никогда не знала, что это такое, разве что в раннем детстве, когда еще была жива бабушка. Старая царица Прасковья Федоровна баловала внучку, как умела, а умела она, на взгляд маленькой девочки, очень многое... Например, сладкой сдобой накормить, и волосы красивым гребнем расчесать, и косы заплести, и даже, несмотря на свою ярую приверженность русской старине, уложить в новомодную прическу на европейский манер черные внучкины кудри ... И бегала Аннушка при бабушке, где ей вздумается, по всем измайловским деревянным покоям и пристройкам и по огромному саду, где так сладко и тепло пахло яблоками и травой. Потом бабушка умерла, и воля закончилась.

Матушка, Екатерина Ивановна, царствие ей Небесное, во всем слушалась сестрицы Анны, ставшей российской государыней. Аннушку забрали в Санкт-Питербурх, во дворец, поселили в отдельных покоях, рядом с императрицей, чтобы там маленькая принцесса жила, как за каменной стеной или как у Христа за пазухой. Аннушка и не сомневалась, что живет она именно за каменной стеной, то есть тускло и скучно.

Императрица же назидательно говорила, что племянница "под добрым приглядом" и ни в чем не нуждается. Но нуждалась Аннушка в главном - в любви и заботе, и потому всегда чувствовала себя пленницей. Тетка-императрица, конечно, заботилась о ней, но забота эта казалась Анне-младшей камнем на шее. Буйно щедрая на растраты, но жадноватая в мелочах, царственная тетка попрекали роскошной обстановкой покоев, в которых Аннушка обитала, нарядами, которые ей сшили, каждой жемчужиной, которую вплетали ей в волосы придворные куаферы. И поэтому Аннушка часто вырывала жемчужины из волос вместе с непослушными прядями и пряталась от тетки в Летнем саду. Только в этом саду она и чувствовала себя дома, почти, как у бабушки в подмосковном Измайлово. Высокие липы шелестели так сладко, так упоительно... Бисером рассыпалась вода фонтанов, пахло близким морем, и совсем рядом вздыхала река-Нева, широкая и холодная, но такая родная.

Пришла юность, пора сладостного душевного щемления, необъяснимой грусти и мечты о несбыточном. Летний сад обрел в эту весеннюю пору Аннушкиной жизни новое значение. В этом саду она стала тайно встречаться с красавцем-галантом графом Морицом Линаром: украдкой целовалась с ним под липами, бродила под руку по сладко похрустывающим, усыпанным гравием аллеям, охваченная душевным волнением... А однажды, в одном из уединенных парковых павильонов, случилось то запретное и желанное, в чем Аннушка никогда бы не призналась тетке, даже если бы ее, принцессу, вздернули на дыбу. Тетка, впрочем, узнала на удивление скоро. Или донес кто-то из дотошных бироновских соглядатаев, или, скорее императрица догадалась по пунцовым щекам племянницы и томной стыдливости взоров - Анна Иоанновна сама любилась много и жадно, и в пору юности, и не остыв плотью к своей осени. Как она тогда не прибила Аннушку и не отправила ее в северный монастырь - лить слезы до конца своих дней, один Бог знает...Быть может, именно потому, что "баба бабу всегда поймет"!

Аннушкину гувернантку, мадам Адеркас, носившую воспитаннице страстные послания от Линара, в считанные часы выставили за пределы Российской империи без выходного пособия. Вслед за ней был без особых церемоний выдворен и коварный соблазнитель Мориц Линар. Проклиная "варварские нравы и неполитичные обычаи" северной империи, красавец-посланник трясся в скрипучем дормезе по разбитым дорогам, со скуки поплевывал косточками фиников в сопровождавших его до границы русских драгун, а заодно пересчитывал "маленькие приятности", увезенные из Петербурга - червонцы, драгоценности, русских соболей и прочие дары любви. "Я еще вернусь, грубые и неблагодарные дикари, - бормотал он в изящно подкрученные по последней моде усики. - Вы меня еще попомните! Особенно ваши жены и дочери, ха-ха!"

А бедная Аннушка горько плакала много долгих дней, безутешно и светло, как может плакать только влюбленная девушка. Принцессу заперли, да так крепко, что прогулки в Летнем саду надолго стали для нее запретными. Разве что если спуститься в сад по веревке, связанной из дворцовых простыней, как предлагал вечный пересмешник Петруша Бирон-младший. Пользуясь магической силой своего фамильного имени, он несколько раз пробирался в "мрачное узилище заточенной принцессы" и честно пытался развлекать ее своими забавными фортелями! Но на побег в сад Аннушка не решилась, и в первую очередь потому, что ее юный пособник тоже облизывался, поглядывая в сторону уединенного павильона. В итоге "бесчестный сын бесчестного отца" был выпровожен Аннушкой и, наверное, даже более грубо, чем следовало, от чего бедняжка еще больше расстроилась и заплакала еще горше.

Сидела в своих покоях одна, думала горькие думы, плакала и вспоминала о Морице - его сладких речах, нежных поцелуях и о том, что случилось однажды между ними, украло ее девичью честь и навсегда опозорило ее перед теткой-императрицей.

Мориц, впрочем, был осторожен как подлинно многоопытный мужчина, и дитя Аннушка не понесла. "Слава Богу!", - сказала тетка, перекрестилась и погрозила кулаком. "Как жаль...", - подумала Аннушка. Ребенок от Морица, рожденный тайно, напоминал бы Анне Леопольдовне о ее недолгом и сладком счастье. Но рожать детей тетка велела ей от другого - от щуплого и вялого (ни рыба, ни мясо!) Брауншвейгского герцога, с которым Анну Леопольдовну вскоре обвенчали, отведя во дворцовую церковь под крепким конвоем фрейлин в один несчастный для нее самой и безмерно счастливый для тетки день. Одетая в тяжелое от украшений о отчаяния белое платье с безразмерной фатой, на конце которой путался комнатный слуга - шоколадный арапчонок, Аннушка стояла среди торжественного пения, позлащенных окладов и трепещущего пламени свечей, и живо представляла себя у подножия эшафота. Тощий и угловатый молодой человек по правую руку от нее, которого не делал внушительнее даже богато украшенный позументом генеральский мундир, тоже испытывал предельное чувство неловкости. На протяжение всей церемонии Антон-Ульрих с робостью искал глазами не встречный взгляд красавицы-невесты, а одобрительный кивок тяжелого тройного подбородка императрицы.

Возвращаясь в свои покои и едва скрывая физическую неприязнь от прикосновения к неживой жесткой руке нелепого "младожена", пытавшегося изображать галантность, Аннушка явственно расслышала, как Императрица, провожая их взглядом, обстоятельно рассказывала сиятельному Бирону:

- Дрищавый сей герцогишка Брауншвейгский нравится мне так же мало, как и племяннице моей, даром что та дура, а я умна! Но высокие особы, mein Herz , не всегда соединяются по наклонности. Но пусть Антошка не заносится, что ко двору его пустила, в августейшее семейство приняла. В правлении империей руки его не будет и быть не должно, ни при мне, ни после. Он только для того и надобен, чтобы брюхо Аньке надуть, детей ей заделать, а уж они будут мне наследниками.

- Анхен, душка, не тревожь себя державными заботами, у тебя портится цвет лица! - развязано отвечал Бирон, небрежно приобняв всероссийскую самодержицу за широкую талию и нимало не заботясь присутствием особ двора. - Поверь, Брауншвейгский робок и безвреден, как ягненок. Ты ему хоть соломы в конюшне постели, но не гони от двора, а то цесарцы обидятся. С Веной нам ссориться не резон!

Антон Ульрих тоже услышал эти слова и только расстроенно всхлипнул длинным носом, чем окончательно убедил Аннушку в жалком состоянии своей мужественности. Перед дверями своих покоев она просто деловито отодвинула мужа в сторону, как докучный предмет мебели, и с треском захлопнула створки перед его покрасневшим от огорчения сопливым носом. А потом упала на кровать и бурно разрыдалась.

***

Как бы Аннушка вынесла все это - и пытку венчанием, и последовавший тем вечером унылый праздник, и приторные поздравления придворных, если бы ни верная Юленька Менгден! Ночью, перед самым приходом мужа, разогретого вином и даже обретшего во хмелю некую долю храбрости, Юлиана помогла Аннушке выбраться и дворца и сбежать в Летний сад.

Утешая подругу, Юлиана целовала ей руки, плечи и даже губы, но Анна почти не обращала на это внимания: она считала, что такие поцелуи приняты между сестрами. Однако их уединению скоро был положен предел. Вездесущие дворцовые слуги быстро обнаружили их, после чего не замедлили явиться фрейлины с настоянием Юлиане немедля проследовать к императрице, а Анну с притворным почтением и отвратительными изъявлениями притворной зависти проводили к нелюбимому мужу. Для Аннушки это ночь была тягостна и неприятна, однако к утру она поняла, что обошлась малой кровью. Принц Антон-Ульрих был скучен, неприятен, но по крайней мере хорошо понимал, что значит отказ, и сразу отступался - из трусости ли, как показалось тогда раздраженной и несчастной Аннушке, или из иных, более благородных побуждений. После того, как его робкие попытки завести с молодой супругой беседу и даже неумело прижаться жесткими губами к ее ручке встретили холодное, но непреклонное сопротивление Аннушки, он забился в дальний угол и просидел там до утра на колченогом пуфе, согбенный и тщедушный, как больная птица. Кажется, он так и не заснул всю ночь, и утром, когда Аннушка наконец забылась тревожным сном, тихонько вышел, не говоря ни слова.

С Юленькой Менгден они встретились наутро - зализывать раны. У верной подруги щеки были покрыты багрово-лиловыми кровоподтеками, губы разбиты - видно, постаралась тяжелая длань государыни. Часовые гренадеры-преображенцы, луженым усатым рожам которых тоже частенько доставалось от начальства, сегодня смотрели на нее со своих постов с пониманием. Новобрачной было тяжело и тошно, а главное - безысходно. Она давно уже жила, как в тюрьме, но раньше принцесса была одна в своей камере, а теперь ей предложили разделить место заключения с совершенно чужим и ненужным человеком. Так что стало совсем невмоготу - душно и горько.

Анна и Юлиана сидели, обнявшись, на скамеечке под липами.

- Что мне делать, милая? - жаловалась Аннушка. - Видеть я этого Антона-Ульриха не могу!

- Он посмел обидеть тебя, дружочек? Да я его, позорника рода человеческого..., - вскинулась Юленька, которая, только что жестоко битая сама, вновь была готова драться и защищать.

- Успокойся, он не тронул меня пальцем, - вынуждена была признать Анна. - Но все равно... Быть с ним противно!!

- А давай убежим? - предложила Юлиана. - Я тебя украду и увезу...

Она всегда рубила сплеча, по-мужски. Решения принимала быстро и потом никогда ни о чем не жалела. Юлиана была из рода, прародителями которого считались тевтонские рыцари, и их воинственная натура проскальзывала в ней слишком часто. Ей бы меч в руки! Аннушка знала, что Юлиана в тайне берет уроки фехтования, но ей недостаточно изящных пасов с клинком, которыми развлекаются многие молодые дамы. Она выискала с Санкт-Питербурхе природного казака с Дона, чуть не единственного на весь город. Он учит ее рубиться на кривых саблях и стрелять "из огненного боя" пешей и конной, а еще - ругаться на этом веско звучащем русском простонародном диалекте, который называют, кажется, "matom". И руки у подруги совсем не слабые, не женские. Сильные, властные, мужские руки...

Ах, если бы Аннушке быть такой! Впрочем, Юлиана прескверно танцует и в танце норовит сама повести кавалера, не следуя пристойному этикету и нарушая стройность бального ордеру. За что ей неоднократно доставалось от государыни, и самыми мягкими эпитетами было: "Не фрейлина, а чистый гренадер! Не девка, а мужик!" Впрочем, для самой Юленьки поносные государынины слова звучали чистой похвалой! Кто сказал, что женщина должна быть слабой? Как же Орлеанская дева, Иоанна д`Арк?

Однако Аннушку природа не наделила доблестями Орлеанской девственницы, и даже последнюю из них она принесла в дар обольстительному Морицу Линару.

- Куда нам бежать? Разве есть где-то нам приют? - вздохнула она. - Кто я? Теткина раба... Вон, цесаревна Елизавета Петровна по своей воле живет! Замуж не идет, делает, что хочет, амантов принимает, не таясь. Ах, как я ей завидую!

- Это рыжая Елисавет тебе завидует.! - утешала ее Юлиана. - Престол российский ведь твоему сыну, а не ей достанется. Родишь тетке сына - и все тебя оставят в покое. Позволят жить, как хочется! А Лизка с гульбой своей засидится в вечных девках, видит Бог!

- А, может, в вечных девках и лучше? - грустно заметила Аннушка. - Никто над тобой не волен... Ах, Юленька, как я на волю хочу! Но, видно, всю жизнь быть мне птицей в клетке!

- Одно только твое слово! - совершенно серьезно сказала Юлиана. - И я тебя увезу. Куда захочешь! Весь мир будет наш!

- Послушай! - Анна крепко сжала сильные, неженские пальцы подруги. - А может, есть в сих твоих словах резон! Не лукавила я, раба я, но ведь и рабы бегут! Увези меня к Морицу, Юленька! С ним я буду счастлива!

- К Морицу... - обиженно и разочарованно протянула Юлиана. - Да он о тебе и думать забыл, кобель саксонский!

- Ты ничего не понимаешь в науке Амура! - вспыхнула Анна. - И не смей так называть его! Он - рыцарь, он - самый лучший, самый нежный, самый любимый...

- А как же я, дружочек? - обиделась Юлия.

- И ты тоже будешь с нами, будем все вместе - я, ты и Мориц... - принялась объяснять Аннушка.

- Втроем? Интересный пассаж, - Юленька задумчиво склонила головку на плечо. - Однако даже при таком авантаже я не намерена делить твою любовь с этим... Линаром.

- Я не могу без него! И без тебя тоже не могу...

- Так не бывает. Выбирай! Или я, или - он, - потребовала Юлиана не терпящим возражений тоном.

- О чем ты, Юленька? - удивилась Аннушка. - Ты моя сестра названая, он - любимый...Ты у меня есть, и он... Нет, его нету-у-у-у!...

И она снова залилась слезами, наивно, как ребенок, ища утешения на груди более сильной и лучше знающей жизнь подруги. Но та вопреки обыкновению вдруг порывисто отстранилась и даже слегка толкнула Аннушку раскрытой ладонью - горячо, с гневом, с обидой.

- Не сестра я тебе, не сестра! - зло прокричала Юлиана, крепко топнув ножкой. - И думать забудь, что сестра! Не была, не есть, не буду! Не прощу!!

Она вскочила и побежала по аллее, вытирая слезы. На бегу она резко, по-мужски размахивала руками. Анна растерянно посмотрела ей вслед. Вскочила, с плачем побежала за ней, с отчаянием понимая, что Юлиану, такую сильную, такую стремительную, нипочем не догнать. Но та, как видно, сама хотела, чтобы ее догнали. Они горячо обнялись среди зеленых кущ и зарастающих травой дорожек, и так и стояли, прижавшись друг к другу.

- Нет, ты не сестра мне, - шептала Аннушка Юлиане в розовеющее ухо. - Ты моя опора, моя защита, а мир так жесток... Не покидай меня, Юленька...


Часть вторая. На ловле счастья и чинов.

## Глава 1. "Авось, авось".


Антон-Ульрих Брауншвейгский был счастлив и несчастлив от рождения. Счастлив - появиться на свет с голубой аристократической кровью, по праву рождения делавшей его обитателем высших сфер монархической Европы. Однако на этом везение, отмеренное ему природой, заканчивалось. Второй сын Брауншвейг-Бевернского герцога, он и на престол-то родного Брауншвейга, отнюдь не самого большого цветного пятна на пестрой карте Германии (которую записные острословы справедливо сравнивали с лоскутным одеялом), мог рассчитывать только в случае, если бы вдруг куда-нибудь делся старший брат Фердинанд (никуда деваться не собиравшийся). Для таких, как Антон-Ульрих, младших германских принцев, которым никогда не стать монархами, была уготована иная роль - отправиться ловцами счастья к какому-нибудь из блистательных дворов Европы, пополнив толпу придворных. И грызться за свою фортуну - за титул, за выгодный брак, за команду войсками - с другими равными, словно молодые псы за аппетитную кость. Однако по примеру случайного наблюдения за жизнью дворцовой псарни юный Антон-Ульрих знал: обладателем кости становится всегда тот, у кого крепче клыки и, главное, больше наглости и жестокого умения подмять более слабых. Увы, с этого момента вступала в игру карта невезения Антона-Ульриха. От природы он не был ни самым сильным, ни самым ловким, ни (увы, правы были дворцовые наставники и учителя) самым сообразительным среди сверстников. Далеко не трус душой, не подлец сердцем, он был словно обделен некой искрой жизни, волей к действию. Это делало его вечно медлительным, неловким и даже отражалось на мягком невыразительном лице принца печатью некой расслабленности, а на его речи - докучным заиканием. Недостаток жизненной силы Антон Ульрих компенсировал мечтательностью, и в своих фантазиях представлял себя всем тем, кем не был на деле - но увы, только в мечтах.

Как повелось в семействах немецких аристократов, геральдические гербы которых венчали короны не самого внушительного размера, Антон Ульрих получил неплохое придворное воспитание и весьма однозначное образование, которые сами по себе подвигали его на стезю военного служения. Однако в родном Брауншвейге, где он с младенческих пеленок начал отсчитывать выслугу лет в одном из лучших полков, ему вряд ли довелось бы когда-нибудь командовать войсками - по той же причине, по какой не светило и занять престол родного герцогства. В хитрой игре европейских монархий австрийская титулованная родня нашла для бесталанного принца неожиданную блестящую партию - по представлению цесарского двора в Вене, императрица далекой и необъятной России Анна посулила 18-летнему Антону-Ульриху "зачисление на военную службу". В этой полу-варварской империи, заманчивой своими сказочными богатствами, немецкому принцу даже столь юного возраста это сулило самые высокие чины и, главное, заманчивое положение при дворе монархини. Царица Анна, хоть и русская по рождению, была почти что "своя", в недавнем прошлом - многолетняя герцогиня Курляндии. Иностранцы, в особенности немцы, были у нее при дворе в большой чести: высоко вознесенная Фортуной, Анна по сердечному расположению к немецкому окружению тащила за собой и их. Между строк оживленной переписки высоких особ отчетливо читалась и еще одна, а быть может и главная перспектива - Брауншвейгскому принцу сулили руку ближней и единокровной родственницы российской императрицы, ее юной племянницы Елизаветы Екатерины. По отцу она была же так "своя", дочь склочного и взбалмошного герцога Мекленбург-Шверинского Карла-Леопольда, по матери же русская. Именно эта русская мать, сестра императрицы Анны, столь вовремя сбежала от грубости и ревности мужа в Россию, чтобы привезти туда будущую жену для Антона-Ульриха.

Впервые в жизни Антон-Ульрих почувствовал на себе завистливые взгляды. Благородные сверстники завидовали ему, однако пуститься в отчаянное путешествие на край географических знаний из опрятной Германии даже за генеральским чином и выгодной партией готов был далеко не каждый. Антон-Ульрих прослыл храбрецом, хотя, собственно, ничего еще не сделал. Он же был исполнен не столько радужных надежд, сколько искренней готовности честно и усердно служить своему новому Отечеству. Заочно он уже любил Россию и ее императрицу Анну. Его мягкое сердце было готово полюбить и незнакомую ему юную особу, жившую где-то на далеком балтийском берегу, в городе с вычурном названием Санкт-Питербурх. В наивных мечтах принца они сливались в единое целое; засыпая, он повторял их имена.

Наконец в году 1733 летоисчисления от Рождества Христова пришла пора отправляться в путь. Россия распахнула Брауншвегскому принцу свой скрипучий пограничный шлагбаум и открыла перед ним бесконечную череду скверных до умопомрачения дорог, умопомрачительных же своею сдержанной северной красотой просторов и... огорчительных картин бедности. Здесь не было высоких узорчатых дворцов из восточной сказки - все больше попадались осевшие в землю бревенчатые крестьянские жилища с жалкими крышами из соломы, которые следовало именовать: "izba". Никто не носил соболиных шуб и золотых украшений, а основу одежды жителей составляли плетеная из лыка обувь и грубые домотканые материи - "lapti" и "sermyaga" соответственно. Скудное же питание обитателей России зиждилось на кислом черном хлебе, разваренных дробленых зернах, супе из сильно сквашенной капусты и пенном пивоподобном напитке из хлебных остатков. Однако и работающие в поте лица либо бездельничающие бородатые землепашцы ("muzhiken"), и не лишенные красоты женщины, легко несшие на плече с помощью полукруглого рычага ("koromyslo") два полных ведра, и гонявшие взапуски босоногие ребятишки смотрели из своей беспросветной бедности на удивление беспечно. На вопрос молодого знатного иностранца, услужливо переведенный одним из сопровождавших чинов, как они справляются с таким природным состоянием быта, следовал спокойный ответ: "Ничего! Бог милостив. Авось управимся". С обратным переводом чин замялся, и не сразу нашел немецкое соответствие: "Gott gut. Alles gut" .

Антон-Ульрих Брауншвейгский смотрел широко раскрытыми глазами, изумлялся и запоминал. Об условиях своей будущей службы он знал уже немало. Его ждало завидное и почетное назначение. Президент Военной коллегии Бурхард Кристоф Миних (тоже свой, уроженец Ольденбурга) тремя годами ранее задумал смелую реформу кавалерии российской и уже переформировал три отменных драгунских полка в кирасирские по примеру тяжелой европейской кавалерии. Третьим из них в скором времени и предстояло шефствовать Антону-Ульриху. Русские охотно рассказывали, что это бывший Ярославский драгунский полк, полк славный, воевавший под знаменами северного титана царя Петрома против шведов. Эти рассказы наполняли простую душу Антона-Ульрих гордостью, но одновременно и тревогой. Как он, неопытный юнец, справится с таким ответственным назначением? "Ничего! Бог милостив. Авось управишься!", - отвечали русские, и немецкий принц повторял: "Авос, авос".

Перед въездом в Санкт-Питербурх Антон-Ульрих волновался и не спал всю ночь. Однако волнение было не тревожным, а радостным. И мечты были радостные, мальчишеские. Хотелось быть самым лучшим, самым смелым командиром российского кирасирского полка, которого уважают и ценят начальники и любят верные солдаты. А еще представлялась невеста... Ну что мог он, не разу в жизни не познавший женщины и даже толком не влюблявшийся, знать о невесте? Она представлялась приятным дополнением к полку - Антон-Ульрих ожидал увидеть нежную юную особу, которая будет верно любить его только за то, что он есть, махать ему из окна батистовым платочком и провожать в походы.

Он столько всего передумал, когда покидал родной Брауншвейг, что перестал отличать мечты от реальности. Но реальность подступила к Антону-Ульриху вплотную, как только он очутился на новом месте. Российская столица была расположена выгодно с точки зрения морского форпоста империи, но худо для города с многотысячным населением и императорской резиденции. Сырой воздух был гниловат, болотистая почва нездорова. Наспех построенные при великом Петре сооружения быстро ветшали и неряшливо ремонтировались; даже дворцы поражали прискорбным сочетанием внешней роскоши с неустроенным бытом. Жители, даже придворные, страдали и болели, но на сочувственные изумления молодого гостя отвечали привычно: "Ничего! Бог милостив. Авось управимся".

Императрица оказалась не сказочной Семирамидой, а грузной женщиной с грубыми манерами и дурным запахом, крикливой и легко приходящей в ярость. Всемогущий фаворит герцог Бирон, несмотря на сходство фамилии с древним французским родом, был типичным баловнем Фортуны, упивавшимся высоким положением, высокомерным и презрительным со всеми.

Чувство разочарования вызвало и знакомство с полком, который, правда, в качестве слабого утешения именовали теперь Бевернским, по одному из наследственных маестатов Антона-Ульриха. "Не езжайте нынче, - советовали Антону-Ульриху приставленные к нему императрицей придворные и военные лица. - Полк на лагерях, не являет должного вида. Дождитесь плац-парада, вот тогда вступите в шефство честь по чести..." Но он все же поехал, несколько часов трясясь верхами по бескрайним полям, лесам и пустошам в окрестностях русской столицы. Антон-Ульрих желал видеть свой полк таким, каким он есть.

К встрече приезжего шефа кирасиры выстроились фронтом... в пешем строю. Солдаты Антону-Ульриху сразу понравились - рослые, плечистые, широкогрудые, с хорошими смышлеными лицами и пышными усами. Правда, одеты они были не в полагающиеся артикулом нарядные белые колеты из лосиной кожи, а в линялые синие мундиры, оставшиеся от драгунского прошлого, но отточенными драгунскими шпагами отдали на караул так, словно молния сверкнула!

Антон-Ульрих поздравил молодцов тщательно отрепетированным приветствием на русском языке, и в ответ те гаркнули нечто столь слитное и громогласное, что радостно зазвенело в ушах - отличные солдаты! Но отчего не верхами, где же их горячие огромные скакуны, главная сила кирасирского строя? И почему во фронте всего сотни полторы молодцов, хотя в полку долженствует иметь (тут Антон-Ульрих показал хорошую память и знание воинского артикула) 35 штаб- и обер-офицеров, 70 унтер-офицеров, 690 рядовых строевых и нестроевых, 20 трубачей и 1 литаврщика? А, сверх того, 781 строевую лошадь, и еще раз, кони где!?

На эти недоуменные вопросы юного шефа отдававший рапорт по полку седоусый штаб-офицер с мужественным лицом и усталыми глазами глубоко вздохнул и начал отвечать тоном, которым учитель снисходительно вычитывает урок худо выучившему его ученику. Во фронте де только первый эскадрон, ибо на компаменте, то есть в расположении полка, сейчас сей эскадрон один, остальные же с полковыми лошадьми разосланы "на траву" по дальним деревням, ибо лошади за зимнее винтер-квартерование сильно спали с тела и хворы, а то отпускается им еще как в "Уставе воинском" при Петре-батюшке прописано на полгода всего по четверти овса, что есть, ежели разно считать, от восьми до девяти пудов, да сена 15 пудов, а вторые полгода кормись из-под ног, а в кирасирском коне одного росту в холке до 2 аршин и 4 вершков, ему такой дачи мало, а и то воруют все сверху донизу, а на воров никакого укорота не сыщешь... Тут Антон-Ульрих, окончательно запутавшийся в пудах, вершках, четвертях, траве, овсе и сене, несколько жалобно полюбопытствовал, как можно исполнять служебный долг в столь тяжкой кондиции. Пожилой офицер потер пересекавший щеку старый шрам и ответил рассудительно:

- Ничего, ваше сто-сто-ство, Бог милостив. Управляемся на службе Отчеству Российскому и государыне-матке. Авось не хуже других!

- Авос, авос, - безнадежно повторил Антон-Ульрих, чем вызвал восхищение своего "учителя полковой жизни" и был немедля препровожден за накрытые столы, где в этот вечер бесчисленное количество раз поднимали здравницы за него и с ним офицеры полка (то есть которые налицо, ибо есть которые в отпуске, сиречь увольнении, или в командировании, а которые "на траву" с лошадьми посланы, а которые в кордегардию с караулом, а которые в гошпитале...). Офицеры Антону-Ульриху тоже понравились. Наполовину это были приятные молодые люди происхождением из местного рыцарства (произносить "stolbovoye dvorianstvo" поначалу не получалось), несколько неотесанные, несколько дерзкие, но смелые, честные и благонамеренные. Другие и вовсе оказались "свои" - честолюбивые юные немецкие дворяне, в основном из младших сыновей и небогатых родов, прибывшие в Россию в надежде трудами и лишениями сделать славную воинскую карьеру. Русские и немцы вполне уживались вместе, но холодок в отношениях все же чувствовался, и даже за пиршественными столами как бы сами собой сложились две отдельные компании... Были и те, кого в воинственные времена Петра Великого возвели в офицеры из батальных рядов за отважные подвиги. К последним принадлежал и седоусый "учитель"; подвыпив, молодежь (и русская, и немецкая) называла его почтительно: "diadya". Потом много пили и пели. Антон-Ульрих не понимал слов этих воинских песен, то залихватских, то мелодично-грустных, но звучание монолитного хора сильных мужских голосов было так трогательно, что из глаз катились слезы...

Он не совсем четко помнил, как уехал из своего полка. Солдаты кричали "виват", они уже любили своего нового юного шефа! Первым отчетливым чувством наутро стала мучительная головная боль. Осталось неловкое ощущение благодарности и... собственной ненужности. В полку превосходно справлялись со всеми тяготами и особенностями российской воинской службы и без него. "Авос, авос...".


## Глава 2. Комедия дель арте.


Окончательное понимание того, чем обернулся для него короткий мираж счастья, пришло к Антону-Ульриху Брауншвегскому, когда он оказался на званом ужине в честь именин императрицы.

Государыня Анна Иоанновна в пышной робе и с таким обилием алмазных украшений в высокой прическе и на обширной груди, что рябило в глазах, усадила юного принца между двумя Елизаветами - его суженой Елизаветой Екатериной Христиной Мекленбургской, племянницей Анны Иоанновны, и Елизаветой Петровной, дочерью Петра Великого. Елизавета Екатерина Христина еще не приняла православия и плохо говорила по-русски, но все знали наверняка: эта совсем юная девушка имеет для своей коронованной тетки особое значение. Императрица уже приняла решение: дети маленькой мекленбурженки будут наследовать Российский престол!

Несмотря на чувство неловкости, которое Антон-Ульрих испытывал в женском обществе, он с волнением и любопытством посматривал на своих прекрасных соседок. Собственно говоря, неоспоримой красавицей была только статная медноволосая двадцатитрехлетняя Елизавета, в которой он узнавал те черты здоровой и щедрой природной женственности, что и в простолюдинках этой страны. Юную невесту Антона-Ульриха можно было назвать скорее просто миловидной, но спокойное, тихое очарование этой грустной и нежной девочки больно кольнуло принца в сердце. Словно отравленная волшебным дурманом игла вонзилась - стало одновременно больно и сладко. Больно от того, что Антон-Ульрих почему-то с первого взгляда отчетливо понял: эта девочка его никогда не полюбит. Сладко же потому, что сам он полюбил ее еще заочно - а с этого мгновения и навсегда. Стало не до полка и военной славы - на горе свое он приехал в Россию, неловкий, несуразный человек, грустный Пьеро, которому не выдержать спор с нагловатыми, развязными Арлекинами, коих здесь в избытке...

Антон-Ульрих видел такую куклу в итальянском театре: нескладного человечка в белом балахоне со смешными помпонами, с плачущим лицом, словно обсыпанным мукой или мелом, и с черными, тщательно прорисованными трагическими бровями. Человечка звали Пьеро: он был влюблен в милую, темноволосую Коломбину, похожую на принцессу Мекленбургскую. Но по жестоким и нерушимым законам комедии дель арте Коломбина любит Арлекина, веселого, ловкого и наглого, а Пьеро остается только плакать и просыпать пудру со щек на потеху досужей публики

Арлекин, впрочем, появился в этой комедии масок позднее. Он приехал в Россию через год после того памятного вечера в образе саксонского посланника графа Морица Линара - и украл счастье Пьеро... то есть Антона-Ульриха. До его явления на сцене милая племянница императрицы даже несколько благоволила к Антону-Ульриху. Изредка она позволяла гулять с ней в Летнем саду, иногда - улыбалась, часто - жаловалась на тетку. Антон-Ульрих всюду ходил за ней следом. Поднимал веер, таскал тяжелое кресло. Приносил засахаренные фрукты. Она небрежно благодарила, словно слугу или пажа... Пьеро радовался ее рассеянным знакам внимания, как невиданному подарку. С каждым днем он осознавал все больше - несмотря на свои высокие титулы и чин кирасирского полковника, здесь, при дворе толстущей злой русской царицы, он не более, чем слуга. Хотя, кто здесь не слуга, кроме Бирона?

В тот первый вечер, во дворце Анны Иоанновны, Антона-Ульриха неприятно удивила цесаревна Елизавета Петровна. Он поймал ее взгляд, не по-девичьи тяжелый и ненавидящий, устремленный на Анну Иоанновну. А потом увидел, как кривятся в недоброй усмешке красивые, сочные губки цесаревны, когда она смотрит на его суженую, племянницу императрицы Елизавету Христину. Однако, стоило царице обратить неодобрительный взор на дщерь Петрову, как та немедленно менялась, с униженной ужимкой опускала глаза долу, а улыбка становилась робкой и заискивающей - только на ту пору, пока не пронесется гроза. Многолетняя обида, застоявшаяся, как вода в берегах, каждодневные унижения, страх за свою жизнь сделали эту сильную и жизнелюбивую молодую женщину лицемерной и скрытной. Но ничего не забывающей и никому не прощающей.

Елизавета Петровна считала себя несправедливо отстраненной от власти. И Антон-Ульрих понимал, что она, дочь Петра Великого, имеет право так думать. В другое время и при других обстоятельствах он бы сочувствовал ей, быть может принял бы ее сторону, тем более что к нему она обращалась всегда приветно и не без ловкого дамского кокетства... Но ныне принц понял, что эта красивая, обольстительная молодая женщина - страшный, заклятый враг его невесты, а, значит, и его враг. Навсегда.

Ночью, в отведенном ему дворце, Антон-Ульрих писал старшему брату Карлу дипломатической цифирью. Описывал первый вечер во дворце и свой разговор с цесаревной Елизаветой.

- Ваша невеста очень мила, герцог, и она - нареченная наследница государыни, - приветливо улыбаясь, говорила ему Елизавета, и даже с милой забывчивостью титуловала "герцогом", то есть обладателем Брауншвегского маестата. Но совсем иное читалось в ее глазах.

"Я - настоящая наследница Петра Великого, - призывно говорили эти глаза. - А она просто глупая девчонка, воровка моего законного счастья. С кем ты будешь, принц - с девчонкой-нахлебницей или с женщиной, цесаревной?".

- У меня есть брат, - отвечал ей Антон-Ульрих, невольно попадая под ее чары и боясь обидеть. - Он умен, красив, решителен. Он мог бы понравиться вам, принцесса. Его зовут Людвиг. Как бы я хотел вас познакомить!

- Право, это странно, - резко ответила Елизавета. - Все стремятся выдать меня замуж подальше отсюда. И государыня, и даже вы, недавний гость в России. А я, признаться, совсем не хочу замуж... Даже за французского короля... Я - дочь Петра Великого! И сего довольно, чтобы мне оставаться на моей земле!

Она сделала особое ударение на слове "моей", чтобы никто из иностранных ловцов Фортуны не забывал, где он находится. Однако принц разумно не заметил этого прозрачного намека и продолжал.

- Вы - дочь великого государя, но я и мой брат - из рода Вельфов, как и достославная принцесса Шарлотта, на которой ваш отец женил своего сына, принца Алексея...

Красивые губы цесаревны дрогнули, и Антон-Ульрих почувствовал, что опять сказал неловкость. Вечно он говорил неловкости. Бедная итальянская кукла. Пьеро...Теперь и она и посмотрела на него так, как смотрит на трагические кривляния Пьеро прекрасная зрительница из первого ряда, с великодушным, но холодным сочувствием.

- Царевич Алексей Петрович замышлял недоброе против батюшки. И потому был лишен наследства. Его супруга рано умерла, как вы знаете, и он сошелся с дворовой девкой Ефросиньей. Не торопитесь, герцог. Вы - еще не супруг принцессы Мекленбургской. И даже если вы удостоитесь этой чести, сможет ли сие легкомысленное создание принять вас в свое сердце? Не желая вас обидеть и видя перед собою разумного человека, скажу вам, что вы отнюдь не Ахилл и не Нарцисс, и, устраивая свое счастье в России на ложе Гименея, вы недалеко продвинетесь. Может статься, что ни вы, ни ваш брат здесь не понадобитесь...

- Как это странно, что у вас с племянницей государыни одно и то же имя: Елизавета...

Антон-Ульрих подумал вслух, хотя следовало бы промолчать. От этой мысли ему стало холодно и страшно. Вот она и вырвалась из сомкнутых губ, сама сказалась. Две претендентки на одну роль. Две Елизаветы. Как два зеркала, поставленные напротив друг друга. Одной из них не место в этом дворце. Но кому?

- Принцессе Мекленбургской скоро дадут другое имя. Она примет православие и станет Анной. Как государыня, - сказала Елизавета Петровна, терпеливо продолжая беседу. - Тогда наше сходство исчезнет. Его и нынче нет. Только имя. Но что есть имя? Разве оно решает нашу судьбу?

- Кто знает, ваше высочество? Кто знает...

- Да вы философ - герцог! - рассмеялась Елизавета и стукнула Антона-Ульриха по руке веером в черепаховой оправе. - Но знайте: государыня не любит философов! Лучше упражняйтесь в верховой езде в манеже герцога Бирона, тогда вы пропахнете лошадьми и будете иметь больше шансов понравиться ей!

- Я бы предпочел иное применение своим скромным навыкам наездника - боевое седло, - ответил Антон Ульрих.

Вопреки ожиданиям, Елизавета посмотрела на него серьезно и с долей симпатии.

- Похвально, герцог! - произнесла она спокойно. - Дерзайте на Марсовом поле, оно не столь обманно, как топкое поприще Амура. И помните, что ежели захотите остаться с Елизаветой, это будет возможно и после того, как одна из них станет Анной.

- Это большая честь принцесса, но я уже сделал выбор, - отчаянно отрезал Антон-Ульрих.

- Вы честны, милый юноша, и не раз пожалеете об этой прекрасной в иных кондициях черте, - Елизавета Петровна печально улыбнулась, улыбка ее была полна женского очарования. - Смотрите на меня и прилежно запоминайте, ибо такова я с вами в последний раз. Ныне же улыбайтесь сами - на вас уставился господин Бирен!

Антон-Ульрих уже знал, что за глаза придворные величают фаворита толстой царицы его плебейской природной фамилией - Бирен или Бюрен. Герцог Бирон сначала долго и пытливо взирал на брауншвегского принца, а потом что-то шептал на ухо императрице. При дворе рассказывали, что его старший сын, Петр, слащавый красавчик и насмешник, тоже ухаживал за племянницей государыни. Но очень уж несерьезно, словно когда мальчик и девочка весело играют во влюбленных. Но Бирона-младшего, путавшего жизнь с игрой и при этом незлого мальчишку, следовало принимать всерьез как сына своего отца.

Высокоумный и многохитрый граф Остерман хранил философское спокойствие среди всех этих страстей, колкостей и недоговоренностей... Видимо, единственным философом при русском дворе был он. И ему не вменялось в обязанности упражняться в верховой езде в манеже Бирона - он страдал подагрой, или делал вид, что страдает.

Елизавета Петровна покинула куртаг раньше других. Сдержав свое мрачноватое обещанье, его она больше не удостоила юного брауншвейгца словом, ни даже кивком своей гордой и красивой головы. За ужином она много, по-мужски пила и все больше мрачнела с каждым кубком. Будь Антон-Ульрих несколько прозорливее, он бы понял, что его отказ стать союзником рыжеволосой цесаревны расстроил ее - за блеклой внешностью она сумела угадать благородное сердце, и была огорчена, что не завоевала его... А заодно и тысячу шпаг Беверноского кирасирского полка. Слегка пошатнувшись в дверях своей ладной и крепкой фигурой, на которую ни один муж не мог взирать спокойно, дщерь Петрова обернулась и бросила на пирующих испепеляющий взгляд ненависти. Ее губы, ставшие от вина пунцовыми, как кровь, едва шевельнулись, так, что даже стоявший подле камер-лакей не расслышал свистящего змеиного шепота: "Поганой метлой мести вас отсюда! Немчура, саранча нечистая!" Но Антон-Ульрих угадал примерный ход ее мысли и подумал, что когда-нибудь ей это удастся. К их общей беде. На свое несчастье он приехал в Санкт-Петербург, бедный, неловкий Пьеро...

***

Вечера в Санкт-Петербурге проходили в придворных обязанностях, день принадлежал делам Марсовым (стараясь быть полезным, Антон-Ульрих прилежно обучался военному искусству и практиковался в рыцарских искусствах - фехтовании, верховой езде), а утро отдавалось уроку русского языка. Его ежедневными занятиями ведала императрица Анна Иоанновна. Всякий раз она придирчиво осматривала предполагаемого племянницына жениха, и, видимо, едва удерживалась от желания похлопать Антона-Ульриха по ляжкам, словно ледащего жеребца, чтобы проверить - крепки ли, сумеет ли взгромоздиться на мекленбургскую кобылку? Герцог казался Анне Иоанновне слишком щуплым и неразвитым, она крепко сомневалась в его мужских способностях, но высказывать свои сомнения прямо в лицо потомку императорского рода Вельфов все же постеснялась. Тем более, что усердие юного принца в учении и службе хвалили. Антону-Ульриху довелось учить русский язык с придворным поэтом Тредиаковским, а укреплять здоровье и силы в манеже герцога Бирона и фехтовальной зале с офицерами лейб-гвардии. Еще имелось высочайшее предписание есть получше, чтоб таким щуплым не был - и вскоре он полюбил простые, но основательные русские блюда, которые с равным удовольствием вкушали и местные аристократы и простолюдины: щи да кашу, пироги, кислую капусту и разнообразные "zayedken und zakuken", да кислый же квас. К ржаному хлебу Антону-Ульриху было не привыкать: как истый немец он вырос на нем.

Русский язык принц учил охотно, тем более что наставник из "пииты" Тредьяковского был отменный. А вот занятия верховой ездой под надзором фаворита государыни его несколько настораживали: видно было, с каждым днем Антон-Ульрих все более становится Бирону костью в горле. По всей видимости, Бирон-младший все же был не столь безразличен нежной принцессе Анне, дела его на амурном поприще продвигались все успешнее, и его отец всерьез подумывал заменить в этой комедии дель арте смешную куклу Пьеро подле прекрасной Коломбины на своего веселого Дзанни. Сззнавать все это было неприятно и тяжело. Сразу исчезло, растворилось в петербургском тумане то счастливое настроение, с которым Антон-Ульрих ехал в Россию. Наивный мальчишка, он так хотел командовать собственным полком! А попал в змеиный клубок, где герцог Бирон-старший - самая ядовитая гадина. Но куда страшнее сама императрица Анна, которой не нужно змеиное жало. Не угодишь ей - поднимет толстенную медвежью лапищу, да и прихлопнет!

Опереться в этом туманном и непостижимом городе и при этом опасном дворе можно разве что на вице-канцлера, графа Остермана. Он - давний друг австрийского двора и, может быть, снизойдет и отстоит в глазах императрицы кандидатуру Антона-Ульриха. Если только осмелится ради столь ничтожной персоны пуститься в опасное соревнование с этим лошадником, с этим берейтором, любовником императрицы! Тяжело иностранцу в России без сильных покровителей: сначала заманивают сладким пряником, потом надевают тяжкое ярмо, а как напашутся вдоволь - кнутом выгоняют взашей!

Все эти горькие мысли совершенно отравили Антону-Ульриху жизнь. Даже любимые уроки русского языка радости не прибавляли. Напротив, о многом они со временем заставили невесело задуматься. В пожалованный Антону-Ульриху для житья скромный дом являлся смешной и странный человек неопределенного возраста с книгами под мышкой и бумагами в руках - придворный "пиита" Василий Кириллович Тредиаковский. Как поговаривали, он был тайный католик, выученик капуцинов. Тогда Антон-Ульрих совершенно не знал стихов придворного поэта. Но потом, когда с русским языком стало полегче, до боли поразили две строки:


Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны...


У флейты грустный и нежный голос - это Антон-Ульрих прекрасно знал, он и сам любил играть на флейте. Порой от ее звуков хочется плакать. Хотя двор Анны Иоанновны и так мало располагает к радости. Грустно было принцу в России. Да и Василию Кирилловичу, видимо, невесело. Императрица, как позже узнал Антон-Ульрих, держала этого умного и талантливого человека почти за шута. Поэтому взгляд у Тредиаковского вечно был потерянный и отстраненный: как будто он так далеко ушел в свои грезы, под нежный голос флейты, что перестал замечать реальность. Так ему действительно было проще. Антон-Ульрих, увы, не обладал такой счастливой способностью. Его многое ранило, от многого становилось не по себе. Он вынужден был со стыдом и печалью признаться себе: он оказался слабым и малопригодным человеком, он не был создан для России...

Он снова и снова вспоминал первый урок русского языка.

Тогда Тредиаковский достал толстую книгу, медленно и бережно раскрыл ее, вынул из нее измятый, желтоватый лист дешевой бумаги и стал читать с этого листа, торжественно и громко какие-то русские стихи. По-видимому, свои. Потом перевел прочитанное на французский и немецкий и словно просиял: так возвышенно и чувствительно все прозвучало. "Начну на флейте...".

Затем перешли к русской азбуке. Антон-Ульрих оказался толковым учеником, так что Василий Кириллович остался доволен. К концу занятия они даже разговорились, пока по-французски и по-немецки.

- Я видел при дворе много достойных интереса лиц, - сказал Антон-Ульрих, - Но более всех меня смутила принцесса Елизавета, дочь покойного императора Петра. Правда ли, что у нее есть своя партия, что за нее стоят многие при дворе и в народе?

Тредиаковский изменился в лице. Смутился, побледнел. Достал платок - не очень свежий, как заметил Антон-Ульрих, отер внезапный пот с лица.

- Есть вещи, ваша светлость, - ответил он наконец, - о которых при русском дворе не принято говорить. И вам бы я советовал промолчать!

- Почему же, господин учитель?

Вместо ответа Тредиаковский подошел к окну, за которым несла свои воды свинцовая Нева, таившая городу многие опасности, и поблескивал позолотой шпиль Петропавловского собора.

- Взгляните, Ваша Светлость, как туманно сегодня... - заметил он. - В славном городе Санкт-Петербурге почти всегда туман. Никогда не знаешь, что случится завтра. Государыня Анна Иоанновна, племянница Петра Великого, никак не чаяла взойти на трон. Но нынче она на престоле. Такова была воля Господня, и еще некоторых лиц из самых знатных фамилий, о которых при дворе не принято упоминать.

- Почему же не принято, господин учитель?

- Да потому, ваша светлость, что все они, или почти все, ныне в Сибири. А в Сибири холодно, бр-р-р.... Так холодно, как никогда не бывает в вашем Брауншвейге. А в могиле - еще холоднее, заверяю вас! А я, ваша светлость, побаиваюсь холодов. У меня, знаете ли, слабое горло. И легкие... Иногда забываю закрыть горло шарфом - и вот, изволите ли видеть, неделями оказываюсь прикован к постели... А его светлость, граф Остерман, почти не выходит из дому. Очень боится наших холодов. Еще больше, чем я, грешный и слабый человек... Надеюсь, вы поняли меня, ваша светлость?

- Смею думать, что понял. - Антону-Ульриху стало не по себе от намеков придворного поэта.

- Так давайте лучше поговорим о высоких материях. Об искусстве стихосложения, к примеру. Знаете ли, я изобрел новую систему... Силлабическую, я называю ее так от греческого слова "слог", "слогочисление". О ней скоро заговорят - и не только при дворе. Вы, я вижу, тонкого ума персона, и способы меня понять...

Тредиаковский вернулся на свое учительское место, за столом, снова раскрыл толстый, тяжелый том, но в него почти не смотрел и снова заговорил медленно и певуче. Антон-Ульрих слушал, как зачарованный. Он уже не обращал внимания на странные манеры и неряшливый наряд придворного поэта, перестал замечать его несвежий платок и нос подозрительно красноватого цвета. Если придворный поэт и был неравнодушен к Бахусу, то это ровно ничего не значило в то мгновение, когда Василий Кириллович печально и протяжно декламировал французские стихи... Антону-Ульриху стало до боли жалко этого человека, этого гения, обиженного судьбой...

- Вам, верно, тяжело живется, дорогой господин учитель? - спросил он вдруг.

В ответ он ожидал такого обычного от русских: "Ничего, Бог милостив, авось управимся", но Тредиаковский машинально кивнул, а потом поправился и сказал, что волею государыни Анны Иоанновны он совершенно, совершенно счастлив. Антон-Ульрих, конечно, не поверил. На прощание он почти умолял господина учителя принять небольшой денежный подарок на покупку новых книг. Тредиаковский сказал, что уроки русского языка уже оплачены государыней, но деньги взял, завернул их в тот же несвежий платок, завязал платок узелком и опустил в просторный и совершенно пустой карман кафтана.

Антон-Ульрих огорченно подумал, что господин учитель пропьет большую часть этих денег в ближайшем трактире. Что же, пусть, если так ему и в самом деле легче жить!

- Не найдется ли у вас, мой дорогой ученик, рюмочки бенедиктина? - спросил на прощание Тредиаковский. - Я, знаете ли, еще с Парижа имею пристрастие к этому славному напитку. Мы бы еще о многом могли побеседовать...

Антон-Ульрих ответил, что бенедиктин у него обязательно найдется. Уже через полчаса Тредиаковский пил и плакал, плакал и пил. Василий Кириллович вспоминал о Париже, прекраснейшем городе, где весной цветут каштаны и где он непременно бы остался, если бы не "zlaya sudbina" - он перевел сей пассаж не менее поэтично: "немилосердная Фортуна". Потом долго рассказывал о славном парижском университете Сорбонне, где он не только имел честь учиться, но обучал студиозусов искусству стихосложения. Через час господин учитель так размяк и опьянел, что Антону-Ульриху пришлось при помощи слуги уложить его на маленькой, но очень удобной софе. Учитель заснул, повторяя слабым и грустным голосом строки великого Расина. Антон-Ульрих допил бенедектин и поспешил в манеж герцога Бирона, на урок верховой езды. После попоек с офицерами своего полка скачки навеселе его уже не пугали. Все же он начинал становиться русским... В дверях он вспомнил о "пиите" и распорядился отвезти его, как проспится, домой.

- О Кирилыче-то велите позаботиться, барин? - без всякого почтения к особе здешнего служителя Парнаса переспросил денщик Васька, взятый в услужение из старых солдат кирасирского полка.

- Так, о достойном господине Тредиаковском, - на ломаном русском ответил Антон-Ульрих.

- Достойный господин, куда уж там! - хмыкнул служака. - Так что не мое это собачье дело, барин, но осмелюсь доложить - пустой человек вовсе Кирилыч этот, пьяница да пустомеля!

- Что есть пустомеля? Пусто молоть? Что молоть? Хлеб?

- Молоды вы еще, барин, многого не понимаете, - объяснил денщик с фамильярностью, в форму которой здесь часто облекалась верность слуг. - Ничего, Бог милостив, авось опосля поймете. Пустомеля - это болтун, значится, форменный брехун. Говорит много, а что говорит - не разберешь. Длинным языком, барин, им-то у нас ловчее глотку себе перерезать, чем, значится, ножиком вострым...

Из этого назидания Антон-Ульрих тогда понял только, что в России не уважают поэтов. И это немало поколебало его симпатии к странной огромной стране, в которой он, на свою беду, оказался. И все слышался ему голос Тредиаковского, торжественно произносивший тягучие и печальные строки. И флейта звучала сквозь сырой и тяжелый петербургский туман... Та самая флейта, о которой столь возвышенно и благозвучно писал несчастный Василий Кириллович, сопевший сейчас на продавленном диване.


## Глава 3. Тот самый барон Мюнхгаузен.


17-летний барон Карл-Фридрих-Иероним фон Мюнхгаузен, пятый сын своего отца, прибыл в Россию в лето от Рождества Христово 1736 в качестве пажа шефа кирасирского полка русской службы Антона-Ульриха, ныне герцога Брауншвейг-Беверн-Люнебургского - по недавней кончине своего родителя. Получив долгожданный маестат, герцог Антон-Ульрих, обжившийся в России, стал заботиться заведением подобия собственного маленького двора, и призвал к себе на службу молодых немецких дворян. Но на рискованную поездку в далекую Россию, страну скорее сказочную, чем имевшую место на географических картах, решились только два брауншвейгских дворянина - фон Мюнхгаузен и фон Хоим.

Мюнхгаузен согласился потому, что любил все рискованное и неожиданное. И Россию, как и любую сказку, уже обожал заочно. Фантазия у юного барона была бурная и безудержна - как Балтийское море в шторм. Например, он представлял себе, как приезжает в северную страну - такую холодную и заснеженную, что коня здесь можно привязать к верхушке занесенной снегом колокольни. И что стоят в этой стране ледяные дворцы, похожие на хрустальные, и никогда не тают, потому что в России всегда идет снег - даже летом. Жители же повсеместно охотятся на белых медведей, а звери эти запросто расхаживают по улицам. В ледяных дворцах танцуют дамы в меховых накидках, наброшенных на ослепительные, словно вылепленные из снега плечи...

В одну из этих дам, самую хорошенькую и обольстительную, он, Мюнхгаузен, непременно влюбится. Главное - не влюбиться в невесту своего патрона, герцога Антона-Ульриха. В Ганновере, в трактире "Король Пруссии", где барон любил послушать байки и сам прихвастнуть, поговаривали, что принцесса Анна - молоденькая и хорошенькая, только очень несчастлива. Тетка-императрица держит ее взаперти и выпускает только на балы и приемы. Как тут не загрустить!

Перед отъездом барон зашел в любимый трактир - поведать завсегдатаям добрым бюргерам и благородным дворянам о предстоящей поездке, похвастаться нежданным даром Фортуны. Народу в "Короле Пруссии" в тот вечер собралось порядочно - и все были не прочь поговорить о России. Со времен царя Петра, охотно пропускавшего кружку пива с немецкими и голландскими обывателями, Россия интересовала всех. Странные люди жили в Московии - и дела там творились небывалые. Русский царь работал плотником на голландской верфи, русских принцесс выдавали замуж за немецких принцев, а немецких дворян охотно приглашали в Россию. Только что их ожидало в этой России - Бог весть... Может, золотое дно, а может, и могильное!

Мюнхгаузен говорил долго и красочно: хвалил своего патрона, молодого герцога Брауншвейгского, и его невесту, русскую принцессу, которой никогда не видел. Заодно представил в лучших чертах ту значительную роль, которую сам будет играть при герцоге и русском дворе. Бюргеры кивали и стучали пивными кружками по столам, дворяне - отпускали одобрительные замечания. Всем очень нравилось, что достойный молодой человек едет в такую богатую и обширную страну, как Россия, и вернется оттуда с солидным капиталом. Мюнхгаузен и сам в это верил - собственное будущее представлялось ему блистательным и завидным, как россыпь алмазов.

Вдруг в разговор вмешался немолодой уже человек потрепанного вида, который одиноко пил в углу свое пиво:

- Вы уверены, сударь, - бесцеремонно осведомился незнакомец, - что вы выбрали для службы подходящее место? Россия - заколдованная страна. Приехать в нее легко, а выбраться из нее - крайне трудно! Как бы вам не пришлось бежать из нее в страхе до самой Риги...

- Почему же бежать? - удивился Мюнхгаузен. - Мой патрон скоро станет мужем русской принцессы и генералом, а я буду его адъютантом. Не скрою, мне предложили очень солидное жалованье!

- А вы уверены, мой юный друг, что получите это жалованье? В России охотно дают обещания, деньги же выплачивают - там есть такое выражение: после небольшого дождя в четверг. Оставайтесь-ка вы лучше в своем родном Боденвердере!

Юный барон был явно озадачен.

- Откуда вы знаете, что я из Боденвердера? И при чем тут четверг? Жалованье в России выплачивается только по дождливым четвергам?

Незнакомец гнусно ухмыльнулся:

- Барон Мюнхгаузен из Боденвердера, это узнать было нетрудно, как и то, что вы состояли пажом при здешнем покойном Брауншвейгском герцоге, и получили нелестные рекомендации, ныне же собираетесь послужить и его сыну. А что означают выплаты по дождливым четвергам в России, предоставлю вам узнать самому. Не хочу пророчить, но до Риги вам предстоит драпать еще и с голым задом!

От такого откровенного издевательства кровь бросилась юному Мюнхаузену в голову, и он в ярости запустил в криво ухмыляющееся лицо ругателя кружкой (тот умело уклонился), а затем схватился за шпагу с твердым намерением выпустить мерзавцу кишки... Но вовремя вспомнил, что в таком случае никакой России ему не видать, и придержал оружие, тем более, что незнакомец сделал рукой примирительный жест:

- Поверьте, я хочу не оскорбить вас, а предупредить от безумного шага, о котором вам предстоит пожалеть. Когда я был немногим старше вас, я служил в свите герцога Голштинского, мужа дочери русского царя Петра, а потом вместе с ним еле унес ноги из страны, в которую вы так стремитесь...

- Кто же вас прогнал оттуда вместе с вашим патроном?

- Русский князь Меншиков. Которого после тоже прогнали. Там принято периодически гонять друг друга, видите ли...

- Неужели в Германию?

- Гораздо хуже, мой юный друг. В Сибирь.

- В Сибирь? Это еще что такое? - спросил Мюнхгаузен.

- Сразу видно, что вы не досматривали географическую карту до правого верхнего угла, иначе эти буква - SYBIRIA - врезались бы вам в память, - презрительно скривился незнакомец. - Это самая холодная и заснеженная часть России, молодой человек. Знаете, есть такой город в Сибири... Как его? Berezoff! Вот Меншиков там и умер. Сначала держался, терпел: дом строил, Священное Писание читал, а потом взял да отошел в мир иной. К чему это я... Вам бы не торопиться в Россию! Впрочем, утешьтесь, вам придется легче, чем вашему патрону. Вы еще успеете сбежать в Ригу. А вот молодой герцог Брауншвейг-Бевернский умрет в России - совсем старый, слепой, вдовец с детьми-узниками. Слепой старик...

- Да откуда вы все это знаете? - Мюнхгаузен почувствовал, как мелкая дрожь пробирается по его телу. Удивительно, но он слушал этого безумца - и верил ему! Чтобы избавиться от наваждения, он заставил себя злиться и выкрикнул:

- Да кто вы такой, чтобы пророчить беды моему доброму герцогу Антону-Ульриху? Кто вы есть? Небритая Кассандра с пивной кружкой и в драных штанах!! Не на пивной пене ли вы прочитали ваши бредни?

- К сожалению, я это вижу, - очень спокойно сказал незнакомец. - Это ваша беда, если не хотите внять мне. Считайте, что я - судьба. Голос судьбы. Иногда судьба говорит и столь неприятным голосом, как мой.

- Слишком много вы на себя берете, сударь! - воскликнул Мюнхгаузен, распаляясь еще больше, тем более, что только на него устремились сейчас все глаза в "Короле Пруссии". - Мне, потомку прославленного рыцаря Хейно, ходившего в крестовые походы под знаменами Фридриха Барбароссы, не пристало внимать пьяным сказкам какого-то голодранца, упившегося скверно перебродившим пивом!

- Я слыхал о ваших знаменитых предках, барон, - все так же невозмутимо ответил незнакомец. - Поверьте, судьба ломает и таких!

- Ломает, но не сгибает! - гордо сказал барон.

- Не желаю вам ни того, ни другого... Впрочем, я уже говорил, вы успеете вовремя сбежать из России. А ваш патрон... Бедный, бедный Антон-Ульрих!

- Да что вы все причитаете, сударь! - рассердился Мюнхгаузен. - Бедный Антон-Ульрих... Антон-Ульрих вот-вот составит одну из самых выгодных матримониальных партий в Европе! Его ждет почет, влияние, богатство! Хотел бы я быть на его месте!

- Всегда будьте на своем месте, юноша, - заметил незнакомец. - Зачем вам чужие места? Тем более место Антона-Ульриха. Оно отмечено страданиями и смертью.

- Трактирщик!!! - не выдержав, закричал Мюнхгаузен. - Кликни слуг, увалень, пусть вышвырнут за дверь этого проходимца! Пока я лично не убил его, как собаку! Позорит честное заведение!.. Пугает добрых людей!.. Оскорбляет дворянина!!!

Незнакомец резко поднялся - оказывается, он был высок ростом, на голову выше юного барона, да плечи, когда он расправил их, внушали уважение.

- Да будет вам известно, перед вами тот, кто тоже был некогда дворянином. И убить себя, как собаку, тем более вышвырнуть за дверь, я никому не позволю! Не забывайте, я служил в России.

Он спокойно заплатил за недопитое пиво и ровным шагом покинул трактир. Перед ним расступались, словно когда несут покойника. Больше его в Ганновере никто не видел.

После, за всю свою долгую жизнь Мюнхгаузен не мог вспомнить, какое у этого дворянина было лицо. Хотя не раз пытался, когда все предсказания сбылись. От этого зловещего человека в памяти Мюнхгаузена остался только голос. Спокойный, усталый, хрипловатый... Кто знает, может быть судьба действительно говорит таким голосом?

Пару дней юного барона тяготил этот разговор, а потом забылся. Ну что, в самом деле, с ним может случиться в этой России? Сошлют в Сибирь, как русского князя, о котором рассказывал тот странный человек в "Короле Пруссии"? Он, Мюнхгаузен, никогда не пасовал перед опасностью, он смел и молод, он и из Сибири сумеет выбраться, видит Бог!

К тому же, ему славному потомку крестоносца Хейно, лучше замерзнуть до состояния прозрачной ледышки в этой самой Сибири, о которой упоминал трактирный оракул, чем рано состариться от повседневной тоски в родном Боденвердере... Удобном, честном, спокойном, но, увы, непоправимо скучном!

***

Потом был не лишенный авантажности путь по бурным балтийским волнам на корабле, который принес юноше приятное открытие: в отличие от остальных пассажиров он почти не страдает от пресловутой "морской болезни". Приятно было стоять, впившись руками в фальшборт и расставив ноги на зыбкой палубе, смотреть на бегущие за бортом белые барашки штормовых волн, ловить разгоряченным лицом соленые брызги и изумленные взгляды просмоленных "морских волков": надо же, совсем мальчишка, а буря ему нипочем, не то что другим сухопутным тюфякам, блюющим в своих каютах! Но еще приятнее сознавать - его путь начался с испытания, и он, пятый сын рода Мюнхгаузенов, не посрамил своего имени.

Впрочем, сначала веселая страна Россия отчасти разочаровала барона. Во-первых, снег здесь таял, и луга цвели таким буйным цветом, которого он не видывал у себя на родине. Во-вторых, белые медведи не ходили по улицам, так что заветная мечта поохотиться на ушкуя (как этого зверя называли русские) не сбылась... Да и бурых-то в окрестностях российской столицы оставалось наперечет, и эти бедные звери не то что на улицы не выходили, а сидели по своим берлогам, трясясь от страха - охотиться на медведей местные любили! В-третьих, ледяных дворцов, похожих на хрустальные, в Санкт-Петербурге не было и в помине, а обычные были сделаны на скорую руку и весьма худы. Правда, новоназначенный кабинет-министр Артемий Волынский обещал построить ледовый дворец для императрицы, но пока исполнение блестящей затеи кабинет-министра все откладывалось за неимением зимы, которая стояла здесь, оказывается, никак не больше шести месяцев в году... А жаль, - Мюнхгаузен не прочь был попировать с русскими друзьями и прекрасными дамами в ледяном дворце, пусть даже и в шубах! Ничего, согрелись бы пуншем, или этой горячей крепкой настойкой - как ее называют в России? Ах да, "zapekanka"!

Зато Мюнхгаузену пришелся по душе один русский обычай: полногрудые и статные хозяйки богатых домов встречали гостей с рюмкой водки на подносе, а потом целовали новоприбывших прямо в губы. И этот поцелуй ничего не значил - он был просто формальностью русского гостеприимства. Иногда гостей встречали и их дочери - тоже с рюмкой и поцелуем. Поэтому юный барон полюбил ходить по гостям. Сколько бы не восхваляли легендарную тяжелую красоту немецких женщин, здешние фрейлейн и юнг-фрау были, по крайней мере, ничуть не хуже, а на честный взгляд - много лучше. Настоящий живой цветник в заснеженном саду!

Русские оказались славные люди, большие любители различных развлечений и обильного застолья, и что не вечер устраивали в Санкт-Петербурге балы да машкерады, огненные или водные потехи - вполне в духе европейского политеса, однако с очевидным диковатым восточным колоритом, что делало их еще веселее и ярче. Одевались здесь благородные люди столь же пестро, смело сочетая модные наряды с ориентальской роскошью драгоценных украшений и пушистыми горами драгоценных русских мехов, а говорили все по-немецки или по-французски, несколько потешно из-за грубого, словно рубленного акцента, но вполне сносно. А то, что жалованья действительно приходилось дожидаться до того самого "дождливого четверга", случавшегося не каждый месяц, даже когда с неба лило всю неделю, оказалось не так страшно. Карл-Фридрих-Иероним фон Мюнхгаузен быстро понял, что в России, чтобы составить капитал, совсем не обязательно служить: ловкий и обаятельный человек, умеющий водить правильные знакомства, легко устроит здесь свое счастье! А неудачники пусть пьют вонючее пиво в "Короле Пруссии" и пророчат беду сколько угодно.

***

Службой, впрочем, Карл-Фридрих-Иероним фон Мюнхгаузен, верный рыцарским заветам предков, также отнюдь не пренебрегал. Тем более, что была сия служба весьма необременительна. Герцог Брауншвейгский Антон-Ульрих, человек, в отличие от своего родителя мягкий и нетребовательный, желал лишь, чтобы его пажи сопровождали его ко двору и на званных ассамблеях местной знати. "Короля играет свита, сиречь герцога", - говорил он юным немецким дворянам, демонстрируя некоторые познания в законах театра. Но как только занавес бывал поднят, Мюнхгаузен и его товарищи оказывались предоставлены сами себе и вольны развлекаться и завязывать знакомства как им угодно. Изредка герцог возлагал на них также секретарские обязанности - занятие скучное, но не бесполезное, так как из входящей и исходящей корреспонденции становилось яснее, в какую сторону дуют здешние ветра.

Не сложнее оказалась и русская воинская служба, которой юный Мюнхгаузен, как потомок славного воительного рода, очень гордился. Ходатайством герцога Антона-Ульриха он был приписан к Брауншвейгскому (прежде - Бевернскому, еще прежде - Ярославскому драгунскому) кирасирскому полку, пока на правах волонтера, однако с явным заделом на получение в будущем чина корнета. Положение при шефе полка обеспечило Карлу-Фридриху-Иерониму право на ношение мундира, на который, впрочем, пришлось потратить собственные деньги (принять любезно предложенную герцогом ссуду паж благородно отказался). Мундир был чудо как хорош! Блестящий белый колет лосиной кожи с красным прибором и подколетником, жесткая треугольная шляпа с позументом и пышной белой кокардой, а также предмет особой гордости - узкие лосиные штаны, столь авантажно подчеркивавшие мужское достоинство, и сияющие ботфорты со шпорами, которые своим скрипом-звоном заранее давали знать обществу: се грядет муж! Кирасу, которая весила целых 23 фунта и стоила дополнительных расходов, пришлось пока не покупать. "Куплю сразу офицерскую по производству в чин, чем тратиться дважды", - постановил Мюнхгаузен, он умел считать деньги, хоть не был скуп.

Полк вечно стоял то на зимних винтер-квартерах по деревням, то на летнем компаменте где-то за городом, и отлучаться в эскадрон для участия в монотонных кавалерийских экзерсициях было некогда - Петербургская жизнь была ключом! Зато как хороши были вечера в полковом собрании - в пьянящих парах пунша и клубах табачного дыма, среди отважных друзей (половина из которых, кстати, оказалась его соотечественниками), за буйным весельем, пропитанным молодой силой и духом товарищества. В полковой семье строго запрещалось ссориться, все споры решались мудрым судом старших. Мюнхгаузен заметил, что вообще в России дуэлировали куда реже, чем в Европе; но если уж дрались, то жестоко, часто насмерть. Основные баталии разворачивались за карточным столом. Русские офицеры играли все, много, азартно и по-крупному. Каждый и выигрывал, распевая от радости и угощая друзей шампанским, и проигрывался в прах, проклиная Фортуну. У кого в конечном итоге оседали деньги, Мюнхгаузен так и не понял, хоть был наблюдателен. В конце все одинаково спускали свое жалование и влезали в кредиты - до новой игры. Вдоволь наигравшись, напившись и напевшись, офицерская молодежь шумной кампанией отправлялась к "жрицам любви", и вечер продолжался там до утра. Полковой лекарь всегда имел наготове снадобья от стыдных болезней...

Вращение в военной среде также приносило не только радость, но и пользу. Мюнхгаузен вскоре заметил, что среди офицеров здешних прославленных "Петровских" лейб-гвардейских полков - Преображенского и Семеновского - немало поклонников опальной принцессы Елисаветы, которую всерьез считали главной противницей Антона-Ульриха. Гвардейцы считали ее несправедливо обиженной, не таясь выказывали восторженные знаки внимания и поддержки. Случись что, дщерь Петрова, коварно лишенная отцовского наследства, да к тому же еще такая красавица, может рассчитывать на военную силу: значительные деташменты лейб-гвардейцев всегда в Петербурге. Брауншвейгские же кирасиры, за исключением кучки офицеров - далеко. Нелегко будет Антону-Ульриху, если ему придется потягаться с этой соперницей!


Часть третья. Невольники судьбы.

## Глава 1. Благородные увеселения императрицы.


Свою Прекрасную Даму барон фон Мюнхгаузен встретил в покоях императрицы Анны. Был дворцовый прием - не совсем обычный, приватный. Бирон с семейством, немногие приближенные императрицы, ее племянница Анна Леопольдовна и жених принцессы Анны, сиречь его, Мюнхгаузена, патрон герцог Брауншвейгский. И еще все эти странные люди, которые прыгали на одной ножке, кукарекали и кудахтали у трона императрицы. Их было так много, что рябило в глазах. Одни сидели на насестах, как курицы, причем - постыдным голым задом. Другие скакали верхом на палках, третьи - ползали, кувыркались и раздавали затрещины своим собратьям. Были и женщины - все сплошь уродливые, худые и крохотного роста, или невообразимо толстые, с безвкусно нарумяненными щеками.

Императрица Анна громко хохотала, наблюдая за ужимками всех этих странных людей, именовавшихся шутами и шутихами, дураками и дурками. Но ее племяннице отвратительное зрелище было не по вкусу: Анна Леопольдовна грустно сидела рядом с императрицей, и, казалось, едва замечала все, что творилось вокруг. За спиной принцессы стояла молодая статная фрейлина с каштановыми волосами, вызывающе собранными не по моде в короткую прическу, которая, впрочем, очень шла к ее вздернутым скулам и упрямому носику. Мюшхгаузен заметил, что принцесса нервно сжимала руку этой девицы и кусала губы, чтобы не заплакать. Герцогу Антону-Ульриху тоже было невесело, и за трескотней шутов он наблюдал не то с отвращением, не то с брезгливостью, а на невесту бросал взгляды, исполненные откровенного отчаяния.

Среди придворных дам, допущенных в этот тесный кружок, была еще одна, совсем юная, прелестное круглое личико (подобные милые черты он нередко встречал в этой стране равно у простолюдинок и аристократок) которой поразило Мюнхгаузена совсем не подходившем молодой девице выражением. Это было страдающее, несчастное, напряженное лицо много пережившей женщины. Судя по всему, ей безумно хотелось сбежать отсюда, не видеть всего этого, но она не имела права покинуть куртаг. Вот и стояла девица, забившись в угол и нервно сжимая ручку веера. Барон заметил, что незнакомка, как и принцесса Анна, избегает смотреть на шутов. Она пряталась за спины придворных, словно хотела провалиться сквозь землю от стыда.

Между тем, к девице подскочил, точнее - подскакал, верхом на палке, один из шутов, немолодой уже, почти старик, но по виду - приятнее остальных.

- Здравствуй, княжна-красавица, - сказал шут. - Что пригорюнилась? Жалеешь, добрая душа? Не жалей! Наша дурацкая служба - не хуже остальных... Кто нынче не дурак при государыне-матушке? Все - дураки, один другого дурее!

Юная дама, названная княжной, ничего не ответила. Она попятилась к дверям, намереваясь, видимо, выскользнуть из залы, но тут разделся гневный окрик императрицы.

- Эй, квасник! - зычно крикнула Анна Иоанновна. - Иди сюда, поднеси мне квасу... Посмотрю, хорош ли?

- Что есть kvass, экселенц? - тихонько спросил барон у Антона-Ульриха. - И кто такой kvassnik?

- Kvass - это русский хлебный напиток, похожий на слабое пиво, - шепотом ответил принц, охотно удовлетворявший любознательность своих пажей, - Сей kvassnikk - несчастный аристократ, князь Михаил Голицын. Он - шут императрицы.

- Князь - шут? Как это может быть? - изумился Мюнхгаузен.

- Он прогневал императрицу, - быстро сказал Антон-Ульрих, - И за то был наказан и разжалован в шуты.

- Чем же он прогневал государыню? - продолжал любопытствовать барон.

- Он неудачно женился, мой друг. На красавице-итальянке, католичке. Говорят, и сам принял католичество. Тайно. Вернулся в Россию и прятался с женой в Немецкой слободе, в старой столице, Москве. Его обнаружили - и вот... Нынче он - шут, и никто более. Воля императрицы - и в одночасье "из князи в грязи" (эти слова были произнесены герцогом по-русски), как говорят русские, что можно перевести как катастрофическое быстрое падение.

- А что стало с его женой, экселенц?

- Говорят, ее выслали из России.

Один из шутов, безучастно сидевший прямо на полу, медленно поднялся, взял со столика в углу поднос с небольшим кувшином (Антон-Ульрих шепотом поведал Мюнхгаузену, что этот кувшин называется "jbann" ("жбан") и тяжело, словно каждый шаг причинял ему невыносимую боль, подошел к императрице. Барону показалось, что этот человек не в себе от перенесенных унижений и смотрит как-то в сторону, не на людей, а как бы сквозь них. Он был немолод, отличался благообразными чертами и был одет как знатный вельможа, однако неряшливо, беспорядочно: грязная рубашка с отложным кружевным воротником, кафтан в пятнах от вина и жира, чулки в дырках. И в дополнение к прежней роскоши - сшитая из разноцветных лоскутов дурацкая шапка с бубенчиками на голове, поверх спутанного сизого парика.

- Эй, квасник! - снова прокричала императрица. - Заснул, что ли? Идешь, как во сне веревки вьешь... Пошевеливайся на службе своей государыне! Не то попомню, как ты яйца высиживать отказался - мол, честь княжеская не велит! Какая у тебя теперь честь, кроме яиц, ха-ха-ха!? Или снова на дыбу захотел, дурак?

"Какие цветистые у нее выражения, но что такое дыба?", - подумал Мюнхгаузен, однако вслух этого не спросил. У герцога Антона-Ульриха был слишком удрученный вид, чтобы и дальше задавать ему вопросы. Решительно - странная страна эта Россия! Знатных особ здесь делают шутами, а эти знатные особы вместо того, чтобы выхватить шпагу из ножен и вступиться за свою честь, сидят голым задом на насестах или подливают квас под всеобщие смешки и оскорбления! И отнюдь не противятся такому поношению, словно чего-то смертельно боятся, хотя трусами русских никак не назвать... Слава Богу, при просвещенных европейских дворах отказались от нелепой средневековой традиции делать людей шутами!

Между тем, князь-шут подошел к императрице и, низко поклонившись, протянул ей кувшин. Барон заметил, что несчастный избегает смотреть своей мучительнице в глаза. Круглолицая девица, которая привлекла внимание барона, закрылась опахалом, как будто не хотела видеть эту сцену чужого унижения и страдания.

- Кто это прелестное создание, мой герцог? - снова полюбопытствовал Мюнхгаузен, украдкой показывая на нее

- Дочь несчастного Голицына от первого брака, княжна Елена, - прошептал Антон-Ульрих.

- Ее намеренно заставляют смотреть на унижение отца? - проявил неуместную догадливость юный барон.

Антон-Ульрих ничего не ответил. Ему было неловко и тяжело. Уже много раз герцог жалел о том, что приехал в эту несчастную страну, где так легко унижают и даже убивают людей без разбора их достоинств и сословия. Вот, к примеру, его учитель русского языка, поэт Тредиаковский! Чем он счастливее князя-шута, Голицына? Их обоих порой бьют за дерзкие слова или просто потому, что хотят выместить на ком-то безответном свою злость. Даже новый кабинет-министр Волынский, которого здесь почитают человеком передовых и вольных взглядов, недавно в сердцах так отходил несчастного "пииту" палкой, что тот едва унес ноги, весь в крови... Впрочем, князя-шута уже, кажется, сломали. Он все молчит, а вид у Голицына такой, словно его прибили до полусмерти!

Между тем императрица поднесла к губам жбан с квасом, сделала глоток - и неожиданно выплеснула содержимое кувшина прямо в лицо несчастному князю.

- Ты что, квасник, страх потерял? - то ли сурово, то ли с издевкой спросила она. - Квас-то перебродил! Что подаешь своей государыне, петух ты итальянский? Небось женку свою блудную все вспоминаешь, а за квасом доглядеть недосуг? Забудь! Брак ваш преступный я велела расторгнуть. Холост ты, князюшка! Скоро, стало быть, снова женю! Да вон хоть на Бужениновой! Она с другими шутами якшаться не хочет, кусается... А с тобой ей будет в самый раз. Все-таки князь, из Гедиминовичей...Эй, калмычка, поди сюда!

Из ряда шутих выскочила маленькая, коренастая женщина в экзотическом и неимоверно грязном наряде. Ее черные волосы были заплетены в мелкие косички, украшенные монетками. Непривычные для здешних краев черты лица - кирпичного цвета кожа, выступающие скулы, раскосые глаза выдавали восточное происхождение. Впрочем, она была еще молода и ее можно было бы даже назвать хорошенькой, если бы не ее совершенная неопрятность: казалось, она была с ног до головы облита каким-то вонючим жиром.

- Хочу замуж, государыня-матушка! - заголосила шутиха, исполняя перед царицей какой-то дикий танец и приударяя в бубен. - Хочу жениться, хочу любиться, хочу в котле свариться! Ой жени князя Михайла, матушка! Я ему верной женой буду!

Она вдруг бросилась на живот, змеей заскользила по полу, подползла к несчастному князю, схватила его руку и прижалась к ней губами - кажется, с неподдельной страстью.

Князь равнодушно отстранился и не проронил ни слова. Мюнхгаузену вдруг показалось, что не так уж он унижен и сломлен: над ним глумятся и поносят его честь, а он отвечает своим гонителям холодным равнодушным презрением. Сильный человек, восхитился барон. Как видно, в мире есть разные виды мужества. Свою честь не всегда отстоишь со шпагой в руке, но сохранить ее можно всегда!

- Ох, не любит меня, князюшка, ох, не любит касатик, - с наигранной или искренней печалью завыла калмычка, возвращаясь на свое место за троном императрицы.

- Небось, дурища, полюбит! Я прикажу, он и козу полюбит! - заверила ее Анна. - Ты ж у нас невеста хоть куда, хоть и моешься редко, да и то - жиром! Ничего, князь не побрезгует, калмычка, ему не впервой на иноземках жениться. Добра же я - соединяю мужа с женою!

- Разрешите и мне с женой свидеться, милостивая государыня! - подал слабый голос другой шут, тоже немолодой и судя по всему очень нездоровый, скакавший на метле. Он еле дышал и обливался потом - вот-вот свалится без сил. Но императрица этого словно не замечала.

- Еще один достойный сожаления аристократ, униженный до шутовского состояния, князь Никита Волконский, - тихонько пояснил Антон-Ульрих.

- Что вы говорите?! У императрицы что, все шуты благородной крови? - изумился Мюнхгаузен, в возмущении забыв даже о почтении к своему патрону. Но тот понял его порыв и ответил назидательно:

- Нет, большинство шутов низкого происхождения, подобно этой дикарке. Но большинство особ благородного происхождения для императрицы - шуты, даже мы с вами, и с этим надлежит мириться, чтобы достичь в России положения.

- Ну уж нет!!!

- Тс-с-с!...

Между тем злополучный Волконский слез со своей метлы и со слезами на коленях пополз к императрице.

- Матушка, государыня, благодетельница, Христа ради и его страданий, яви божескую милость, - молил он жалким голосом, который, наверное, мог бы разжалобить даже судьбу. - С супругой моей любезной... княгинюшкой Аграфеной Петровной, душою моей... Увидеться! Только раз! Только разик единственный!!! Не откажи!..

Императрица, кажется, тоже была несколько смущена подобной картиной безутешного горя. Ее жирное лицо дрогнуло, и она ответила жестко, но без глумления:

- В монастыре твоя Аграфена, в Тихвинском. Там и пребудет. Воля моя в том. А ты скачи, не отлынивай, коли добра ей хочешь!

- Слушаюсь, государыня...- уныло ответил Волконский, возвращаясь к своей метле.

В зале повисло тягостное молчание, словно этот порыв несчастного шута на мгновение пробудил в каждом человечность. Даже пестрое сообщество "дураков и дурок" прекратило свои выходки и, кажется, предавалось невеселым раздумьям о своем положении.

Императрица властно тряхнула тяжелой головой.

- Эй, что вы, люди? - властно прикрикнула она. - Веселиться желаю! Всем плясать, живо! Нынче день веселый, я дурку за дурака просватала! Буженинову за квасника... Благодари, калмычка!

Шутиха припала к руке государыни.

Анна Иоанновна громко захохотала, и все угодливо и неестественно громко засмеялись вслед за ней. Бирон брезгливо улыбался. Он и сам не любил князя-квасника, как и всех Голицыных, да и Волконских вместе с ними, и всю заносившуюся перед ним русскую знать, но такие забавы почитал варварскими. Однако, скрепя сердце, признавал их полезность для укрощения гордого духа высоких родов России.

Анна Леопольдовна грустно молчала, сжимая руку темноволосой фрейлины. Антон-Ульрих тоже молчал - ему, внуку писателя и просветителя, тоже носившего имя Антона-Ульриха, герцога Брауншвейгского, было мучительно горько видеть такое посрамление человеческого достоинства.

Облитый же квасом князь Голицын в продолжение всей этой тягостной сцены так и стоял - даже не вытирая квас с лица. Он словно превратился в статую или в соляный столп - ничего не видел и не слышал. Княжна Елена Михайловна Голицына не выдержала, она подбежала к отцу и, плача, стала вытирать ему лицо собственным платком.

- Батюшка, бедный, за что они тебя так мучают? - шептала она.

Князь стоял все так же неподвижно - как будто душа его была бесконечно далеко от этого зала и этих людей, и собственной дочери он как будто не замечал.

"Да не помешался ли он просто?" - тоскливо подумал Мюнхгаузен. Барону было грустно и мерзко - как никогда в жизни. Почему-то припомнился трактир в Ганновере и тот странный человек, который предостерегал его от поездки в Россию. Видно, стоило тогда прислушаться к словам незнакомца...

- Уберите прочь Голицынскую Еленку! - короткий, толстый, с огромным перстнем палец императрицы указал прямо на княжну. - Какой он тебе отец, княжна? Нет у тебя отца. Он - дурак мой, имени лишенный! Гляди, рядком с ним в дурках ходить будешь. Эй, шуты, тащите ее прочь!

Мгновение поколебавшись, пестрая публика с ужимками подступила к круглолицей княжне, которая, словно желая защититься от позора, воздела свои тонкие руки...

"Если эти людишки тронут ее хоть пальцем, я перережу кому-нибудь глотку! А после - будь что будет, и дьявол с такой жизнью!", - с неожиданной решимостью подумал барон Мюнхгаузен и незаметно положил руку на эфес шпаги.

Однако квасник Голицын внезапно словно пробудился от своего зачарованного сна, принял на мгновение гордую стать, так шедшую к его внешности и негромко, но крайне убедительно цыкнул на шутовскую братию:

- Прочь!

Он сам схватил дочь за руку и повел ее к дверям. Она шла покорно, словно на заклание. Выпроводив княжну за дверь, Голицын вновь как-то сгорбился и шаркающей расслабленной походкой вернулся на свое место.

- Хорошо служишь, квасник! - поощрила его императрица. - Сам же ее и выгнал! Так и быть награжу тебя за это. Жалую тебя вазой драгоценной. Ночной! Эй, дурачье, тащите ее сюда да облейте мне квасника с ног до головы...

Шуты метнулись исполнять приказание царицы. Анна Леопольдовна в ужасе и отвращении закрыла лицо руками, а ее сильная подруга сделала порывистый шаг вперед, словно пытаясь заслонить от нее своим телом мерзкую сцену. И тут в зале отчетливо раздался неприятный, гнусавый голос Антона Ульриха:

- Ваше императорское величество, прошу вашего августейшего позволения для своей невесты удалиться с куртага. Она нездорова, ваше императорское величество...

Анна Иоанновна грозно повернулась в сторону герцога, и ее зло поблескивавшие глазки не сулили ничего хорошего.

- Что, не по душе наши благородные царские забавы, колбаса брауншвейгская? - она обратилась к Антону-Ульриху тем же голосом, что разговаривала с шутами. - Ты здесь мой приживальщик, Антошка, на моих хлебах из милости живешь, не тебе зявку разевать! Захочу - и ты у меня дураком заскачешь. А Аньку, дуру, велю за другого выдать, хоть за Бирошкина Петрушку, кстати, чего не вижу сего хлыща на куртаге?

Бирон почтительно склонился к императрице, видимо, спеша объяснить ей отсутствие своего отпрыска, пока и в него не ударила царственная молния. Слов было не разобрать. Императрица пару раз зычно рявкнула. Бирон зашелестел еще льстивее.

Антон-Ульрих, бледный, как полотно, нерешительно мялся, испугавшись собственной храбрости, стремительно теряя остатки хрупкого мужества. Мюнхгаузен понял, что пришла его пора действовать - а уж решительности отпрыску крестоносцев и средневековых благородных разбойников было не занимать.

- Смелее, экселенц, берите невесту под руку и уводите прочь, пока царица со своим главным мопсом там... беседуют, - прошипел он. Затем сам подхватил патрона под руку и увлек к креслу, в которое вжалась бедная Анна Леопольдовна.

- Прошу вас, сударыня, - Антон Ульрих, собравшись с духом, глубоко склонился перед невестой и предложил ей руку. - Уйдемте...

Она метнула на него стремительный взгляд, быстро поднялась и даже приняла его руку. Они заскользили прочь из залы. Мюнхгаузену досталась ручка коротко стриженой фрейлины, которая крепко стиснула пальцами его локоть, очень по-мужски, как товарищ.

- Молодец, барон, - прошептала она. - Паж смелее господина, надо же...

Царица что-то зарычала вслед, заголосили шуты, но было поздно. Покидая зал, они прошли мимо стоявшего все в прежнем ледяном оцепенении благородного шута Голицына. И тут барон заметил, что князь что-то бормочет по-французски.

Это были слова старинной французской песни:


"Bonheur d`amour dure un moment

Chagrin d`amour dure toute la vie...".

"Счастье любви длится мгновение,

Печали любви длятся всю жизнь...".


Голос квасника звучал все громче, все отчетливее, и в зале стало неестественно тихо. Даже почти совершившие было свой отчаянный побег Антон Ульрих и Анна Леопольдовна и их бесстрашная свита застыли в дверях. Князь-шут пел, сначала по-французски, потом - по-русски. В этой песне была вся его былая жизнь: дед Василий Васильевич Голицын, фаворит царевны Софьи, один из образованнейших людей своего времени, который самолично, в северной ссылке, обучал любимого внука грамоте и иностранным языкам... Потом - императорское прощение, возвращение из ссылки после смерти деда, учеба в Сорбонне по воле императора Петра Алексеевича, прекрасный и веселый город Париж, науки, искусства, незабвенная Италия, страсть, любовь... Тайное венчание по католическому обряду, молодое, свободное счастье... Красавица-жена, итальянка Лючия, которую он больше никогда не увидит, как и их маленькую темноволосую дочурку... Первая супруга, покойная Марфа Хвостова, милая и кроткая, оставившая ему двух детей - и Елену и Николая...Утраченная навсегда былая жизнь...

Впрочем, была ли она - эта жизнь? Вышел из ссылки - в ссылку вернулся. Да только это, нынешнее изгнание, пострашнее, чем северное будет. В Холмогорах сидели они с дедом, отцом и матерью в остроге, дед Мишеньку грамоте учил, Мишенькиному уму радовался... При Петре I дослужился Михаил Алексеевич до майора, а нынче - квас подносит, тычки и побои терпит или прячется по темным углам, чтобы императрица не заметила. И не из трусости, а потому что воспротивься он, покажи характер, тотчас Елену в острог упекут. Дочь старшая при дворе как заложница, а младшая - их с Лючией дочь, незнамо где. Может, в Италии, а, может, в Сибири или на том свете...

- Да отпустите же его, ваше императорское величество... тетушка! - не выдержав, почти требовательно закричала принцесса Анна Леопольдовна. - Он не шут, он - князь!

- Молчи, племянница, я и тебя, беглую рабу, еще не отпускала! - прикрикнула на нее императрица. - В Российской империи любой по моей державной воле шутом стать может! Кому прикажу - тот и дурак! Али сама в дурки захотела?! То-то пара шутов у меня из вас с дрищом Антошкой будет - Европы обзавидуются: у царицы расейской герцогишки да принцессишки немецкие в шутах!

Анна Леопольдовна в ответ совсем неожиданно для своей тихой натуры сверкнула глазами и крикнула отчаянно:

- Европа только устрашится и изумится такому варварству! Держать человеческие существа для подлых увеселений - низко!!

"В Петербурге собрано худшее, что есть у черта...", - обреченно подумал герцог Антон-Ульрих, но не решился вслух поддержать порыв своей невесты. Его решимость всегда была строго ограничена пределами разума или, вернее, природной осторожности. От взора Мюнхгаузена не укрылось, что следующий взгляд Анна Леопольдовна метнула на своего незадачливого жениха, и в нем была целая бездна презрения. Благородный порыв, который мог бы вернуть герцогу ее если не расположение, то по крайней мере уважение, был тотчас перечеркнут его малодушием.

В наступившей тишине стало слышно, как бурно сопит багровая царица, надсадно набирая в объемистые легкие воздух - для зловещего ли издевательского хохота, для гневного крика, для приказа ли о пытках и казнях для ослушников? Это было уже слишком, и даже Бирон счел нужным осторожно проявить свое несогласие.

- Стоит ли сей ничтожный случай вашего волнения, Mein Herz, - вкрадчиво заметил бывший конюх. - Велите вывести безумца - и дело с концом!

- Помолчи, герцог! - сердито оборвала его Анна Иоанновна, она всегда во гневе именовала его официальным титулом, а не разными игривыми прозвищами. - Вины Голицыных да Долгоруких всем известны! Кондиции мне подсовывали, власть мою самодержавную ограничить хотели. Сказано в Ветхом Завете - око за око, зуб за зуб! Пусть поет!

Бирон изобразил на своем наглом красивом лице неудовольствие и демонстративно отвернулся. Болезненно честолюбивый, он нипочем уже не станет повторять своего заступничества, чтобы императрица повторно не унизила его в глазах двора своим отказом.

Однако подмога пришла с совершенно неожиданной стороны. Маленькая грязная калмычка Буженинова, колобком подкатилась под ноги императрице и потешно затрещала-затараторила:

- Отпусти ты дурака-квасника на покой, матушка-государыня! Помешался он умом или квасом бродилым упился. Прости его, матушка... Ты ж его казнями египетскими казнишь, а кто мне мужем будет? Мне ты его обещала. Слово государево!

-...И дело! - раздраженно буркнул Бирон, двусмысленно повторяя страшную словесную формулу, по которой волокли подозрительных на дознание в Тайную канцелярию. - Слово императорское надобно держать Mein Herz. Да и я утомлен... Не пора ли нам в альковы Морфея, сего сладостного бога сна, матушка?

Последнее слово он произнес по-русски, с недвусмысленной чувственной интонацией. Верно, после недавней взбучки и отказа царицы спешил вновь продемонстрировать свое влияние на нее, и выбрал лучшую из доступных ему тактик.

Это возымело действие.

- Ну и тащи квасника к себе, невеста, коли жалеешь! - издевательски разрешила Анна Иоанновна, обрадовавшаяся возможности унизить "стыдной девкой" князя Голицына, загордившегося в своей длинной песне, подобно древнему скальду.

Буженинова решительно прихлопнула поющему рот узкой смуглой ладонью и потащила князя к дверям. Крепкий и еще сильный Голицын не сопротивлялся маленькой женщине. Он только отстранил ее руку и допел:


"Bonheur d`amour dure un moment

Chagrin d`amour dure toute la vie...".

"Счастье любви длится мгновение,

Печали любви длятся всю жизнь...".


Барон фон Мюнхгаузен подумал, что так князь-квасник будет петь даже на плахе. До последнего мгновения. Русские солдаты поют, когда идут на смерть, дружное пение роднит их души в последний час и убивает страх. Эх, как бы кстати была сейчас хорошая война...

А еще барон решил, что непременно встретится еще с княжной Еленой Михайловной Голицыной, даже если для этого придется презреть все приличия. Ибо отныне и, быть может, навеки круглолицая барышня, не побоявшаяся страха, который сильнее и подлее страха самой жестокой баталии - будет для него, Мюнхгаузена, Прекрасная Дама...


## Глава 2. Обет служения Даме.


После скверного шутовского куртага Мюнхгаузен допустил неслыханную по правилам придворного церемониала дерзость и не стал сопровождать герцога Брауншвейгского домой. Более того, они простились с ощутимым холодом, словно полковые приятели, оставшиеся после жаркой перепалки недовольны один - безрассудством другого, а тот - трусоватостью первого. Надо отдать должное Антону-Ульриху, он, сам еще очень молодой человек, хоть и наученный горьким придворным опытом, легко извинял своим юным пажам подобные демарши.

Смелая фрейлина увела совершенно обессиленную Анну Леопольдовну в ее обитель, напоследок по-мальчишески подмигнув юному барону, как еще один полковой приятель:

- Ищите вашу луноликую Елену Прекрасную, милый паж! И до сопутствует смелому Фортуна!

Оказывается, она все замечала... Барон бесцельно бродил по анфиладам покоев Зимнего дворца во власти черных мыслей, безумной мечты и слабой надежды, но Фортуна, видимо, воистину решила обратить к нему лучшую из своих капризных улыбок. В одном из плохо освещенных коридоров-переходов дворца Мюнхгаузен наткнулся на князя-квасника с Бужениновой и на свою новоявленную Даму сердца - княжну Елену. Странная эта была сцена - нелепая, но какая-то до пронзительности щемящая, так что сердце Мюнхгаузена дрогнуло, и он не смог пройти мимо, как велели бы ему правила этикета. Скрывшись в тени пыльной портьеры, он наблюдал, словно завороженный. Не потому, что был не в меру любопытен, а потому что ноги словно приросли к потертому дворцовому паркету. Он был совсем рядом, но говорившие не видели его: Голицын сидел прямо на полу, большой и несчастный, как затравленный и измученный зверь. Буженинова ловко уселась рядом с ним на корточках, как, верно, привыкла сидеть у костра в родном кочевье. Княжна Елена стояла неподвижно, бессильно прислонившись к стене, и припухшие губы ее тихо шевелились: не то причитала, не то молилась, как простая крестьянская девушка, обиженная злобной барыней...

- Ты не бойся, князюшка, - шептала Буженинова на ухо Голицыну, - Я тебя теперь в обиду не дам. За руки их кусать буду! Они тебя квасом в лицо - а я их до крови искусаю!

- И государыню укусишь, дикарка? - почти презрительно усмехнулся князь. Его сумрачная душа металась сейчас между благодарностью и отвращением к этой дурно пахнущей, но смелой и хитрой дочери степей.

- На Аньку-поганку у меня другая управа есть! - с едкой злостью прошипела Буженинова и добавила хлесткую тираду на непонятном наречии.

- Боже мой, как ты называешь государыню, безумица? - испуганно подала голос княжна Елена.

- Как есть - так и называю, - отрезала калмычка. - Аль и ты побежишь доносить, подол задравши, княжна?

- Господь с тобой, Евдокия Ивановна, как я могу? - Княжна говорила с шутихой неожиданно почтительно, еще раз доказывая, что в этой северной империи положение в свете отнюдь не всегда определялось происхождением и титулами, - Если за отца заступишься, век помнить буду, милостивица...

- А я думал, ты, Евдокия, - злая, - проронил князь. - Как все они здесь...

- А я и есть злая - со злыми. А злых-то, я чаю, здесь поболее... А знаешь ли ты, как я сюда попала, во дворец этот проклятый? - с давней, выстраданной болью сказала Буженинова. - По своей воле, думаешь, я императрициной подъедалой сделалась? Голод у нас в кочевье был, люди с голодухи мерли - вот и продал меня, девку, отец казачкам на потеху за мешок мучицы... Привезли меня сюда насильно. Как диковину - всем им на забаву. Я ведь не человек, не баба, я - диковина, дикарка калмыцкая. Такие, как я, кто в шутах, кто при Кунсткамере состоят... Как повезет... В кунсткамере, говорят, лучше. Ешь да спишь, да гостям показываешься, никто тебя не трогает. Ты там - вещь, знай, сиди да помалкивай. А здесь - Аньку-поганку забавлять надо, чтоб ей пусто было! Только я одну тайну знаю - и потому Анька меня меньше других мучит. Даже жалеет иногда... Нужна я ей.

- Какую-такую тайну? - не поверила княжна.

- Я лучше всех лекарей знаю, как императрицу успокоить и сон ей легкий послать... Есть такие места на руках да особливо на пятах, что ежели их умеючи прижимать, то сон быстро придет, легко. Меня в родных краях тому знающий человек научил, ведун по-вашему. Из племени не нашего, а такого древнего, что от них людей всего горсточка в степях жила, и те имя свое позабыли. А знание древнее помнили.

- Шаман? - со странной улыбкой переспросил вышедший из своего забытья князь.

- Ну, ведун по-вашему, знахарь...

- И ты, стало быть, знахарка - Евдокия Ивановна?

- Так, князюшка...

- А может, ты и будущее видишь, ведунья? Может, расскажешь, что с нами да с Еленой будет... И жива ли жена моя Лючия с дочкою?

Буженинова нахмурилась, сдвинула брови.

- Будущее читать не могу, врать не стану. А вот толки людские при дворе слушаю. Меня ж Анька с кобелем своим Бирошкой не таятся, как при собаке при мне беседуют... А я-то куда как сметлива, я их речь их поганскую понимаю. Они и о твоих толковали. Ты и вправду хочешь про то знать, князь?

- Хочу.

- Горько тебе от моей правды будет.

- Мне и так горько. Говори.

- И ты, Елена Михайловна, правду знать хочешь?

- И я, Евдокия Ивановна, Сказывай же, не таи...

- Слушайте, раз так. Только условие у меня к вам есть. Иначе вовсе ничего не скажу. Прежде согласись, потом говорить буду.

- Знаю твое условие. Жениться хочешь. Будь по-твоему. Мне нынче все равно, что умирать, что с нелюбимой жить.

-Худо нам с тобой, князюшка, худо будет, но императрицу мы вместе авось да переживем. Женишься ты на мне не по своей воле, но потом благодарить меня будешь. В поместье свое увезешь, Бог даст, дети у нас будут. Но умру я рано, хоть я и моложе тебя, сие точно вижу. А ты жить останешься, долго проживешь, сила в тебе недюжинная. Захочешь - снова потом женишься, новых детей родишь. Любят тебя бабы, князюшка, хоть и в летах ты уже. Но в женитьбе на мне, постылой, тебе нынче единое спасение.

-А Лючия?

- Нет твоей Лючии в живых, князюшка. А дочка ваша в Сибири, под чужим именем живет. Императрица ей другое имя дать велела. Не Голицына она теперь, а кто - неведомо. Я сама слышала, как Анька-поганка про то Бирону рассказывала. Они ведь думают, что у нас, шутов, разума человеческого нет, что мы - твари бессмысленные, и потому говорят при нас, не чинясь. Я многое знаю, князюшка... Слишком многое...Так что не найдешь ты дочь свою - как ни старайся.

- Стало быть, мою Лючию сгубили? А говорили, что за границу, в Италию...

- Кто говорил, князь?

- В Тайной канцелярии говорили. И государыня... Я потому и согласился шутом служить, что государыня обещала Лючию с дочкой за границу выслать.

- И ты им поверил? Им веры нет. Обманут - недорого возьмут... Вон у князя Никиты Волконского, шута горемычного, товарища твоего, жена Аграфена в монастыре давно умерла, а императрица все князя дразнит... Говорит, жива твоя женка, шут, но в моей она воле... Будешь хорошо мне служить, голым задом на лукошке яйца высиживать да квохтать, как курица глупая, Аграфенке твоей корку хлеба да кружку воды в праздник дадим... А квохтать откажешься - враз ее заморим... Только умерла давно княгиня Волконская, в лучший мир отошла, а муж ее все тут мучится...

- А ты про княгиню тоже из царицыных конфиденций с Бироном знаешь? - осведомился князь.

- Да, разговор я один подслушала... Императрица Бирону рассказывала, что умерла ее врагиня давняя, Аська Волконская, дочка Бестужева, Петра Михайловича, который от царя Петра Алексеича в Курляндию прислан был за Анькой присматривать... Так и сказала: "Сдохла проклятая баба, туда ей и дорога!". И не перекрестилась даже... Злая она, Анька. Очень злая. Сам знаешь...

- Так что ж ты не рассказала про то князю? Про Аграфену Петровну? - спросил Голицын.

- А кто он мне? Не сват, не брат, не жених. Мне тебя, а не его жалко... К тому ж, подумала я...

- Что подумала?

- А может ему легче знать, что жена его жива и он позором своим ей помогает, чем просто так терпеть... Так ведь он за жену страдает, а не просто задом голым людей смешит...А еще подумала - вдруг расскажу я ему, а он возьмет и с лукошка с яйцами не слезет! Позор он приставучий, как дурная болезнь.

- Все-то вы про всех знаете, Евдокия Ивановна, - вмешалась в разговор княжна Елена. - А про меня что скажете?

- Что счастлива ты бабьим счастьем и в несчастье. Видала, как на тебя нынче пажик тот, смазливый, что с Антошкой Брауншвегским пришел, во все глаза смотрел - чуть дырку не прожег! Ты княжна носик свой не морщи, в паже этом смелости побольше, чем во всех герцогах будет! Князь соврать не даст, повел он себя нынче смелее всех. И пройдошлив, что тоже по нынешним временам полезно. Что-то я носом его чую! Рядом вроде твой кавалер новоявленный...

Тут Мюнхгаузен понял, что самое время объявить о себе. Он вышел из своего убежища и почтительно поклонился сначала княжне, затем - с особой почтительностью - князю.

- Кто вы? Вы все слышали? - в ужасе вскрикнула Елена Михайловна.

Барон назвал свое имя и еще раз поклонился.

- Сударыня, - придав своему голосу предельное выражение почтения, сказал он. - Я не имею чести быть представлен вам и благородному отцу вашему. Но я потомственный дворянин хорошего рода, и это дает мне право предложить вам свою защиту, свою шпагу, и, если вы будете великодушны - свое сердце...

Княжна Елена уставилась на Мюнхгаузена со смешанным выражением изумления, неудовольствия и особого женского интереса. Ее отец смотрел спокойно и пытливо.

- Он и есть твой кавалер иностранный! - объявила Буженинова. - И хорошо, что ты ему приглянулась, а то слыхала я, что Анька-поганка тебя за шута Апраксина выдать хочет...

Княжна побелела, руки ее задрожали:

- Как, за Апраксина? Быть не может...

- А что? Императрица говорила, что он лучше всех голым задом на лукошке сидит, яйца высиживает... А, стало быть, княжне Голицыной, дочке квасниковой, самая пара будет.

- Не посмеет она, не посмеет! - закричал Голицын, утратив обычное спокойствие.

Квасник вскочил с колен, рука его порывисто метнулась на бок, как будто он искал отсутствующую шпагу. Но шпаги у этого гвардейского офицера, ставшего шутом, не было.

- Да кто ж ей помешает, князюшка? - безжалостно продолжала Буженинова. - Мы с тобой? Мы - не люди больше. Шуты мы. Служба у нас такая. Я, вон, свального греха еле избежала. И все потому, что себя жиром каждый день мажу. С головы до ног. Воняет от меня, чуешь? Даже шуты нос воротят, брезгуют.

- Что есть "свальный грех"? - спросил Мюнхгаузен, уже не ожидая ничего хорошего.

- А ты не знаешь, кавалер иностранный? - хохотнула Буженинова. - В стране твоей такого не водится?

- Может, и водится, - пожал плечами барон. - Но как я могу ответить, если не могу знать?

- Государыня потешаться изволит, - с непередаваемой, застоявшейся в берегах злостью и ненавистью объяснила шутиха. - Хочет, чтобы шуты и шутихи у нее на глазах совокуплялись. Любопытно ей, как это у нас происходит. Может, не так, как у нее с Бироном... Князюшку-то она пощадила, не допустила до свального греха. Все-таки - Голицын. А меня, беспородную, шутам отдать хотела. Так я накануне жиром намазалась, чтобы воняло от меня посильнее. Не захотели меня шуты, побрезговали. А меня с тех пор Бужениновой стали звать. Мол, я салом воняю. Так вот мы и живем здесь, кавалер иностранный... Едим друг друга, как умеем...

Голицын молчал, опустив голову. Княжна закрыла лицо руками и отвернулась.

- Мне невыносимо видеть ваше горе, сударыня! - воскликнул барон со всем пылом юного сердца. - Если вы пожелаете, я немедля брошу постылое пажество и сегодня же увезу вас отсюда, моя принцесса! Прочь из этой страны и из этого города! Домой, в Германию, где к вам станут относиться достойно вашего высокого рождения!

Он бросился к ее ногам и пытался поймать ее холодную руку и прижать к своим пылающим губам. Княжна Елена отстранилась с видимым раздражением:

- Что вы, сударь? Белены объелись?! Я почти не знаю вас, как вы смеете предлагать мне это? Да и где в мире сыщется место, где к бедной беззащитной девушке станут относиться по-рыцарски?

Она совсем простонародно сложила руки и с выражением глубокой скорби уронила на них голову.

Князь Голицын посмотрел на юного поклонника своей дочери несколько более благосклонно.

- Ваши порывы выдают в вас благородного человека, - сказал он, подавая барону руку. - И я не буду возражать, если вы окажете княжне Елене защиту и внимание. Однако конечное решение - принять ли их, будет зависеть от нее. Вы должны понять нас, здесь мы разучились доверяться людям, а вас мы действительно еще не имеем чести знать. Рекомендации этой великодушной шаманки значат немало, однако для благородного человека их недостаточно.

- Но разве недостаточно, сударь... князь... принц..., что я готов бросить все и помочь вашей дочери бежать из этого ада? - почти закричал Мюнхгаузен, чувствуя, как рушатся его воздушные родовые замки, в которые он в своих опрометчивых мечтах уже въехал с дамой сердца.

- Мы, русские, столь легко не бежим из нашего Отечества даже от несчастья, даже гори под ногами земля, - грустно отвечал князь-шут. - Наоборот, необратимо стремимся вернуться на Родину даже из счастливой чужбины. Пример перед вами, сударь, прискорбный пример подобной фатальной привязанности к родным пенатам. Как я тосковал по Родине даже в объятиях моей прекрасной супруги. Оттуда, из Италии прекрасной, все иным казалось! Потом вызвали меня сюда. Я и поехал... На крыльях полетел, думая свершать многое, служить честно! С женой и дочкой, глупец.

- Зачем поехал? Затаиться надо было, князь... - сокрушенно, словно больно обжегшемуся малому ребенку, сказала Буженинова. - Или мало насиделся в ссылке с отцом и дедом?

- Видно, мало, - признался князь. - Не вразумил меня Господь. Вернулись - сразу опала. Мы прятались сначала. Но выдала нас какая-то черная душа... Потом арест, крепость, допросы. Разлучили нас с Лючией. На дыбе висел... Но не за себя боялся, за них... Ушаков пообещал: их обратно в Италию отпустят, если я шутом стану... Врал, значит, сволочь...

- Врал, конечно, а ты что думал? - усмехнулась Буженинова. - Помяни жену свою покойную, как там у вас полагается... Свечку поставь... А ты, кавалер иностранный, Елену в обиду не давай... А не то, знай, за шута Апраксина императрица Елену выдаст.

- Но как же я смогу защитить ее, сударыня, если принцесса Елена сама не примет моей защиты, не пожелает смотреть на меня? - в отчаянии воскликнул Мюнхгаузен, в своем смятении обращаясь к этой безродной женщине как к равной ему положением даме.

- А ты защищай, взамен ничего не проси, - просто сказала калмычка. - У нас так принято, а там - авось и сладится, Бог милостив.

- Поверьте, сударь, если вы сумеете доказать, что, помимо родового герба у вас еще рыцарское сердце и рыцарская же честь, то относиться к вам станут соответственно, - объявил в свою очередь князь Голицын. - Прежде покажите себя, чтобы мы знали, что вы за человек, а после моя дочь...

Тут княжна Елена, у которой уже успели от подобных бесед просохнуть глаза и заплясать на их глубине женские искорки, фыркнула почти кокетливо и произнесла совершенно по-русски:

- Поживем - увидим!

Смысла этих слов юный барон еще не понимал. И он был еще слишком мало русским, чтобы со своей бедой и неразделенной любовью искать минутного утешения в пьяном угаре офицерской попойки. Покинув дворец, он до света бродил по грязным петербургским улицам, пахшим сыростью, нечистотами и сырой известкой стен, изумляя ночные караулы - что это за отчаянный "немчик" шатается один, не боясь "лихих татей", которые "озоруют" в ночи? Честные служаки не раз предлагали проводить Мюнхгаузена до дома, и он в благодарность раздал им все медные монеты из кошелька "на водку", но пути домой не искал. Под его шляпой кипел вулкан мыслей и страстей. И когда шпиль Петропавловского собора отчетливо вырисовался на фоне блеклого северного рассвета, в немецкой голове юного отпрыска крестоносцев созрел план. Он решил просить заступничества для дамы сердца и ее несчастного отца своего патрона, Антона-Ульриха, и его невесты, принцессы Анны Леопольдовны. И если понадобится, дойти до самого барона Остермана, всемогущего канцлера Российской империи.

Что же до собственного честного имени, то самый простой путь к нему виделся Мюнхгаузену на бранных полях Марса. "Эх, сейчас бы хорошую войну!" - подумал он, и замечтался о том, как принесет к ногам прекрасной Елены Голицыной пропахшие порохом лавры воинской славы. И она, конечно, сразу полюбит его. Дамы всегда влюбляются в победителей!


## Глава 3. Поля Марса.


- Друг мой, да будет вам известно, Российская империя находится в состоянии войны уже около двух лет, с 1735 года, - ошеломил юного барона его патрон, герцог Антон-Ульрих.

- Экселенц, но почему... При дворе - ни слова про войну? - пробормотал совершенно ошарашенный Мюнхгаузен.

- Двор этой империи бесконечно далек от войны, здесь идут иные сражения, поверьте, не менее жестокие и смертельные, - промолвил грустный Брауншвейгский герцог. - К тому же война действительно крайне далека от Санкт-Питербурха, она идет где-то на южных рубежах империи, с врагом столь экзотическим, как крымские Гиреи и буджакские татары, кои являются вассалами Оттоманской порты, таким образом вовлеченной вместе с ними. В свою же очередь состояние войны с Османами повлекло союз Питербурха с Веной, коя также готовится открыть против сего своего старинного неприятеля батальные действия...

- Постойте, экселенц, умоляю! - взмолился Мюнхгаузен. - А то я точно перепутаю, кто нам, то есть русским, враг, а кто союзник! Теперь я вспоминаю, офицеры нашего полка, как упьются, начинают твердить что-то о переводе в драгунские полки, воевать "с туркой"...

- Сие объяснимо, - ответил Антон-Ульрих. - Лучшие полки, лейб-гвардейские и столичного гарнизона императрица предпочитает держать при своей особе, воюет же армия, а также разнообразные казаки, калмыки и иные отдаленные ее подданные. Таким образом, оказаться на полях Марса можно лишь подав рапорт о переводе в армию, что для лейб-гвардейских офицеров отнюдь не значит сохранения старшинства в чинах, наши же кирасиры, коли сподобятся вернуться живыми, могут не найти вновь ваканции в своем прежнем полку... Потому на войну никто отсюда не торопится.

- Ничего не понимаю! - воскликнул Мюнхгаузен, изумление которого начало граничить с возмущением. - Молодому офицеру должно искать баталии, а не бежать от нее в погоне за чинами! Слава есть высшая доблесть воина! Экселенц, прошу чести! Я завтра же готов сменить свой блестящий колет на скромный мундир драгуна и лететь в действующую армию с первой же эстафетой!

- Похвально, однако неразумно, - пояснил Антон-Ульрих. - Подождемте, друг мой. Наши стремления совпадают, поверьте, как вероятно, совпадают и чувства, коими они продиктованы...

Тут Антон-Ульрих глубоко вздохнул и незаметно скосил глаза на миниатюрный портрет Анны Леопольдовны, всегда стоявший на его рабочем бюро. Взор его затуманился слезой, но он быстро оправился и продолжал:

- Война, столь далекая от столиц империи нашей, идет весьма неуспешно. Прежде, в первый год войны, генерал Леонтьев, а в прошлом году и генерал-фельдмаршал Миних, первейший и наиболее оделенный талантом воин из здешних Ахиллесов, дважды ходили на Крым. Однако оба же раза вынуждены были повернуть в ретираду с огромной убылью в войсках... Не столько от действий неприятеля, сколько от страшных болезней, кои в тех гиблых местах весьма процветают. Ныне же генерал-фельдмаршал Миних собирает новую армию, невиданную прежде по размерам, твердо вознамерившись нанести Османам и Гиреям решительный удар. Нынче по весне из Питербурха выступает наконец в поход лейб-гвардия, немного, всего три баталиона. Однако весьма многие знатные особы отправятся при них в армию генерал-фельдмаршала Миниха, дабы получить команду и свою долю лавров предстоящей виктории. И мы с вами, мой дорогой Мюнхгаузен, предложим сему знаменитому воину свои шпаги в качестве волонтеров...

Тут Мюнхгаузен, презрев все правила этикета, горячо заключил своего патрона в объятия:

- Да, экселенц! Мы оба молоды и жаждем славы! Мы оба несчастливы в любви, но, я верю, наши дамы сменят холодность на милость, когда мы вернемся с Марсовых полей, увенчанные...

- Если вернемся, мой юный друг...

Тут Антон-Ульрих еще раз взглянул на портрет своей невесты и завздыхал столь жалостно, что собственные неудачи в любви показались Мюнхгаузену смешными. Княжна Елена Голицына, по крайней мере, едва знала его, несчастный же герцог уже осаждает неприступное сердце Анны Леопольдовны несколько лет, а все столь же далек от победы, как и Миних на своем военном поприще...

***

Несмотря на терзания разбитого сердца, герцог Брауншвейгский готовился к походу основательно. Шуршание истертых географических карт и книжных страниц быстро наскучило Мюнхгаузену. Однако он, боясь, что патрон возьмет вместо него в поход более усердного пажа, прилежно зубрил вместе с Антоном-Ульрихом названия местностей, городов и рек, которыми им предстояло идти в погоне за военной Фортуной. Он знал, что обширная, обильная дарами земли и цветущая область, в которой сейчас зализывала раны и наполнялась новыми силами армия Миниха, именуется Малороссия, а еще Гетманщина. Это потому, что некогда ей управлял вассальный русским царям правитель - "гетман" (не от немецкого ли "Hauptmann" - воинский начальник?). Ныне толстая императрица Анна Иоанновна (весьма неглупая, если присмотреться!), не позволяет держать там единого правителя, делами же ведает специальный управительный орган - Малороссийское правление, всецело подчиненное (разумеется!) всесильному фавориту императрицы Бирону. А еще там отличная иррегулярная конница ("Saporoger Kosaken"), красивые женщины и море цветов по весне.

Однако щедрая Малороссия заканчивается, и на пути к Крыму и турецким форпостам у Черного моря (того самого Эвксинского Понта из древнегреческих манускриптов!) и границ Молдавии начинается огромное дикое пространство, поросшее буйными травами, но скудное водой. Его зовут по-русски, и по-немецки одинаково зловеще: "Дикое поле". Вот там-то и ждет главное "веселье", с жаждой и бескормицей, зажженной землей до горизонта и свистом татарских стрел. Русским войскам несколько раз удавалось проходить его насквозь еще со времен деда обожаемой княжны Елены Голицыной, тоже водившего поход на Крым. Но после этого изнурительного перехода сил на добрую драку уже не оставалось, и приходилось поворачивать назад; ретирада же стоила изможденным войскам еще дороже, чем поход "в ту сторону".

Голова Мюнхгаузена начинала положительно лопаться от извилистых линий географических карт, змеящихся по ним дорог (весьма вероятно, существовавших только на картах) и рек с чудными краткими названиями (Днепр, Днестр, Буг, Ингул...). О причинах войны, на которую предстояло отправиться, юный барон так и не смог вынести четкого суждения: какие-то земли, обещанные Петром Великим Персии, на которые покусились крымские Гиреи, а Гиреи есть вассалы Порты, а Порта...

Герцог Антон-Ульрих проявлял чудеса усидчивости, просиживая ночи над бумагами, глотая трактаты по военному искусству и географии. Затепливался рассвет, и они отправлялись на манеж или в фехтовальный зал - готовить к походу не только ум, но и тело.

Между тем огромная северная империя долго и трудно копила силы для ответного удара, стягивая отовсюду войска, "взывая к своим храбрым сынам", которых рекрутские наборы по отдаленным губерниям отрывали от крестьянской сохи и заталкивали в солдатские ряды, клепая в Туле новые фузеи, отливая в поту уральских заводов бронзовые и чугунные пушки, сколачивая на Брянских верфях неказистые, но крепкие корабли для перевозки войск... И вот наконец огромное воинство российское пришло в движение и выступило, двинулось, тронулось с места, подобно огромной монолитной глыбе, увлеченной обвалом, и покатилось через пространство навстречу своей судьбе.

Представив своему сопернику, ирландцу, французскому выученику и ветерану русской службы генерал-фельдмаршалу Ласси вновь штурмовать Крым, хитроумный Бурхард Кристоф Миних нацелился на этот раз на более доступную, но не менее важную добычу - сильный укрепленный османский порт в северном Причерноморье Очаков, лежащий на удобных для мореходства длинных лиманах Днепра и Буга. В лето от Рождества Христова 1737-е Миних вел за собой гигантскую воинскую силу Первой армии - пехотные полки Владимирский, Сибирский, Кексгольмский, 1-й Московский, Ярославский, Тобольский, Белозерский, Санкт- Петербургский, Нарвский, Астраханский, Бутырский, Смоленский, Черниговский, Суздальский, Ростовский, Великолуцкий, Ладожский, Псковский, 2-й Московский, Воронежский, Новгородский, Капорский, Киевский, Архангелогородский, Вятский, Выборгский, Шлиссельбургский, Рязанский, Троицкий; полки ландмилиции Белгородский, Курский, Севский, Брянский, Путивльский, Борисоглебский, Белевский, Новооскольский, Орловский; драгунские полки Троицкий, Ингерманландский, Московский, Киевский, Рязанский, Нарвский, Тобольский, Санкт-Петербургский, Сибирский, Тверской, Новотроицкий, Рижский, Пермский, Ревельский, Новгородский, Владимирский, Архангелогородский, Вятский, Луцкий, Каргопольский. А сверх того лейб-гвардейских три батальона, по одному от полков Преображенского, Семеновского и Измайловского, конной гвардии два эскадрона, эскадрон Минихова кирасирского полка, артиллерия и инженерный корпус. Сколько строевых и нестроевых солдат насчитывало это огромное воинство, рождавшее воспоминание о ратях Аттилы и Александра Македонского, навряд ли ответил бы точно даже сам генерал-фельдмаршал Миних, но ниникак не менее 60 или 70 тысяч; а ожидалось, что на походе присоединятся еще запорожские и донские казаки!

Среди блестящего сообщества полководцев, которых собрал под свою руку Миних, словно Агамемнон вождей ахейских, было немало знатных особ. Трое братьев всесильного любимца царицы Бирона - Карл, Магнус и Густав, все в генеральских чинах, имели высокие должности, однако ни для кого не было секретом, что этим троеглазием зрит за происходящим на театре войны их державный брат. Первую дивизию вел высокородный принц Гессен-Гомбургский Людвиг. Генералитет составился более чем наполовину из уроженцев различных немецких земель, сделавших отличную карьеру на русской службе и мечтавших о еще лучшей. Несколько русских генералов, среди которых выделялись предводитель первого неудачного похода на Крым генерал-лейтенант Михайло Леонтьев и прежде опальный старый воин генерал-аншеф граф Румянцев, были ценны своим боевым опытом.

К этой воинственной плеяде, исполненной честолюбия и храбрости, смелых надежд и затаенных опасений, внешнего дружества и непримиримого соперничества, и прибыли из Санкт-Петербурга герцог Брауншвейгский Антон-Ульрих со своим крошечным "двором", состоявшим из пажей фон Мюнхгаухена и фон Хоима, кучки слуг и конюхов, а также герцогского денщика Васьки. По молодости лет и неимению военного опыта Антон-Ульрих именовался неопределенным словом "волонтер", и хотя был вхож в "круг вождей", никакой определенной должности не занимал. Впрочем, этого ему было довольно, и он жадно смотрел, слушал и - учился!

Генерал-фельдмаршал Миних был любим своими солдатами, вернее, умел быть любим ими. Прибывший в Россию еще на закате великого царствования Петра в качестве военного инженера, он провел здесь достаточно времени, чтобы узнать страну, ее людей и понять многое. До сих пор говоривший по-русски с заметным немецким акцентом, он, тем не менее, в совершенстве владел теми простонародными выражениями, которыми объяснялись между собою русские солдаты. Матерно генерал-фельдмаршал ругался столь виртуозно, что даже русский генерал-майор Хрущов, признанный в Первой армии знаток этого лексикона, поглядывал на него с уважением. Сам происходивший не из титулованной знати, Бурхард Кристоф Миних не упускал случая вылезти из своего удобного возка и приветливо поговорить с проходящим пехотным полком или, взобравшись в боевое седло, тяжелой рысью проскакать вдоль строя, подбадривая солдат едреной шуткой и добрым словом. "Батька наш Богдан Христофорыч , виват!" - радостно кричали солдаты, и их пыльные шляпы и грязные парики летели вверх. Наблюдая за подобной сценой, Антон-Ульрих Брауншвейгский как-то раз признался Мюнхгаузену:

- Простые люди этой страны напоминают мне детей. Они столь же наивны душой и столь же не умеют ограничивать себя ни в добродетели, ни в пороке... Но, главное, они так же отзывчивы на простую ласку, доверчивы к тому, кто добр с ними, или кажется им таковым. Они готовы прощать ему все и следовать за ним всюду!

Не одним лишь ласковым словом снискал опытный воин Миних солдатское расположение. Петр Великий не знал предела своим силам в могучих до безумия стремлениям своих, и того же требовал от шедших за ним. Поэтому густо устлал дороги своих побед и поражений солдатскими костями - обычному человеку не под силу было выдержать бремя, которое нес северный титан. Генерал-фельдмаршал Миних хорошо знал, где наступает предел солдатским силам, и незадолго до этого всегда давал своему войску отдых - достаточный, чтобы подкрепиться сном и едой. Он вдоволь кормил солдата походной пищей - сухарями, кашей и даже мясной убоиной. Давали и водку - солдатское утешение. Миних не страшился для этого отягчать свои походы грузным обозом и ревущими стадами обреченного на заклание скота, твердо зная, что где проиграет в быстроте - выиграет в солдатских силах. Солдаты тысячами мерли и в походах Миниха, но это не умаляло их доверия генерал-фельдмаршалу. "Противу чумы да холеры даже Богдан Христофорыч не могет, - судачили у бивуачных костров усатые служаки. - И супротив неприятеля раз совладает, другой раз - сам бит. Но добер, батька, и нашего брата-солдата понимание имеет!"

Популярен был Миних и среди офицеров, при чем почти по той же причине. На его уютной квартире при стоянках и в обширном тенистом шатре на походе можно было приятно отдохнуть, выпить хорошего вина, послушать лихие распевы солдат-песенников или берущий за душу голос какой-нибудь местной певуньи, выслушать занимательные беседы много повидавших генералов о былых баталиях и приключениях. Бурхард Кристоф Миних собирал из своих иностранных и русских сподвижников некое подобие походного общества, жившего подобием светской жизни. Все прекрасно отдавали себе отчет, что так старому хитрецу удобнее держать под своею рукой эту блестящую военную и придворную братию и выведать, что у кого на уме, и все же любили эти вечерние ассамблеи у Миниха.

***

До среднего течения Днепра армия спустилась на бесчисленных речных судах и галерах Брянской флотилии. Сгрузившись на берег с великим шумом и столпотворением, войска стали тотчас строиться в походные порядок и выступать к Бугу. Начиналось лето, кругом украшалась буйными цветами украинская равнина, высоко в синеве щебетали птицы, и солнце сияло радостно - ликующей природе не было дело до копошащегося огромного людского муравейника у торжественно сверкающей ленты Днепра.

Поначалу войска шли весело, с песнями. Перед пыльными колоннами пехоты выскакивали вперед удалые ложкари, и, отстукивая деревянными ложками такт, пускались вприсядку, выкидывая коленца. Взвивался звонкий молодой голос запевалы, и шагающие с фузеями на плечах роты подхватывали строевую. Отставая даже от споро шедшей пехоты, вразнобой плелись драгунские эскадроны на тощих, худо выезженных лошадях. Высокомерно поглядывая на "ездящую пехтуру", их легко обгоняли "доброконные" и нарядные всадники гусарского корпуса, созданного тщанием самого Миниха из сербов, венгерцев, валахов и прочих вольнолюбивых народов. Присоединившиеся к войску полки запорожских казаков на своих низкорослых сильных бахматах уходили далеко вперед, разворачиваясь на пути армии завесой чутких разъездов. Они-то хорошо знали, насколько обманчив покой на многострадальных землях Запорожья, и как словно ниоткуда умеют появляться здесь татарские чамбулы .

Однако подлинно сказочным зрелищем перед взором герцога Брауншвейгского, барона Мюнхгаузена и иных шедших с армией молодых иноземцев предстал тянувшийся за ней на множество верст обоз, в котором воплотился весь многообразный уклад огромной полувосточной империи. До тридцати тысяч самых разнообразных возов, на которых следовали провизионные и боевые припасы на многодневную компанию, разобранные мосты для преодоления рек и полевые укрепления, обильный офицерский багаж и еще множество добра самого разнообразного и невообразимого назначения, влекли медлительные круторогие волы, голосистые ослы, колченогие крестьянские клячи и упитанные тяжеловозы. Длинноусые украинские крестьяне-возчики в широкополых шляпах и вышитых по вороту рубахах понукали воловьи упряжки меланхоличным: "Цоб-цобэ!". Офицерская челядь, следившая за "движимым имуществом" своих бар, применяла привычное: "Но-о-о! Тпр-р-ру!" или крыла матом. Широкоскулые погонщики-калмыки в засаленных халатах и войлочных малахаях взвизгивали так, что вскачь пускались не только обозные повозки, но и предназначенные в солдатский котел стада ревущей и блеющей скотины.

Влача тяжелые, матово поблескивавшие под солнцем тела орудий и разобранные артиллерийские лафеты, мерно шествовали огромные двугорбые звери, все в облезлой шерсти песочного цвета, на длинных мозолистых ногах и с головами, уродливыми и горделивыми одновременно.

- Гляди, братцы, вель-блуд, вель-блуд!! - кричали, указывая на них, солдаты.

- Животное сие обитает в пустынях и именуется Camelus! - вспомнив картинки из трактатов о путешествиях в Азию разъяснил Антон-Ульрих пажам, во все глаза уставившимся на чудище.

- Мы же зовем его "вель-блудом", то есть много ходящим, или попросту: "верблюдом", - охотно добавил случившийся подле молодой русский гвардейский офицер, высунувшись из окошка своего возка, в котором с прохладцей следовал "на войнушку".

Большинство высших чинов, почти все офицеры и даже сержанты лейб-гвардии, сплошь происходившие из старинных русских фамилий, не обременяли себя походным маршем в пыли и под жарким солнцем. Они ехали в собственных экипажах, где к их услугам были мягкие подушки и прохладное вино в ведерке с тщательно сберегаемым слугами льдом. На ночь они становились в собственных шатрах, ходили друг к другу с визитами, весело пировали и даже забавлялись с продажными красотками. Последних, как и другие удовольствия, в изобилии поставляли ехавшие в обозе бойкие торговцы - в основном говорливые быстроглазые греки, усатые болгары с кривыми ножами за поясом или печальные евреи с длинными локонами на висках. Шагать в солдатском строю, как и вовсе заботиться делами службы, казалось знатным особам делом недостойным, и они с насмешкой предоставляли это "Ванькам-ротным" из "шляхетства захудалого", то есть армейским офицерам из небогатого провинциального дворянства. Генерал-фельдмаршал Миних, при всем своем внимании к состоянию армии, взирал на это сквозь пальцы: "Не мною заведено, не мною и порушено будет". Он предпочитал открыто не ссориться с воинскими начальниками и даже с субалтернами из знати.

Предусмотрительно наученный этому приятному обиходу полковыми товарищами, несколько из которых также поступили в армию Миниха, Мюнхгаузен взял у полкового казначея авансом жалованье вперед на полгода, добавил кое-что из своих сбережений, и еще в Киеве обзавелся собственным удобным дормезом, запряженным парой неказистых, но крепких коньков, и даже с наемным возницей-хохлом. Делить карету с Антоном-Ульрихом и товарищем-пажом фон Хоимом ему изрядно надоело еще по пути из Санкт-Петербурга. Каково же было его негодование, когда, едва армия ступила с зыбких судов на твердую землю, герцог Брауншвейгский твердо заявил:

- Господа, экипажи наши немедля передаем в гошпиталь для перевозки недужных и раненых боевых товарищей наших. Мы же, презрев уют, как надлежит твердым воинам, поедем далее в седле.

Мюнхгаузен пытался было возмутиться, но Антон-Ульрих сказал, как отрезал:

- Более никаких карет.

Да и фон Хоим, аскет чертов, сразу заладил, что это де и благородно, и по-христиански... Товарищ, называется! А денщик Васька только оскалился:

- Оно и верно, барин, ужо набьете о седло кровавые мозоли, авось лучшее нашего брата-солдата понимать станете! Ничего, Бог милостив, задница заживет, а память-то, она останется...

Вот уж чего от рохли и книжника патрона барон никак не ожидал! И даже не столько было жалко потраченных впустую денег, как удобного выезда, создававшего ему вес в глазах прочего офицерства.

В качестве жалкого утешения Антон-Ульрих купил Мюнхгаузену у казака резвого жеребца-трехлетку, тотчас названного Танталом в предвкушении мук, которые на нем предстоит претерпеть. Теперь Мюнхгаузен, смертельно обиженный на патрона, развлекался, выезжая в полях норовистого и игривого конька под градом шуток и дождем советов проходивших солдат. Антон-Ульрих ехал на серой кобыле благородных кровей, и был он ужасно прямой, ужасно бесстрастный и ужасно смешной в своей попытке казаться спартанцем. Но пыльные пехотинцы посматривали на него с одобрением: "Эвон... Не гордый!"

Две недели спустя после начала великого марша, который Антон-Ульрих (к великой радости честолюбца Миниха и едким смешкам остальных генералов) сравнивал с походом Ганнибала (верно, "вель-блуды" напомнили ему слонов одноглазого карфагенского полководца), армия перешла мутноватую реку Ингул. Солдаты с мальчишеской радостью выкупались, помылись (простые люди этой страны вообще были очень чистоплотны при всей своей неприхотливости!), постирали рубахи, почистили мундиры. Драгуны и казаки выкупали коней. Обозники начали заполнять водой бесчисленные бочки - до Буга иной воды не будет, а в солдатский котел, в лошадиное ведро сойдет и такая, мутная да нечистая. Сварили на капризном огне из топляка и камыша суп да кашу, поели, выпили чарку, поспали до следующей зари на свежей травке возле реки. Утром полковые священники в линялых рясах отслужили молебен "о даровании победы православному российскому воинству". Полки подпевали мощными и стройными голосами, обнаженные коротко стриженые головы казались бархатным морем. Калмыки не крестились, но тоже кланялись, из вежливости.

Повеселевшая и посвежевшая армия начала выступать, не дожидаясь растянувшегося обоза...

А потом началась война.

***

Из просторов степи налетели быстрые татарские чамбулы. Впереди зачастили перестрелки. Запорожцы начали привозить оттуда своих убитых, завернутых в войлочные бурки, наскоро хоронили, обнажив бритые головы, увенчанные на макушке длинным свалявшимся локоном - оселедцем. Полковым лекарям передавали раненых казаков - те молчали, когда им вырезали из тела наконечники стрел, только сопели и яростно грызли свои короткие трубки. Пригоняли и первых пленных татар - то были раскосые и плосколицые люди крайне коренастого сложения, вся одежда у них состояла из очень грязных широких штанов да вонючих овчинных жилеток, а ноги были обернуты какими-то шкурками. Пленные тоже молчали, когда офицеры допрашивали их; лишь когда начинали "распытывать огнем" - жалко, по-заячьи кричали, но все равно не говорили ничего.

Пока запорожским казакам удавалось заслонять армию от набегов, но полки быстро перестроились из гусениц-колонн в четырехугольники каре, которыми ловко отбивать конницу, и дальше пошли так. Уже без песен и ложкарей, зато с развернутыми знаменами, кои прежде несли в чехлах. На войну! Вперед, в помощь казакам, ушла авангардия, составленная из Миниховых гусар, нескольких хоть чего-то стоящих драгунских полков и посаженных на крупы коней позади драгун гренадерских рот под командой отважного шотландца Джеймса Кейта. Офицеры вылезли из возков, прицепили шпаги и встали в ряды - чего-чего, а храбрости у этих ленивых сибаритов было не отнять!

Так, отбиваясь днем и ожидая нападения ночью, дошли до желтого полноводного Буга. Казаки переплыли его на спрятанных в камышах с прошлых походов легких лодках, которые словно дожидались их. Авангардия с грехом пополам перебралась вплавь, потопив множество коней и нескольких людей, намочив порох и потеряв в реке все, что только можно было потерять. На другом берегу мокрые передовые отряды встряхнулись и встали в батальные ряды - прикрывать от татар переправу Миниховой армии. Военные инженеры уже стучали топорами и молотками, с помощью гвоздей, веревок и матюгов на "авось" собирали разборные мосты. Получилось неказисто, но прочно, как и все, что строили в этой северной империи. Переправлялись несколько дней, но к первому дню июля главные силы были уже на том, вражьем берегу. Обоз еще где-то тянулся, теряя в степи повозки, поклажу, скот и людей, кое-как защищаясь от разбойничьих татарских шаек, однако это было его обычное состояние. Главные силы татар, на удивление, за эти дни так и не появились.

Не было духу неприятеля и первые пять дней марша на Очаков. Зато армию нагнали еще четыре тысячи казаков - чубатые донцы, поспевшие-таки со своего тихого Дона к самому веселью.

Миних сделался весел и зол. Поверх генерал-фельдмаршальского мундира он водрузил богатые старомодные доспехи с набедренниками, плешивую голову покрыл кудрявым париком и нахлобучил треуголку с вьющимся белым плюмажем.

- Господа совет, - сказал он офицерам, - Согласно моей диспозиции мы достигнем Очакова за несколько дней. Выступаем нынче же боевым порядком. Генерал Румянцев, ваша дивизия пойдет правым флангом, принц Гессен-Гомбург, ваша дивизия - левым. Генерал Леонтьев, вы со своей дивизией оставайтесь на месте, пока не соберется обоз, возьмите его под крепкую защиту и ведите по нашим следам. С нами нынче пойдут артиллерийский парк на "вель-блудах", легкоконные вагоны с боевым запасом и припасом провианта на неделю, воды - на три дня, и ничего более. Устроим Очакову сюрприз, господа! Османы крепки сидеть в осаде, я же намерен штурмовать их с ходу. Бог с нами, господа, а значит - кто против нас? Ступайте к своим войскам. Барабаны, бить поход! Эй, рейт-кнехт , седлать мне коня парадным чепраком!

- Братцы-молодцы, хочу с вами Очаков-город на штык брать! - сказал он солдатам. - Поспешай живее, да летай на стены орлами! В городе полно добра всякого и бабы сладкие, дарю его вам на три часа!

- Виват!! - орали войска, и эхо этого торжества летело далеко по степи...

Дикая степь ответила им - она не любила захватчиков. Она запылала навстречу российским войскам, словно набегая на их батальный фронт миллионами огненных всадников. Уходя, татарская орда пустила против Миниха страшного бестелесного врага - огонь! Великие и мелкие степные твари, копытные, хищные, норные, в ужасе бежали перед гибельной стихией и доверчиво укрывались за фронтом русских полков, видя в людях своих защитников.

Солдаты передовых полков, матерясь, отложили фузеи и принялись ратоборствовать с огненным супостатом необычным оружием - метлами из пучков прутьев, которыми они забивали пламя. Оказывается, был предусмотрен и такой оборот, и для него было припасено оружие. Битва с огнем продолжалась весь день и всю ночь, и он отступил вслед за породившей его ордой.

На следующий день армия вновь выступила вперед, двигаясь в двух гигантских каре, и тогда стало ясно, что сам огонь был не так страшен, как черная выжженная пустыня, которую он оставил за собой. Растоптанная тысячами ног гарь встала густым удушливым черным облаком. Она забивалась в рот и в ноздри, перехватывала горло смертельным обручем, выедала глаза. Она с ног до головы покрывала людей и лошадей, они защищались от нее, заматывая лица и храпы коней мокрыми тряпками, оборачивая ноги и лошадиные копыта мешковиной. Полки стали похожи на легионы демонов, восставших из ада.

Первую ночевку армия провела стоя, никто не решался лечь в степное палево, еще таившее недогоревшие угли. Солдаты пытались дремать, сплотив ряды и привалившись друг к другу, опираясь на фузеи. Офицеры устроились спать на возах. Генерал-фельдмаршал Миних, желая одушевить войска, демонстративно разгреб ботфортами гарь, подстелил чепрак, положил в головах седло, лег... И встал, велев слугам прибрать конскую снасть, пока не прогорела. Слов утешения не нашлось даже у него. Антон-Ульрих, его пажи и слуги всю ночь проторчали стоя, удерживая за повод лошадей, и так и не сомкнули глаз - только денщик Васька без зазрения совести дрых где-то на повозке.

Утром стали беситься и вырываться кони. Казаки удерживали их, немилосердно лупцуя ногайками. А вот драгунам, неискусным в верховой езде, пришлось совсем худо - они так и летели кувырком из седел, а их клячи, обретя предсмертную резвость, уносились вскачь, развив хвосты и гривы, навстречу собственной гибели в спаленной степи. Те, которых удавалось удержать, падали, судорожно вытянув тощие ноги, хрипели в кровавой пене на губах и околевали. Застучали пистолетные выстрелы - солдаты из жалости добивали своих одров. "Драгуны наполовину пеши!" - доложили Миниху к исходу дня. "То ли еще будет", - обреченно махнул рукой в огромной краге генерал-фельдмаршал и велел продолжать движение.

На третий день, после очередной бессонной ночевки стоя, вместе с лошадьми стали падать люди; подбирать их не было сил и времени. Их так и бросали в гиблой черной степи - не на поклев воронью, потому что даже птицы разлетелись от огромного пепелища.

Зато третью ночь все спали мертвым сном вповалку, прямо среди сгоревших трав. Если бы татары были настолько безумны, чтобы сунуться в горелую степь, они легко вырезали бы всю армию Миниха, не встретив ни разъездов, ни даже часовых. Но татары были умными степными хищниками и потому полагали, что "урус-гяуров" огонь и гарь добьют без них. О, как они заблуждались!

Наутро русская армия встала, злобно пожевала черных сухарей, запила черной водой со дна бочек, восстановила два огромных неровных каре и поплелась дальше через паленую степь - вперед, к Очакову. У оставшихся коней уже не было сил бунтовать, они обреченно тащились в поводу за всадниками, все теперь крашеные в общую масть - черную. Черны были и вель-блуды, единственные сносно переносившие эти условия - они неутомимо шагали вперед со своей артиллерийской поклажей.

Герцог Брауншвейгский и его пажи были слишком измучены, чтобы обмениваться словами. Однако позднее, как только дар слова вернулся к ним, они в один голос признались, что это утреннее выступление поразило их, будто они увидели восстание из мертвых. Мюнхгаузен волок за повод своего отощавшего Тантала, скрипел черной горькой пылью на зубах, и тщетно пытался представить, что бы сказала ему круглолицая княжна Голицына, если бы силой волшебства увидела его сейчас. А печальная темноволосая принцесса Ана Леопольдовна, полюбила бы она своего нескладного и неловкого жениха, увидев, с каким мужеством он переносит наравне с простыми солдатами все ужасы этого похода? Потом пришло жестокое понимание. Напрасно ждать, их дамы никогда не полюбят их, они никогда не смогут даже вообразить себе это бескрайное угольное пространство, по которому обреченно бредут десятки тысяч людей и животных, оставляя вехами своего пути трупы и умирающих. Прекрасные дамы живут где-то в своем ограниченном мирке, словно милые куколки в игрушечном домике, и их игрушечные ужасы кажутся им самыми настоящими. От боли прозрения барон заплакал, и черные слезы катились по черным щекам, оставляя белые дорожки...

Но тут из рядов ближайшего пехотного полка вдруг выкатился, весь круглый и черный, солдатик-ложкарь и ударил по колену ложками, выколачивая гарь и пыль. Прошелся вприсядку, упал, вновь поднялся и пустился в свой безумный пляс, похожий на агонию.

- Запевай! Песню, сукины сыны! - рявкнул шедший с первым батальоном капитан. - Помирать, так с песней!

И хриплые голоса затянули с мукой, с кровью:


Здравствуй милая, хорошая моя,

Чернобровая, порядочная...

Чем похолишь, чем порадуешь меня,

Разлюбезная зазнобушка...


Армия шагала выжженной долиной смерти и пела. Пел Миних, словно вампир наполняясь волей своих солдат. Пел Антон-Ульрих, старательно, как на уроке у Тредиаковского, подбирая слова. Барон Мюнхгаузен не знал такой русской песни. "Ach, du lieber Augustin" , - пел он. Песня эта, по преданию написанная во время чумы в Вене, обрела для него особое значение.

И смерть отступила. На четвертый день наконец показалась чистая трава. Войска зашагали по ней бодрее, оставляя за своими каре широкие черные следы, стряхивая с себя пепел, прах и смертную оторопь. Лошади на ходу срывали жадными губами пучки зелени.

Тогда же произошло первое крупное сражение с неприятелем. Наскочившая на аванпосты неприятельская конница прошла завесу казаков с необыкновенной легкостью. На сей раз это были не опасные, но нестойкие татары. Пять тысяч отборных анадолийских, караманлийских, румелийских, боснийских спахи , вооруженных кривыми саблями, длинноствольными ружьями и пистолетами, луками и длинными копьями, были обучены всем видам конной схватки. Поэтому, после того как они рассеяли казаков, драгуны авангардии представлялись им легкой добычей - османским воинам было хорошо известно, что сии горе-кавалеристы едва умеют держаться в седле. Однако драгуны знали это не хуже, и потому, бросив своих полумертвых кляч, они встретили визжащих от азарта "спахиев" в пешем батальном построении - не даром же батюшка Петр Великий ладил их как ездящую пехоту! Драгунские фузеи грянули раз, другой, осыпав турецкую конницу дождем убийственных свинцовых шариков, а затем выросла щетина четырехгранных штыков, жаждавших горячей крови. На помощь уже мчалась Минихова гусария, тяжело топотали следом гренадерские роты, опомнились и врубились с тыла казаки... Спахи пробились и отошли в полном порядке, оставив в руках у русских только убитых и раненых.

Но среди последних оказался один легко раненный парнишка-босняк, говоривший по-славянски - это был его родной язык, язык потурченных сербов. Будучи приведен пред покрасневшие от пыли и недосыпа очи Миниха, он бойко разговорился, то ли от страха, то ли от непрошедшего еще боевого запала.

Да, Очаков совсем близко, спахи на свежих лошадях прошли от него до боя всего за пару часов; но дохлым "гяурам" не дойти и до ночи!

Пусть "гяуры" не ждут легкой победы, в городе за тремя рядами укреплений более двадцати тысяч отборного войска, храбрейшие воины со всех владений Дома Османов, да продлит Всевышний их дни! А еще больше сотни орудий, иные, правда, совсем старые, но чтобы пробить пустые головы "гяуров" достанет и их каменных ядер...

Оборону возглавляют испытанный воин сераскир трехбунчучный Яж-паша, а еще его заместитель двухбунчучный Мустафа-паша, который, правда, только жрет и распутничает, но чтобы побить трусливых "гяуров" незачем быть (тут парнишка-спахи выказал некоторую осведомленность в истории) Искандером Великим!

А теперь он сказал все и презренные "гяуры" могут убить его...

...Что немедленно и исполнил мрачный сербский гусар с заплетенными полукругом тонкими косицами, отомстив за свою потерянную родину. Дерзкое выражение застыло на мертвом лице юного спахи. Миних поморщился, пробормотал: "Warum?" и привычным жестом велел армии выступать.


## Глава 4. На Очаков я гляжу...


К Очакову армия Миниха подошла глубокой ночью июля 10-го дня. Впереди догорали подожженные турками жалкие хижины предместий, где обитал бедный и ненадежный люд - рыбаки, огородники, цыгане, бывшие рабы, калеки - для сераскира Яж-паши ценности не представлявший. Сейчас многие из этих несчастных, не страшась, выходили из тьмы навстречу русским полкам, подобно призракам ночи, и просили еды. Грязные детишки протягивали тощие ручонки и щедро получали сухарь. Ероша пятерней их свалявшиеся волосенки, солдаты приговаривали с грубой лаской:

- Грызи, вороненок! Ишь, тощий... Одни глазищи!

Герцог Брауншвейгский Антон-Ульрих велел Мюнхгаузену подать свой кошель и щедро раздавал беднякам медные и даже серебряные монеты. Денщик Васька ворчал по поводу этой расточительности, но кормил турчат белыми барскими сухарями.

Но не все приходили за подаянием.

Один ветхий старик, державшийся удивительно прямо, протянул русским беспалые ладони и сказал, мешая русские и еще какие-то понятные славянские слова:

- Гледай, руснак! Посекли турци мне персты, да не можем оружие да держим! Четыре-десет години был турски роб. Доживел счастие да видим русска войска! Не давай ми хляб, братко. Дай своя сабля да целувам! И аз был войник...

Он прижался губами к русскому оружию. Солдаты налили старику водки:

- Пей, отец. Натерпелся ты, да не сломался! Из какой земли сам будешь, да какому знамени служил?

- Аз ваш брат. Былгарин. Служил аз в цесарска войска...На здраве, Бог с вас!

Рядом горько плакала и причитала, как умеют только русские бабы, еще молодая женщина, кутаясь в изодранную пеструю шаль:

- Братики мои, родименькие, пришли!! Уж как я молилась-то, ждала... Сколько годков! Девчонкой поганцы угнали, да продали сюда... Уж я терпела-терпела, да не вытерпела, веру басурманскую приняла, басурману детишек рожала, а не мила стала - погнал меня, как псицу!.. Куда ж мне теперь с грехом-то таким, а, солдатики? У-у-у-у!...

Солдаты укрыли ее худые дрожащие плечи прожженной епанчей:

- Не вой, сестричка! Возьмем Очаков-город, поганцу этому - кишки наружу, а детишек твоих сыщем! Окрестит батюшка, на Русь их заберешь. А грех, он не дым, глаза не ест... Дыму-то мы наглотались!

Генерал-фельдмаршал Миних мрачно смотрел с высоты боевого коня.

- Среди сих мизераблей очевидно есть шпионы сераскира, - сказал он своему старшему адъютанту фон Манштейну. - Однако отогнать потерявших все людей будет жестоко. Пусть кормятся, сухарей хватит... Разослать ординарцев немедля - полкам стоять до света батальным фронтом, турки в ночи воевать любят.

Армия простояла еще одну бессонную ночь в рядах. Пехотные полки собирали и ставили перед собою рогатки , весь поход бывшие их проклятием и натершие плечи до крови, чтобы нынче послужить защитой от конницы. Драгуны и артиллерия составляли жидкий вагенбург из немногих уцелевших повозок. Ночного нападения ждали напрасно.

Из утреннего тумана выступили серо-бурые, неряшливые, с приземистыми пузатыми башнями стены Очакова, на вид совсем не страшные и отнюдь не казавшиеся неприступными. С одной стороны раскинулся лиман, широкий, почти как море, вода в котором была солоновата на вкус, но пригодна для питья - усталые солдаты тотчас бросились купаться, стираться и окатывать из кожаных ведер заморенных коней. С другой стороны искрилось под синим небом безбрежной гладью синее Черное море. На нем чайками маячили косые паруса многочисленных галер.

- Ага, вот и наша Брянская флотилия! - повеселел Миних. - Она захлопнет Очаков с моря...

- Или прихлопнет с моря нас, - мрачно заметил генерал Румянцев. - Это стоит турецкий флот, коим доставят в крепость весь потребный припас и сикурс . Наши посудины еще где-то плетутся по Днепру...

Миних отчаянно выругался по-русски.

В ответ ему за стенами Очакова утробно взвыли турецкие трубы, глухо заколотили тулумбасы , окованные ржавым железом ворота всех башен разом растворились, и из них потоком полилось пестрое, сверкающее отточенным железом и истошно вопящее турецкое воинство. Со стен в поддержку вылазке гулко ударили сто пушек. Сераскир Яж-паша был намерен защищаться не только упорно, но и дерзко.

В русском лагере заполошно трещали барабаны и верещали рожки. Кто спал, тот вскакивал, ища рукой фузею. Кто стирал портки - натягивал их мокрыми и бежал в ряды. Казаки и драгуны ловили коней. Артиллеристы впрягались в пушки, выкатывая их на прямую наводку. Офицеры с яростной бранью древками эспонтонов сколачивали сонных усталых людей в батальный фронт.

Успели! Армия Миниха встретила турок жарким батальным огнем. Запорожцы и гусары под командой генерал-поручика Левендаля обскакали неприятеля с левого фланга и ударили в сабли. Провоевав два часа и потеряв до двух сотен людей, русские отбились. Турки, унося раненых, убрались под защиту стен, устлав пространство перед ними мертвыми телами. Пытавшуюся подойти с моря турецкую флотилию отогнали полевой артиллерией.

Солдаты как ни в чем не бывало вернулись к своим мирным хлопотам. Но было предельно ясно, что на стены сейчас никто не полезет - не помогут ни приказ, ни пламенные речи, ни эспадроны, ни профосы с розгами. Дав армии отдых до ночи, генерал-фельдмаршал Миних велел под покровом темноты копать редуты, дабы под их прикрытием приблизиться к стенам очаковским сколько возможно. Солдаты с прибаутками разбирали лопаты, кирки, мотыги - вчерашние крестьянские парни были привычны к такой работе, они стосковались по духу свежевзрытой землицы, по мирному напряжению мышц. К утру вдоль линии российских войск выросли неряшливые груды желтовато-серой земли. Бурхард Кристоф Миних, с младых ногтей постигший военно-инженерную науку, посмотрел на это с нескрываемой болью во взгляде и простонал:

- Превосходные фортификации. Выдвигать артиллерию! Возьмем сераскира огнем - посмотрим, как он повоюет, когда запылает его город.

Артиллеристы в пропитанных пороховым дымом красных кафтанах, зеленые пехотинцы, даже васильковые драгуны с дружным: "Эй-ух! Эй-ух!" навалились на лафеты, словно тянули бечевой баржу по матушке-Волге или ворочали тяжелые бревна на постройке сельской церкви. Офицеры тащили наравне с солдатами, в такие минуты все они - вчерашний крепостной мужик, вольный человек, мелкий дворянин и родовитый князь - были едины, были боевые братья... На редуты въезжала огневая мощь Первой русской армии - полевые пушки, бившие калеными ядрами и рассыпной картечью, толстые гаубицы, стрелявшие бомбами, и, главное сегодня - короткие и пузатые, словно тумбы, мортиры, способные забросить смертоносную "посылку" за стены крепости по навесной траектории; всего - несколько десятков стволов.

- Пали! - скомандовал Миних, отмахнув сверху вниз рукой в кожаной краге, и перекрестился по-русски, - Ничего! Бог милостив, авось да выйдет из этой канонады нечто путное...

Он спешился и проводил в бой лейб-гвардии Измайловский батальон, прошагав несколько сот шагов справа у фронта первой роты, словно простой штаб-офицер. Все знали: измайловцы - любимцы Миниха, его выпестованники. Это он создал третий лейб-гвардии полк, Измайловский по названию старинного имения царицы Анны Иоанновны, в противовес "старым" - Преображенскому да Семеновскому.

Орудия гремели весь день. Русские войска передовой линии скучали в строю, предусмотрительно поставленные на расстоянии, на которое нечасто залетали турецкие ядра. Солдатам разрешили садиться, чтобы зря не уставали. Они, которым было сейчас идти в огонь, мирно беседовали, лениво играли в карты или в кости, реже чистили амуницию и оружие, чаще - просто дремали, вытянувшись на земле. Кто-то молился, кто-то стискивал челюсти, чтоб не выдать стук зубов. Высшие чины армии Миниха скучно торчали на плоской возвышенности, откуда, как считалось, должен был открываться панорамный вид на ход баталии. Антон-Ульрих Брауншвейгский и барон Мюнхгаузен тоже были там, надеясь постичь наконец Марсово искусство вблизи, или даже снискать славу. Однако ни об искусстве, ни тем паче о славе речи не шло, и сие вскоре стало понятно обоим. Там, где надлежало разворачиваться величественному Марсову действу, все было затянуто густыми клубами дыма, цвет которого колебался от молочно-белого до сероватого. Там страшно грохотало и по временам проблескивал огонь. Из этой пелены едва вставали верхушки очаковских стен, над которыми поднимался второй слой порохового дыма - сераскир Яж-паша бодро палил в ответ из сотни своих орудий. Мюнхгаузен с изумлением следил, как взбирались в вышину и стремительно падали вниз огненные бабочки бомб и гранат, русские - в крепость, турецкие - из крепости. Никогда прежде он не думал, что полет артиллерийского снаряда можно проследить человеческим глазом. Он пытался считать те и другие и сравнивать их число (турецкие летели гуще) - все равно более не находил себе занятия. Антон-Ульрих, напротив, жадно ловил глазами каждое движение Миниха, слушал каждое его слово: он учился! Генерал-фельдмаршал же казался совершенно спокоен. Он рассылал с приказами конных ординарцев, принимал рапорты, по временам начинал беседовать с ближними к нему генералами. Около полудня денщики принесли обед - свежевыловленную рыбу из лимана и неизбежные сухари. Все с аппетитом поели, запили вином, не отрываясь взглядом от задымленного поля боя.

Затем откуда-то донеслось протяжное "А-а-а-а!...". Это кричат "Ура", где-то атакует какой-то полк, или несколько полков, догадался Мюнхгаузен. Все оживились, в воздухе повисло ожидание. Прискакавший ординарец доложил, что атакой взят передовой форштадт , турки бежали без сильного сопротивления. Миних распорядился двинуть туда артиллерийскую батарею и бить по стенам в упор. Он вообще передвигал свою малочисленную артиллерию, словно фигурки на шахматной доске, и, к изумлению, она двигалась столь же послушно и легко - под градом ядер и пуль со стен! 13 пушек, 4 гаубицы и 8 страшных мортир, укрываясь за валами взятого с боя форштадта, теперь "били Очаков под дых", как заметил кто-то из офицеров. Вскоре из-за приземистых стен потянулись в небо характерные клубы черного дыма - в городе начались пожары.

День клонился к закату. От гремевшей без умолку артиллерии в ушах стоял звон, от вони порохового дыма пересыхало во рту и все время хотелось пить.

- Батька Богдан Хистофорыч! - кричали тянувшиеся мимо ставки Миниха раненые солдаты (кто мог идти сам), бредшие из боя к полевому гошпиталю, - Пора и зашабашить! Мочи нет... Сам видишь - нынче Очаков-город не взять!

Миних криво усмехался, слушая это фамильярное обращение:

- Воли много взяли... Ни в одной из регулярных армий Европы оное обращение было бы невозможно! Однако ж мы не в Европе, господа, а в словах сих блудных чад Беллоны есть истина. Бить отбой, полкам из огня - в лагерь, отдыхать... Смените их на аванпостах драгунами, нечего их в резерве держать. Артиллерии это не касается, пусть работает всю ночь. Мне надобно, чтобы это осиное гнездо горело еще пуще, пусть сераскир заберет своих людей со стен - заливать огонь. Завтра чуть свет поднимать войска в батальный фронт - на рассвете будем учинять Очакову генеральный штурм всей мощью!..

- И облажаемся, - бесцеремонно заметил толстый генерал Румянцев, весь покрытый пороховой копотью (он сам водил солдат на штурм форштадта). - Лестниц нет, и изготовить в должном количестве за ночь не успеть, даже ежели разберем все повозки. Дерева не хватит - поле голое вокруг, и халупы все агоряне, сучьи сыны, пожгли. Прикажете на крыльях на стены летать, экселенц, мать-перемать вашу?

- Румянцев, не смешите мои ботфорты! На стены сии взлетит и курица! На закорках пусть солдаты друг друга подсаживают, не треснут... Или артиллерии удастся проломить где-либо стену. Ничего, Бог милостив, авось войдем как-нибудь! Главное выбрать момент военной Фортуны, а он наступил, господа. Завтра будет много крови, но лавров еще больше. Ступайте! Всем спать.

***

Денщик Васька развел на ночь большой костер, в котором сгорали добытые откуда-то жерди, вполне пригодные, по мнению Антона-Ульриха, для штурмовых лестниц. Несмотря на полдневную жару, ночи под Очаковом стояли прохладные. Герцог Брауншвейгский и его пажи наскоро поужинали простой рыбной похлебкой - рыбу из лимана ела вся армия, и похоже было, что выловила ее до последнего плавника. Спасть улеглись по-солдатски, на конских чепраках и попонах, положив в изголовье седло и укрывшись плащами - после стоячих ночевок в сожженной степи такая спартанская постель казалась верхом удобства. Слуги устроились в шалаше, лезть в который их господа побрезговали.

Барон Мюнхгаузен с усилием стянул побелевшие от пыли ботфорты, снял утративший свой прежний блеск колет, улегся на бок и заснул со всей беспечностью молодости, которой свойственно до конца не верить, что человек смертен. Засыпая, он слышал только дружный храп, стоявший над лагерем - сквозь него прорывалось печальное пение. Те, кому перед боем не спалось, разгоняли страх и тоску, глядя в огонь костров и напевая жалостливые деревенские песни - тихонько, чтобы не помешать спящим товарищам.

А барону снилось, что его чело увенчано лаврами, и он едет вместе с милой круглолицей княжной Еленой Голицыной на огромном "вель-блуде", меж горбов которого растет цветущее дивным цветом дерево, и густая листва покрывает их, словно тенистая беседка... Княжна звонко смеется и говорит ему что-то удивительно приятное, только потом он не мог вспомнить ни слова.

Мюнхгаузен проснулся перед рассветом от того, что вылетевшей из догоравшего костра искрой больно обожгло щеку. Рядом посапывал во сне юный фон Хоим. Герцог Антон-Ульрих, похоже, так и не смог заснуть. Он сидел на своей бедной постели по-турецки (эту позу он выучил у запорожцев и находил крайне удобной) и, пристроив между коленей походный прибор для письма, что-то писал, сосредоточенно шевеля губами. С миниатюрного портрета в изящной рамке на него равнодушно взирала бледная красавица с детским личиком и вычурной прической темных волос...

- И не прилегли вовсе перед баталией, барин, - бурчал седоусый денщик Васька, пробуя на ногте остроту отточенных шпаг. - Куда это годится? Вона, ребятишки-то как храпака задают! А ты все пишешь, пишешь... Пустое это, барин. Бабы - дуры, помяните мое слово!

А потом в лагере заиграли зорю, и все забылось - и сон, и круглолицая княжна, и грустное письмо бледной красавице.

Первыми на штурм, недобро усмехаясь в лицо смерти, шагали отборные гренадерские роты в своих высоких мятых митрах - сплошь рослые, плечистые, ражие парни, лучшая пища для могильных червей. Следом шли васильковые драгуны. Столь жалкие в конном строю, в пешем они выглядели грозными вояками, с ног до головы увешанные оружием. У каждого, помимо фузеи со штыком, путалась в ногах длинная тяжелая шпага, а из-за пояса торчали рукоятки двух пистолетов, в иное время бесполезно возимых в кобурах по сторонам седла, но очень удобных при штурме. Затем наступал черед бесконечным зеленым рядам пехоты, ощетинившейся четырехгранными штыками - забивая их в щели между камнями удобно взбираться на стену, а в рукопашном бою они проколют супостата насквозь и, как встарь, проложат пехотинцам путь к виктории! Офицеры, вышагивавшие перед своими ротами и батальонами, принарядились, словно на ассамблею, и лица у них были торжественные, праздничные. Дробно стучали барабаны, задавая ритм тяжелому солдатскому шагу. Высоко вились полотнища знамен, с державными орлами двуглавыми, с вензелями императрицы Анны. Полки шли и молчали. И лишь когда со стен ударили турецкие пушки, протяжно запели:

- Ура-а-а-а-а!..

Стоны и крики раненых тонули в боевом кличе.

Прикрывая свои войска, палила и русская артиллерия, с редутов - через головы штурмовых колонн, батарея с взятого накануне форштадта - в упор.

Поле боя снова потонуло в пороховом дыму, поверх которого в небо густо лезли дымы пожаров - Очаков пылал уже вовсю...

- Ни черта не видно! - рявкнул Миних и повернулся к офицерам штаба. - Господа, едем на правый фланг, к Румянцеву! Там все решится... Коней!!!

Пока рейт-кнехты вели заседланных лошадей, герцог Брауншвейгский, которого интересовала суть науки Марсовой, осмелился спросить главнокомандующего:

- Экселенц, отчего вы полагаете, что все решится там? Не в центре, у Кейта, и не на левом фланге у Левендаля?

Вопреки ожиданиям Мюнхгаузена, Миних задержал ногу в тяжелом ботфорте на пути к стремени и охотно объяснил:

- Левендаль слишком осторожен, он посадит людей за форштадтами переведываться с неприятелем огнем и будет ждать. Кейт отважен, но, столкнувшись с жестоким отпором, может дрогнуть. Румянцев, ругатель проклятый - старый боевой пес! Ему бы только схватить сераскира за горло - и он не отступится, пока не задушит... Похвально, герцог, учитесь! - добавил он и с кряхтением взгромоздился на рослого боевого коня.

- За мной, господа!

И Миних первым поскакал вперед - за ним офицеры штаба, герцог Брауншвейгский на своей рослой серой кобыле, Мюнхгаузен - на рыжем Тантале... Следом, гремя сталью, эскадрон кирасир Минихова полка - конвой главнокомандующего, ординарцы, рейт-кнехты с заводными лошадьми... Один генерал-фельдцейхмейстер Гессен-Гомбургский со своими адъютантами с видимым облегчением отъехал назад: ему надлежало командовать войсками, оставленными для охраны лагеря и обороны побережья от турецких кораблей.

- Ни черта не видно, - раздраженно повторил Миних, когда они остановились на подходящем для обсервации кургане в ближнем тылу дивизии Румянцева.

Там, впереди, где разворачивалось громогласное Марсово действо, все так же стояла непроницаемая пелена порохового дыма. Из нее часто показывались крошечные фигурка, которые, пошатываясь и спотыкаясь, брели прочь - то выходили из боя раненые. Иные из них падали, ползли или оставались неподвижны, другие сбивались кучками и ковыляли дальше, помогая друг другу.

Турецкие ядра да пули часто долетали и сюда. Некоторые офицеры не стыдились пригибаться и втягивать головы в плечи, слыша их леденящий кровь визг и противные удары о землю. Кирасиры конвоя выстроились в шеренгу перед холмом, своими бронированными телами защищая главнокомандующего и его спутников. Вскоре среди них появились раненые, но, едва кто падал с седла, его товарищи мужественно съезжались, смыкая строй.

Младший адъютант, выехавший вперед на рекогносцировку, тоже получил пулю в грудь. У него еще достало сил повернуть коня и подъехать к главнокомандующему, но доложить он уже не смог: кровь хлынула у него изо рта, он завалился на руки подбежавшим ординарцам и тотчас испустил дух. Мертвое тело оттащили в сторону и закрыли плащом. Мюнхгаузен с невольной дрожью порой посматривал в ту сторону. Сперва из-под плаща змеилась темно-красная струйка, но после она иссякла, и кровь быстро впиталась в сухую землю...

Миних сидел в седле неподвижно, и его приученный к войне огромный гнедой конь не сходил с места - вдвоем они являли подобие тех бронзовых статуй воителей древности, которых случалось видеть Мюнхгаузену. Однако остальные лошади при звуках пальбы волновались, тревожно переступали и прядали ушами. Барону приходилось то и дело сдерживать своего резвого Тантала, которому война была в новинку. А вот серая кобыла Антона-Ульриха вдруг начала безбожно "козлить", как говорят старые кавалеристы. Она испускал отчаянное ржание, лягалась, вскидывала зад, прыгала и крутилась на месте. Герцог изо всех сил удерживал ее поводом и шенкелями. Ему было безумно неловко и стыдно, что поведение животного могут принять за его страх. Досадуя, он соскочил с седла, бросил повод ближайшему рейт-кнехту и велел ему, стараясь придать голосу ледяное выражение хладнокровия:

- Уведите несчастное животное за холм и поводите, пока оно не успокоится.

Слуга с матюгами уволок за повод по-ослиному упирающуюся лошадь, но спустя минуту прибежал, размахивая окровавленной уздечкой и крича, что "проклятую скотину ухлопало ядром", а он не виноват. Антон-Ульрих только пожал плечами и остался стоять пешим, очень прямой и очень нелепый, обратив сосредоточенное лицо туда, откуда прилетала смерть... Одна пуля мимолетом, словно злая оса, просекла обшлаг его мундира, но он, кажется, даже не заметил этого.

- Экселенц, возьмите моего коня! - раздался дрожащий мальчишеский голос. Это второй паж, друг-соперник фон Хоим, подъехал к герцогу. Ну и дурак, подумал Мюнхгаузен, он сам ни за что не уступил бы патрону своего Тантала - остаться без коня в бою, когда, быть может, сейчас предстоит ринуться вперед - глупо.

- Возьмите коня, мне он более не нужен, - слабым голосом повторил фон Хоим. Грязными пальцами он крепко зажимал бок, из-под колета густо капало красным. - Осколок бомбы, должно быть...

Антон-Ульрих обернулся и помог раненому пажу удержать коня.

- Конь надобен вам, мой друг! - сказал он с живейшим участием. - Поезжайте на нем в гошпиталь, не медля, и пусть вам помогут!

Фон Хоим хотел поклониться, но только охнул и лицо его исказила гримаса боли. Подъехал пошатывавшийся в седле высокий кирасир без шляпы, у которого кровь обильно заливала лицо и капала с усов, поймал коня фон Хоима за повод:

- Я провожу, вашблагородь... Мне туда же...

Отскочившее от земли турецкое ядро с хлюпом ударило в широкую грудь гнедого коня Миниха. Гнедой только всхрапнул и стал заваливаться. Генерал-фельдмаршал с необычной для его возраста ловкостью бросил стремена и успел соскочить с седла. Потом жестом остановил кинувшихся к нему офицеров, уселся на еще трепещущую тушу и стал смотреть вперед, словно надеялся разглядеть нечто в дыму. Солнце, совершая свой утренний путь, забралось высоко и стало припекать. Миних расстегнул ремешки кирасы, сорвал ее и отбросил сторону, снял шляпу и пыльный парик, принялся вытирать багровую лысину нечистым кружевным платком.

Из боя один за другим спешили ординарцы. Доклады звучали неутешительно:

- Авангардия не смогла взойти на валы. Заряды кончаются... Генерал-поручик Кейт ранен...

- Левый фланг отходит от стен. Генерал-поручик Левендаль просит сикурсу!

Миних был внешне хладнокровен.

- Румянцев здесь, он дерется... Он войдет! Я верю в Фортуну сего дня!

Из огня прискакал молодой офицер на хрипящем коне, ссыплся на землю, подбежал к Миниху и что-то часто залопотал на ужасном ломаном немецком, вытаращив безумные глаза. Офицер был русский, это было видно с первого взгляда, но то ли совсем ошалел в бою, то ли думал, что генерал-фельдмаршал так лучше поймет его. Ничего разобрать было положительно невозможно.

- Was?! - изумленно переспросил Миних.

- Квас, ля!!! - отчаянно выкрикнул офицерик, но перешел на русский, - Янычары из крепости на вылазку как горох сыплют!! Сильно гнется Румянцев... Заряды вышли - палить нечем! Наших побито - страсть сколько!! Ретираду, господин фельдмаршал! Ретираду!!! Христом-Богом господин Румянцев ретираду просят...

Миних вскочил с туши коня, как ужаленный. Казалось, он сейчас будет кричать, топать ботфортами, или потребует коня и сам полетит вперед. Но генерал-фельдмаршал вдруг поник, словно из него разом вышли уверенность, сила, боевой задор.

- Штаб-трубачам играть отступление, - блеклым голосом приказал он, и снова сел, мрачно уронив на руки плешивую голову.

Горячая медь разразилась последовательностью бесконечно тоскливых протяжных звуков. Снова поскакали в дым ординарцы.

Вскоре толпой потянулись пропахшие дымом, покрытые пылью, забрызганные кровью усталые солдаты. Мюнхгаузен в изумлении уставился на них - не так представлял он себе отступающие разгромленные войска. Эти походили на умаявшихся на тяжелой работе крестьян, бредущих с поля. Фузеи либо тащили на плече, как цепы, либо закинув за спину, как грабли. Раненых несли на руках или поддерживали. Иные, остановившись, грозили назад кулаками...

Пешком, словно простой пехотинец, грузно пришагал растрепанный генерал-аншеф Румянцев с совершенно черным лицом и тоже погрозил кулаком, но Миниху:

- На закорках на стены, говоришь, разъедрить твою немецкую?! Не достает на закорках-то!! Солдат только положил, чугунная башка!.. А, будь все проклято...

И он побрел дальше вместе со всеми.

Офицеры штаба стояли словно в столбняке. Миних все так же сидел неподвижно. Наконец он поднялся, совсем по-стариковски, с видом безмерно усталого человека.

- Произошла конфузия, господа, это следует принять, - проговорил он. - Дадим войскам отдых на пару дней. Пусть поспят, наберут сил, покупаются в лимане, если уж они такие чистюли, черт побери... И приступим вновь, иного выхода не вижу...

Орудийная канонада стихала, ружейной перестрелки уже не было вовсе.

- Мюнхгаузен, раздобудьте мне коня, не ехать же обратно вдвоем на вашем Тантале, словно бедные рыцари... - заговорил Антон-Ульрих.

Земля вдруг ощутимо содрогнулась так, что на мгновение показалось, что это приключилось землетрясение, не редкостное в сих местах. Затем пришел грохот - оглушительный, такой, что даже привыкшее к многочасовой орудийной пальбе ухо на некоторое время отказалось воспринимать любые звуки. Плотная горячая волна - с пылью, с гарью - посрывала с голов все шляпы до единой и понесла их, крутя и играя, как ветер опавшие листья.

Над бурыми стенами Очакова поднимался в небо огромный, густой, черный, крученый гриб на плотной огненной ножке, и в нем медленно падали пылающие обломки. Он приковал к себе все взоры - Миниха, Антона-Ульриха, офицеров штаба, остановившихся солдат... Кроме взгляда Мюнхгаузена, который в это мгновение изо всех сил пытался удержаться на спине взбесившегося от страха Тантала.

- Порох, порох у басурман рванул! Пороховые погреба в Очаков-городе на воздух подняло! - кричали со всех сторон.

Вприпрыжку, что было удивительно при его тучном сложении и после нескольких часов в бою, возвращался Румянцев. В сильных руках его вилось пронизанное пулями полковое знамя. За ним валила толпа зеленых, васильковых кафтанов, ощеренных черных лиц, отточенных штыков.

- Чего стоишь, балда?! - пробегая, проорал он Миниху. - Генеральное наступление!! Сейчас!!! Не видишь, немчура, в Очакове стена осыпается!! Мы их, мамку их турецкую, глухими щас возьмем, чисто тетеревов... Вперед, братцы, благодетели!.. Ура-а-а!!!

Подобно тому, как первый камень страгивает неудержимую лавину, Румянцев увлек первый батальон, за ним пошел полк, затем еще и еще... Армия сама хлынула вперед, не дожидаясь приказа своего главнокомандующего.

Мюнхгаузен овладел наконец своим конем.

- Экселенц, идемте же и мы вперед! - закричал он Антону-Ульриху. - Город берут без нас, это возмутительно!..

Герцог Брауншвейгский повернул к нему длинное белое лицо, нестерпимо долго открывал рот, чтобы сказать нестерпимо долгие слова...

- Да и дьявол с вами, оставайтесь! - Мюнхгаузен дал сильные шенкеля своему рыжему Танталу, и застоявшийся конь прянул с места размашистым аллюром, который казаки называют "наметом"...

***

Как упоенно свистит в ушах ветер атаки! Кажется, это откинутый ввысь обнаженный клинок рассекает воздух и поет боевую песню. Конь далеко вперед выбрасывает сильные ноги, словно забирая под себя пространство - и все танцует в ритме его скачки! Бурые, оползающие обвалами стены Очакова, за которыми бушует большой пожар - они все ближе! Растоптанное тысячами ног пространство перед стеной, усеянное множеством окровавленных тел - неподвижных и еще двигающихся, русских и турок... Танцует небо - это свидетель славы юного барона Мюнхгаузена! Танцует море, по которому мечутся в смятении паруса турецких галер...

Позади, позади остались нестройные толпы бегущих на новый штурм русских солдат со своим толстым одышливым генералом - кстати, что они кричали, когда он промчался через их порядки и вырвался вперед? Он один впереди всех, как Цезарь, как Ахиллес... Он первым ворвется в павшую крепость, он будет увенчан первыми лаврами, и круглолицая княжна Елена...

- Бабах!!! - ударила одинокая турецкая пушка. Последняя, чудом не сорванная с лафета страшным взрывом пороховых погребов, истребившим полгорода, убившим и покалечившим половину жителей и гарнизона... Последняя, прежде чем сераскир Яж-паша в отчаянии приказал прекратить огонь и трубить сигнал о перемирии, пытаясь остановить жаждущую крови толпу победителей. Ядро, выпушенное полумертвым от контузии топчу, проделало свой путь согласно законам баллистики и грубо закончило путь юного барона к славе. Удар - и все, конец.

Русские войска уже не слушали предложений о мире. Только штурм, только победа! Зеленые пехотинцы, васильковые драгуны, даже красные артиллеристы волной вливались в Очаков через пролом в стене. На форштадтах солдаты штыками убивали турок - без разбора, и еще дравшихся, и просивших пощады.

Остатки гарнизона и жители в панике бежали к пристаням, они протягивали руки к своим кораблям, взывая о спасении. Но спасения не было. Вздымая мириады сверкающих брызг, мчалась по мелководью запорожская и донская конница. Презрев все законы тактики, казаки ворвались в Очаков - с моря! Пуская своих выносливых бахматов вплавь, запорожцы перерезали путь турецким галерам, встав на седла с саблями в зубах, прыгали на их борта, цеплялись за весла, карабкались на палубы... Там, как правило, к этому времени уже шла рукопашная схватка: рабы-галерники на турецком флоте были почти сплошь пленные христиане, и теперь с обломками весел в руках они сами набрасывались на экипажи, насколько позволяла цепь на ногах.

Несколько галер были захвачены запорожцами, остальные поспешили уйти в море, успев спасти из Очакова не более двухсот человек. Сераскир Яж-паша со своими янычарами пробился было на пристань с ятаганом в руке. Он мог погрузиться на последний корабль, но не стал, он не пожелал оставить своих людей. Видя, что Очаков пал, сераскир бросил оружие и велел тем немногим, кто еще защищался, прекратить бессмысленное сопротивление.

Барон Карл Иероним фон Мюнхгаузен всего этого не увидел. С трудом опомнившись от падения, он в ужасе и отвращении пытался выпутаться из скользких, смердящих, отвратительных кишок своего несчастного коня, охватывавших ему ноги, как петли, скользил руками в горячей крови и нечистотах, защищал голову от ударов бьющих в агонии кованых копыт. Ядро разорвало бедного Тантала почти пополам, но, как видно, каким-то чудом не задело барона, или его спас деревянный каркас седла - тоже чудом. Мюнхгаузена рвало от страха и отвращения, выворачивало наизнанку, голова гудела как колокол, все тело болело - но он не был ранен. Наконец ему удалось подняться - кровь, грязь и вонючее содержимое конских внутренностей покрывали его с ног до головы. Фамильная шпага пропала неведомо куда, и, сколько он не ползал среди мертвецов и умирающих, найти ее так и не удалось. Мюнхгаузена пожалел раненый драгун, лежавший подле, и отдал ему свою, солдатскую, "чтоб не позорился". Но от предложенной бароном помощи даже этот грубый солдат, страдающий от ран, отказался с отвращением - уж очень скверно от Мюнхгаузена пахло...

Над павшим городом носились клубы дыма и исступленные крики: "Виват!" - победители ликовали. Над полем стоял тягостный стон павших - раненых еще только начинали подбирать. Жужжали над кровью мухи, слепни, оводы. Перешагивая через тела и стараясь не наступить на чье-нибудь лицо, униженный барон побрел к морю. Не появляться же было на глаза к патрону в таком виде, тем более, что жестокую взбучку он и так уже заслужил, и прекрасно понимал это.

Мюнхгаузен с разбегу бросился в соленые волны, не раздеваясь, и шел в воде, пока она не покрыла его с головой. Тогда желание утопиться прошло, и он начал с остервенением смывать с себя кровь и нечистоты злополучного Тантала. Он заметил, что вокруг - в воде, на берегу, было на удивление много русских солдат. Мюнхгаузен уже перестал удивляться поразительной чистоплотности простых людей этой страны. Но чтобы пойти купаться вместо участия в грабеже захваченного города... Это было выше его понимания! Наверное, солдат ни одной из самых благородных и славных армий Европы так бы не поступил.

Крепкие усатые парни, на телах которых явственно проступали ссадины и порезы, полученные в недавнем бою, смеясь, хлопали Мюнхгаузена по плечам, показывали на него пальцами и что-то кричали. Его явно узнали. Сначала ему показалось, что солдаты издеваются над его жалким видом - он еще недостаточно понимал тот грубый язык, которым изъяснялось русское простонародье. Но уж очень у них были добродушные рожи - и барон улыбнулся в ответ. Подошел молодой русский, чуть старше его лет, и хотя одежда на нем сейчас состояла только из мокрых подштанников и крестика на груди, как у остальных, в нем безошибочно угадывался офицер.

- Они говорят, товарищ, что вы сначала скакали на Очаков верхом на коне, а потом верхом на ядре, - пояснил он на сносном немецком. - Это такая шутка, если вы не поняли...

- Благодарю вас, поручик! - сказал Мюнхгаузен растроганно. - Значит, я не был так уж смешон?

- Каждый может показаться смешон в баталии, один своей робостью, другой - смелостью. Важно не это, а кто жив, кто - уже нет...

Здесь же на берегу лежали стонущие раненые, им промывали раны морской водой и перевязывали, отрывая от холщовых рубах длинные полосы.

***

- Экселенц, мне нет прощения, - сокрушенно начал Мюнхгаузен, представ перед герцогом Брауншвейгским. По пути он успел разработать стратегию своих извинений, и пришел к выводу, что полное смирение будет наиболее выигрышно.

- Оставьте, Мюнхгаузен, хорошо, что вы живы, а то я уже не думал увидеть вас в этом мире, - Антон-Ульрих доказал неожиданную способность своей скучной физиономии приветливо улыбаться. - Вы виновны лишь в том, что ослушались моего приказа найти мне коня... Тогда мы бы поскакали на Очаков вместе! Впредь без меня за славой не ездите.

Барон во второй раз за день почувствовал себя растроганным, но слова благодарности патрону так и остались не высказанными. В эту минуту запорожцы привели в ставку генерал-фельдмаршала Миних плененного сераскира Яж-пашу, и все взоры устремились на него. То был уже немолодой, но сильный турок, в спутанной бороде которого серебрились нити седины и засыхали капли крови. Не сераскире был богатый, но изодранный и покрытый пороховой копотью воинский наряд, и только выбритую голову вместо живописной чалмы венчала окровавленная тряпица, которой он повязал рану. Важный краснолицый запорожский полковник, одетый почти так же роскошно, с поклоном передал Миниху саблю сераскира в богато украшенных бирюзой и серебром ножнах.

Генерал-фельдмаршал с интересом рассмотрел оружие, взялся за рукоять и слегка приобнажил клинок, поцокал языком:

- Отменно! Дамасская сталь...

И передал трофей старшему адъютанту фон Манштейну. Безразличное лицо сераскира едва заметно дрогнуло, и он хрипло произнес несколько слов по-турецки.

- Что он говорит? - поинтересовался Миних.

- Просит вашу милость не забирать в плен детей и женщин, господин! - быстро перевел толмач, шустрый черноглазый грек.

- Невозможно, - отрезал Миних. - Переведи, что было бы жестоко разлучать пленных турецких воинов с их женами и чадами.

Сераскир выслушал перевод, слегка склонив набок раненую голову, и ответил чуть более пространной фразой.

- Теперь он просит вас не угонять их в Россию, мой господин, - просюсюкал грек. - Он обещает, что падишах даст вам за них хороший выкуп.

- Невозможно, - повторил Миних. - Переведи ему, что моей царице нужно много новых подданных. Пусть он не беспокоится. С ними будут хорошо обращаться.

Яж-паша вздохнул и произнес единственное короткое и свистящее слово:

- Кысмет...

- Что это значит? Переводи же, любезный эллин!

- Судьба, он говорит!

***

Судьба благоволила к барону Карлу Иерониму фон Мюнхгаузену. В компанию следующего 1738 года ему снова довелось повоевать в армии Миниха, на сей раз в Молдавии, на голубом Днестре. Его патрон герцог Антон-Ульрих Брауншвейгский теперь был не каким-то неопределенным волонтером, а командовал собственным отрядом из трех пехотных полков и команды конных молдаван-добровольцев, а сам Мюнхгаузен получил первый офицерский чин корнета. В походе на турецкую крепость Бендеры он заболел страшной холерой, косившей ряды русской армии страшнее, чем турецкая картечь, и чуть не умер. Но молодая воля к жизни и благородная забота Антона-Ульриха, не оставлявшего своего прежнего пажа, посылавшего к нему врачей и лекарства, победили. Мюнхгаузен выжил и излечился. Вместе с заслужившим скромную, но честную военную славу и чин генерал-майора Антоном-Ульрихом он вернулся с войны в заснеженный Санкт-Петербург.

Сбылся давний очаковский сон. Мюнхгаузен сидел тет-а-тет с раскрасневшейся круглолицей княжной Еленой Голицыной, и они вместе мчались вперед по снежной дороге. Только не на диковинном "вель-блуде", а в изящном санном возке, и Мюнхгаузен сам правил бойко бегущей лошадкой. Только он - и она. И никого более.

Он рассказывал своей Прекрасной Даме - о своих подвигах, о чем же еще жаждет услышать аманта от вернувшегося с полей Марса кавалера?

- И когда наши войска дрогнули от неприятеля, отважный генерал-фельдмаршал Миних единый взял знамя и один пошел на стены Очакова. Вернее - не один, а из всего войска за ним последовали только я и мой патрон, герцог Брауншвейгский. Пули, ядра, картечь так и свистели кругом, но по счастью мы остались невредимы. Но как же взойти на стены неприятельской крепости, неприступные, сплошь сложенные из крепчайшего гранита и возвышавшиеся до самых облаков? И тогда я прямо под огнем измыслил хитроумный план. Я велел зарядить самую гигантскую из мортир полым брандскугелем... Это такой зажигательный снаряд, да будет вам известно... Только вместо зажигательной смеси я уселся в сей огромный снаряд сам, и мною выстрелили в крепость. Я приземлился невредим, оболочка снаряда сохранила меня от увечья. Оказавшись в Очакове, я сразился на саблях с сераскиром Яж-пашой, могучим воином. Мы долго рубились, но я изловчился и выбил из его рук саблю дамасской стали приемом, который прежде выучил у запорожских казаков. После этого паша поздравил меня с победой и сдал мне крепость Очаков со всем гарнизоном и припасами... Неужели же я за всю сию доблесть, коей рукоплескала вся армия и даже морские волны, не заслужил скромного поцелуя моей княжны?

И Мюнхгаузен, не спрашивая позволения, поцеловал ее прямо во вкусные румяные губки, пахшие счастьем, пуншем и яблочной шарлоткой...

Она, весело смеясь, выпростала из собольей муфты белую ручку и слегка шлепнула барона по мягким усам:

- Ишь ты какой! Предерзкий селадон, да еще и врунишка, каких свет не видывал!

- Никто из рода фон Мюнхгаузенов никогда не был лжецом!!

- Ой-ой-ой, да ладно! Так я и поверила - и в ядре он летал, и с турецким пашой рубился, и один-одинешенек целый Очаков на шпагу взял...

- Все было точь в точь именно так, клянусь своими усами! - заверил свою прекрасную Елену Мюнхгаузен и выпустил вожжи (смышленая лошадка сама знала дорогу), чтобы обвить обеими руками стан красавицы под пушистой шубкой. Она нежно прильнула к нему и положила головку на его плечо:

- Миленький мой... Усатенький! Может, расскажешь своей Еленке... А по-взаправдашнему...Как ТАМ было?

- По взаправдашнему никогда не расскажу. Никому. Там было тяжело. И страшно. Очень.


Часть третья. Меж смехом и смертью.

## Глава 1. Ледяная свадьба.


Отголоски батальной пальбы с полей Марса на южных рубежах империи не достигали ее северной столицы. Если кому, подобно Антону-Ульриху и его пажам, доводилось вернуться в Петербург с войны, он, как падающее в воду ядро, оставлял на поверхности тамошнего придворного пруда бурный, но краткий всплеск. И волны забвения снова смыкались над ним.

***

Шуты, дураки и дурки, карлики с карлицами окружали Анну Иоанновну с детства, их было немало у ее матери, царицы Прасковьи Федоровны, в Измайлове. Анна никогда не считала шутов людьми, способными на человеческие чувства. Так, забавные в своей уродливости существа, созданные для увеселения сильных мира сего, почти как комнатные собачки. Только те, хвостатые и четырехлапые, смешили своей умильностью, а двуногие шуты - отвратительным видом. Это даже не были собаки, к которым можно привязаться, почувствовав их бескорыстную любовь и дав свою взамен, а некие иные мелкие и презренные существа, человекообразные муравьи! И если эти муравьи умеют совокупляться каким-то особенным, муравьиным способом, на который интересно взглянуть со стороны, то пусть и совокупляются тоже на потеху. Но то, что эти полуживотные могут испытывать такое чувство, как любовь, не приходило Анне Иоанновне в голову. Любовь была привилегией людей. Например, ее самой с любезным другом сердца Эрнстхеном Биронхеном...

Даже племянница - тихоня-Аннушка - не имела права любить своего саксонского Морица Линара, поскольку ей надлежало выйти за герцога Брауншвейгского. А уж про то, что любовь может испытывать ее калмычка Буженинова, зловонная подъедала, Анна Иоанновна и помыслить не хотела. Поэтому, когда придворные соглядатаи донесли императрице, что Буженинова шушукается по углам с князем-квасником и утешает несчастного Голицына, лишенного имени и чести, Анна пришла в неописуемый гнев.

Она с самого своего возвращения в Россию из Курляндии ненавидела Голицыных и Долгоруких, пытавшихся ограничить своими дерзостными кондициями ее самодержавную власть. Втоптать Голицыных и Долгоруких в грязь - да так, чтобы уже не поднялись, зарыть их по голову в землю, унизить позором и поношением!! И вдруг некая жалкая шутиха, получеловек, насмешка над именем человеческим, осмелилась помешать ее, Анниной воле! Шутиха осмелилась пожалеть втоптанного в грязь Квасника! Буженинова шептала Кваснику слова утешения, а императрицу называла поносными словами! Первым порывом царицы было приказать схватить обоих - и под кнут, а потом в крепость или в Сибирь! Сначала Анна хотела разобраться с обоими по своему обыкновению - быстро и люто, но потом ей пришла в голову неожиданная мысль, ради которой она вызвала к себе кабинет-министра Артемия Петровича Волынского.

Стояла лютая зима 1740 года. Санкт-Петербург был похож на царство льда и снега: толстым слоем льда была скована Нева, и во время коротких прогулок императрице приходилось закрывать лицо пышным воротником из драгоценных сибирских соболей, а руки - горностаевой муфтой. Ледяной, пронзительный ветер дул от Невы, и ветер этот нашептывал Анне странные фантазии, когда она раскрывала окно и смотрела на покрытую льдом реку. Она представляла себе ледяной дворец на большой площади, как две капли воды похожий на ее, императорский. И чтобы все в этом дворце было изо льда: широкая постель с ледяным покрывалом и подушками, камины, стулья, свечи... Ничего живого, только мертвый, безжизненный лед, царство смерти и апофеоз ее власти!

А потом бросить в это ледяное преддверие смерти для первой брачной ночи двух ненавистных ей людей, Квасника-князя и оскорбившую ее шутиху. Пусть они коченеют себе от лютого холода там, пока не придет утро. Сама же Анна в ожидании упоения местью усядется в это время за буйный пир, или, еще лучше, отдастся жаркой страсти с Бироном на теплых лебяжьих перинах. Если же, вопреки ожиданиям, жалкие муравьишки выживут, то, так тому и быть! Получат ее императорское прощение. Хорошо бы, конечно, засадить за компанию с шутами-молодоженами в ледяной дворец и парочку "гостей", начиная с ненавистной цесаревны Лизки с каким-нибудь ее очередным полюбовником, да нельзя - Романова она все же, кровь великого Петра, хоть и с одного боку чухонской портомоей подпорченная!

- Слыхал ли ты, Артемий Петрович, - спросила императрица, когда кабинет-министр предстал перед ее грозными очами, - про ледяные дворцы, для забавы цесарской или королевской выстроенные? Сможешь такой построить? Скучно мне... Развесели меня, кабинет-министр! Зря я, что ли, тебя высоко вознесла?

Артемию Петровичу Волынскому при Петре Великом приходилось строить крепости, города, а про ледяные дворцы он только в иностранных книгах читывал да картинки искусные смотрел. Но теперь времена пришли такие, что ни крепости, ни города, ни флот, ни все затеи Петра Алексеевича, служившие к славе России, стали не нужны. В ходу только шутовство и лизоблюдство самого низкого пошиба. Так что если бы воскрес каким-нибудь чудом великий государь, то первым делом прошелся бы своей знаменитой палкой по жирной спине племянницы-Анны, а уж затем крепко бы приложился к каждому из вознесенных ею наверх, его самого, Волынского, отнюдь не исключая! Но не воскреснуть Петру, надежно зарыли его в землю, а, стало быть, придется на потеху Анне ледяные дворцы строить. Иначе - опала, а то плаха! А построишь, угодишь избалованной и порочной порфироносной бабе - еще выше вознесешься, богатством и знатностью утешишься... Хотя вполне может быть - все равно на плаху, даже если построишь.

Поэтому кабинет-министр ответствовал осторожно:

- Про ледяные дворцы, ваше императорское величество, я только из книг знаю. Но ежели ты велишь, государыня, построю не хуже!

- Велю, Артемий Петрович! Нынче же прожект мне представь - и начинай! Зима вишь какая знатная удалась! Грех ее терять! С Богом, господин кабинет-министр.

Волынский уныло подумал, что Господь Бог тут совершенно ни при чем, что в строительстве ледяных дворцов более заинтересован нечистый, обуревающий душу царицы извращенными желаниями, но перечить этому "Ивану Грозному в юбке" не стал. Поклонился и отправился трудиться над "прожектом". Немедля, как сурово велела государыня.

Затем к государыне был зван придворный "пиита" Тредиаковский. Он тотчас явился устрашенной трусцой и обдал перегаром, за что получил августейшей десницей в ухо и задание сочинить оду в честь свадьбы Квасника с Бужениновой. Велено было особенно отметить в оде, что первую брачную ночь супруги проведут в небывалом ледяном дворце, который для этой высокой цели возведен будет. Канцлеру Российской империи, хитроумному Андрею Иванычу Остерману, было поручено изыскать денег на строительство ледяного дворца и свадебный бал с машкерадом. Остерман сразу изыскал - он уворовывал из казны и поболее. Без поручений остался только любезный Эрнстхен-Эрнстушка Бирон, да и то потому, что Анна не хотела обременять своего любимца державными заботами. После целый день царица предвкушала расправу над Квасником с Бужениновой и поэтому поглядывала на них особенно милостиво и даже изменила своему обыкновению и не плеснула в лицо князю квасом.

Так продолжалось и на следующий день, так было и во многие другие дни, так что прозорливый Голицын забеспокоился. Он хорошо знал: царицына милость пуще опалы! Буженинова разделяла его беспокойство: она чувствовала, что Анна задумала нечто страшное, что-то направленное против ее возлюбленного князюшки и ее самой. Порой калмычке становилось холодно и жутко, и она, сидя на полу, в ногах у Анны, вдруг сжималась в комок и дрожала, как от лютой стужи. Княжна Елена Михайловна пыталась выведать, какая очередная черная туча повисла над ее несчастным отцом, и на свою беду - узнала. Теперь, когда она сменила гнев на милость в отношении вернувшегося с войны похудевшего и возмужавшего юного барона Мюнхгаузена, ей стали доступны многие придворные тайны. Все, что удавалось выведать осмотрительному и лукавому фон Мюнхгаузену, знали теперь и Голицыны. Об очередной Анниной лютой причуде барону стало известно от герцога Антона-Ульриха, а тому проболтался его бывший учитель русского языка - пиит Василий Кириллович Тредиаковский.

Дело было, собственно говоря, так... Мюнхгаузен обратился было к Антону-Ульриху со своей просьбой по поводу опальной княжны Елены Голицыной, но герцог честно ответил, что ничем барону помочь не может, ибо сам он при дворе "чуть более, нежели никто", хоть и будущий муж принцессы Анны. Барон настаивал по праву боевого товарища и предложил обратиться с просьбой к принцессе Анне Леопольдовне, ибо всем известно, что она девица чуткая и великодушная, наверняка благословит любовь барона и княжны Елены и избавит несчастную от издевательского положения полу-шутихи и угрозы брака с шутом Апраксиным. Антон-Ульрих ответил, что и принцесса Анна ничем помочь не может, и если императрица решила выдать княжну Голицыну за шута, то так тому и быть. А еще красноречиво намекнул Мюнхгаузену, что княжну древнего русского рода лучше уж выдадут за шута, но также представителя старинной русской фамилии, чем за "приблудного" барона-лютеранина,

Мюнхгаузен в ответ не менее деликатно намекнул, что герцог и сам не сменил веру, а скоро станет мужем русской принцессы. Тогда Антон-Ульрих замогильным голосом заметил, что барону не стоит сближаться с родом князей Голицыных, ибо все Голицыны в немилости у государыни. А если уж барон хочет сблизиться с прекрасной княжной Еленой, то узы брака здесь совершенно ни при чем... И вообще, добавил герцог, здесь, в России устраивают самые невероятные браки и самым чудовищным образом. "Вот, князя-шута Голицына, отца вашей Прекрасной Дамы, хотят обвенчать с шутихой, - легкомысленно сказал Антон-Ульрих, словно поддерживая светскую беседу. - А потом намереваются на ночь запереть молодых супругов, представляете, барон, в ледяном дворце, где несчастные непременно околеют от холода! Слыхали ли мы, дорогой барон, в нашем родном Брауншвейге про столь нелепые и ужасные вещи?! Ах, не к добру мы оказались в России, не к добру!".

Тут Мюнхгаузен окончательно уверился в том, что весь небольшой запас своего мужества Антон-Ульрих растратил на войне, и поспешил откланяться. Он опрометью бросился на поиски своей возлюбленной, чтобы поведать ей о грозящей ее благородному отцу опасности. Ибо кто предупрежден, тот вооружен; а, будучи вооруженным, Мюнхгаузен чувствовал себя вполне спокойно в любой напасти, как всякий опытный солдат.

Княжна Елена встретила его счастливой улыбкой - раскрасневшаяся с морозца, очаровательная в своей пушистой шубке, словно юная фея русской зимы. На мгновение Мюнхгаузену захотелось заключить ее в объятия, покрыть это милое круглое личико поцелуями и в утешениях любви забыть о зле... Пусть она не знает ничего, пусть не омрачит этого высокого чела под завитками русых волос горе - и будь что будет! Но некто незримый, приходивший к барону в минуты испытаний (временами Мюнхгаузен думал, что это общий дух его боевых соратников, павших под Очаковом и под Бендерами, указывает путь чести) сказал: "Стыдись - на одной чаше весов лежит твое счастье, а на другой - жизни двух людей. Потому - смелее, товарищ!"

И барон Мюнхгаузен нашел в себе силы развести упоительные объятия княжны Елены и от первого до последнего слова рассказал ей о нависшей над ее отцом опасностью.

- Нам надобно смелым разумом окинуть диспозицию сей великой конфузии и вместе измыслить пути спасения из нее, - заключил он, словно обращался к товарищу по смертельным Марсовым играм.

Но княжна Елена, с круглого личика которой по мере повествования барона сбежал весь румянец, всплеснула точеными ручками, пролепетала побледневшими губками: "Ахти, смертушка пришла!.." - и упала в обморок на руки фон Мюнхгаузену.

Не более готовности к отчаянному спасению проявил и сам князь Голицын, когда барон на следующий день сумел отделить его от толпы шутов и увлечь в сторону. Приняв известие, как подлинный стоик, он только промолвил: "Значит, такова судьба!" и скрестил руки на груди жестом, очень напомнившим Мюнхгаузену плененного под Очаковом сераскира Яж-пашу, воспринявшего поражение с изумительным, но непонятным европейскому уму фатализмом. "Я слишком обездолен, чтобы бежать и прятаться ради спасения жизни, и слишком презираю своих гонителей, чтобы подарить им знак своего страха, - пояснил князь Мюнхгаузену. - Не скрою, мною движет и еще одно чувство - быть может, там, по ту сторону этой ледяной смерти, меня согреют объятия моей возлюбленной Лючии... Она ждет меня и улыбается. Вы воевали, барон, вы видели смерть, и знаете, что не так она страшна сама по себе. Только зачем вы рассказываете всем подряд эти ваши небылицы?"

Тут Мюнхгаузен окончательно понял, что с Голицыными "каши не сваришь", как говорят русские. Спасать же единую Буженинову, до которой ему, собственно, не было никакого дела, не имело смысла. К тому же сия благородная дикарка сама не приняла бы спасения без своего возлюбленного.

***

Буженинову наряжали под венец, но скуластое лицо у невесты князя-квасника было настолько мрачным и сосредоточенным, словно она готовилась добровольно ступить в могилу. В ледяную могилу, из которой не выбраться, но вместе с любимым. Их сияющий на солнце острыми гранями гигантский холодный саркофаг уже построили прямо перед императорским дворцом. Его можно было даже увидеть из окна и даже представить себе, где именно расположена ледяная спальня, в которой им с Голицыным предстоит уснуть навсегда холодным могильным сном. Была, впрочем, одна надежда: маленькая, слабая надеждочка, похожая на тонкую нить, обмотанную вокруг запястья.

Этой ниточкой Буженинова считала ожерелье - жемчужный браслет, подаренный ей принцессой Анной Леопольдовной, через фрейлину Юлиану Менгден. Аннушкина Жулька прибежала вдруг, тайком, напряженно оглядываясь по сторонам, и быстро вложила что-то в руку Бужениновой. Шутиха разжала ладонь и увидела - браслет белого жемчуга. Аннушка Леопольдовна - девица мягкосердечная, даже великодушная, могла и пожалеть несчастных новобрачных. А что если дать этот браслетик караульным гвардейцам, которые наверняка будут приставлены к Ледяному дому чтобы новобрачные не убежали? Отдать его за возможность погреться у солдатского огня? Или за полушубок, епанчу?

Анна Иоанновна любила чужие свадьбы: должно быть потому, что плохо помнила собственную. Давно забылся молодой курляндский герцог, с которым всесильный дядюшка, государь Петр Алексеевич, поставил ее под венец. Главное, что она запомнила - бедолага-жених совсем не умел пить и, осилив кубок Большого Орла , поднесенный князем Меншиковым, наутро взял да и отдал Богу душу. Хотя, возможно, и отрава была в кубке, кто знает? Опоили герцога вусмерть, а ее, нелюбимую и ненужную племянницу, спровадили в Митаву, блюсти российские интересы. Анна их и блюла - как могла, как умела. Денег только дядюшка Петр Алексаавич отпускал мало, а курляндские дворяне не хотели содержать навязанную им русскую герцогиню. И все же в этом мраке безнадежности воссиял светоч любви - Анна встретила любимого Эрнста Бирона, и по сей день они вместе!

Но злость и обида не отпускали Анну Иоанновну. Поэтому и чудила она - жестоко и безудержно. Куда как весело было сделать шутом князя Голицына, внука знаменитого Василия Васильевича, полюбовника царевны Софьи Алексеевны! Князька голубой крови, из тех самых Голицыных, которые хотели ограничить права Анны Иоанновны при вступлении ее на российский престол. Когда после череды смертей венценосных особ России, открытой Петром Великим, продолженной его порфироносной супругой и завершенной его несчастным юной тезкой Петром Вторым, Голицыны с Долгорукими и прочие сильные роды России, высоко поднявшиеся при Петре, вытащили Анну Иоанновну из ее курляндского болота и призвали на престол, чтобы она стала послушной исполнительницей их воли. Угрозами и силой сунули они ей в руки какие-то наспех составленные бумажки, именуемые кондициями, и она подписала их поневоле. Но, спасибо, ей быстро открыли глаза добрые люди, родственники Салтыковы и переживший все перемены при русском дворе Андрей Иванович Остерман, большого ума человек! Быть монархиней России для Анны было возможно лишь без всяких кондиций - и она разорвала их недрогнувшей рукой, а за страх отплатила враждебным фамилиям стократ худшим страхом. Теперь пусть расплачиваются все эти князьки - Голицыны, Долгорукие, Волконские...

Одним - нести голову на плаху, другим - околевать в Сибири, а третьим - сидеть голым задом на лукошке, на шутовских палках скакать! Им, последним, казнь худшая - ибо под топором палача умирают только раз, а в сибирской ссылке нет позора. Шутовство же пребудет клеймом на его носителе и на всем его роду - до скончания века! Всех Анна Иоанновна вокруг пальца обвела, всех проучила! А Буженинова? Стала заступаться за князька сия ничтожная карлица, место свое позабыв, так пусть теперь вместе с ним в ледяную постель ложится! На все в России теперь ее воля - самодержавная! То, что злополучные новобрачные Божьей милостью могут случайно выжить, Анне Иоанновне в голову не приходило. Она не учла только мягкосердечия своей племянницы и ловкости Юлианы Менгден.

Князь-квасник вел себя так, словно... Точнее, он никак себя не вел: погрузился в полное равнодушие, как будто уже умер. Бужениновой все время хотелось толкнуть его или пребольно ущипнуть, чтобы он вышел наконец из этого сонного оцепенения, свойственного многим впавшим в несчастье русским. Много лет Буженинова прожила в России и постигла главный закон русского несчастья: даже в беде люди здесь отчаянно боятся резких, хоть и необходимых действий; они предпочитают молчаливую покорность ходу событий. Вот и ее любезный князюшка хранил замкнутое молчание, как будто это не ему предстояла нынче же ночью смерть в ледяном гробу... Более того, на его тонких губах по временам играла мечтательная улыбка, а взор уносился куда-то далеко и теплел на мгновение. Ладно, пусть он не боится или даже жаждет смерти, потому что уже умер... Но она-то, дочь степных кочевников, не только отчаянно хотела жить, но и обладать своим любимым, для чего было необходимо заставить жить его, и вместе перехитрить Аньку-поганку...

- Князь, а, князь, - прошептала она на ухо Голицыну, когда жених и невеста ненадолго остались одни, без надзора, - Как бы нам спастись, князь? Я вот что придумала...

- Ты, Авдотьюшка, делай, как хочешь, а меня оставь, - ответствовал он. - Когда меня, князя Голицына, имени и чести лишили и шутом сделали, тогда умереть надобно было... Подзапоздал я. Ничего, нынче исправлюсь.

- Ничего тебе уже не исправить, коли помрешь. Шутом жил, дураком помрешь. То-то, подзапоздал! - издевательски хохотнула Буженинова.

- Больно бьешь, - Голицын на мгновение даже исполнился желчью. - Ну и пусть! Быть может, Судия, который принижает гордых и возвышает униженных, воздаст мне - и подарит мне встречу, коей жажду...

- Ты о Лючии своей? - помрачнела калмычка. - Любишь ее. Благородный ты не родом, а сердцем, потому и мил мне! Только я-то ведь не благородная. Я, сокол мой князь, как здесь говорят, чернавка... И умирать я еще не хочу, рано. И, вот незадача, тоже люблю - но тебя! И потому тебе сгинуть не дам. Ты к своей Лючии еще успеешь, не кручинься. Нынче же разуй свои вельможные очи и отвечай: ты мне смерти желаешь?

- Нет, - твердо ответил Голицын. - Ты человек, здесь редко подобное. И... коли глаза разуть, а нос зажать... Ты красивая. Даже очень. Своей, степной, дикой красотою. Это я вижу под твоим слоем бараньего сала взором, коим дано смотреть сыну Адамову.

Буженинова отчаянно сглотнула, словно горло вдруг сдавило петлей - стало нечем дышать и потемнело в глазах. Сколько времени она отчаянно надеялась услышать из уст любимого эти слова - это было уже преддверием признания в любви.

Однако времени на женскую слабость не было, и калмычка прогнала ее, хлестко ударив себя по щеке узкой жесткой ладонью.

- Слушай меня, если не хочешь моей смерти, - хрипло сказала она. - Одна я спасаться не буду, лишь вдвоем с тобою. Потому нет у тебя выбора, князь, коли ты благородный муж, таковым я тебя почитаю. Пойдешь за мною... Выживем - увидишь, какова я без грязного сала этого, познаешь, как любиться умею...

- Хорошо, - согласился Голицын с неожиданной легкостью. - Для тебя учиню, что надобно. Говори, Авдотья.

- Ты, как нас в Ледяной дом заведут и одних оставят, знай, сиди тихо, да мерзни. А я найду, как с солдатами, с гвардейцами, что охранять нас снаружи будут, сговориться... Откуплю я нас у смерти, князюшка...

- А дальше что? - вдруг спросил князь, давая попятный. - Выживем, полюбимся... Если удастся. И снова будем царицу веселить? Не лучше ли...

- Нет, не лучше! - вдруг рассвирепела Буженинова. - Не лучше, слышишь!! Аньке-поганке я более тешиться не дам! Не будет ей такой радости!

- Что же ты сделаешь? - мрачно спросил Голицын. - Она и покрепче нас людей об колено ломала!

Буженинова рассердилась еще пуще.

- Врешь, не сломаешь, - закричала она, - не сломаешь!

И закружилась вдруг по полу в древней шаманской пляске, которой давным-давно научилась на родине и так же давно ее не плясала. С удивлением и почти что ужасом смотрел князь-квасник на свою невесту: звенели монетки, вплетенные в ее черные косы, глаза горели нездешним, непонятным князю огнем. Смуглое, скуластое азиатское лицо ее было в эти минуты прекрасным, вдохновенным.

- Эта и вправду выживет! - вслух подумал князь. - И меня, злосчастного, за собой потащит... Хотя - почему злосчастного?

Сия степная колдунья все более начинала привлекать его не только силой своего духа и ясностью ума, но и как женщина. Как видно, своими словами он стронул некую препону, которая существует между мужчиной и женщиной до первого знака страсти. Кому, как не прославленному некогда селадону Голицыну было угадывать это с первого взгляда!

И Голицыну на мгновение показалось, что отверженная, презренная дикарка с ее ладной коренастой фигурой, широкими бедрами и плечами, жилистыми коротковатыми ногами и почти противоестественно гибкими руками, красивее его нежной чернокудрой Лючии. Это была другая, чуждая ему красота, красота свободы и воли, дикости и вызова. Один только раз он, Голицын, бросил вызов судьбе и всесильной государыне, когда женился на итальянке-католичке. Но когда императрица покарала его, лишив имени и чести, князь ушел в себя, как в заранее вырытую могилу. С тех пор единственным его щитом стала безучастность, меч же он бросил сам. Теперь он видел, как борется и бросает вызов самодержавной власти эта маленькая дерзкая женщина, и понял что степная колдунья сильнее судьбы и императрицы. Буженинова непременно победит Аньку-поганку, а, значит, впервые победит и он, потерявший честь древнего и славного рода князь.

***

Сержант гренадерской роты лейб-гвардии Преображенского полка Коновницын, приставленный с командою солдатами сторожить Ледяной дом, полагал эту службу бесчестным и позорным. Все потому, что он поздно родился! При батюшке Петре Великом, или при князе Ижорском Меншикове (хотя последнего преображенцы и не любили) он бы с товарищами бранную славу себе на Марсовых полях добывал, а не участвовал бы в презренных шутовских забавах вроде ряженого! Вспоминалась красавица-цесаревна Елизавета, которая недавно крестила сына у одного из обер-офицеров их полка. Вот лебедь белая, вот умница, Петрова дщерь, вот кого надо было на царство ставить! Не оставил Петр Алексеич наследников мужеского пола, оставил только сироту-гвардию да красавицу-дочь... Так за эту царь-девицу и надо было стоять! Тогда бы снова началась для них честная солдатская жизнь, и не было бы этого богомерзкого срама! Просился сержант Коновницын с Преображенским батальоном в армию генерал-фельдмаршала Миниха, воевать... Так не отпустили: гвардия нужна здесь, в Питербурхе! Нужна? Для чего? Чтобы ходить караулом у конюшни этого немчуры-лошадника Бирона? Что это за служба такая - охранять шута и шутиху, коих императрица Анна решила схоронить заживо в ледяном гробу? За какие-такие вины должны погибать эти двое, людишки смешные и несуразные, но все же живые души! Безжалостные в бою и к врагам государевым, солдаты, как и многие, кому суровая судьба отвела очень мало доброты, лишив счастья семьи и детей, всем нерастраченным теплом сердец любили малых и беззащитных. Каждая рота, а то и плутонг , с позволения начальства держали четвероногих любимцев - веселого лохматого пса, лукавого кота или премудрого козла. У многих солдат в ранцах обитали и собственные питомцы - певчая птаха в самодельной клеточке, ученая мышка в пробитой кружке, сверчок в берестяном туеске.

Зверей бессловесных - и то жалели и берегли! А тут - люди, человеки! Маленькая смуглая калмычка с множеством мелких черных косичек под фатой новобрачной, и ее муж, шутовской или настоящий, князь-квасник, о котором к тому же преображенцы знали, что се их бывший однополчанин, лишенный чести и имени.

Значит, пока сержант Коновницын с солдатами будут греться у костра и попивать разогретое в казанке на желтом огне хлебное вино, эти двое будут корчиться от холода в ледяном гробу? Коновницыну, потомку старинного рода, было противно и мерзко участвовать в такой постыдной забаве. Похоже, его подчиненные всецело разделяли это чувство. На протяжении шумной и богомерзкой шутовской церемонии препровождения обреченных в их ледяную спальню, в которой - о стыд! - приняли участие высшие лица империи и сама царица, вся красная от пунша и от удовольствия, преображенцы стояли на своих постах как будто сами были ледяными статуями, и лица их были такими же замерзшими. После, когда раззолоченная придворная толпа под хохот, похабную брань, пьяные крики и музыку убралась во дворец, караульные мрачно сошлись к разведенному огню. Рыжий капрал Сукин молча достал из-под епанчи штоф, налил в котелок и стал греть. Кто-то отогревал холодную краюху хлеба, другой резал стылую на морозе луковицу. Все молчали, говорить не хотелось, чтобы ненароком не высказать крамолу или не выдать горького срама. Коновницын, как положено начальнику и человеку благородного происхождения, держался чуть в стороне и прохаживался, согревая отчаянно мерзшие в парадных штиблетах ноги. Солдаты должны были с почтением позвать его к артельному огню сами, иначе вышло бы, что сержант не блюдет своего начальственного достоинства и ищет хамского общества. Они тоже отлично знали эту необходимую условность, но сегодня что-то тянули, наверное, от расстройства. Поэтому, когда маленькая, юркая шутиха вдруг украдкой подмигнула ему из ледяного окна и поманила не лишенной изящества ручкой, молодой сержант передернул плечами от холода. Но все же подошел - он не привык отказывать женщине, когда она зовет. Калмычка легко откинула полированную ледяную плиту, свесилась наружу почти наполовину и быстро сунула гвардейцу в руку что-то теплое - украшение, состоящее из мелких бусин. Коновницын сразу все понял. Видно, она долго грела эту штуковину на своей груди, перед тем, как отдать сержанту. Дорогая безделица, наверное, свадебный подарок... Оплата ему, чтобы нарушил приказ и спас две жизни. Что ж, это и называется - перст указующий.

Коновницын тихонько отворил дверь в Ледяной дом... Никогда он видел и не слышал раньше, как отворялись ледяные двери - оказалось, что без скрипа, не так, как деревянные. В этом доме было все, как в настоящем дворце, только тоскливо-белого, безжизненного цвета: все, до самого ничтожного предмета интерьера. Ледяная гостиная, ледяная спальня, холодное брачное ложе, на котором, прижавшись друг к другу, сидели новобрачные. Оба молчали. Оба смотрели на него - она с горячей просьбой о жизни во взоре, он же, наоборот, холодно и пытливо: де мол не устрашишься ли ты, сержант? "Не шут он, - подумалось вдруг Коновницыну. - Он преображенец. В беде и в неволе".

Но отдавать воинское приветствие человеку в шутовском колпаке было бы смешно. Потому сержант лишь вежливо прикоснулся к заиндевевшей шляпе и сказал:

- Здравствуйте, господин Голицын. Здравствуйте... сударыня.

Потом помолчал, подбирая слова, и произнес:

- Зябковато здесь, однако. Позвольте пригласить вас к костру, провесть время в нашей солдатской компании за кружкой вина.

- Благодарю, сержант, - Голицын встал и слегка поклонился, как высший низшему. - Однако не страшит ли вас прешпектива расплаты за вашу доброту?

- Дальше Сибири не пошлют... В Сибири, чай, не так холодно!

Из ледяного гроба выскочила первой шутиха, сорвала фату, бросила наземь... Голицын, силой воли сдерживая зубовный стук - стужей свело челюсти - шел следом об руку с сержантом, беседуя о полковых новостях. Вернее, говорил только сержант, наверное, чтобы отогнать свой страх, а Голицын только кивал по временам: язык не слушался его.

Солдатам не пришлось ничего объяснять. Коновницын вообще давно замечал: нижние чины, даром что вчерашние крестьяне, на редкость хорошо понимают любую хитрость или обман. Тесный кружок служивых разомкнулся, принимая спасенных в середину. Их тотчас одели овчинными тулупами, предназначенными для караульных, нахлобучили на головы форменные парики и гренадерки, спасая от холода и сделав неузнаваемыми издалека постороннему глазу.

Капрал Сукин протянул дымящиеся кружки.

- Спасибо тебе, служивый, - сказала шутиха. Она ловко выхватила из-под пестрых одежд острый нож (видимо, им несчастные положили бы край своим страданиям, попадись неподкупный караул) и отхватила несколько косичек с вплетенными в них монетами:

- А вот подарок мой, заберите, солдатики не побрезгуйте. Зазнобам своим мониста подарите, или выпьете за наше здоровье...

Коновницын внимательно посмотрел на нее, вытащил подаренный ему браслет и тоже бросил солдатам:

- Вот еще. Чтоб языками не трепали.

Оба дара служивые тотчас честно поделили между собой:

- Спаси Христос... Будь надежен, вашблагородь, мы молчаливые!

- Вы кофей солдатский пить будете, новобрачные? - предложил бойкий молодой солдатик, подливая несчастным в кружки гретой водки. - Первое дело, на карауле если, для сугрева!

- Помню я кофей сей, пивал, - неожиданно обрел голос Голицын. - Правда, сам забыл, когда...Выпью с тобой, солдат! Такое питье честнее, чем с иными герцогами да баронами. И с тобой, сержант, горькую выпью...

- Почему же горькую? - возразил сержант. - Лучше по обычаю просто "Горько" выпить! Эвон, сударь, какова бойка да смела супруга ваша. Грех будет, если за нее здравницу не поднять!

- И то верно, господин! - поддержали солдаты, угадывая в несчастном униженном человеке высокий род и прежнюю службу. - Совет да любовь! Бог помощь! Целуй сударушку в сахарные уста! Горько!

- Целуй меня, князь, честной народ просит! - отважная калмычка, не стесняясь солдат, обвила шею Голицына своими руками. - Целуй, растопи лед огнем! Целуй, чтобы все забыть...

На ней не было более ни капли зловонного жира - Голицын догадался, что маленькая женщина накануне тщательно смыла с себя мерзость... Для того ли, чтобы предстать перед ним желанной? Или на случай смерти, чтобы не выглядеть постыдно? Все равно! Князь внезапно почувствовал жар в крови, который мнил угасшим навсегда, и прижался к ее устам жадными губами. Она пахла морозом и свежестью, и от черных жестких волос едва заметно доносился аромат степных трав...

- Горько!!! - ликующе заорали солдаты. Во дворце слишком заняты пьянством, распутством и злобой, чтобы слушать, что горланит у костра грубая солдатня. А услышат, решат: дурачатся гренадеры. Свадьба все же...

- А солдаты про доброту твою да ласку молчать будут? - спросил князь у Коновницына позднее, когда они отошли побеседовать, как полковые товарищи.

- Они-то? - переспросил Коновницын, указывая на своих подчиненных, которые со смехом обступили маленькую шутиху, рассказывавшую им нечто забавное (подсознательно простые люди искали своего общества, дворяне - своего). - Долгонько вы, господин Голицын, в полку не служили, коли закон наш запамятовали. Преображенцы за своих - в огонь и воду, нет между нами места предательству. Вместе и на дыбу пойдем, если что!

- Сие похвально, особенно в наши подлые дни. Однако на дыбу не придется, - сказал Голицын. - Моя... молодая супруга измыслила хитроумную диспозицию, которая сделал бы честь Чингиз-хану. Мы несколько погреемся возле вашего артельного огня, а после в Ледяной дом уйдем... Полушубок только дайте, он послужит нам брачным ложем... Далее нас будет греть не ваш бивуачный костер, а пламень некого крылатого греческого бога с голым задом, ни к царскому двору будь помянут.

- Дадим и оба полушубка, - засмеялся сержант, - а кто из моих разбойников будет в окна подглядывать - сразу получит от меня в морду, клянусь честью.

Так и прошла первая брачная ночь шутихи и разжалованного в шуты князя - у гостеприимного солдатского костра, а после - на пахучей овчине поверх ледяного супружеского ложа страсти. Они остались живы, не замерзли, и императрица потом рассказывала всем, что это ее калмычка князя-квасника на своей широкой груди обогрела! Горячие они, степные дикарки, ой, горячие! Правду про них говорят: все они колдуньи, до единой!


## Глава 2. Конец императрицы.


Анна Иоанновна собиралась жить долго, очень долго, но не привел Господь! Поженила насильно племянницу с Брауншвейгским герцогом, щуплым и некрасивым Антоном-Ульрихом не со зла, а потому что не нашлось другого, столь же знатного, но повиднее, постатнее, такого, чтобы зашлось от его мужской силы девичье сердце. А так племянница на венчании лила у всех на глазах напрасные слезы и вспоминала, должно быть, о своем красавце Морице Линаре. Первой же брачной ночью Анна Леопольдовна и вовсе сбежала от мужа в Летний сад: всем двором ловили!

Уже после, настоянием, угрозой, царице удалось насильно затолкать молодоженов в спальню и, заперев дверь, приставить караул из фрейлин, дабы не выпускали обоих, пока брак не будет "консумирован". К Антону-Ульриху императрице удалось найти особый подход, попрекнув его боевой репутацией: де мол, как же ты, генерал, под Очаковом да Бендерами не робел, а ныне свой долг перед Россией исполнять страшишься, бабы убоялся? Тут Брауншвейг от расстройства немедля напился в хлам (все же он уже стал русским!) и очертя голову ринулся на штурм "прелестной фортеции". Хотя в огонь, рассказывали, он всегда шел трезвым... Словом, Аннушка Леопольдовна, удерживавшая ранее холодным презрением галантного кавалера, не смогла противостоять силой пьяному солдафону - и худом ли, добром ли, но все сложилось. Сложилось, и ребеночка она родила в срок, долгожданного империей сына, наследника престола.

Младенца окрестили Иваном, в честь отца императрицы, забытого царя Иоанна Алексеевича, бледного и болезненного соправителя юношеских лет Петра Великого, не раскинувшего еще в ту пору во всю мощь орлиных крыльев... Порфирородного младенца Иванушку императрица быстро отобрала у родителей, несмотря на причитания племянницы и хмурое несогласие отца, Антона-Ульриха. Унесла в свои покои собственноручно, думала сама растить. Но не тут-то было. Однажды хмурой осенней ночью 1740-го года случилось страшное и странное происшествие.

Анне Иоанновне не спалось. То ли наваливался серый морок, то ли сердце ныло, но почему-то подумалось о бывом кабинет-министре изменнике Артюшке Волынском, казненном не так давно с товарищами своими - архитектором Еропкиным да Адмиралтейств-коллегии советником Хрущовым... Прочих же его "конфидентов", по царской милости сохранив им животы, били кнутом, сенатору Мусину-Пушкину урезали язык, адмиралу Соймонову рвали ноздри, да разослали по дальним острогам.

Анна не имела поначалу против Волынского злобы сердечной: больно хорошо он ее Ледяным домом да шутовской свадьбой потешил! Но потом бдительный Бирон рассказал, что Волынский де имеет виды на переворот, желает ее свержения и с племянницей ее непутевой сговаривается, "молодой двор" посещает. То ли Анну Леопольдовну на престол хочет посадить, а то ли - слыханное ли дело, крамола небывалая! - себя самого, болтает при свидетелях, что род Волынских древнее, чем Романов род! Тут уж надобно было действовать без промедления. После скорого и жестокого дознания истерзанный Волынский с вырванным языком и ртом, заткнутым пропитанной кровью тряпкой, стоял на Сенном рынке, подле смертной плахи. Анна Иоанновна поначалу думала четвертовать его за великие и небывалые вины, но потом сжалилась: бывшему министру отрубили сначала руку, а потом голову.

Анна редко думала о страданиях, которые должны были испытывать ее жертвы. Она вообще редко думала о человеческих страданиях. Ее мысли с годами все больше занимали плотские утехи с любезным Эрнстхеном Биронхеном, или попросту "Бирошей", любовь которого стареющая женщина стремилась удержать всеми силами, как и свою самодержавную власть над огромной и полной крамолы страною! Об этом были все ее думы, да еще об извращенных шутовских игрищах и придворных увеселениях. Но в эту ночь в завываниях ветра ей почему-то чудились человечьи стоны. Как будто кого-то рвали на дыбе по ее воле, и этот человек тяжело и бессильно стонал. От этих звуков отчаяния сердце у Анны вдруг томительно зашлось... Она накинула шлафрок и вышла в тронную залу. Сначала никого не увидела, но потом то ли морок, то ли пророческое видение предстало ее взору. Женщина в белом платье, похожая на императрицу лицом и фигурой, статная, грузная, черноволосая, сидела на ее троне и смотрела на Анну бесстрашно и спокойно, как право имеющая. Кроме них двоих в зале не было никого. Ни придворных, ни гвардейцев. Никого.

- Кто ты? - спросила Анна, хватаясь за сердце. - Кто?!

Женщина на троне молчала, только улыбалась странной, сводящей с ума улыбкой.

- Эй! - закричала Анна, поначалу грозно, а после жалобно, взывая о помощи. - Почему тронная зала без охраны? Караул!! Куда все разбежались? Позвать герцога Бирона! Бироша-а-а-а!!!

Ей никто не ответил. Наверное, впервые в жизни никто не мчался на ее зов испуганной трусцой, не кланялся униженно, не полз к ее ногам с мольбою. С трудом царица собрала последние силы, со свистом набрала в легкие воздух.

- Самозванка! - крикнула Анна Иоанновна. - Самозванка на троне!!!

- Может, я - самозванка, - подала голос белая женщина. - А, может, и ты... Кто знает? В зеркало на себя посмотри - меня увидишь!

- В зеркало? - Анна бросила взгляд в одно из зеркал, которых в тронной зале было действительно много, она всегда любила зеркальный блеск, увеличивавший пространство колдовской игрой отражений. Ах, как лгали зеркала, как лгали! Они отражали не одну Анну Иоанновну, а двоих. Одну на троне, вторую рядом с троном. Только на той, что сидела на троне, было белое тронное платье, а на той, что стояла у ее ног, - шлафрок, накинутый поверх ночной сорочки. Тоже белый, как бескровное лицо больного.

- Убирайся, проклятая! - возопила Анна. - Прочь с трона моего!

- Не твой это трон, - холодно сказала женщина в белом платье. - И не потомков твоих. Принадлежит он по праву цесаревне Елизавете Петровне!

- Лизке?! - охнула Анна. - Не бывать тому! Царствовать будет юный государь Иоанн Антонович!

- Жалко Иванушку, - бесстрастно продолжила женщина. - Но не он будет восседать на троне российском, а цесаревна Елизавета!

- Откуда ты знаешь? Да кто ж ты такая?! - коченея от прежде неведомого чувства, вопросила Анна, сделав несколько судорожных шагов к трону.

- Кто я? - со странной улыбкой ответила женщина. - Я твоя смерть!

Держась унизанной перстнями правой рукой за стремительно проваливающееся вниз сердце, Анна осмелилась бросить пристальный взгляд в лицо удивительной гостьи. Осмелилась? С тех пор, как взошла на трон и разорвала кондиции Верховников, Анна Иоанновна ничего не боялась - ничего и никого, ни врагов, ни друзей, и в цель палила из ружей не хуже любого гвардейца. Знала всегда: в кого и когда целить, и не промахивалась! А тут - странный, небывалый страх липким туманом окутывал императрицу, и в ответ ему сжималось, пульсировало, исходило небывалой мукой сердце и мельничным жерновом ворочалась в груди душа. Долго молчала эта душа, а теперь, надо же, заговорила!

Женщины скрестили взгляды, словно шпаги. Странные глаза были у белой пришелицы на троне: вроде бы черные, как у императрицы, но в то же время словно затянутые холодной коркой льда. Как снег, как смерть, как ворота, за которыми открывается бесконечный путь. А куда, Бог весть!

Лед этого взгляда стремительно охватывал царицу, он приковал к полу ее окоченевшие ноги, обездвижил все члены, наполнил ледяным звоном голову... Анна Иоанновна глухо застонала и рухнула на пол, к подножию трона.

- Смерть моя, - прошептала она. - Смерть... Как рано!..

А женщина в белом платье спокойно поднялась, переступила через императрицу, лежавшую у ее ног, и вышла из зала. И снова по странной случайности никого не было за дверями: ни слуг, ни караула. После Анну нашли, но не сразу, ей пришлось полежать в тронной зале одной, без сознания, около часа. Потом императрицу перенесли в постель, с которой она уже не вставала...

***

Аннушку редко допускали к умирающей тетке, но однажды все же допустили - канцлер Остерман постарался, он хотел, чтобы племянница приложилась к холодеющей государыниной длани и вымолила прощение за свое упрямство и несговорчивость. Что уж тут вспоминать - Анна с Антоном-Ульрихом выполнили приказ императрицы, произвели на свет Божий наследника, и это главное. А что непутевая племянница до сих пор вздыхает по красавцу-посланнику Морицу Линару, то от этих вздохов Российская империя, глядишь, не развалится! Вот Остерман и подтолкнул Анну к теткиной двери. Та вошла с заметным колебанием: что ей сказать императрице? Прощения просить? За что? За свое нежелание ложиться в постель с Антоном-Ульрихом? За тяжелую теткину руку, не раз испытанную на своей щеке? За исковерканную жизнь? Слава Богу, есть мальчик Иванушка, в нем единое утешение...

Она все-таки вошла, пала на колени (получилось неестественно, как в театре, в одном из оперных представлений, которые так любила тетка, ну да ладно...), приложилась к императрицыной суровой руке, ныне ледяной и бессильной. Знала ведь, что в замочную скважину кто-то подглядывает - может быть, сам Остерман. В этом дворце все подсматривают и подслушивают - от лакея до вице-канцлера...

- Тетушка, - начала Анна, - простите меня, ради Бога...

Но императрица, казалось, ее даже не заметила. Она, тяжело возлежавшая на груде подушек переставшей слушаться ее обузой грузного тела, странно смотрела куда-то в сторону, поверх Аннушкиной головы и тяжело дышала. Лицо у нее было серое, как песок на берегу Невы или Ладоги.

- Прасковьюшка, - тихо и жалостно позвала Анна Иоанновна. - Прасковьюшка...

А потом продолжила так, будто кто-то ей ответил:

- Не я твоего ребеночка, не я... Да и был ли он, я не знала. Ежели и знал кто, и убил его, или унес, то не я это. Ты меня с того света не проклинай... И Иван Ильич тоже не по моей вине умер, сердечный... Да, в одной карете мы с ним из Измайловского ехали, когда он за сердце схватился да помер... Ровно муж мой покойный, герцог Курляндский... Но не я это, не я...

Анна отшатнулась. Она не понимала, с какой Прасковьшкой разговаривает тетка и о каком ребеночке идет речь. Потом вдруг осенило: Прасковьюшка... Да это тетка Прасковья Ивановна, младшая сестра императрицы, та, что тайно вышла замуж за бравого генерала Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова. А потом тот, шептались при дворе, встречал Анну Иоанновну во Всехсвятском, когда та только приехала в Россию. Был он командиром Измайловского полка, и, когда ехал с Анной Иоанновной из Измайловского в карете, вдруг взял да помер. Сердце, что ли, не выдержало, кто знает?! А ребеночек? Да не было у них никакого ребеночка? Или был?

- Вот ты говорила, за твоего ребеночка я отвечу... Может, и проклятие какое на меня наложила... Видишь, помираю я, Прасковьюшка, а мне всего сорок семь, но не я, это не я! И не я за твоего ребеночка перед Богом отвечу, а супостат его настоящий... А проклятие на нас всех знаешь, какое? Родовое... На всех троих. И на мне, и на тебе, и на Катерине... И на потомках Катерининых, пока не оборвется род наш... Я все не верила в проклятие это. Вон, племянница наша, Катина дочь, сына родила, Иванушку. Думала я: доживу до старости, Иванушку взрослым в этом мире оставлю. Но не привел Господь... Проклятие... А, может, не родовое оно? Может, это жертвы мои с плахи кровавой меня прокляли... Много их было. И все проклинали... Как ты думаешь, Прасковьюшка? Но ребеночка твоего не я, не я... А, может, это Бироша меня отравил, а? Бироша, Бироша, позовите Бирошу! - жалобно завыла Анна Иоанновна.

Аннушка испугалась этого страшного смертного воя не меньше, чем откровений грозной тетки. Встала с колен, бросилась к двери, крикнула: "Позовите его светлость герцога Бирона!". Потом быстро ушла прочь, почти побежала. Прочь от этих небывалых тайн, от смерти ни в чем неповинного ребенка младшей сестры императрицы. Ведь никто в точности не знал, был ли этот ребенок или нет, родился он на свет, или не появлялся в этой скорбной юдоли. Мальчик или девочка, но тоже Романов, а, значит, тоже - претендент на престол, и враг ее Иванушке...

Нынче линия престолонаследия, бывшая при Московских великих государях прямой и ясной, от отца - к сыну, так запуталась и сбилась, что наследником может быть любой, абсолютно любой, в ком найдется хоть капля царственной крови! И даже этот никому не известный ребенок Прасковьи Иоанновны, если кто-то догадается вынуть его, словно карту из рукава. А что если тетку и в самом деле отравил Бирон, чтобы стать всесильным регентом при ее Иванушке? А потом и Иванушку убрать с дороги? Все может быть в этом сошедшем с ума мире...


## Глава 3. Колыбель императора.


Колыбелька была несказанной красоты, как и полагается первому ложу малютки-императора. Говорят, что новорожденные дети обладают неким тайным знанием, которое затем, вырастая, утрачивают. Или нет - кто знает, кто сумеет постичь разум крошечного беззащитного существа, едва появившегося из утробы матери, имя которому - человек? Кто сможет прочитать мысли в его головке? Никогда после у несчастного Иоанна Антоновича не было такой красивой и пышной кровати. И никогда больше ему не спалось так сладко и мягко, под упоительный звон напольных часов. Часы то и дело отзванивали менуэт: тихо, нежно, сладко. Шуршали шелковые платья фрейлин, призванных ухаживать за малюткой-императором. Часто заходила тетка - Анна Иоанновна - грузная, тяжело ступавшая женщина. И редко - мать, юная фея в белых и серебристых платьях, тоже Анна. Принцессе Анне Леопольдовне нечасто позволяли видеться с сыном. Двоюродная бабка, императрица, считала этого ребенка своим и часто прижимала его к пышной груди, пахнувшей духами и порохом, но в этой увядающей груди не было молока. А у матери было молоко, Иванушка это чувствовал, но кормила его почему-то другая женщина, совсем чужая.

На руках у двоюродной бабки Иванушка часто плакал, а на руках у матери сразу засыпал. Он ждал мать - каждый день, каждое мгновение - и различал ее легкие, летящие шаги среди многих. Никого он так не любил, как ее - в целом мире.

Однажды ночью все переменилось: двоюродная бабка не пришла, прибежала мать. Вынула Иванушку из колыбельки, прижала к себе, облила слезами. Плакала долго, и долго нежила ребенка - никто не мешал им на сей раз. Какое это было несказанное счастье! Это была первая ночь, которую Иванушка провел с матерью и отцом. И все потому, что в ту ночь скончалась его двоюродная бабка - императрица Анна Иоанновна.

Анна Леопольдовна прибежала к сыну со своей половины дворца, где с самой свадьбы жила, словно в заточении. Ее беспрепятственно пропустили. Открылись перед ней заветные двери. Бирон, новый всесильный регент Российской империи, разрешил ей и Антону-Ульриху повидать сына - новоявленного императора, которому было от роду два месяца. Они долго сидели перед колыбелькой. Анна нежно поглаживала горячий лобик и маленькое ушко ребенка. Антон-Ульрих горестно вздыхал и весь как-то подергивался, сгибался пополам, как картонный паяц в итальянском театре.

Анна подумала, что этот в сущности неплохой и даже порядочный, но слабый человек похож на картонную куклу. То ли дело Мориц Линар - сильный, решительный, гордый! Но сейчас этот слабый человек был ее единственной опорой. Единственной, если не считать Юленьки Менгден.

Антон-Ульрих робко, все еще испытывая стыд за грубое принуждение к супружескому долгу, коснулся руки жены, чтобы привлечь ее внимание. Склонился к ней и прошептал:

- Сударыня, ввиду сложившейся ныне ситуации нам надобно посоветоваться и согласовать совместно наши действия...

Аннушка брезгливо отдернула руку. Она с трудом сдержалась, чтобы не накричать на него, и то лишь потому, что боялась потревожить покой ребенка. Не нашел лучшего места для своих нелепых конфиденций, чем у детской колыбельки! И как же он нелепо, вычурно объясняется всегда!

- Я не знаю... - Анна и вправду не знала, что теперь делать. Ей хотелось позвать верную Юлиану, посоветоваться. Юлиана, как всегда, подкрепит ее решимость.

- Надобно что-то решать, - настаивал Антон-Ульрих.

- Отныне все решает Бирон, - ответила Аннушка, - Его тетка назначила регентом. Мы с вами только родители маленького императора, никто более. Извольте замолчать, ребенок боится вас.

Она демонстративно повернулась так, чтобы своей узкой спиной заслонить своего сына от этого неприятного человека, которого жестокая превратность Фортуны сделала его отцом.

- Нынешнюю экспозицию сил невозможно потерпеть, - шепотом, но с неожиданной храбростью настаивал Антон-Ульрих. - Бирон непредсказуем, как все ловцы удачи. Он являет собой опасность для нас. Правительницей при нашем сыне надобно стать вам! Вы внучка русского царя, у вас есть наследственное право, сударыня! А у меня - мой кирасирский полк и множество боевых товарищей в армии, вплоть до самого генерал-фельдмаршала Миниха. Мы сильнее тем, что Бирон нелюбим и даже ненавидим в рядах...

- Молчите! - Анна зажала ему рот рукой. - Молчите! Нас могут подслушивать... Еще не время! Ах, сюда идут...

Действительно, сзади раздались сильные и уверенные шаги. Герцог Брауншвейгский обернулся, готовый ко всему. Но то не были шаги врага. Подошла Юлиана Менгден. Она всегда так тяжело, по-мужски ступала, когда искала серьезного разговора. Как гвардеец. Странная женщина. Рыцарь, заключенный в слабое женское тело. Но как умна, как хитра, как решительна! Она обязательно подскажет слабой духом Анне Леопольдовне правильный путь. Антон-Ульрих знал, что госпожа Менгден, мягко говоря, недолюбливает его, но был убежден, что сейчас она поддержит его идею. Обстоятельства и стремление защитить Аннушку превращают их в союзников.

- Его светлость герцог Бирон сегодня на редкость добр. И щедр. Пустил меня в спальню маленького императора. Дабы я уведомила, что он идет сюда сам. Хочет поговорить с тобой Аннушка, - сказала Юлиана.

- А ты? Ты останешься со мной?

При этих словах жены Антон-Ульрих опять недовольно дернулся. Решительно, он был здесь лишний. Отец императора - и только. Не муж, не любовник, даже не друг. И всего обиднее, что его место заняла женщина. Эта мужеподобная фрейлина...

Впрочем, если Анна решит вернуть в Петербург красавца Линара, и ей это разрешит Бирон, то отец императора станет вовсе никем. О нем будут вспоминать лишь когда понадобится предъявить двору и народу отца венценосного ребенка. Тогда он точно не сможет сделать ничего, чтобы защитить жену и сына. А ведь есть еще дочь Петра Великого, цесаревна Елизавета, и преданные ей гвардейцы! Эту опасную соперницу маленького императора тоже нельзя сметать со счетов!

- Так ты будешь со мною, Юленька? - Аннушка настаивала, словно сама была маленьким ребенком, не хотевшим оставаться наедине со злым человеком.

- Я буду рядом, - Юлиана Менгден, не стесняясь герцога, сильно сжала руку его жене и на мгновение прижалась к ней в слишком красноречивых объятиях. - Не волнуйся, мой дружок, Аннушка!

И она выскользнула за дверь, но можно быть уверенным - в нужный момент она окажется неподалеку.

Вошел Бирон. Наглый, уверенный, довольный. Лоснящийся от удовольствия, словно сытый кот, объевшийся сливками власти. "Сейчас у него будет отрыжка", - подумала Анна Леопольдовна.

- Я желал бы поговорить наедине с вами, принцесса. Извольте выйти, герцог.

- Вы не смеете мне приказывать! - начал было Антон-Ульрих, но Бирон только рассмеялся.

- Смею, милый мой, еще как смею! - отрезал он. - Волей покойной государыни я назначен регентом при маленьком императоре. А вы, голубки мои, всего лишь его родители.

- На правах отца императора я останусь! - заявил Антон-Ульрих. Но решительность и смелость, которые так легко давались ему на войне, под стенами Очакова, теперь оставили герцога. Его голос прозвучал не слишком уверенно, и Бирон презрительно усмехнулся.

- Изволите бунтовать? - ехидно переспросил он. - Не советую!

- Выйдите, сударь, - попросила Анна. - Вы разбудите малыша.

- Но, сударыня... - попытался возразить Антон-Ульрих. Анна Леопольдовна лишь устало махнула рукой. Отец императора вышел.

- Итак, - начал Бирон, подходя к колыбельке Иоанна.

- Итак,- продолжила Анна, загораживая колыбельку собой.

- Вы боитесь за маленького императора? - удивился Бирон. - Напрасно. Он - залог моего регентства.

- Кто знает, может быть, вы захотите сами возложить на себя корону? - спросила Анна с неожиданной смелостью, которую вселял в нее инстинкт матери, защищающей свое дитя.

- Ну-ну, - хохотнул Бирон. - Какая, право, у вас бурная фантазия, принцесса! Корона Российской империи еще столь доступна, как корона Речи Посполитой, где королем может стать любой дворянин. Я же не Романов. А вот мой сын Питер может стать Романовым хотя бы по семейному имени. Если вы разведетесь с этим глупцом Антоном-Ульрихом и выйдете за Питера. Или - в противном случае - если я женю его на Елизавете Петровне.

- Развод невозможен! - воскликнула Анна. - Антон-Ульрих - отец императора!

- Неужели этот глупый Антон-Ульрих вам еще не надоел, моя дорогая? А если я разрешу Морицу Линару вернуться в Петербург?

- Мориц... - У Анны перехватило горло. - Мориц...

- Вот именно - Мориц, - продолжил Бирон. - Так вы хотите, принцесса, чтобы он вернулся?

- Да... - выдохнула Анна. - Да, хочу.

- Только в обмен на ваш развод с Антоном-Ульрихом и замужество с моим сыном Питером. Который, насколько я могу быть посвящен в ваши меленькие секреты, ваш давний друг. Поверьте, принцесса, я желаю вам только добра. Будем жить, как говорят в России, одним домком!

Что-то в его словах насторожило Анну. Питер Бирон, конечно, приятный и добродушный молодой человек, по крайней мере ранее казался таков. Они с ним были одно время совсем по-детски близки. Но те времена прошли, Питер, похоже, всерьез обиделся на Аннушку после того, как их брак с герцогом Брауншвейгским был "консумирован" - Боже, какое нелепое слово, оно словно создано для Антона-Ульриха! Так вот, веселый Петруша Бирон-младший, видя, как растет Аннушкин живот, стал холоден и отчужден с нею. Все же он был сыном своего отца, так же честолюбив, и не смог простить милой подруге, что она уступила нелюбимому Брауншвейгу в том, в чем отказала ему. Теперь он вряд ли будет прежним забавным другом ее юношеских развлечений. Появился новый Питер Бирон - орудие своего отца, его рука, к тому же укрепленная личной обидой. Брак с ним станет еще тягостнее...

Аннушка никогда не верила Бирону. Гадала: может, это он отравил тетку, чтобы стать регентом? А теперь подбирается к малышу, сладко спящему в колыбельке. Бедный ребенок, бедный... Анна нервно вцепилась в стенку кроватки. Малыш пискнул в колыбельке. Словно котенок или щенок... Боже, Боже, как его защитить?! Ах, если бы здесь был Мориц! Для вида согласиться на развод, лишь бы в Петербург вернули Морица! А потом отказаться... Отказаться она всегда успеет.

- Тише, тише - Анна покачала колыбельку. - Тише, мой милый. Я подумаю над вашими словами, герцог!

- Думайте, принцесса! Но я не люблю, когда женщины думают долго, - развязно ответил Бирон. - За это время им всегда можно найти не столь задумчивую замену.

Он вышел, нарочито громко хлопнув дверью. Анна бросилась укачивать заплакавшего Иванушку. Послышались шаги Юлианы. Она подошла сзади, обняла Анну за талию:

- Все будет хорошо, дружок мой, не бойся! Моя сестра Доротея замужем за сыном фельдмаршала Миниха, ты знаешь...

- Ну и что? Какая мне польза от этого?

- Фельдмаршал несправедливо обойден Бироном. Миних единственный может восстановить справедливость.

- Но каким образом?

- Он свергнет регента, - зашептала Юлия на ухо Анне. - Офицеры и солдаты пойдут за ним... Подожди немного, дружочек мой, и мы все устроим...

- Нет, Юленька, нет! Об этом же мне только что твердил этот... мой супруг. Но это так опасно! Это может закончиться ссылкой... Заточением... Что будет тогда с ним, с моим маленьким?!

- Это закончится нашей победой, ангел мой! Ты станешь правительницей при сыне. А, может быть, и... императрицей!

- Но мой сын - император! Корона по праву принадлежит ему! И только ему!

- Он слишком мал, ему не удержать короны на своей головке. Нам надобно короновать тебя!

- Отнять корону у сына?

- Если ты не сделаешь этого, к власти придет Елизавета. Или ты - императрица Анна Вторая, или она - Елизавета Первая. Третьего не дано.

- Тогда... Тогда - пусть свершится воля судьбы! Поговори с фельдмаршалом, Юлиана...

- Ты сама должна поговорить с ним, дружочек мой...

- Сама? Ах, это опасно! Впрочем, я должна... Пусть он придет ко мне. В тайне. Поздно вечером. Ты проведешь его.

- Хорошо, мой ангел! Я все для тебя сделаю.


## Глава 4. Любимец Беллоны и любимец Фортуны.


Генерал-фельдмаршалу Бурхарду Кристофу Миниху очень мешал Бирон, как до этого мешали многие. Но остальных конкурентов в борьбе за армию и власть он довольно легко устранял, убирал с шахматной доски, словно сбрасывал ребром ладони.

На адмирала Петра Сиверса, которого высоко ценил Петр Великий, Миних написал донос и вовремя подсунул это письмецо только что взошедшей на престол Анне Иоанновне. Судьба Сиверса была печальна, хотя по сравнению с последующими событиями могла показаться почти везением. Адмирала, неосторожно говорившего при свидетелях о правах Елизаветы Петровны на престол, Анна Иоанновна велела лишить чинов и званий и отправила в ссылку. Правда, не в Сибирь, а в собственное имение в Кексгольмском уезде. Кексгольм - не сибирский острог, а язык, ноздри и самое голова остались при Сиверсе.

Потом Миних успешно устранил и иных соперников: генерал-фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукого и президента Военной коллегии Михайлу Михайловича Голицына... Благо, Анна Иоанновна терпеть не могла Долгоруких, да и Василий Владимирович был слишком резок на язык и не раз прошелся при свидетелях по адресу Анны и Бирона. Михайлу Михайловича Голицына в армии любили - этот петровский военачальник не проиграл ни одного сражения, и в битву шел, как на ассамблею, с трубкой в зубах. Но, во-первых, он был Голицын, стало быть, принадлежал к ненавидимой Анной фамилии, а, во-вторых, тоже не умел держать язык за зубами. Поэтому не стоило особенно трудиться, чтобы указать Анне на излишнюю говорливость и резкость старой русской аристократии.

Долгорукий был приговорен к смерти, в последнюю минуту замененной заключением в крепости; Голицын якобы умер случайной смертью, сверзвшись с каретой в глубокий овраг. Но совесть не мучила Миниха: такова, видно, была судьба этих несчастных. К тому же Анна и без Миниха обратила бы на них свой пристальный и грозный взгляд. Сам же Миних был отменным офицером и отличным военным инженером. Он строил крепкие фортеции и воинские коммуникации, задумал разумную и своевременную реформу армии, завоевал для царицы Анны город Данциг у польского короля Станислава Лещинского и союзных с ним французов, взял у турок Очаков... Пусть воевал Миних не всегда удачно, но, по крайности, на одно не безоговорочное поражение всегда мог записать одну безупречную победу! Да и кто помнил спустя много лет про Сиверса с Голицыными и Долгорукими?! Канули в Лету, и все тут... А если иногда поверженные соперники являлись Миниху в тягостных снах, то наутро он все равно был бодр и полон сил, как и подобает "столпу империи"!

Но вот Эрнст Иоганн Бирон никак не давался Миниху в руки! Герцогу было хорошо и вольготно за Анниной широкой спиной, и выманить его оттуда не представлялось возможности. Наконец Анна Иоанновна умерла. На прощанье она сказала своему любимому Эрнсту Иоганну: "Не бойсь!". И акт о регентстве подписала - на сердечного дружка, разумеется!

"Не бойсь". Хорошо сказано! А, между тем, бояться новоиспеченному регенту Российской империи следовало многих - и, прежде всего, Миниха. Ибо фельдмаршалу надоело быть не перовой и даже не второй скрипкой в оркестре, именуемом Российской империей. Пришло время играть решительное соло при явном и тайном попустительстве персоны коронованной и слабой. Таковую персону Миних разглядел в принцессе Анне Леопольдовне, которая ненавидела и боялась Бирона.

Миних знал - все удачные дворцовые перевороты происходят ночью. Под ее покровом достаточно малого деташмента верных солдат во главе с решительными и исполнительными офицерами, чтобы провернуть все дело. Всего-то и нужно для успеха - сформировать особый отряд из надежных и неболтливых людей, обманом проникнуть во дворец, а дальше - найти нужную спальню. Особенно важно точно знать, где спит жертва, и явиться там внезапно, словно длань Фортуны. Если заговорщики начнут ходить по дворцовым коридорам, стуча сапогами и бряцая оружием, то все наверняка сорвется. Любой ненужный шум погубит все дело. Быстрота, тайность и внезапность - вот главное!

План Миниха был прост: вечером, как ни бывало, отужинать с супругой у Бирона и заодно изучить расположение комнат в резиденции регента. Такая маленькая и совершенно безопасная рекогносцировка. Бирон нынче упоен властью, с такой легкостью свалившейся ему в руки, он ни о чем не подозревает!

Итак, надобно отужинать у регента, а потом, ночью, заглянуть к Анне Леопольдовне. Разбудить ее, Юлиана Менгден это исполнит, напугать и заставить принять его план. Анна быстро сдастся и благословит Миниха на подвиг во имя Отечества! А там - без барабана, в молчании, не бряцая оружьем, маршем по большой Милионной улице, к Летнему саду и дворцу регента.

Впрочем, с Анной Леопольдовной лучше поговорить заранее - хотя бы утром назначенного для переворота дня. А то вдруг девчонка заупрямится и все провалит?! Принцесса, как известно, капризна и упряма, а Миних хотел застраховать себя от ее непредвиденных прихотей.

Утром 8 ноября 1740 года генерал-фельдмаршал явился к Анне - при полном параде, во всем блеске регалий и сиянии воинской славы, которое, как казалось Миниху, исходит от него и видимо невооруженным глазом. Миних был как никогда доволен и горд собой.

Разговор вышел коротким и сентиментальным. Собственно говоря, Миних был уже предупрежден обо всем вездесущей Юлианой Менгден и собственным сыном, женатым на сестре сей любимой подруги принцессы. Знал заранее, что Анна примет его услуги и согласится на заговор против Бирона. Нужно лишь слегка подтолкнуть ее к этому и заверить, что всю опасность он, как верный рыцарь, примет на себя.

В покоях у принцессы, обитых нежно-золотистой тканью, среди трескотни и пения пестрых птиц в золоченых клетках, все пошло как по маслу. Анна Леопольдовна ожидаемо лила слезы и горестно жаловалась на регента:

- Поверите ли, господин фельдмаршал, сей Бирон хочет выслать нас с мужем из России, а нашего сына оставить в Петербурге как залог своей безопасности... И, может быть, даже... - тут в голосе Анны Леопольдовны зазвучал неподдельный страх. - Он хочет убить ребенка, господин Миних!!

- Убить маленького императора? - ужаснулся Миних. - Едва ли это нужно регенту...

- Он сам грозился, что женит сына на цесаревне Елисавет, а дочь выдаст за Голштинского принца, сына второй дочери Петра Великого, и зачем ему тогда мой Иванушка? - сквозь слезы проговорила Анна.

- Цесаревна Елизавета никому не позволит делать из себя куклу. Если она когда-нибудь станет править, то не из-за спины регента, а самолично! Что до сына несчастной Анны Петровны, то Голштиния - не Россия, и едва ли мальчик окажется здесь слишком скоро, чтобы предстать перед алтарем, - резонно заметил генерал-фельдмаршал. - Вам, ваше высочество следует опасаться не этого, а первого варианта...

- Какого же, господин фельдмаршал?

- Того, о котором вы сами только что изволили говорить, - терпеливо пояснил Миних. - Бирон вышлет вас с мужем за границу, а маленького императора оставит при себе как заложника. Ребенок благополучно достигнет совершеннолетия, но без вас... А вы будете влачить тусклое существование в Брауншвейге, лишенная того, что принадлежит вам по праву!

- Как же быть?

- Есть только одно средство - избавиться от Бирона!

- Да, но как?

- Ночью... Маленькая шахматная партия по замене высоко забравшейся курляндской пешки подлинной королевой. Достаточно будет роты солдат, чтобы вышибить Бирона из дворца! Караульные нас пропустят, это уже моя забота... Мы ворвемся в спальню регента и арестуем его. А потом займемся его клевретами!

- Ночью? В спальню? Но это же... Подло! Как удар в спину!

Миних удивленно взглянул на Анну. Эта девчонка не понимала очевидных вещей! Или делала вид, что не понимает.

- А как же иначе, ваше высочество? Вы предлагаете мне вызвать регента на дуэль среди бела дня? Сие хорошо для романов, а в жизни... В жизни вам следует защищать себя и сына. Я предлагаю вам свою шпагу!

- Не шпагу... А скорее - кинжал, нацеленный в спину врага!

- Если и так? Что же? На войне все средства хороши!

Анна заговорила сбивчиво и волнуясь, а, главное, она как будто разговаривала сама с собой, а не с Минихом:

- Но я... Я хотела совсем иначе! Не как при тетке! Без ненависти, без предательства и крови! Видит Бог, я желала быть милосердной! И если за регентом придут ночью по моему приказу, то однажды так придут и за мной, я знаю... Измена порождает измену! Но я должна защитить сына! Боже мой, Господи, Царица Небесная, как же быть?

- Положитесь на меня, Ваше Высочество! Я все устрою... - прервал ее монолог Миних. - Но вы должны пообещать мне...

- Что? Все, что в моих силах...

- Если вы станете правительницей России, то я - вашим первым советником! И армия будет исключительно в моих руках.

- Да, - подтвердила Анна, тщетно пытаясь заставить замолчать собственную совесть. - Я обещаю... В самом деле, кто мне регент? Герцог Бирон всегда был моим врагом. Он вредил мне во мнении тетки. Может быть, он и отравил государыню! Ей было всего сорок семь лет! Кто знает, какую участь он готовит мне и сыну?

- Наконец-то я слышу слова подлинной властительницы, ваше высочество! - с преувеличенной пылкостью воскликнул Миних и опустился перед Анной на одно колено, как средневековый рыцарь. - Итак, вы благословляете меня и моих людей на перемену власти?

- Благословляю... - неуверенно сказала Анна и дрожащей рукой перекрестила Миниха.

Фельдмаршал припал к ее руке длительным поцелуем. Но Анна отняла руку и попросила дрогнувшим голосом:

- Вытоже должны нечто пообещать мне, господин Миних!

- Сначала скажите, пообещаю потом, - с едва скрываемой досадой пробормотал генерал-фельдмаршал, ерзая на затекшем колене.

- Если это возможно, прошу вас! - Анна почти молитвенно сложила руки. - Если возможно... Не нужно крови, убийства, смертей... Постарайтесь, чтобы регент и, главное, его невинное семейство не пострадали! Проявите милосердие и терпение... Особенно прошу вас, пусть ваши солдаты не обратят оружие против старшего сына герцога, Питера. Я хорошо знаю его, он горячий молодой человек, может встать на защиту отца. Так вот, не надо причинять ему зла, он никогда не делал мне ничего плохого...

- Это уж как получится. Сидите и ждите, вам обо всем расскажут, -Миних порывисто встал, поспешно раскланялся и покинул покои Анны Леопольдовны.

"Девчонка, мечтательница, - думал он, широко шагая навстречу благоприятствующей Фортуне. - Она станет воском в моих руках. С Елизаветой было бы труднее сладить! Я прав, что поставил на Анну. Пора любимцу Беллоны стать и любимцем судьбы!".

***

После Анны Леопольдовны будущий любимец судьбы Миних отправился к признанному фавориту Фортуны Бирону. Всемогущий герцог лежал на диване, обтянутом серебристым атласом, и чистил щеточкой ногти. Миниха это разозлило, показалось проявлением крайнего неуважения, неслыханной небрежностью. В конце концов, он - не поэтишка Тредиаковский, а генерал-фельдмаршал русской армии и заслуживает совсем другого приема! И он не станет ползти на коленях к ложу регента!

А вот расположение личных покоев регента следует хорошенько запомнить: в ночь переворота пригодится... Особенно полезно знать, где находится опочивальня - именно там Миних намеревался арестовать Бирона. Сонного, плохо соображающего и неодетого. Главное, чтобы никто не предупредил регента об опасности...

Бирон был, впрочем, настроен вполне благодушно. Приветливо кивнул Миниху, указал на кресло, предложил выпить кофею, Сам, впрочем, пить кофей не стал и лишь лениво беседовал с фельдмаршалом о разных пустяках, нанизывая придворные сплетни на нить неторопливой беседы.

"Он ни о чем не подозревает, - думал Миних, потягивая ароматный черный напиток и пересказывая Бирону придворные анекдоты.

Но регент вдруг прервал это кофейное пустословие и резко спросил, привстав на диване:

- А случалось ли вам, господин фельдмаршал, бывать в деле ночью?

От неожиданности Миних чуть не выпустил изящную кофейную чашечку из рук, однако вовремя сдержался и с любезной улыбкой ответил:

- На войне всякое бывало, ваша светлость. Агоряне, как известно, любят атаковать ночью.

- Я говорю не про войну, - так же мнимо любезно уточнил Бирон. - Речь идет о совсем ином деле...

- О каком же, господин регент? - с улыбкой невинного агнца переспросил Миних.

- О перемене власти, например...

- Я далек от придворных интриг, ваша светлость, я - честный солдат...

- Вот и оставайтесь честным солдатом, господин фельдмаршал! Это самый разумный выход в наше переменчивое время. Тогда дама Фортуна будет благоволить к вам! И я, по мере сил, помогу ей в этом...

- Именно так я и поступлю, ваша светлость! - заверил регента Миних. А про себя подумал: "Нет, господин Бирен, простым честным солдатом я не останусь! Вы очень скоро увидите это собственными глазами!".

Миних, как и Анна Леопольдовна, любил про себя называть Бирона - Биреном. Все при дворе знали, что мелкий курляндский дворянчик Эрнст Иоганн Бирен безнаказанно присвоил имя знатного французского герцогского рода Биронов. Но при Анне Иоанновне принято было об этом молчать - в противном случае говоруна ожидала Тайная канцелярия. А при Анне Леопольдовне, если она придет к власти, и заговорить можно будет!

***

Бирон в тот роковой день 8 ноября тоже нанес визит Даме, но не Анне Леопольдовне, а Елизавете Петровне. Регент частенько спасал цесаревну от гнева покойной государыни, потому что понимал: эта рыжеволосая бубновая дама играет важную роль в российской колоде и может очень пригодиться ему в будущем. Даже бестрепетная и грозная Анна Иоанновна в глубине своей темной души побаивалась цесаревну Елисавет, но Анна Первая сидела на троне крепко, а вот Анна Вторая, с позволения так назвать матушку младенца-императора... Анна Леопольдовна казалась регенту слабой картой, с которой ни то что нельзя было связывать свою судьбу, но даже держать в рукаве, про запас было бы непростительным легкомыслием. Легкомыслия в делах политических Эрнст Иоганн Бирон себе не позволял.

Составить новую партию и женить старшего сына Питера на бубновой даме - прекрасный расклад в игре, именуемой полной превратностей жизнью! И тогда - править с ними и подле них, отправив в отставку Анну Вторую с ее ребенком-императором...

Странное и нелепое завещание составила под указку хитроумного Остермана покойная Анна Иоанновна! Отдать трон малютке в колыбели, колеблемой всеми ветрами предательства, и поручить любимому обер-камергеру эту колыбель охранять. Охранять от Елизаветы Петровны с ее гвардейцами, которые рано или поздно отделаются от малыша-императора. Зачем он им, бедный, обреченный ребенок, когда есть дочь Петра Великого, редкостная красавица, которая ест с ними морковный пирог и, по примеру батюшки, быстро и лихо осушает стопку водки?

Именно к ней, к "матушке Елизавете", как почтительно называют бубновую даму гвардейцы, очень важно "подладиться" - так, кажется, говорят русские. Регент велел закладывать карету, дабы посетить скромную резиденцию цесаревны - Смольный дом на окраине Петербурга.

Во времена Петра Алексеевича, на которого так отчаянно хотела походить в поступках и поведении его дочь, цесаревна Елизавета, поблизости варили смолу и деготь для флота. Потому и Девичий дворец, возведенный отцом для дочери, переименовали в Смольный дом. А саму Елизавету Петровну покойная государыня Анна Иоанновна, презрительно усмехаясь, нарекла "смоляной принцессой". Здесь действительно пахло смолой и дегтем - небогатая окраина Петербурга, обитель ремесленного и делового люда, совсем неподходящее место для резиденции цесаревны. Но Анну Иоанновну вполне устраивало, что соперница живет далеко от дворца и Летнего сада. Заветной мечтой покойной императрицы было вовсе сбыть ее с глаз долой, однако Фортуна судила иначе, и Смольный дом теперь быстро набирал значение. Потому и пришлось Бирону со всеми надлежащими его титулу и самомнению церемониями тащиться по худой дороге на окраину, ломать колесами лед на грязных лужах.

Ноябрь в 1740 году выдался особенно холодным: ранние заморозки, пронзительный ветер с Балтики... И повсюду мерзлые желтые листья, уже изъеденные ветром и снегом, кружащиеся в заунывном танце поземки как призраки чьих-то несбывшихся надежд. Бирон, новый властитель России, нутром чуял опасность. Но с чьей стороны она придет, кто его больший враг - Елизавета или Миних, Антон-Ульрих или Анна Леопольдовна? Это ему еще предстояло понять своим охотничьим чутьем. Ранее герцог частенько платил по счетам вечной должницы Елизаветы и, стало быть, рассчитывал на некоторую признательность цесаревны. Анну Леопольдовну, как фигуру слабую, он предпочитал держать в страхе и робости: авось, поостережется восстать против регента! Хорошее русское слово "авось", как много оно выражает!

Елизавета приняла регента по-простому, явно подражая покойному батюшке. На стол поставили водку в запотевшем графине, рюмки, знаменитый морковный пирог, о котором, смеясь, рассказывал при дворе, но который был положительно несъедобен для привыкшего к иной кухне Бирона. И еще это жирное малороссийское блюдо из вареного теста с непредсказуемой начинкой, как же оно называется? "А, вареники", - вспомнил Бирон. - "Вар-реники..." Странное слово! При дворе хорошо знали Откуда у цесаревны малороссийские вкусы и пристрастия - от любовника, казачка Алеши Разумовского, которого она ласково называла по-малороссийски же - Олексою. Бирон, поморщившись, посмотрел на все это простонародное великолепие, выпил из уважения к хозяйке только рюмку водки и попросил кофею. Елизавета усмехнулась - дерзко, вызывающе, так, как будто видела регента насквозь, но кофею подать велела.

- Перейдем сразу к делу, ваша светлость? - спросила она, когда Бирон насладился хорошо сваренным кофе.

- Охотно, принцесса, - в тон ей ответил Бирон, и их взгляды встретились, как клинки бойцов. Это были взгляды достойных противников. Виват, бубновая дама!

Несмотря на высказанную готовность к переговорам, несколько времени оба молчали. Елизавета не торопилась прерывать молчание. Налила себе водки. Быстро, легко, мимоходом, опрокинула ее в смеющийся рот. Закусила морковным пирогом. Поддела вареник на кончик столового ножа и ловко отправила его следом за пирогом. Она явно хвалилась простотой манер и обращения. Это должно понравиться в казармах гвардии - понял Бирон.

Регент первым нарушил молчание.

- Я ваш друг принцесса, давний друг, - заметил он. - Вспомните, сколько раз я спасал вас от гнева покойной государыни!

- Верно говоришь, - подтвердила цесаревна. - Однако и на пути в монастырь меня бы отбила гвардия, и тебе это было ведомо. Защищая меня, ты тетку на самом деле от конфузии спасал, так что не лукавь... Бироша!

- Ныне вы так смелы, принцесса, - усмехнулся Бирон. - А при покойной государыне...

- И при покойной государыне я не трепетала! Я сумела бы всем показать, что достойна памяти батюшки! И, порукою мне его светлая память, еще сумею сие доказать и друзьям своим, и недругам!

Цесаревна говорила смело и гордо, но Бирон лучше других знал, что при Анне Иоанновне она не осмелилась бы произнести это вслух. Понимает, рыжая чертовка, что ее время пришло! Или приходит...

"Рано радуешься, красавица, - подумал Бирон, - Мой брат Густав командовал гвардейским отрядом при Очакове и Синковцах, так что и у меня найдутся верные штыки в гвардии".

- Я предлагаю вам союз, принцесса, наступательный и оборонительный! Руку моего старшего сына Питера и помощь нашей семьи... Помощь и деньги!

- За деньги спасибо, они никогда не бывают излишними! - усмехнулась цесаревна. - А что касаемо помощи... Тут я подумаю... Да и какая из меня невеста твоему Питеру! Он, конечно, приятный кавалер, отменно танцует, всегда весел и приветлив... Однако будь милосерден, Бироша, дай же юноше вдоволь нагуляться, не обременяй его раньше срока ярмом Гименеевым! Да и прошло время, когда я в невестах-то ходила. Уж скоро тридцать...

"Ты и в сорок будешь красавицей!", - подумал Бирон. Он откровенно любовался Елизаветой: голубые глаза, пожар рыжих волос, чувственные губы.... И эти плечи, эти восхитительные округлые плечи! А если спустить взор ниже - он так и нырнет, словно ловец жемчуга в волны, в эту глубокую знойную ложбинку на высокой груди! Хороша бубновая дама!

- Мой Питер сочтет за великую честь ваше согласие, принцесса. А если у него еще ветер в башке гуляет, как говорите вы, русские, то я прикажу тащить негодника к алтарю в кандалах и под конвоем, если потребуется. А венец приколочу ему к темени гвоздем, чтоб лучше держался! Так что не извольте беспокоиться! Подумайте. Я не тороплю вас... А там, кто знает... Какая из вас выйдет императрица! Красота и величие! И Питер рядом с вами...

- Императрица? - удивилась Елизавета, но это удивление было наигранным. - А как же маленький император Иоанн Антонович?

- Кому нужен сей ребенок, если есть вы?

- Все присягали ему на верность. Все мы.

- Присяга императору? В нее давно никто не верит в России. Столько раз ее нарушали! С легкостью целовали крест на верность, а после...

- И что же ты сделаешь с маленьким императором и его родителями в случае успеха сей диспозиции? - спросила Елизавета, рассеянно водившая столовым ножом по столу.

- Отправлю в Брауншвейг, где им самое место. Другое дело - вы. Вы и Питер... Я бы и сам предложил вам руку, принцесса. Но я женат... К моему глубочайшему сожалению.

- Складно поешь, Бироша, за это тебя бабы и любят! - Елизавета фамильярно стукнула Бирона серебряной ложкой по кончику носа. - Я только одного не уразумела. Кем же ты намерен быть при мне и своем сыне? Первым министром?

- Может быть и так, принцесса, - Бирон явно не собирался сообщать Елизавете больше, чем уже было сказано. - Прошу вас обдумать мои слова! Помощь семьи Биронов немало значит в наше время.

- Так и быть, я подумаю, - Елизавета встала из-за стола, как будто намеревалась показать правителю Российской империи, что аудиенция окончена. Да, эта красавица слишком много себе позволяла!

Бирон с напряженной галантностью расшаркался перед Елизаветой и направился к выходу. Тем не менее, она соблаговолила подняться вслед за ним и проводила до кареты.

- Умен ты, Бироша, а все равно дурак, - сказала Елизавета напоследок. - Потому прими от меня один совет. Почаще меняй опочивальни, дважды в одних покоях не спи! В наше время слишком опасно спать на одном и том же месте. А еще лучше - преврати ночь в день, а день в ночь!

Она со смехом, явно наигранным, протянула регенту руку для поцелуя. Бирон, вместо поцелуя, сжал нежную ручку цесаревны в своих ладонях.

- Благодарю за совет, принцесса! Но чего же мне опасаться? Войска в руках моей семьи. Брат Густав подполковник лейб-гвардии Измайловского полка и генерал-аншеф. Да и Питер - конногвардеец, бравый смельчак, хоть и молод... Или вы поднимете против меня ваших преображенцев?

- Противу тебя, Бирошка, и дворни моей не подниму, незачем мне, - высокомерно сказала Елизавета и вырвала руку из прижимистой Бироновой длани. - Но есть еще Миних, а его ценят в войсках... И не полагайся на родню свою, они здесь чужаки, за ними никто не пойдет. Многие еще помнят казнь Волынского на Сытном рынке, как язык ему урезали да по частям тупым топором рубили! Твоих это рук дело, Бирон. Твою семью очень не любят, чтобы не сказать большего.

- Не я придумал для Волынского столь суровую казнь. - попытался оправдаться Бирон. - Это все варварские фантазии покойной государыни. Я бы удовольствовался его отстранением от дел. Но покойная Анна Иоанновна... Она любила бессмысленную жестокость.

- Люта была покойница, не к ночи будь помянута! - легко согласилась Елизавета. - Но о мертвых или хорошо, или ничего. В России, Бироша мой болезный, во всем винят не государей, а их приближенных. К тому же, ты - немец, лютеранин, а для наших сиволапых это все одно что колдун. Лютые пытки и казни припишут тебе за одно сие.

- Кто станет считаться с мнением черни?

- Это не чернь. Это народ. Русский народ. - убежденно сказала Елизавета. - И хоть я иноземка по матери, но хочу быть более русской, чем сами русские. Иначе - невозможно выжить и править в России. Подумай о моих словах на досуге... Коли только будет у тебя досуг!

Бирон покидал Смольный Дом в недоумении и замешательстве. Смутное подозрение как змея шевелилось в его душе. Он догадывался, что Елизавета переиграет всех: и его, и Миниха, и Анну Леопольдовну. И, может быть, это случится очень скоро. Слишком умна, проницательна, хитра и азартна эта бубновая дама! Но регент не привык отступать: или все, или ничего! Он рассчитывал получить все, даже если это обернется ничем.

***

Елизавета же, как только уехал Бирон, вызвала к себе Жана-Рене Лестока, личного лекаря и главного советника. Впрочем, "вызвала" - слишком внушительное слово для тесного Смольного дома, где все жили друг у друга на виду, - и цесаревна, и ее маленький двор. Елизавета знала наверняка, что все время ее разговора с регентом Лесток был где-то рядом: может быть, даже подслушивал под дверями. Пришел лекарь даже слишком быстро. Что называется - по вызову явился...

- Что ты думаешь о сем визите, Иван Иванович? - спросила цесаревна.

- Регент явился к вам на поклон, - лукаво улыбаясь, ответил лекарь. - Он боится и вас, и Миниха - и сам не знает, кого больше. Ваш час настал, Елисавет Петровна! Вы очень скоро займете престол своего отца, особенно если не будете столь часто отягчать желудок чревоугодием и примете слабительный отвар сенны!

- Утомил ты со своей сенной... Но есть маленький император, - задумчиво протянула Елизавета. - Перешагнуть через младенца? Сие грешно и по божеским, и по людским законам!

- Сделайте его своим наследником - чего проще?! И совесть не будет мучить. А коли будет, цесаревна, я пропишу вам отменный клистир - и вас послабит!

- Себе клистир вставь... Моим наследником может быть только Карл Петер Ульрих Гольштинский, сын моей сестры Анны... Сам знаешь, его портрет висит у меня в кабинете!

- Тогда отправьте Иоанна Антоновича и его родителей за границу, что может быть легче? Но об этом еще рано думать... Пока вы еще не заняли трон своего отца!

- Я подожду пока пауки съедят друг друга. Пусть Миних свергнет Бирона, а после...

- А после? - в тон ей хитровато спросил Лесток.

- Мы свергнем Миниха. Анна Леопольдовна и ее младенец - не помеха. Главное - убрать Бирона и Миниха. Пусть пауки съедят друг друга...

- Вы - подлинная императрица России! Вы - и никто другой, моя государыня! Желаете, я сварю вам по этому поводу отменный печеночный декокт? Меня он всегда спасает после этих варварских яств!

И французский лекарь, поморщившись, проглотил рюмку водки и заел морковным пирогом. Потом подумал, и выпил еще одну рюмку, но закусывать более не стал. Как говорится, "живя в Риме, учишься быть римлянином". Русские обыгрывают эту древнюю поговорку со свойственным им грубым красноречием: с волками жить - по-волчьи выть! И морковному пирогу обрадуешься! Тут Лесток выпил третью рюмку и потянулся налить четвертую, но цесаревна выгнала его вон.


Часть четвертая. Сотрясение престола.

## Глава 1. Ночь гвардии.


Ночь с 8-го на 9-е ноября года от Рождества Христова 1740-го выдалась холодная, на улицах уже лежал снег, а с Невы дул пронизывающий ветер. В кордегардии Зимнего дворца, где засели посвященные в замыслы генерал-фельдмаршала Миниха офицеры, чтобы держать окончательный совет перед выступлением, было, конечно, теплее, чем на улице, но все равно не жарко. Дрова были дороги, казна - считана, деньги - раскрадены, и потому топилось караульное помещение крайне скупо. Офицеры зябко кутались в собственные плащи и форменные епанчи. Чтобы согреться, все курили трубки и прихлебывали из манерок стылую казенную водку. Только что фельдмаршал Миних призвал лейб-гвардию арестовать Эрнста Иоганна Бирона, дабы защитить принцессу Анну и ее венценосного малютку-сына от грубых и жестоких притеснений регента.

- Измайловцы-молодцы, орлы-преображенцы! Выступайте скорым маршем к Зимнему дворцу, свершайте, что должно, и спасайте маленького императора и его несчастную мать от подлого узурпатора! - распинался Миних, - А поведу вас на Бирона я, ваш старый фельдмаршал, старшего же адъютанта моего, Манштейна, слушайтесь во всем, как меня!

Слов было много, слова были громоздки, но легковесны. Бирона все здесь ненавидели, и избавиться от него было потаенным и давним желанием многих. Но в последний решающий час в людях вдруг проснулось сомнение. Гвардейцы не вовремя вспомнили о законе, сулившем страшную кару за мятеж, и начали робеть. Все-таки регент, а не пес приблудный, сколько лет крутил-вертел Россией, как хотел! Силен Бирон. Боязно! Офицеры и солдаты зароптали и потребовали Анну Леопольдовну.

- Пущай, Богдан Христофорыч, матка царева сама скажет, чем малютку царя Бирошка сей обидел!

- Верно! А пусть она сама придет! Пусть сама прикажет!

- Зови Анну собственной персоной!

Миних понял, что в этот зыбкий момент вся его блестящая диспозиция грозила обернуться провалом. Кричать, угрожать, приказывать было бесполезно. Нет в воинском артикуле такого приказа - к государственному перевороту. Успех его предприятия, оказавшегося на деле скверно сплетенной авантюрой, зависел теперь от слабой и трепетной женщины - матери коронованного крошки. Найдет ли она в своей слабой груди слова, чтобы увлечь солдат на штурм власти державного временщика?

- Ея высочество скоро выйдет к вам! - кротко заверил гвардейцев Миних и скорым шагом отправился в покои Анны. Убегало бесценное время! Медлить было нельзя. Задуманное надо было свершать сейчас, пока караул у Зимнего дворца держат верные ему преображенцы. Через несколько часов на стражу дворца заступали семеновцы, а пойдет ли Семеновский полк против Бирона - Миних не знал наверняка.

Генерал-фельдмаршал так по-медвежьи торопился и еще по одному вескому резону. Верные люди донесли ему: завтра утром, 9 ноября, Бирон осуществит контрудар. Герцог отправит в отставку (или еще того хуже, в Сибирь!) неугодных ему людей из бывшего окружения Анны Иоанновны. Его, Миниха, в первую голову, а еще - Остермана, чтобы не мешался под ногами со своей лживой подагрой. Говорили еще: Анну Леопольдовну с Антоном-Ульрихом курляндский выскочка вышлет за границу, а маленького императора оставит при себе в качестве заложника. Теперь генерал-фельдмаршал собирался сообщить об этом Анне Леопольдовне, чтобы еще больше застращать девчонку.

Дело, еще не начавшись, все более принимало нежелательный оборот, и Миних уже отнюдь не был уверен в исходе. В большой политике всегда так - или трон, или дыба! Или ты - или тебя... Игра на опережение: главное - успеть первым!

Совсем недавно Миних присутствовал на позднем ужине у Бирона. Пожаловал к регенту вместе с женой, графиней Барбарой-Элеонорой. Та учтиво беседовала с госпожой Бенигной Бирон, а Миних бестрепетно смотрел в глаза регенту и забалтывал его разными приятными пустяками. Каково это - смотреть в глаза человеку, которого ты собираешься погубить сегодня ночью? Смотреть и улыбаться? Миних смотрел и улыбался - и не чувствовал никаких уколов совести. Наоборот, боковым зрением военного инженера, взором старого солдата, привыкшим разом охватывать поле баталии, он тщательно изучал расположение покоев резиденции регента. Где же та самая заветная спаленка, в которую он со своими молодцами вскоре пожалует, как пылкий любовник к аманте !

В самом деле, чего стыдиться? Может быть, он, Миних, и Каин, но и Бирона Авелем не назовешь! Хорош Авель - руки по локоть в крови, ногти своим жертвам приказывал вырывать! О Бироновой "подноготной" в невской столице хорошо знали и шепотом рассказывали друг другу об этом новомодном способе пытки! Сам ли это Бирон придумал - или покойная Анна Иоанновна его научила, или задолго до них измыслили сию забаву мастера дознания, Миних не знал, да и не хотел знать. Главное в том, что они с Бироном оба - Каины, и схватились не на жизнь, а на смерть.

Но точное расположение Бироновой опочивальни, увы, до сих пор не было известно Миниху, несмотря на многократные посещения дома регента. Таился хитрый курляндский лис! Так что все зависит от того, решится ли явиться к гвардейцам Анна Леопольдовна, и удастся ли найти нужную дверь... Женщина и дверь - как все просто и сложно!

В покоях у Анны Миних наткнулся на Юлиану Менгден и несказанно изумился. Однако не ее присутствию - кого же еще он мог там застать в такой час, не Антона же Ульриха? Старого вояку изумило, что смелая фрейлина была облачена в отлично сшитый мундир лейб-гвардии Преображенского полка, авантажно подчеркивавший все достоинства ее сильной стройной фигуры, и даже ее каштановые волосы были завязаны в две тонкие косицы, пропущенные за уши, как у гусара - чтоб не мешали рубиться.

Юлиана помогала Анне облачиться в пышную робу и как раз прикрепляла к платью подруги голубую андреевскую ленту. Миних заметил, что у Анны дрожали руки. У Юлианы - нет.

Гвардейский мундир шел Юлиане гораздо больше, чем самое модное платье. О, странное время, когда женщины стремятся казаться мужчинами, а мужчины... Впрочем, настоящие мужчин остаются таковыми в любое время!

Задержавшись в дверях, Миних услышал обрывок их разговора.

- Ну же, Аннушка! Ну же, мой дружочек! - говорила Юлия. - Поторопимся. Нам пора. Тебе пора. Настал твой час!

- А что если неудача? - голос Анны дрожал. - Что тогда? Тюрьма, ссылка, монастырь? У меня отнимут Иванушку!

- У тебя скорее его отнимут, если ты промедлишь! Ничего не бойся, я с тобой!

Она закрепила андреевскую ленту пышным бантом, подвела Анну Леопольдовну к зеркалу. Та заглянула в серебристо-серую зеркальную глубь и вдруг отпрянула, обмякла, чуть не упала на руки подруге.

- Юленька! - срывающимся голоском воскликнула Анна. - Там... В зеркале...

- Что там? Только твое отражение. Ты чудо как хороша! Хоть и бледна немного.

- Там - Елизавета! Настанет день, и я паду перед ней. Видит Бог, паду...

Испуг Анны на мгновение передался бестрепетной Юлиане. Она замолчала. Крепко сжала руку подруги, со страхом всматриваясь в роковое зеркало. Миних понял, что пора вмешаться, иначе вся затея действительно полетит "к хренам собачьим", как говорят его солдаты.

- Пустой испуг, ваше высочество, игры дамских страхов, не более, - вкрадчиво начал он. - Вас ждут ваши верные войска, готовые идти за вас к победе - и только к победе!

- Разве вы не видите ее, фельдмаршал? - спросила Анна Леопольдовна, все еще во власти своего фантома. - Разве вы не видите в зеркале цесаревну Елизавету Петровну?! Если я этой ночью с вашей помощью свергну Бирона, другою такою же ночью она свергнет меня! Предательство за предательство, измена за измену... Что-то подобное сказано в Писании!

- Мужайтесь, ваше высочество, - галантно, но твердо произнес Миних. - В зеркале я вижу только вас, прекрасную и торжествующую! Вам нужно обратиться с речью к офицерам и солдатам, вашим верным защитникам.

- Вы и вправду не видите там Елизавету? - переспросила Анна. - Вглядитесь... И ты, Юленька, не видишь?

- Не вижу! - резко сказала Юлия, устыдившись своей минутной слабости. - Клянусь шпагой, я завтра перебью все зеркала в этом дворце! А сейчас я поколочу тебя, чтобы ты прекратила здесь трястись и падать в обмороки! Пошла, живо, ну!!

Юлиана грубо схватила Анну за локоть и буквально поволокла к дверям. "Ну, баба!!!" - восхитился Миних и поспешил на помощь, подхватив полубесчувственную Анну под другую руку.

- Я точно знаю, принцесса, верные люди донесли мне, что утром завтрашнего дня регент прикажет арестовать меня и Остермана, а вас с Антоном-Ульрихом отправит за границу! - зловеще шептал он в ухо матери императора, пока они с Юлианой влекли ее длинным коридором. - Или мы выступим сегодня ночью, или завтра они сожрут нас!

По отчетливому запаху табачного дыма почувствовалась близость кордегардии. Вдохнув этот мужественный запах, Анна внезапно обрела силы.

- Хорошо. - тихо, но твердо сказала она. - Пойдемте. Я готова.

***

Анна говорила уверенно и убежденно, как будто несколько минут назад не боялась зеркальной глади и не трепетала от страха. Иногда к ней приходила безумная, необъяснимая дерзость - такая, как сейчас. Она смотрела в глаза офицерам и солдатам, она призывала их к бунту против Бирона, и руки не дрожали, и неподдельная страсть звучала в голосе.

- Дети мои! Подданные моего сына! Спасите своего императора и Отечество. Россия взывает к вам! Регент намеревается убить маленького императора и возложить его корону на свою преступную голову...

- Прекрасно! - пробормотал Миних. - Она не так робка и проста, как кажется. Вовремя вспомнила про Россию!

- Идите и свершите справедливость, но не мятеж! - продолжала Анна. - Арестуйте коварного злодея Бирона! Я приказываю вам! Ради Отечества и императора! Виват, Иоанн Третий!

- Виват, Анна Леопольдовна! - восторженно крикнул один из молодых офицеров, смотревший на одухотворенную черноволосую красавицу с внезапным обожанием.

- Виват!! Умрем за тебя, раскрасавица! На погибель Бирошке!!! - наперебой заорали уже не совсем трезвые офицеры. Робеть на глазах красивой молодой женщины (и даже двух) им было совестно.

Солдаты поддержали их нестройным, но одобрительным гулом. Образ юной прекрасной матери, призывающей их защитить малого ребенка, глубоко тронул их грубые сердца... Ведь это и было солдатское ремесло - защищать!

- Благословите на подвиг, ваше высочество, матушка наша! Разрешите к ручке приложиться! - слезно попросил кто-то из солдат.

- Благословляю вас, дети мои! - прочувствованно произнесла Анна и протянула измайловцам и преображенцам руку для поцелуя.

Они подходили, склоняли колени, прикладывались к этой руке, словно к полковой святыне. Анна крестила уходивших в неизвестность, возможно, на гибель, мужчин. В эту минуту она действительно жалела их всей душой и видела в них, таких неотесанных, пахших потом и табаком, своих братьев.

Последним к ней подошел старший адъютант Миниха фон Манштейн. Он был могуч и некрасив широким красным лицом, словно дикий вепрь, однако предельно вежлив и политичен. Щелкнув каблуками ботфорт и звякнув шпорами, он деликатно поднес покрытую солдатскими поцелуями ручку к своим пышным усам, как придворный щеголь.

- Удачи вам, друг мой! - сказала Анна. - Пусть благоволит к нам Господь. Ради моего сына...

- Тут главное, ваше высочество, как в любви, найти нужную дверь, - Манштейн счел возможным подбодрить даму шуткой. - Будет дверь, будет и Фортуна!

- О чем вы, сударь?

Манштейн ничего не ответил. Он поклонился, несколько вычурно, ниже, чем следовало, нарочито метя нечистый пол плюмажем своей шляпы, набросил плащ и вышел.

Вслед за ним вышел и генерал-фельдмаршал Миних. Этот не поклонился и даже не обернулся.

Анна и Юлиана остались одни в кордегардии. Юлиана сейчас безумно, яростно, до остервенения жалела о том, что не родилась мужчиной. Ей бы шагать сейчас вместе с гвардейцами, бряцая шпагой, навстречу славе и Фортуне... А, была ни была! Как же метки все-таки эти русские выражения...

- Ступай к себе, я кликну горничных, чтоб проводили тебя, - бросила Юлиана Анне почти пренебрежительно и кинулась вон следом за мужчинами.

- Куда же ты, Юленька? - воскликнула ей вслед Анна.

- По пути долга... Не бойся! Утром под твоими окнами будут кричать: "Виват, регентина Анна!".

Анна в отчаянии заломила руки, чувствуя, что удержать при себе подругу не удастся, и почти физически ощущая, как одиноко и страшно будет без нее...

- Юленька, вели хотя бы перенести Иванушку ко мне! В детской ему сейчас небезопасно...

- Хорошо, я распоряжусь... Мимоходом!

***

Юлиана бежала по Милионной вслед за шедшим скорым шагом отрядом Манштейна. Не много же паладинов поднял на всесильного регента генерал-фельдмаршал - человек сто, может, немногим больше... Юлиана догнала их легко, как удобно и хорошо ей было бежать в мужском платье! Только шпагу придерживала, чтобы не билась в ногах. Улица была пуста: один холодный, пронизывающий ветер с Невы летел рядом с гвардейцами. Наглый, резкий, дерзкий ветер... Ветер переворота. Такие ветры нынче в моде!

Манштейн заметил Юлиану, обернулся, спросил изумленно:

- Зачем вы здесь, сударыня?

- Чтобы видеть все, что случится, и первой рассказать принцессе!

- А вы не боитесь ввязываться в мужскую драку? - спросил адъютант.

- Я училась фехтовать, - ответила фрейлина, - Я удержу шпагу в руке, если понадобится.

- Не понадобится, я надеюсь, - отрезал Манштейн. - Об этом позаботится сам фельдмаршал Миних!

- А где он? - поинтересовалась Юлиана.

- Поехал верхами к воротам Летнего сада. Его пропустят - он накануне утром и вечером был у Бирона. А вслед за ним и мы войдем беспрепятственно. Ступайте, госпожа Менгден, подстройтесь к последней шеренге! Разрешаю вам идти не в ногу...

Юлиана радостно кивнула и отстала, пропуская мимо себя ряды гвардейцев.

Солдаты с сальными смешками и острыми шуточками миновали смелую девицу.

- Хороша девка! Гляди-кось, братцы: в портках все ляжки видать!

- Енеральша! Ей бы лошадь. Перед фрунтом верхами ехать!

- Жеребца ей!!

- Эй, зазнобушка, хошь - меня оседлай!

Молодой подпоручик-измайловец, шагавший с замыкающим плутонгом, резко прикрикнул на острословов:

- Спрячь зубы, выбью!

Перед Юлианой он сменил тон и прикоснулся рукой к шляпе:

- Сударыня, извольте идти со мною, чтобы не сбивать солдатам шага. Так мне будет покойнее.

- Только не вздумайте меня защищать, - фыркнула обиженная Юлиана.

- Если дойдет до дела, еще как вздумаю, - спокойно ответил офицер. - Потому что надеюсь, вы тоже будете защищать меня. В бою надобно стоять один за другого!

Это были слова товарища, Юлиана благодарно улыбнулась офицеру и зашагала рядом.

Ворота Летнего сада были распахнуты. Миних, по всей видимости, уже проехал внутрь, к резиденции регента . За воротами мерзли караульные преображенцы, натянув на уши шляпы, запахнувшись в епанчи.

- Стой, кто идет? - с ленцой спросил часовой.

- Друг! - ответил Манштейн, не замедляя шага.

Часового этот ответ, видимо, устроил, и охрана ворот пропустила гвардейцев беспрепятственно.

Однако возле резиденции регента караульные взяли фузеи наизготовку. Миниха было не видать нигде. Помахивая эспонтоном, к отряду приблизился высокий офицер с обыденным, невзрачным лицом. Узнал Манштейна, поприветствовал его:

- Доброй ночи, подполковник! Какая надобность привела вас сюда в силах столь тяжких?

- Сущие пустяки, капитан, - оскалился адъютант Миниха. - Желаю арестовать бывшего регента и преступника Эрнста Иоганна Бирона. Эй, ребята, слушай меня, - крикнул он преображенцам. - Бирошку арестовывать идем! Ступай с нами, кому мать Россия дорога!

- Виват! Долой его! - тотчас радостно крикнули несколько часовых, подбросив в воздух свои треуголки.

- Так, значит, - пробормотал невзрачный офицер. Он вдруг быстро отскочил назад и направил лезвие эспонтона в широкую грудь Манштейна:

- Не шагу далее, господин Манштейн! Караул, в ружье!! Ко мне!!!

Однако за его спиной нерешительно встали лишь несколько солдат. Отряд Манштейна и прочие караульные стремительно окружили их, наставив четырехгранные штыки:

- Сдавайтесь, иначе смерть!

- Ваша сила, - спокойно сказал упрямый офицер и обратился к своим немногим товарищам. - Клади оружие, братцы, не за что здесь кровь проливать. Мы свой долг исполнили... А Бирошке туда и дорога, немчура проклятая!

Манштейн поморщился - он тоже был немец. Но тотчас начал командовать:

- Слушай! Первый плутонг снаружи, замкнуть все входы-выходы, за окнами следить - чтоб ни одна крыса не ускользнула! Второй, третий плутонги - за мной, в дом! Нанесем визит непочтенному господину герцогу, ха-ха!

Солдаты толпою вломились в апартаменты Бирона, тотчас наполнив их роскошный полумрак воинским беспорядком, тяжким топотом, лязгом оружия и бряцанием амуниции. Слуги опрометью разбегались. Одной пышнотелой горничной ражий преображенец смачно влепил по мягкому заду здоровенной лапищей:

- Стой, хрюшка! Эх, выдеру тебя!

- И-и-и-и!!! - пронзительно взвизгнула девушка, обернулась и зарядила гвардейцу нехитрой рогаткой из растопыренных пальцев по глазам - как видно, напугалась, что всерьез станут насиловать.

- Ау-у-у!!! - в голос взвыл бедолага, - Обезглазила, баба проклятая!...

В следующий миг один сильно пьяный поручик, поскользнувшись на мраморной лестнице на второй этаж, с грохотом скатился вниз и завопил:

- А-а-а, черт!!! На помощь, господа! Кажется, ногу сломал...

- Ну все, уже появились первые потери, - мрачно заключил Манштейн, - От этого концерта и мертвый проснется... Огня сюда, фонарей, свечей! Господа офицеры, ищите Бирона, не дайте ему уйти! Проверяйте все двери подряд, кто найдет мерзавца - кричите!

Началось бестолковое беганье и хлопанье дверями. Приняв в потемках друг друга за телохранителей Бирона, где-то незадачливые заговорщики уже дрались на шпагах, при чем обе стороны во все горло звали на помощь.

Манштейн с фонарем в руке метался среди воинского хаоса как вепрь, бранился и раздавал пинки, призывал к повиновению и крушил дверные запоры.

Юлиана Менгден взирала на это со смешанным чувством иронии и отчаяния. И это позорное действо является заранее подготовленным переворотом?! Кто-нибудь осмелится после этого назвать фельдмаршала Миниха мастером диспозиции?!

Внезапно ближайшая к Юлиане дверь распахнулась, и прямо на нее вышел нетвердо державшийся на ногах молодой Питер Бирон, от которого сильно разило вином. Он был в распахнутом помятом конногвардейском мундире и при шпаге на поясе. Как видно, юноша недавно вернулся с бурной полковой попойки и, прогнав нерадивых слуг, так и повалился спать одетым.

Увидев Юлиану в гвардейской форме, он скорчил потешную рожу и громко икнул:

- О-о-о, вечно сердитая подружка жестокой дамы Анны, растоптавшей мое бедное сердце! Что за дивный наряд, Юлечка! - тут Питер сделал решительную попытку облобызать Юлиане руку, но промахнулся. - У нас машкерад? А я и не знал... Забудем наши ссоры, мой обольстительный гвардеец, идемте же веселиться со всеми!

- Пустите мне руку, сударь, вы пьяны! - Юлиана в совершенной растерянности отшатнулась от Бирона-младшего.

- Да, я пьян в дым, но уже снова влюблен! В вас...

Юлиана схватила Питера за плечи и сильно встряхнула:

- Бросьте паяцничать, вы, вечный шут! Вас сейчас узнают и схватят... Хуже - вас убьют! Бегите отсюда живее, я не хочу вам зла!

- За что меня убивать, Юлечка? Я такой добрый малый, меня все любят, и я всех люблю! Для чего бежать, здесь так чертовски весело, ха-ха!..

Отчаявшись вразумить молодого пьянчужку, Юлиана крепко взяла его за руку и потащила к выходу...

- Ого, господа, фрейлейн Менгден поймала младшего Бирона! - раздался радостный рев Манштейна. Тотчас подскочили несколько солдат, схватили Питера, повалили его на пол, стали срывать шпагу - ремни не подавались. Он попытался поднять голову, но ее тотчас притиснули коленом к вощеному паркету, кто-то замахнулся прикладом.

- Не бейте его, нет, не надо!!! - отчаянно закричала Юлиана и вцепилась в занесенную фузею обеими руками. В иной обстановке она бы изумилась тому рвению, с которым бросилась защищать молодого человека, которого ранее считала неприятным хотя бы потому, что он тоже претендовал на нежное сердечко Аннушки. Сейчас ей попросту стало страшно за этого веселого шалопая, который может ужасно расплатиться за своего отца, за злое имя, которое носит.

- Не бейте его! Он же просто мальчишка! Он никому в жизни не сделал худа...

До Питера Бирона, кажется, наконец дошло, что происходит.

- Руки прочь, предатели! - закричал он, тщетно пытаясь вырваться из дюжих солдатских лап и дотянуться до шпаги. - Отец, отец, измена!! Спасайся!!!

Подошли несколько офицеров, прогнали солдат и помогли Питеру подняться. Они все были приятели по гвардейским ассамблеям. Старший сын низложенного регента смотрел на них налитыми кровью глазами, сразу вдруг повзрослевший и ставший очень серьезным. Он больше не тянулся к шпаге - понимал: уже поздно.

- Ты извини, Петруша, - почти ласково сказал один из офицеров, отбирая у него оружие. - Так надо, дружище. Ты тоже Бирон, понимаешь... Потому не противься, ступай с нами чинно. Как доброму офицеру надлежит...

- Где отец? Где мать? Брат, сестра..., - хрипло спросил молодой Бирон.

- За малых не тревожься, их не обидят. Мамку ловят, чтоб не замерзла - она в одной сорочке в сад убегла.

- А отец? Он... спасся?!

- Не надейся. Взяли мы папашу твоего уже. Насилу нашли, он под кроватью прятался, как кот нашкодивший. Манштейн его за ноги уловил. Вытащили, вяжут.

От унижения Питер глухо застонал сквозь стиснутые зубы. Когда его уводили, он бросил через плечо долгий взгляд на Юлиану. Что он хотел сказать?

Юлиана поежилась. Ей положительно разонравились мужские игры. Она искала в них рыцарства, но именно рыцарства, оказывается, было в них меньше всего. Захотелось заплакать, но она с трудом удержалась.

Тихо подошел молодой офицер, с которым она маршировала по Милионной, и молча протянул ей раскупоренную бутылку вина.

- Что это? - всхлипнув, недовольно спросила девушка.

- Трофей из винных погребов герцога. Солдаты уже добрались до них, сейчас их даже под страхом смерти не загонишь обратно в ряды. Выпейте, вам станет легче, сударыня.

- С чего вы взяли, что мне худо?

- Сужу по себе. Тогда, под Очаковом... После первого дела всегда так. Отвратительно. Разочарование. Пусто. Как-то так... Вы пейте, сударыня, прямо из горлышка. А я следом за вами.

И Юлиана выпила, отметив мимоходом, что вино действительно отменное. Где то уже звенело битое стекло, ревели и пели пьяные голоса. Солдатня грабила комнаты. Арестованных Биронов ликующий Манштейн увез в санях на гауптвахту, следом верхом ускакал и появившийся, как только все было кончено, Миних. Ночь гвардии сменялась тусклым петербургским рассветом.

- Виват, регентина Анна! - Юлиана передала полупустую бутылку своему внезапному товарищу, о котором ничего не хотела знать, кроме того что он товарищ. Просто вот так, стоять и пить вместе из одной бутылки среди разгромленного вражеского жилища. Может быть, это и есть самое приятное в мужской, в солдатской жизни. Все остальное мерзко как-то... Хорошо, что Аннушка этого не видит. Все страшное и жестокое Юлиана хотела взять на себя - дабы не омрачились сны подруги, которую она любила такой странной любовью.

***

Липкий как пот страх не отпускал Анну Леопольдовну. Она то подходила к колыбельке сына, прикасалась к его маленькому лбу, нежно целовала этот теплый лобик, то молилась перед образами, а то вглядывалась в смутные очертания невской столицы за дворцовыми окнами. Чего ждать ей от сегодняшней ночи - беды или торжества? Ребенок крепко спал, и Анна решила не вынимать его из колыбельки. Только иногда подходила и тихо гладила по редким волосикам, по нежным щечкам.

А если к Бирону, а не к Миниху обратит нынче свой капризный лик переменчивая Фортуна? Если Бирон заберет у Аннушки сына, как совсем недавно забрала покойная тетка? Заберет, чтобы убить ни в чем не повинного ребенка и самому стать императором? Все возможно в это страшное время... В спину дышит и еще один опытный и ловкий игрок - цесаревна Елизавета. Боже мой, как спастись, как выжить, как сохранить Иванушку?

Она, Анна, накануне сказала Миниху: "Идите, я с вами, да благословит Господь вас и ваших друзей! Спасите нас с Иванушкой от регента!". А если Миних заодно с Бироном? Если он, этот старый и хитрый вояка, посмеиваясь, перескажет ее слова регенту? Слова наивной дурочки, которая никак не избавится от детской привычки доверять людям! И в таком случае скоро, совсем скоро за Анной придут люди регента, разлучат с сыном, заставят постричься в монахини или бросят в какой-нибудь каменный мешок. Благо, каменных мешков в Российской империи много...

Анне вдруг представились серые, как ножом по сердцу режущие очертания Шлиссельбурга, и она непроизвольно схватилась рукой за горло - на миг стало нечем дышать. Страшно, Господи, как страшно!.. И кому доверять? Остерману? Мужу? Миниху? Нет, все они ведут собственную игру, и даже этот непутевый Антон-Ульрих туда же! Он все время шушукается по темным углам с Остерманом, как крыса со старой лисой,! Говорят, Остерман советовал Антону-Ульриху принять православие, чтобы стать своим в России. Нет, мужа не сбросишь со счетов - все-таки отец маленького императора достаточно умен для собственной игры!

Ах, если бы вызвать в Петербург Морица Линара, он бы помог, непременно помог! Но пока у власти Бирон, ей, Анне, ничего не позволено, ровным счетом ничего, только кукольно улыбаться на дворцовых приемах, которые устраивает Бирон... И наблюдать с ужасом и трепетом, как регент что-то нашептывает раскрасневшейся от приятного волнения Елизавете, а потом ведет цесаревну в туре котильона... А если он и в самом деле хочет женить своего Питера на Елисавет Петровне, а потом - короновать цесаревну?

Боже мой, Господи, наставь, вразуми, как быть?! Юлиана, надо спросить у Юлианы... Но где же верная Юленька? Почему она так долго? Или она тоже бросила ее, погнавшись за столь желанными ее сердцу рыцарскими подвигами? Нет, она не такая! Надо ждать. Только ждать... Боже, когда закончится эта ночь!

Юлиана вторглась уже засветло. Она гремела шпагой и ботфортами как заправский гвардеец, а движения стали резкими и выдавали сильное душевное волнение.

- Аннушка, милая, мы сделали это, Бирон арестован! - выкрикнула она с порога. - Мы свободны! Ты свободна! Ничего больше не угрожает маленькому императору!

Анна облегченно вздохнула и, почувствовав внезапную слабость, мягко села на кровать. Туда же с лязгом оружья и с грязными ботфортами бросилась Юлиана, простонав: "О, как я измучена!". Она обвила талию Анны по-мужски уверенно, привлекла к себе и расцеловала ее яркими, пахнущим вином губами.

- Отныне ты можешь делать то, что хочешь, - горячо зашептала она. - Мы объявим тебя правительницей России! А потом и императрицей...

- И я смогу вызвать в Петербург Линара? - полувопросительно-полутвердительно заметила Анна.

- Фу!!! Противная, противная, неблагодарная! - Юлиана демонстративно отстранилась - Зачем тебе этот Линар? Нам Линар не нужен...

- Но я люблю Морица. Я хочу, чтобы он был здесь, рядом со мной.

- Его? А меня?

- И тебя, Юленька, но это совсем другое...

- Если ты вызовешь его ко двору, все скажут, что он - новый Бирон. Это плохо отразится на твоей репутации, милая...

- А если... Если мы женим его на тебе, так, для виду?

- На мне?!! - от такой невиданной наглости Юлиана широко распахнула глаза, и еще шире рот. - Да что ты такое говоришь?! Да как ты могла?! Все, я ухожу!!!

Она вскочила с кровати, запуталась ногами в ножнах шпаги, больно грохнулась на ковер, в сердцах сорвала шпагу с пояса и зашвырнула ее в угол, а после горько и безутешно разрыдалась у ног Анны:

- Я не хочу замуж... Не хочу Линара... Я хочу, хочу, хочу... Чтобы мы были вместе!...

- Но ты же понимаешь, Юленька, что это невозможно, - Анна утешающе положила руку на растрепанную головку подруги, вздрагивающую от рыданий. - Положительно невозможно!

Юлиана обидчиво тряхнула головой, сбросила руку Анны:

- Жестокая, жестокая, злая!.. Не хочу Линара, не надо, ну пожалуйста...

- Но я же теперь свободна! - горячо воскликнула Анна, вцепившись в столбик сыновней колыбельки. - И я так хочу видеть Морица! Никто не запретит мне этого, ты слышишь! Даже ты!

Ребенок проснулся от этого крика и тоже заплакал, вторя Юлиане. Но Анна сейчас словно не замечала этого.

- Я всю жизнь поступала не так¸ как хочу! - упрямо и нервно продолжала она. - Меня то прятали от мира в собственных покоях, то, как куклу, выдавали замуж! Тетка отобрала у меня сына! Ты помнишь? Ты это помнишь?! Хватит! Не будет более никаких запретов. Я буду поступать так, как мне угодно, и ты не сможешь более помешать мне...

- Вот как ты заговорила, да? - с горькой злобой закричала Юлиана, давясь слезами. - Да кто тебе даст такое право? Где у тебя сила, где гвардия, где богатство?

- Все будет, можешь не сомневаться! - отрезала Анна. - Что Бирон - преступник и извел отравой покойную императрицу, сейчас нетрудно будет доказать. Его ненавидят, любой будет рад пнуть сей павший столп! Мы отберем его имущество, его огромные богатства. На одних его камзолах столько золота... Если его вытопить, то нам хватит заплатить все долги по жалованию гвардии, и гвардия будет на нашей стороне...

Юлиана вытерла слезы, по-мужски, рукавом зеленого преображенского кафтана. Ее глаза быстро просохли, но обида осталась.

- Анна, почему ты все время говоришь "мы"? Кто это - "мы"? Ты с Линаром? Запомни, или он, или я!

- Да, я и Линар, - Анна в очередной раз удивила подругу внезапной твердостью и силой, которые придавала ей любовь. - И наши союзники. Остерман, Миних... Даже этот Антон-Ульрих.

Последнее имя Анна произнесла брезгливо, словно оно осквернило своим звуком ее розовые пухлые губки. Впрочем, пытаясь быть мужественной ради любви, эта хрупкая женщина понимала: и Миних, и Остерман - временные союзники. Единственным, кому безоговорочно верило ее сердце, оставался возлюбленный Мориц Линар. Однако, по свойству всех влюбленных сердец, Анне искренне казалось, что одной любви ей будет довольно, чтобы преодолеть все преграды и опасности.

- Так я могу теперь уйти? - с притворным хладнокровием спросила оскорбленная и униженная Юлиана, отчаянно надеясь, что нежная робкая Аннушка, как прежде удержит ее, заключит в объятия, обольет слезами, умолит остаться.

- Иди, - жестом отпустила ее Анна. Не без внутреннего трепета от расставания со своей единственной опорой в течение последних тяжких лет, но решительно. Эту мучительную зависимость надо будет рвать по живому, если она хочет снова увидеть Морица, быть самостоятельной, быть собой.

Юлиана попыталась что-то сказать, но слова замерли у нее на губах, а крепкие белые зубки до крови впились в нижнюю губу. Из последних сил заставляя себя не разрыдаться вновь, она сделала книксен, наверное, смотревшийся очень нелепо в ее гвардейском мундире, и жалко поплелась прочь. Лишь отойдя от покоев Анны и забившись в укромный уголок, она дала волю своей жгучей обиде, горю, злобе. Рыдала, грызла губы, чтобы не выть в голос, вцепилась сильными тонкими пальцами в портьеру и изорвала ее на куски, растерзала на груди кафтан, в исступлении билась головой о глянцевые изразцы холодной голландской печки, пока они не окрасились кровью. Рухнув без сил на пол, измученная и истерзанная телом и душой Юлиана отчетливо поняла простую истину. Она проиграла. В битве любви всегда бывает такой третий, которому суждено испить горькую чашу. А еще - она никогда не сможет оставить Аннушку одну, потому что, в отличие от Линара, она по-настоящему любит ее. Любовь всегда жертвенна, и в случае Юлианы придется жертвовать собой.

А еще ради этого придется терпеть Линара. Ради Аннушки. В конце концов, Линар будет полезен, если судить на трезвую голову (тут Юлиана прикоснулась к своему разбитому, быстро опухающему, пылающему лбу и опять тихонько заплакала - просто утро слез у нее какое-то...). Саксонский посланник, по крайней мере, человек бывалый и ушлый, мастер всякого рода хитростей и обманов, что при петербургском дворе весьма пригодится. Хотя одевается он совершенно отвратительно, словно молоденький паж, поворачивающий сопливый нос за флюгером моды. Что за цвета для мужчины у его камзолов? Абрикосовый, персиковый, серебристый... И еще эти брюссельские кружева всюду, даже на панталонах, и скользкие шелковые чулки фиалкового цвета! Тьфу, противно! Если бы Юлия родилась мужчиной, то носила бы латы! И стальной шлем, подсказал ироничный не к месту внутренний голос. Тогда бы сейчас она разбила не голову, а печку...


## Глава 2. Каждому свое.


Анна стояла на возвышении, за шаг от трона. А сам трон пустовал - Иванушка мирно спал в своей колыбельке, не нести же было ребенка сюда, на раздачу чинов и званий! Новоиспеченная правительница России в пышном серо-голубом платье, с андреевской лентой через плечо, чувствовала себя неловко. Ныне ей предстояло явиться ближайшему окружению и героям недавнего переворота в облике прекрасной и властительной дамы Фортуны с рогом изобилия в руках. Вот они все собрались и ждут - пока из рога изобилия посыплются на них блага земные!

Впереди всех главный герой - генерал-фельдмаршал Миних, бравый, подтянутый, гладко, до синевы, выбритый, в богато расшитом камзоле с выпущенными по моде, а не по форме пышными кружевами рукавов, в элегантно завитом парике на массивной плешивой голове, и пахнет от него чем-то сладким и приторным, будто он не солдат, а петиметр. Этот запах как будто наполняет тронную залу - он повсюду, запах Миниховой победы и удачи! Тетка Анна Иоанновна называла Миниха "столпом империи". Может, он и столп, только, как известно, доносчик и бешено честолюбив. Анна всегда не любила и побаивалась Миниха, хоть он и привел ее к власти!

Рядом с Минихом - его сын Эрнст, муж Доротеи Менгден, и все немалые числом бароны Менгдены при русском дворе. Только Юлианы нет среди них, пустует теперь ее место рядом с Анной, по правую руку от нее, и все в зале недоумевают, видя это. Шепчутся втихомолку: "А где же наша неизменная госпожа Менгден-главная?" - "Говорят, недужна. Поскользнулась на паркетах - и головой об печку!" - "А-а-а...".

Вот вице-канцлер граф Остерман: этот старый обманщик чувствует неладное: наверняка его обойдут в пользу Миниха. Оттого кряхтит и хромает больше обычного, корчит жалкие рожи и жалуется на подагру всем встречным.

Рядом с Остерманом незадачливый муженек Антон-Ульрих: вот, кто должен был повести за собой солдат, свергать Бирона! Анна с легкостью победительницы забывает, что сама отказала ему в этом праве и недовольно отворачивается от мужа: тот покорно опускает глаза. А ведь придется назначить этого недотепу генералиссимусом, иначе Миних заберет слишком много власти!

Они еще недавно спорили об этом с Юлианой (у бедняжки перевязана голова, словно она была ранена при перевороте, но она нетвердым шагом притащилась к своей подруге и госпоже в покои) - перед тем, как начать раздачу наград и званий... Тасовали дары Фортуны, как колоду карт. Назначить Миниха генералиссимусом - кто заслужил, как не он? К тому же, Анна ему это обещала. Жутковато, а вдруг завтра побежит предлагать свою шпагу Елизавете? Как говорится: единожды предавший, предаст и дважды, и многожды! Хотя, если рассудить, кого предал Миних? Мешавшего ему Бирона? Фельдмаршал лишь утверждал значимость собственной персоны. И, если ему помешает правительница Анна, он смахнет с шахматной доски и ее.

Значит, Антон-Ульрих? Этот безвреден, к тому же он - отец маленького императора...

Но как успокоить Миниха? Единственный выход: сделать фельдмаршала первым министром! А как же Остерман? Министр иностранных дел и... великий адмирал! Про адмиральское звание старого хитреца, страстно избегавшего воды даже в ванне (Остерман вечно немыт, грязен, от него неприятно пахнет прелостью), Юлиана пошутила, а Анна подумала - почему бы и нет? Каков курьез - великий адмирал, который и при Петре-батюшке моря боялся! Фиктивный великий адмирал, зато ловкий и опытный министр иностранных дел...

Кого же тогда назначить вице-канцлером? Да хоть Черкасского! Безвредный толстяк, все проспит, на все, что велят, закроет глаза, и любую бумагу подмахнет, не глядя. В некоторых случаях такие просто незаменимы!

В дверях теснились гвардейские офицеры: и подлинные творцы ночного переворота, и те, которые примкнули к аресту семейства Биронов прямо из караула у резиденции регента. Говорят, некоторые из последних думали, что стараются ради Елизаветы Петровны. Вечно и всюду цесаревна Елизавет! Да вот и она сама: смотрит на правительницу Анну со скрытым вызовом, дерзкий взгляд, наглые глаза... И гвардейские офицеры - даже те, кто роковой ночью шел свергать Бирона ради Анны Леопольдовны, открыто любуются цесаревной. Что и говорить: Елизавета, а не Анна их царь-девица. Нужно непременно подкупить этих бойцовых псов, задобрить, улестить, чтобы не пошли они за Елизаветой!

- Его высочество наш супруг, отец императора Иоанна Шестого, назначается генералиссимусом всех морских и сухопутных сил Российской империи...

Миних поперхнулся от неожиданности, начал было: "Ваше высочество, великая княгиня...". Анна знаком попросила его подождать.

Антон-Ульрих подошел к супруге быстро, но нервно, преклонил перед нею колено - ей показалось, что он весь переломился пополам, как картонный паяц в итальянском театре. Поблагодарил за оказанную честь. Несчастный принц-консорт! Он действительно думает, что были оценены его заслуги...

Между тем, Анна продолжала:

- Генерал-фельдмаршал граф Миних жалуется первым министром...

Пришлось и Миниху, не забыв предусмотрительно сменить выражение оскорбленной гордыни на слащавую улыбку, идти к руке правительнице и целовать эту холодную, слегка дрожавшую руку... Первым министром на первых же порах тоже неплохо, раздумывал он, лобзая ручку Анны. А ведь обещала другое - верховную власть над армией! Вот вам и наивная девочка, мечтательница! Переиграла самого Миниха! Хотя это она не сама придумала: верно, госпожа Менгден измыслила этот ход в своей стукнутой голове. Тоже, как и Анна Леопольдовна, любительница таскать каштаны из огня чужими руками! Только он, Бурхард Кристоф Миних, не годится на роль обманутого простачка. Посмотрим, кто кого, милые дамы!

- Графа Остермана - великим адмиралом и остаться ему при иностранных делах...

- Остается вопрос - умеет ли граф Остерман плавать? - громко шепчет какая-то дама, так отчетливо, что ее шепот долетает до слуха Анны. Это Елизавета, опять Елизавета! Только она может решиться на подобную дерзость!

- Не дальше императорской канцелярии, - глумливо отвечает мужской голос.

Анна не подымает глаз на говорящего. Какая разница, кто из Елизаветиных поклонников сейчас куражится над правительницей России. Она ответит им всем - в другом месте и в другое время!

- Князь Черкасский великим канцлером...

Толстый, неповоротливый князь Черкасский медленно подходит к руке Анны и словно облизывает эту державную руку. Он ничего не знал о ночном перевороте, еще вчера благоговел перед Бироном, и вот, в одиннадцать часов пополудни его извлекли из постели и доставили во дворец, чтобы назначить великим канцлером. Неисповедимы пути власти!

- Воистину великий канцлер... в обхвате! - с издевкой произносит лукавый женский голос.

И Анна точно знает, что смеется над ее решениями вечная пересмешница Елизавета. Но нужно сохранять царственную невозмутимость:

- Граф Михайло Гаврилович Головкин вице-канцлером и кабинетским министром...

Красивый, надменный, холеный Михаил Головкин, который при Анне Иоанновне так и не добился назначения кабинет-министром и демонстративно удалился от дел, целует руку правительницы с явным удовольствием. И улыбается ей - не с подобострастием, а с искренней сердечностью, как друг. Впрочем, в свержении Бирона новый вице-канцлер явного участия не принимал, хоть тайно и сочувствовал Анне Леопольдовне. За что же такая награда? Или в пику Андрею Иванычу Остерману?

- Каков сюрприз, - шепчет Елизавета Петровна на ухо стоящему рядом гвардейскому офицеру. - Брат-то его в Гааге, посланником... А этот - ждал своего часа?

- И дождался! - отвечает тот.

- Орденом святого Андрея жалуются...

- Обер-шталмейстер князь Куракин...

- Ну, этого за дворцовые сплетни...

- Генерал-аншеф Ушаков...

При этом грозном имени главы Тайной канцелярии, имени, запятнанном невинной кровью, ужасом и страданиями, Елизавета и ее собеседник замолкают. Анна удовлетворенно улыбается краем губ: найдется управа и на эту рыжеволосую пересмешницу! Ушаков кланяется, кланяется, а глаза при этом остро шарят по сторонам - привычно выискивают крамолу.

- Орденом Святого Александра Невского жалуется... Камергер барон Менгден...

- Ну, куда нам без Менгденов, - шепчет Елизавета. - А госпожу Юлиану пожаловать за честное ранение о печку? Кстати, сколько ее родни при дворе?

Ее собеседник, красавец-офицер, улыбаясь, загибает пальцы на руках...

- Ее Высочество цесаревна Елисавет Петровна жалуется золотой табакеркой с гербом Империи Российской и сорока тысячами рублей...

- Ну вот и мне перепало! Хватит долги заплатить... Деньги никогда не бывают излишни!

Елизавета медленно, царственно, павой подплывает к Анне Леопольдовне и быстро прикасается к руке правительницы. Словно не целует, а ставит печать. А глаза все те же - насмешливые, дерзкие. Но деньги и табакерку берет - с золотого подноса, протянутого камер-лакеем. И смотрит с плохо скрытой усмешкой... Знает, царь-девица, не выдаст ее гвардия, оборонит! Анна не отводит взгляда. Что же, "матушка" Елисавет Петровна, мы еще посмотрим, кто кого!

- Камергеру Стрешневу жалуется...

- С этим все понятно: зять Остермана, - снова произносит Елизавета, возвращаясь на свое место с добычей, настолько громко, что все переглядываются.

- Обер-маршалу графу Левенвольде жалуется восемьдесят тысяч рублей и, сверх того, парадный сервиз, серебряный, весом в двадцать пудов...

Гвардейские офицеры, теснящиеся в дверях, присвистывают от удивления. Слышатся их довольно громкие и бесцеремонные разговоры: присутствие высших сановников империи и неуверенной молодой женщины у трона не стесняет их, они чувствуют свою силу и незаменимость.

- На двадцать пудов серебра! Прикинь вес-то! - переговариваются они.

- Это что, господа! Остерману - серебряный сервиз в четырнадцать пудов нынче пожалован, Черкасскому - в пятнадцать!

- Смотри-ка, братцы, толстяк Черкасский на пуд больше Остермана стоит!

- А Миних всех больше! Ему сервиз в двадцать один пуд пожаловали! Не жалеет Анна свет Леопольдовна русского серебра!

- Не в том суть, господа братья! Суть, что генералиссимусом Миниха не назначила! Сервиз ему - слабое утешение... Я зрю в сем жесте явственный символ! Бирон на золоте едал, Миних же лишь на серебре есть будет...

- Говорят, во дворце Бирона даже ночной горшок был из чистого золота! И зубочистки!

- Верно, господа, я тот горшок давеча ногой пнул!

- А кто во дворце Бирошки жить будет?

- Не иначе, воительная госпожа Менгден, кто же еще? С братцем своим, Эрнстом...

- Видал ее в деле, господа. Такую и в полковые товарищи принять не зазорно...

- А кому бирошкины лошадки достались?

- Кто знает? Сказывают, Антон-Ульрих их не взял... Там сплошь кобылы были... Нерона, Нептуна, Лилия, Сперанца, Аморета... Так, глядишь, и гуляют по Петербургу, неоседланные...

- Говорят, кобылок сих будут продавать всем желающим...

- Вот, господа, куплю какую клячу и имя другое дам! Назову Жулькой... Или Леопольдовной, ха-ха!

- Ты говори да не заговаривайся! За длинный язык в Тайную канцелярию короткая дорога!

- Едва ли! Времена уж не те. Правительница не из того теста, что ее тетка, сделана... Анна - особа чувствительная, деликатного обхождения. Чаю от ея правления, что пытки отменить прикажет, господа!

- Пытки отменить? Эк ты хватил! А дознаваться тогда как?

- По доброму, не иначе, увещеванием...

- Добрая-то она добрая, да цесаревна Елизавета - краше!

- Заметьте, господа, Анна - брюнетка, а Елисавет - рыжая! Рыжие всегда авантажнее, но брюнетки жарче в амурных игрищах!

- А, может, того? К Леопольдовне - в друзья сердечные?

- Нос не дорос, друг! К ней, говорят, граф Линар едет...

- Кочет этот саксонский?! Ну, мы-то ему перышки пообщипаем!

- Это - как карта ляжет...

- Нынче карты все за нас, за гвардию!

Офицеров награждали последними. А надо бы - первыми, ибо они, а не вельможи, были сейчас хозяевами положения.

Сначала были пожалованы офицеры отряда Миниха, которые лично арестовывали регента. Потом те, кто командовал караулами в Летнем и Зимнем дворце, и пропустил Миниха с его отрядом. Не забыли и нижних чинов. Солдатам-гренадерам вручили по шести рублей наградных, мушкетерам - по пяти.

- Это, братцы, не сервиз серебряный двадцатипудовый, - говорили служивые. - Но нам-то и по шести рублев - праздник!

Сервизы, дворцы, дома, чины и деньги Анна раздавала щедрою рукой, не глядя, зная, как шатко ее положение. Подкупала, как умела. Но знала наверняка, что нищую, все время должавшую Елизавету любят без денег и наград. Одну ее улыбку, взгляд преображенцы считали лучшей наградой. Матушка-цесаревна не чинилась, не важничала, крестила их детей, ела и пила с ними, участвовала в их грубоватых забавах с неподдельным веселием!

Анна же была отстраненной, отчужденной. Не от гордыни, может быть, а от неловкости, но эту неловкость и стесненность почитали гордыней неимоверной. К тому же, что за отчество у нее такое? Была бы она Ивановна, как ее покойная тетка, или лучше - Петровна... А тут - Леопольдовна! Неподходящее отчество для русской царицы. Даже для великой княгини - не совсем хорошо! И муж у нее, как на грех - Антон-Ульрих Брауншвейгский. А первейшая подруга-советница - Юлиана Менгден! Вроде бы и герцог Брауншвейгский - честный Очаковский вояка, и госпожа Менгден - девица куда как авантажная, и все же не свои они. Немцы. Немцы надоели! Словом, гвардейцы, даже будучи награждены Анной свыше всякой меры, отказывали ей в том, что дарили Едизавете Петровне - в искренней любви...

Признательность к Анне и Антону-Ульриху испытывали немногие. Разве что наш старый знакомец, барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен. Его новоиспеченный генералиссимус Антон-Ульрих назначил поручиком своего Брауншвейгского кирасирского полка и командиром лейб-компании - самой лучшей в полку, почетной первой роты первого эскадрона.

Закончив с наградами, Анна Леопольдовна распустила теткину толпу шутов: отправила по домам да поместьям. Для беднейших из шутовской братии это часто означало потерю верного куска хлеба, однако правительница не подумала об этом, полагая, что облагодетельствовала всех, запретив использовать человека для увеселения другого. Не было у нее вкуса к грубым и жестоким развлечениям Анны Иоанновны! Отправился в свое поместье и "Квасник" князь Голицын, вместе с верной подругой и супругой - калмычкой Бужениновой.

Княжна Елена Голицына избежала постыдного брака с шутом Апраксиным, освободилась от вседневного страха за своего опального отца, и ничего, казалось, не стояло уже на пути ее любви с весельчаком и храбрецом Мюнхгаузеном. И случилось это в первые дни правления Анны Леопольдовны, любившей делать добро, но часто делавшей его некстати...


## Глава 3. Немчик горемычный.


Барон фон Мюнхгаузен в первые дни регентства Анны Леопольдовны получил не только производство в поручики, но и назначение к новому месту службы. Ему было предписано следовать в Ригу в распоряжение тамошнего коменданта. И если чином поручика он был несказанно доволен, то новое место службы изрядно добавляло горечи. Отправляться охранять Рижский замок сейчас, когда его патрон герцог Антон-Ульрих наконец-то достиг высших сфер власти, означало променять столичный Петербург и придворный свет на пусть и почти немецкий, но удручающе провинциальный город. Мюнхгаузен попытался оспорить это назначение, но удалось только отстрочить. Антон-Ульрих лично объяснил барону, что в Ригу Мюнхгаузен отправляется не навсегда и будет там несказанно полезен регентине Анне, ибо Рига есть западный форпост Российской империи, а эту империю нынче лихорадит... Время нынче ненадежное и смутное, и пока все не успокоится и Россия не привыкнет к новой правительнице, нужно, чтобы в Риге был свой человек, такой храбрый и толковый, как Мюнхгаузен, способный в одиночку атаковать неприятельскую фортецию. "Спасибо, что вспомнили, патрон", - буркнул барон и поспешил откланяться.

Главным резоном, от которого Рига явно не сияла ему завидными прешпективами, был приватный. Уехать из Петербурга означало оставить самую пылкую привязанность его души, которую он стяжал в России - круглолицую красавицу-княжну Елену Голицыну. Прав, черт побери, был этот потертый пророк за кружкой пива в "Прусском короле", предсказавший ему еще так недавно (а казалось - сто лет назад!), что придется бросать все и мчаться в Ригу...

"Ну, хоть не с голым задом, как было предсказано!" - утешил себя Мюнхгаузен и покрасовался перед зеркалом в новом офицерском колете, лихо закрутил свои молодые шелковистые усы и снова ринулся в одиночку на штурм крепости. Перед отбытием в Ригу он отправился туда, куда вело его сердце: в дом к Голицыным, бывшему шуту-кваснику и его шутихе-супруге Бужениновой а, собственно говоря, к княжне Елене Михайловне. Раз отменить служебное прикомандирование к Рижскому гарнизону не получилось, то отчего бы не сделать так, чтобы возлюбленная отправилась туда с ним вместе? Глядишь, при одном взгляде на ее милое личико и соблазнительную фигурку и Рига не будет так вонять копченой рыбой! Нужна всего-то малость - попросить руки прекрасной княжны и наскоро сыграть свадьбу. В том, что Дама Сердца ответит согласием, а князь Михайло, убедившийся в его чести, не откажет, Мюнхгаузен не сомневался. Конфессиональные же различия мало заботили его - Антон-Ульрих тоже не стал отказываться от отеческой веры, женившись на Анне Леопольдовне... "Тоже мне, сравнил!", - подумал Мюнхгаузен и в сердцах сплюнул.

Голицыны тоже собирались уезжать из Петербурга. Своего дома у квасника в столице не было, в съемных апартаментах они с женой пробыли недолго: собирались в подмосковное имение князя. Голицын вышел из своего прежнего оцепенения и весело суетился, покрикивая на старого слугу да кухарку, собирая в дорогу нехитрую поклажу. Мюнхгаузена несколько удивило, что, когда он отрекомендовался в прихожей, любимая княжна Елена не выпорхнула к нему с обычным радостным щебетанием. Однако он утешил себя мыслью, что постеснялась при отце. Князь Голицын дружески принял барона и искренне протянул ему руку, однако вид у него был несколько сконфуженный, словно приход Мюнхгаузена доставил ему досаду.

Чутьем опытного солдата превидя неладное, барон сразу перешел к делу.

- Князь... Ваше сиятельство! - официально начал он. - Ныне вы уже не скажете, что плохо знаете меня. А, следовательно, вам ведомо, что я человек чести. Хотя я пока не так богат, как мне бы хотелось, однако благодаря известным обстоятельствам передо мной открыты большие возможности. Ручаюсь, что я не упущу их, ежели только княжна Елена Михайловна, дочь вашего сиятельства, соблаговолит принять мое предложение... Руки, сердца и честного имени фон Мюнхгаузенов, которое станет и ее именем, если она соизволит...

- Барон, подождите, - князь с несколько виноватым видом прервал его. - Что до меня, я бы не желал своей дочери лучшей партии... Однако...

- Что однако?! - воскликнул Мюнхгаузен, во второй раз чувствуя перед этим человеком, как рушатся его воздушные замки. - Так говорят, когда хотят отказать! Скажите же честно!!!

- Барон... Мальчик мой, - князь посмотрел на него с сочувствием, как на сына. - Я позову к тебе Елену. Пусть сама объяснит все...

- Но... но... Но она же любит меня! Она говорила!! Как?! Что?! Почему?!

- По кочану, как говорят у нас, у русских. Сам никогда не понимал баб! Я позову. Поговори с ней. Проси! Умоляй! Бог милостив, авось снова слюбится!

Мюнхгаузен в отчаянии вцепился в свой напудренный парик, сорвал его и бросил об пол. Этот переход от самых радужных надежд к полному отчаянию был для него чересчур, и он с ужасом чувствовал, как перестает владеть собою и летит в ад, как тогда, под Очаковом, когда в его коня попало ядро...

К счастью, княжна Елена заставила его ждать долго, дав время немного успокоиться и даже кое-как приладить парик на место. Из дальней комнаты доносились голоса - князя, настаивающий, и еще женские, словно жалобно просящие о чем-то. Наконец княжна Елена вышла к нему, вместе с калмычкой, которую называла Авдотьей Ивановной. Мюнхгаузена поразила перемена, произошедшая с ее милым и живым круглым личиком - оно снова было бледной маской страдания, как тогда, когда он впервые увидел ее на шутовском представлении.

- Елена... Михайловна! - барон разом потерял хрупкие остатки спокойствия и пылко бросился к ее ногам. - Прошу, не отвергай меня! Не делай меня самым несчастным человеком в мире! Ради Бога...

Тут, при виде этой холодной трагической маски, слова застряли у него в глотке, и он закрыл лицо руками и разрыдался, как ребенок...

Буженинова заговорила первой:

- Что, женишок иноземный, - сказала она, - за Еленой пришел? Так-то вышло, что пришел свататься, а вышло - прощаться. Я одно пророчила, а судьба - иное. Не хочет она тебя, сердце ее так подсказало. Ты ступай себе и езжай поскорее в Ригу, а то дверца-то захлопнется...

- Какая дверца? Почему - дверца? - сквозь слезы нелепо переспросил барон. - И откуда вы, сударыня, знаете про мое новое назначение?

- Авдотья Ивановна многое знает... - с удивительной для Мюнхгаузена сталью в голосе сказала княжна Елена. - Она все верно сказала. Словом, давайте попрощаться. Вы ведь отлично умеете отступать в тень в решающий момент. Так, господин барон?

- Не так, - начал было Мюнхгаузен. - Нет, не так! Я понимаю, о чем вы. Вы не можете простить мне, что я не настоял тогда, не спас вашего отца от этой варварской потехи в ледяном доме... Видит Бог, я хотел, князь сам отказался... Сам сказал мне... Я не мог...

- Вернее, не хотел, - безжалостно прервала его княжна Елена. - Вот, Авдотья Ивановна сумела и убедить его спастись, и спасти своей смелой решимостью! А вы... воин... дворянин... Вы постыдно отступились от попавшего в злую беду благородного человека, чтобы не потерять авантажного положения при дворе! Вы... вы трус и лгун, барон, - тут ее лицо передернула мучительная судорога, и закончила она уже совсем по простонародному. - И дурак же ты, коли пришел сюда нынче!

- Я пришел, принцесса Елена, просить вашей руки. Если вы сменили свое расположение ко мне на гнев - ваша воля! Видит Бог, я виноват без вины. И я уйду. Может, я и лгун, но правда в том, что без вас у меня не будет жизни. Совсем! Пустота вместо жизни. В Ригу я отправляюсь лишь на некоторое время. Затем я вернусь в Санкт-Петербург. Так сказал мой патрон, принц Антон-Ульрих. И когда я вернусь, я вновь брошусь к вашим ногам молить о прощении.

- Не вернешься ты в Россию, - резко сказала Буженинова. - И княжна тебя нипочем не простит. Тут и говорить не о чем. Антон твой Ульрих зря обещания направо и налево раздает, ежели он над своей судьбой не властен. Едешь ты, барон, в Ригу - и слава Богу! Радуйся. Любит тебя судьба. Будешь с немцами своими пиво попивать да про Россию байки рассказывать. И никто тебе не поверит, хотя все, что ты рассказывать станешь, - чистая правда. Кто у тебя на родине поверит в дворцы ледяные да в пироги, из которых карлики выскакивают? Вралем записным тебя объявят. А ты все равно рассказывать будешь, не удержишься. Потому что говорить очень любишь - красиво да гладко...

- Вы не можете знать, что со мной случится, сударыня, - застонал барон. - Может, я выйду отсюда и паду мертвым на снег! Может, пронжу себя шпагой... Книга моей судьбы еще не написана...

- Написана, еще как написана! - черные, маленькие глаза калмычки блеснули древним, колдовским блеском. - Только ты, барон, про то не знаешь. И жить тебе еще долго, помянешь мое слово.

- Мне не жить без нее, какое мне дело до ваших слов, предсказаний, пророчеств! - Мюнхгаузен неожиданно взорвался горькой злобой. - Что за несчастный Рок владеет мною?! Всегда, всегда пророчат мне зло, и оно сбывается, сбывается!!!

Он рванул на груди ворот колета, душивший его, словно руки врага, вскочил и, не замечая пути, бросился вон, забыв в прихожей у Голицыных плащ и шляпу. Он бежал прочь, скользя и падая, шпага больно билась в ногах, прохожие в страхе шарахались от него, а кучера карет сдерживали коней, чтобы ненароком не раздавить ошалелого офицерика.

- Прочь!.. Прочь!.. В Ригу!.. В могилу!.. К черту!.. Фортуна, Фортуна, жестокая стерва, за что?!

Княжна Елена молчала, глядя ему вслед, только очень побледнела и сцепила руки, как будто что-то отчаянно решала для себя и решить не могла. Буженинова посмотрела на нее с упреком:

- Задурила, Еленка? Смотри, какой кавалер к тебе сватается! Не жалко тебе его? Всем хорош - и красив, и пылок, и не робкого десятка!

- Он трус, Авдотья Ивановна, - топнула ножкой княжна. - Батюшку спасти не пожелал...

- Полно, девка, немец он, у них слову иная цена, - Буженинова заговорила с сердечным участием к несчастному барону. - Сказал князь: не буду, мол, спасаться, немчик и отступился. А ты его так-то! Знаю, не переупрямить тебя, но... Простила бы ты, да ехала бы с ним, упрямая...

- Не поеду я, матушка Авдотьяя Ивановна, - грустно и как-то покаянно сказала княжна, - Знать, на роду мне так написано! С вами и батюшкой останусь...

- С нами? - оскалилась Буженинова. - Горе мыкать? С ним езжай, да навсегда! Не возвращайся, слышишь!

Княжна Елена вдруг залилась рваным нервным румянцем, ее полные губки задрожали; чувствовалось, что она с трудом сдерживает крик, слезу, истерику.

- Позвольте мне, сударыня супруга моего отца, самой решать свою судьбу! Мне не надобны советы колдуньи, тем более в делах сердечного влечения!

- Чудишь девка, - вздохнула Буженинова. - Княжья в тебе кровь, никогда меня ровней себе считать не будешь, хоть бы мне трижды за отца твоего выйти... И он - тоже...Ну, Бог тебе судья, свершай свой путь, как ведаешь. Только ведь приведет путь тебя нынче же ночью на квартеру к немчику этому горемычному - прощаться, чует мое сердце... Так может, поразмыслишь еще, Еленка, да сладится у вас?

- Что ты говоришь, колдунья?! Как смеешь?! Он противен мне...

- Мил он тебе. Да только ты отца жалеешь. И немчика этого пожалеешь нынче. Эта жалость в тебе больше любви.

- Так Бог нам заповедовал...

- Бог любить друг друга заповедовал! И жене к мужу своему пристать! А ты с этой жалостью, Еленка, упустишь, как пить дать, счастье свое бабье. Просидишь так подле отца до старых дев, а после за нелюбимого выйдешь - все одно уж будет. В России так сплошь да рядом бывает, через жалость эту! Устала я здесь. Жалеют здесь все - и себя, и других. Но не любят. Я вот своего мужа, отца твоего, люблю. В ледяном доме его отогрела. А ты жалеешь... А не жалость ему нужна, любовь. И тебе любовь нужна, как и всем прочим, да ты, упрямая, знать этого не желаешь! Хотела я тебе добра - да не выходит. Сто раз еще пожалеешь, что с кавалером немецким в Ригу не уехала, да поздно будет!

***

Княжна Елена действительно пришла на квартиру к Мюнхгаузену - тайно, таясь от людей под плотным капюшоном, поздней ночью перед самым отбытием барона в Ригу. Осталась до утра - и все то о любви своей плакала, то прощения просила. И Мюнхгаузен тоже плакал, тоже просил прощения и пообещал ей, что непременно вернется, и очень скоро! Приедет к Голицыным в подмосковное имение - снова просить руки княжны, а сватом станет его патрон, принц Антон-Ульрих... Очень русское было прощание - между стыдом и любовью, несбыточной надеждой и вечным расставанием.

Воды разлуки уже смыкались над ними, и новой встрече не суждено было осуществиться. Ибо власти Анне Леопольдовне и Антону-Ульриху оставался всего только год, к престолу уверенно и безжалостно шла Елизавета, а всех друзей правительницы и ее незадачливого мужа ожидали ссылка и немилость... Кроме барона фон Мюнхгаузена, который по стечению обстоятельств, которое поначалу почел за немилость Рока, в нужное время оказался в нужном месте - в Риге, далеко от зыбкого и ненадежного Санкт-Петербурга, где ночью засыпали при одном правителе, а просыпались при другом.


## Глава 4. Золотой ключ.


Саксонский посланник граф Мориц Линар в жизни не встречал такого странного и превратного места, как Санкт-Петербург. Все здесь было двусмысленно, непонятно, недосказано - и для него, и для правительницы Анны, и для прочих обитателей Парадиза, как любили именовать северную столицу России ее жители. Повелось сие еще с Петра Великого! Линар представлял себе Парадиз, рай, совсем по-другому: как залитый солнцем сад, с тонкими и ясными очертаниями, журчанием фонтанов и светом, льющимся отовсюду. Хотя и не сомневался - ему никогда не узреть сего благолепия воочию. Для Линара, закоснелого и не кающегося греховодника, Богом уготовано прямо противоположное место. Ну да это когда еще будет, а покуда граф Мориц еще посрывает цветы наслаждений и в этом столь мало похожем на рай Петровском Парадизе...

Хотя местечко, признаться, было неуютное. Холодная, серо-стальная вода Невы, ноябрьский холод, лед, рано легший в этом году на скверные дороги... И при этом почти полное отсутствие снега, который сдували с улиц пронизывающие, шедшие понизу ветра. Каждую ночь они воют среди зданий, шуршат мусором, зло перешептываются... И все вокруг тоже шушукаются, переговариваются в четверть-голоса, с опаской (особенно во дворце!), все чего-то боятся... Впрочем, понятно чего - очередного поворота колеса Фортуны! Здесь ни в чем нельзя быть уверенным! Вчера еще правила грозная императрица Анна, кстати, беззаконно изгнавшая из России смутившего покой ее племянницы Линара. Потом вступил в силу сердечный друг этой блюстительницы чужой нравственности - Бирон. А потом колесо Фортуны и вовсе завертелось с удивительной быстротой - и Линару сообщили, что его петербургская пассия принцесса Анна стала правительницей России. Не то, чтобы он был чересчур увлечен когда-то этой печальной бледной брюнеткой с грустным голосом и скованными манерами, скорее развлекал себя от безделья. Это она влюбилась в него, как кошка! Однако не воспользоваться столь драгоценным обстоятельством при столь благоприятных обстоятельствах значило смертельно обидеть Фортуну. Фортуну (в отличие от дам из плоти и крови) Мориц Линар никогда не обижал! Знал - она этого не прощает... Опять-таки в отличие от других дам!

И вот он снова в России, в этом вечно недостроенном городе Петербурге, где нельзя ни в чем быть уверенным! И его маленькая грустная Анна вдруг с мстительным видом спарывает в его присутствии золото с чьих-то пышных камзолов вместе со своей странной, мужеподобной подругой Юлианой (которая, впрочем, стала несколько более покладистой). Они так увлеклись этой сомнительной для благородных дам затеей, что даже не сразу заметили его приход. Так ли он представлял себе встречу со своей прежней амантаой после такой длительной разлуки?

Линару было противно смотреть на это. Видит Бог, он не всегда был изысканным кавалером, лицемерным дипломатом, элегантным танцором по вощеным паркетам и завистником чужому достоянию (в том числе - женам). Эта мерзкая сцена разбудила воспоминания, которые граф всегда стремился гнать от себя. В далекой юности, когда он еще глупо верил в честь и в любовь, после дуэли Мориц вынужден бежать из тихого университетского Виттенберга (где постигал науки, в том числе - страсти нежной) и поступить волонтером в Саксонскую армию. Да-да, некогда он сидел не в уютном кресле посланника, а в жестком боевом седле, и вдоволь понюхал пороха и крови... Он не раз видел на остывающем поле боя как суетливые мародеры срывают крестики с окоченевших шей и кольца с похолодевших пальцев, шарят по карманам трупов... А их горластые подружки, устроившись в сторонке, точно так же спарывают галуны с окровавленных мундиров...

Теперь его Анхен, эта нежная девочка, трепетавшая перед своей грозной теткой и ее Бироном, такая возвышенная, такая чувствительная, роется в чужих вещах с ловкостью мародерши... От усердия иногда она сбивается и колет пальцы серебряными ножничками, и тогда кусает губы и хмурит брови. Да, слишком многое изменилось, пока его не было в России, и, прежде всего, изменилась сама Анна.

Где теперь то далекое и в то же время удивительно близкое время, когда воспитательница принцессы, мадам Адеркас, устраивала им тайные свидания? Впрочем, вздыхать не о чем. Линар тогда вел тонкую дипломатическую игру - в интересах своей Саксонии и еще полдюжины европейских монархий, плативших ему, но прежде всего во имя и славу самого Морица Линара. Порой эта несчастная девушка трогала его сердце, пронимала до странной, щемящей нежности - сирота, подвластная своей жестокой тетке... Теперь изменилось только одно - нет той нежности. Игра же должна быть продолжена.

Прежде разыграться в полную силу Линару помешала царица Анна Иоанновна. Лютая, страшная, она тоже была, как и многие в России, исковерканным, изуродованным внутренне существом, жертвой, и при обладании беспощадной властью это делало ее еще опаснее. Почти все в этой жестокой и странной стране были и жертвами, и палачами. Линар знал, что Анна Иоанновна не даст ему играть со своей племянницей в бесконечную любовную игру с амурными посланиями и надушенными букетиками. Однажды все сорвется - и придется уносить ноги из России. Но принцесса, если она придет к власти, вспомнит о нем. Она ожидаемо вспомнила и пригласила его в Петербург, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, в каком отчаянном положении находится Анна.

Фельдмаршал Миних сбросил Бирона с шахматной доски власти, но Анна не удовлетворила буйный аппетит победителя. Миних не стал генералиссимусом, и, стало быть, он - ее враг или скоро превратится в такового. А в спину дышит принцесса Елизавета, пожалуй, самый опасный игрок, потому что она - любимица гвардии!

В покоях Анны, как прежде, без умолку трещали птицы: попугай, египетский голубь, скворец и два соловья. Аннушка любит птиц, но сейчас ей, видимо, не до них, иначе она бы заметила, как попугай передразнивает ее любимую Юлиану: "Аннушка, дрр-ужочек мой...". Нет, заметила, смеется и с милой непосредственностью шутливо бросает в госпожу Менгден пригоршню рубиновых пуговиц с камзола павшего. Взгляд правительницы случайно упал на вошедшего, и, узнав Морица Линара, она на мгновение застыла с недоговоренным словом на полуоткрытых устах.

Линар церемониально поклонился обеим дамам. Но принцесса уже сорвалась с места, отбросила в сторону ворох распоротых камзолов, и, издав совершенно неполитичный визг женского восторга, бросилась к нему на шею, словно подружка мародера на смазливого субалтрна. Что творится с нравами дам в этой северной столице?! Странная фрейлина при виде этого восторга чувств тоже недовольно поморщилась, но, очевидно, по иной причине.

- Мориц, любовь моя, ты снова со мной! - задыхаясь от счастья пролепетала Анна, едва оторвавшись от страстных поцелуев, которыми она покрыла лицо своего ветренного любовника.

- С нами! - едко заметила Юлиана.

- Только не с вами, фрейлин Менгден, - как будто шутливо, но несокрушимо отрезал Линар, и обратился к своей аманте с подчеркнутой официальность:

- Ваше высочество, принцесса Анна, могу ли я поговорить с вами наедине?

Анна одернула сбившееся платье, ответила не менее церемониальным реверансом:

- Охотно приму вас, господин граф!

Небрежно обернувшись к Юлиане, она сделала повелительный жест в сторону двери. Та недовольно фыркнула и скорчила обиженную гримаску, но подчинилась незамедлительно. Похоже, и с главенством в этой милой дамской парочке тоже произошел маленький переворот, и Юлий Цезарь в юбке теперь на побегушках у маленькой Анхен!

Наконец они вдвоем. Анна счастлива, но даже радостное томление влюбленного сердца не в силах скрыть, что душа правительницы встревожена, неспокойна. И граф прекрасно понимает - есть отчего!

Линар нежно целует ее исколотые ножничками пальцы.

- Анна, мон амур, я застал тебя за очень странным занятием... Удивляюсь, что ты не поручила его слугам. Самой спарывать золотые галуны с чьих-то старых кафтанов! Занятие - не для правительницы России...

- На этих старых кафтанах столько золота, что хватит заплатить верным нам людям! Это же камзолы Бирона, его братьев и... несчастного сына его!

- Но зачем же самой стараться?!

- Никто не должен знать, что я собираю средства...

- Для чего?

Анна поднимается на цыпочки и шепчет на ухо Морицу:

- Для того, чтобы провозгласить себя императрицей!

- Императрицей? А как же твой сын?

- Иванушка придет к власти, когда станет взрослым. Но у меня так много врагов...

- Принцесса Елизавета?

- Говорят, адъютант фельдмаршала Миниха не так давно ходил к ней, - шепчет Анна, вместо слов любви. - Ах, Мориц, милый, если бы ты знал, в какой я опасности...

- Здесь нужно знать наверняка. Что значит - говорят? За твоей соперницей следят, я надеюсь? Ты обзавелась верным или хотя бы хорошо оплачиваемым тобою человеком в ее окружении?

- Мне докладывали, что - да.

- И что доносят из логова цесаревны?

- Что Елизавета отказалась от услуг фельдмаршала. Но это ничего не значит. Она может возглавить гвардию сама...

- Именно потому тебе так нужна поддержка военных... Было столь опрометчиво с твоей стороны сразу после... ммм... известных событий ошарашить Мишиха, обойдя его производством в генералиссимусы! И ради кого? Твой муж... Едва ли он годится в главнокомандующие!

- Я знаю, Мориц... И Юленька так говорит... Но я не могла поступить иначе! Миниху нельзя позволять забраться слишком высоко, иначе он расправит крылья и полетит еще выше... И он не обожжется, подобно Икару, а, наоборот, затмит нам солнце...

- Что же теперь?

- Теперь нам остается только один прожект, при воплощении которого ты и застал нас, Мориц. Мы обращаем имущество Биронов в звонкую монету. Если мне не по силам тягаться с цесаревной Елизаветой в сердцах наших бравых гвардейцев, я сделаю это в их карманах. Я смогу погасить долги по жалованию гвардии и щедро одарить ее деньгами, вплоть до последнего нестроевого. Этим-то золотым ключом я и затворю сердца наших всемогущих усачей от Елисавет! Ведь ей нечего им дать, кроме своих улыбок и этого гадкого пирога из моркови...

Тут Аннушка уставилась на обожаемого Морица с видом маленькой девочке, ждущей получить конфетку в награду за примерное поведение. Однако Линар, хоть и оценил интригу прожекта правительницы, не спешил хвалить его.

- Несомненно, Анхен, это сработало бы, если бы ты имела дело с германскими наемниками. Но здешние гвардейцы не таковы... Награду они, конечно, возьмут, не откажутся. Однако в решающий момент в них могут взыграть идеальные чувства, и улыбка Елизаветы покажется им ценнее твоего золота... Не забудь - они же русские!

Анна отмахнулась, не скрывая раздражения:

- Ах, оставь, солдаты везде одинаковы. И, мейн либер Мориц, я хочу немедля просить тебя участвовать в нашем прожекте, если я дорога тебе...

- Смотря в каком качестве, мон амур...

- Слушай, молчи и не возражай, мейн либер! Некоторые драгоценные камни из нашей добычи придется продать за границей. Мы отправим тебя с ними в Дрезден, столицу твоей Сакосонии, чтобы ты организовал нам выгодную сделку продажи!

- Но я едва приехал!

- Значит, тебе не придется распаковывать дорожных кофров, мейн либер. Ты поедешь, как только камни будут готовы к отправке. Я могу доверить сей драгоценный груз только тебе, своему самому верному, единственному другу!

Тут снова последовали объятия, поцелуи и даже слезы. "Не везет мне с Аннами в России, - думал Линар, механически изображая страсть. - То одна выперла меня до границы с драгунами, теперь другая отправляет назад с грузом драгоценностей... Придется опять объясняться перед курфюрстом, что я за посол такой, которого постоянно гоняют обратно... Однако стоит сначала посмотреть на камушки! Может, с ними можно будет забыть и о дипломатической карьере..."

- Ах, Мориц, ты мой преданный рыцарь, моя последняя надежда в этом злом, жестоком мире, - горячо шептала Анна, побуждая Линара к любовным ласкам, на его взгляд - весьма неловко. Ему вдруг стало стыдно. Одинокая, истомленная постоянным чувством опасности женщина вручает ему сокровище, с которым связывает свою последнюю надежду на спасение. Говорят, у графа Линара нет совести... Совести-то нет, конечно, но присвоить себе эти драгоценности он все равно постесняется. Он поедет в Дрезден, продаст их и сделает все, чтобы выручить за них ожидаемую Анной сумму. А уж если выгорит что-то сверху, тогда не грех будет пополнить на этой сделке и свои капитальцы! Анна ведь не знает цены бриллиантам, она привыкла носить их, а не торговать ими...

- Скажи, мон амур Анхен, а твоя верная оруженосица фрейлейн Менгден извещена о моей роли в сем прожекте? - осторожно поинтересовался Линар.

- Юленька - мой лучший друг и опора! - с пафосом ответила Анна, как видно, боясь признаться в своем одиночестве. - У меня нет от нее секретов!

- Это уже хуже, - задумчиво пробормотал Линар. Юлиана - умная и трезво мыслящая женщина, она сумеет и назвать истинную цену камней, и предупредить правительницу о возможных махинациях "посланца любви".

Потому граф немедленно перешел в наступление на опасную посредницу:

- Анхен, я убежден, что сия мужеподобная особа взяла над тобою недопустимую власть! Во имя своего спокойствия, во имя нашей любви - удали ее! В ней нет более необходимости. Я стану твоей опорой! К тому же... Ей совсем незачем было знать об этом прожекте с драгоценностями!

- Нет, Мориц, не обижай Юлиану, - неожиданно горячо вступилась за подружку Анна. - Мы победим только втроем!

- Никаких втроем! - Линар ловко изобразил оскорбленную гордость. - Я не желаю ни этого солдафона Антон-Ульриха, ни этого солдафона в женском теле Юлиану Менгден!

- Ты напрасно сердишься, мейн либер! Юлиана стала очень покладиста в последние дни, ни в чем не перечит... И потом - она не солдафон, она тоже... мой рыцарь! В отсутствии тебя, Мориц...

- Ошибка природы, мон амур, вот кто такая твоя Юлиана! - наставительным тоном заметил Линар. - Тебе пора научиться опираться на мужчин, а не на женщин! Как это делает твоя соперница, Елизавета... Она знает толк в мужчинах!

- В мужчинах? - брезгливо переспросила Анна. - Вот уж кто понимает только в солдафонах! Ах да, есть еще этот малороссийский певчий... У нее ассамблеи - с преображенскими гренадерами... Вот и вся ее сила! Надо, чтобы гвардия отвернулась от нее и признала меня!

- Принцесса Елизавета далеко не так проста! И ты, мон амур, зря ее недооцениваешь....

- Быть может, наоборот, вы все цените ее слишком высоко? И потом, Мориц, мне слишком многое надо объяснить тебе! Ты пока не все понимаешь... Нынче вечером будет куртаг. Ты всех увидишь - и друзей, и врагов. Но сначала мне нужно переговорить с ювелиром Позье. Он давно ждет...

- Ты будешь говорить с ним одна?

- Нет, любовь моя, ты можешь остаться!

- Только при условии, что не будет присутствовать эта чудовищная Юлиана!

- Ладно, ладно...

Линар сочно улыбнулся. Первая победа уже достигнута - оценка драгоценностей пройдет без участия нежелательной свидетельницы, следовательно - устранена опасность его процентам от этой сделки! Что там потом, куртаг? Что ж, куртаг так куртаг, присмотримся, прислушаемся... А там - qui vivra - verra! Или, как говорят эти русские: поживем - увидим!

***

Придворный бриллиантщик Жером (или, как говорили русские, Еремей) Позье знал, что Анна Леопольдовна - расточительная девица, если не для себя, то для своих друзей. Сама проста в обхождении, к роскоши не склонна, но для мадемуазель Менгден и ее родственников ничего не пожалеет. Или, скажем, для графа Линара... А вот и он, собственной персоной. Недавно, видно, в Петербург прибыл - еще в дорожных сапогах, а не в лакированных бальных туфлях, в каковых его здесь привыкли видеть. И бледненькая Анна Леопольдовна вся раскраснелась от радости. Ради чего же придворный ювелир зван в ее покои? Она желает заказать новые украшения? Или мыслит переделать старые - гадал мсье Позье.

Пожелание Анны ошеломило Позье. Ему надлежало сломать драгоценные уборы якобы вышедшие из моды. Отделить золото и серебро от камней. Странная просьба...

- Я уже начала ломать сама, - продолжала правительница, указывая на разложенные на ломберном столике драгоценности. - Но, видите ли, я не совсем привычна к сему делу... Лучше уж вы продолжите!

- Могу ли я взять эти драгоценные вещи домой для удобства? - осведомился Позье.

Про себя ювелир наметанным глазом быстро считал и оценивал камни в золотых и серебряных оправах. Больших бриллиантов, маленьких бриллиантов, не считая золота и серебра... Одних маленьких бриллиантов на 1500 рублей... Дальше Позье сбился со счета. Приложил руку к глазам, как будто сияние камней и драгоценных оправ слепило его. Впрочем, он давно привык к этому сиянию.

Граф Линар взирал на разложенные на столе драгоценные диадемы, перстни и серьги не без удивления и восхищения. Даже этот многоопытный дипломат и придворный никогда не видел столько драгоценностей сразу. Сокровища Российской империи, которые отнюдь не помешало бы от нее отделить. Вот эти тяжелые грушевидные рубиновые серьги любила носить покойная императрица Анна... А этот крупный бриллиантовый перстень он видел на руке Бирона... Ломать такую красоту? Вынимать камни из оправ? Впрочем, замысел правительницы понятен: ей нужны деньги для покупки верности гвардейцев, а камни легче продавать "в чистом виде". Для этого Анна и хочет отправить его в фатерлянд, на приятное и прибыльное свидание с тамошними ювелирами. Но все-таки жаль этого великолепия! Без него сокровищница Российской Империи, которую изрядно опустошил Бирон, совсем опустеет. Впрочем, ему-то, Линару, какое дело до этого, если попутно наполнится его мошна?

- Нет, ломайте оправы здесь! - воскликнула правительница.

- Где здесь, ваше высочество? - изумился ювелир.

- Да здесь же, в моих покоях!

Позье удивленно воззрился на Анну, потом перевел взгляд на Линара. Тот молча кивнул.

Ювелир окинул быстрым взглядом покои Анны Леопольдовны, как будто видел их впервые. Стены обиты мягкой золотистой тканью: при дворе знают, что правительница не любит резких, ярких красок. Золотистый и серебристый - ее любимые тона. Этакое милое гнездышко, покои для нежной мечтательницы, а не для правительницы России. И всюду птицы в затейливых клетках, которые поднимают несносный галдеж, и, бесспорно, будут отвлекать от работы. Столик, на котором умопомрачительной грудой сложены драгоценности, маленький, ломберный. Кукольный домик, да и только! Что же, в этих покоях юной дамы, не наигравшейся в куклы, придется провести несколько дней в присущих его ремеслу трудах...

- Могу ли я хотя бы пригласить помощника? Запросить из дома инструменты? - осведомился ювелир.

- Извольте, господин Позье! - ответила принцесса, - Но работать вы будете здесь!

- Как угодно, но... Позвольте спросить, ваше высочество, каково будет вознаграждение?

- Мне нужны только камни. А старую отделку вы можете взять себе за труды, - безмятежно ответила правительница.

- Всю отделку? - изумился Позье, не веря своему счастью и опрометчивости юной дамы. - Золото? Серебро? О, как вы щедры, ваше высочество!

Однако саксонский посланник явно не разделял великодушия своей дамы сердца. Досадливо отодвинув Анну в сторону, он больно хлестнул перчаткой по рукам ювелира, алчно потянувшимся к дармовому золоту:

- Эй, извольте грабли не распускать, мсье хапуга!

- Но ведь ее высочество сами разрешили мне забрать все, все мое золотце, мое серебро! - жалобно затянул Позье, уставив умоляющий взгляд на Анну.

- Не ваше золотце, это во-первых, и не все, во-вторых! - отрезал граф Линар. - Тут найдутся особы повыше вас и родом, и положением. Соответственно и гонорар им причитается больший. И прекратите скулить, мсье. Вам тоже будет чем поживиться. Карманы набьете, это я вам обещаю!

Позье невольно запустил руки в карманы своего скромного серенького камзола, оценивая их глубину.

- Но помните, - изо всех сил пытаясь казаться строгой и властной, предупредила Анна, - Вы не должны покидать эти покои, пока не закончите работу!

- Но...

- Вы можете послать кого-то из слуг домой за личными вещами и инструментами. Всем остальным вас обеспечат.

- Вам не будет скучно, мой милейший ремесленник! - утешил ювелира Линар. - Я берусь лично развлекать вас, пока работа не будет окончена. На шаг от вас не отойду! Заодно присмотрю, чтобы какой-нибудь кусочек богатства не шмыгнул куда не надо!

- И вы будете ходить со мной по нужде, господин граф? - съязвил Позье, обнаружив присущий третьему сословию дерзостный сарказм. - Предупреждаю вас, у меня слабые почки и частенько бывают расслабления желудка...

- Если понадобится, я буду лично копаться в вашем дерьме, чтобы проверить, не заглотили ли вы какой-нибудь камень, - резко ответил Линар (Анна с отвращением фыркнула и зажала уши), - Но, поверьте, если я заподозрю вас в подобном, я поступлю с вами проще!

- И как же, позвольте спросить господина графа?

- Распорю вам брюхо и пороюсь в ваших кишках! Все ли вам понятно, мсье?

Ювелир молча кивнул.

- Но помните, друг мой, все надо держать в тайне, - заключила принцесса. Линар не сказал ничего, но красноречиво провел пальцем по горлу.

- Не извольте беспокоиться, ваше высочество, будьте уверены, господин граф, я не болтлив.

- Надеюсь, а то вы будете немы, как могила, - зловеще посулил Линар.

Тут Анна нежно прильнула к своему кавалеру, совсем не стесняясь присутствия Позье, и что-то страстно ему зашептала. Лукавая рожа Линара тотчас расплылась в масляной улыбке. Он напоследок бросил на Позье исполненный суровой недоверчивости взгляд и приказал:

- Не сметь прикасаться к драгоценностям, пока не вернусь... За вами присмотрят.

Анна с Линаром вышли под руку, нежно прижавшись друг к другу: ее головка лежала на его плече, будет пища придворным сплетникам! Вошел камергер принцессы Иван Брылкин, здоровенный детина с толстым нагловатым лицом. Тот самый, что еще камер-юнкером носил от нее письма Линару, но столь неуклюже, что попался, и за это пострадал при Анне Иоанновне и намыкался горя в казанской ссылке жалким гарнизонным офицеришкой. Ныне Брылкин, возвращенный правительницей ко двору в память прошлых заслуг, заматерел, раздобрел, исполнился лоска и благополучия. Он плотно притворил двери и уселся в кресло напротив ювелира. Его шустрые маленькие глазки быстро обшарили разложенную на столе гору драгоценностей. Быстро, словно охотящийся кот, Брылкин выбросил вперед волосатую руку, цапнул без разбора несколько мелких вещиц и спрятал к себе в рот.

- Помалкивай, что видел, жабоед, а то шкуру спущу, на барабан пущу! - не совсем четко, но вполне убедительно промямлил он и показал ювелиру увесистый кулак. - Не досчитаются чего, скажу: ты спер, ворюга!

- Молчу, молчу, я слеп и нем, - удрученно пообещал Позье.

Что за служба такая несчастная у него при российском дворе? Ни чести, ни прибыли... Все вокруг упоенно воруют что угодно буквально друг у друга из-под носа, а виноват всегда оказывается несчастный француз!

От огорчения Позья не торопясь выбрал себе камушек, не самый крупный, зато изумительно чистой воды, и с тщательностью упрятал в своей куцей седоватой косичке.

- У-у-у, сука!!! - замычал полным сокровищ ртом Брылкин, не сразу опомнившийся от такого хамства, и вскочил на ноги.

- Извольте помалкивать и вы, сударь, - с отменной вежливостью предупредил Позье. - А то, когда вернется правительница или этот бешеный саксонец, я обращусь к вам с вопросом, требующим немедленного словесного ответа. А говорить вам сейчас... хе-хе!.. нежелательно!

***

- Ты полностью доверяешь этому негодяю Брылкину, мон амур? А вдруг он захочет утащить пару бриллиантиков на память? - спросил Линар у Анны, когда они шли гулкими дворцовыми коридорами.

- Кому же тогда верить, мой милый? - растерялась Анна.

- Мне - и только мне! - с пафосом заявил Линар. - Кстати, это драгоценности Бирона?

- Нет! - сердито воскликнула Анна. - Все это принадлежало моей тетке Анне! Бирон - вор, он обокрал Россию!

- Россию? - язвительно переспросил Линар. - Кто у нее только не воровал, а она все стоит, держится... Выдержала Бирона - выдержит и нас с тобой!


Часть пятая. Последняя.

## Глава 1. Счастье правительницы.


И все же это был ее год! Несмотря на дышавшую в спину Елизавету, козни сторонников цесаревны, насмешки офицеров-преображенцев, называвших ее, регентшу, просто Леопольдовной, Анна, впервые в жизни, была счастлива. Она жила по своей воле, и с нею был возлюбленный Мориц... Чего же оставалось еще желать? Сын мирно посапывал в своей колыбельке, творении - лучших мастеров-плотников Адмиралтейства, муж - занялся военными делами и смирился со своей ролью "тени" при новом светиле, Линаре, и только Миних с Остерманом докучали правительнице своими вечными склоками. Миних претендовал на роль закулисного императора, а хитрый подагрик Остерман приказывал таскать себя по дворцу в кресле или на специально изготовленных носилках, и при этом вел странные тайные беседы с этим хлипким, жалким Антоном-Ульрихом!

Анна не желала замечать в муже его явных и неоспоримых достоинств, очевидных тем, кто доставил себе труд узнать его получше. Все это меркло перед авантюрным обаянием Линара, этого рыцаря плаща и шпаги, повсеместно искавшего средств, чтобы поддержать ее власть. Мориц часто советовался с Михаилом Головкиным, молодым вице-канцлером, в глазах правительницы тоже красавцем и умницей. Ей казалось, что эти тайные переговоры отодвигали в тень и Остермана, и Миниха.

И Юлиана Менгден нашла свое место в этом придворном пасьянсе. Она знала, что при любом карточном раскладе останется нужна правительнице, и, как всякая истинно любящая душа, не требовала для себя ничего большего. Холодной и ненастной осенью 1740 года, пока Анна прогуливалась под руку с Линаром по Летнему Саду, а Юлия, словно верный телохранитель, охраняла их одинокие прогулки...

С Невы дул все тат же знакомый пронизывающий ветер, и было, как всегда в Петербурге, слишком много воды и ветра, слишком много дождя и снега. Но Анне сейчас нравилось все - и вода, и ветер, и дождь, и ледяная Нева, и хмурое небо, ибо это была ее осень - пора сбывшегося счастья.

- Еще совсем недавно, при тетке Анне, я пряталась в этом саду от Антона-Ульриха, - рассказывала правительница Линару. - А Юлия стояла на часах, как солдат. Тетка тогда отхлестала ее по щекам, а меня заперла - в одном покое с мужем, чтобы мы поскорее произвели на свет наследника! Ныне же я счастлива, и гуляю по этому саду с тобой! Я не могла даже мечтать об этом... У меня никогда не было ничего своего, а теперь - есть все. Сын, Россия... И ты!

- Наше счастье непрочно, Анна. У тебя слишком много врагов!

Анна молчала. Все это казалось ей на редкость несправедливым. Она старалась быть милосердной, творить добро, загладить грехи тетки, но, как выяснилось, друзей ей это не прибавило.

- Враги... Мориц, как это незаслуженно! - сказала она наконец. - Не я ли велела вернуть из Сибири Наталью Долгорукую и других, несправедливо осужденных при тетке Анне? Не я ли дала свободу придворным шутам, несчастным Волконскому и Голицыну? Я даже возвратила из Сибири любовника этой неблагодарной Елизаветы, Алексея Шубина!

- Ты делала все это, ожидая людской благодарности, мон амур? - поинтересовался Линар.

- Нет, я всего лишь хотела, чтобы все было не как при тетке! Не так люто! Я хотела и хочу быть милосердной правительницей.

- Твое милосердие, Анна, не поможет тебе удержать власть. Нужно быть хитрой, решительной, жесткой. Иначе тебя съедят!

- Значит, чтобы удержать власть, необходимы и пытки, и казни? Как при тетке?

- Не нужно пыток и казней. Но осторожность и решительность тебе не помешают.

- Ты прав, Мориц, но я не хочу думать об этом сейчас! Сейчас мы счастливы, а в завтрашнем дне волен только Господь!

- Увы, придется принять меры! И прежде всего надо устранить Елизавету. Она опаснее других.

- Я не могу сослать Елизавету или постричь ее в монахини. Будет мятеж в гвардейских полках! Особенно в Преображенском. Там ее слишком любят.

- Тогда выдай Елизавету замуж - и подальше отсюда!

- Подальше - но куда?

- Говорят, к нам едет принц Людвиг, красивый и ловкий брат твоего муженька...

- Да, Антон-Ульрих просил меня об этом...

- Так сделай Людвига герцогом Курляндским и выдай за него Елизавету! Он должен ей понравиться: красив, смел, умен, честолюбив... Даже слишком честолюбив!

- А если она не согласится?

- Поставь ей ультиматум, мон амур: или брак, или монастырь!

- Однако ходят слухи, что Елизавета уже замужем, - медленно и неохотно проговорила Анна.

- Я что-то слыхал об этом, - подхватил Линар. - Тайный брак? Но с кем?

- С кем-то из приближенных. Есть у нее один красавец-певчий, малоросс. Разумовский, или как там его...

- Быть не может! - не поверил Линар. - Елизавета слишком честолюбива для тайного брака с каким-то певцом. Сплетни. Клевета. Впрочем, мы это проверим!

- Каким же образом, милый?

- У меня есть свои средства и доверенные люди, чтобы открывать скрытую правду, мон амур...

Далее Линар откровенничать не захотел, а правительница не расспрашивала. Анне вполне хватало того, что она идет под руку с Морицем по осеннему холодному саду, не чувствуя ни дождя, ни ветра, ни сырости, ни бремени власти. Только сводящую с ума легкость свалившегося с неба счастья, этой неожиданной манны небесной, доставшейся ей, девочке-сироте, нелюбимой племяннице, всегда - одинокой и зависимой, но теперь, впервые в жизни, - свободной и радостной.

И если Линару их хрупкое счастье внушало непрестанные опасения и беспокойство, то Анна дышала ветром и дождем Севера, как другие дышат воздухом и солнцем Юга. С улыбкой, полной грудью, и с душой, полной радостью бытия. Пусть недолгой, но ее собственной.

***

- Нынче рядом с правительницей Линар и Миних, а ваше влияние, мой дражайший герцог Брауншвейгский, обращено в тень, в ничто... Тогда как вы - отец императора, генералиссимус и, осмелюсь сказать, более чем наша августейшая Анна Леопольдовна способны править Россией...

- Более, чем Анна, господин Остерман? Почему же?

- Вы рассудительны, осторожны, умеренны... Вы - военный герой, вас любят в войсках... В гвардии - вряд ли, она слишком мало бывала в огне, но в армии - несомненно! Анна, словно в противоположность вам, капризна, упряма и, желая быть милосердной правительницей, творит добро всегда так некстати...

- Разве можно творить добро некстати? Добро есть добро - особенно в России, где столько жестокости!

- Ну, скажите, к примеру, зачем она велела вернуть из Сибири этого гвардейца-бунтаря, дружка Елисавет Петровны, Алексея Шубина? Чтобы сделать приятное цесаревне? Или чтобы усилить ее партию, и без того внушительную?

- Анна всего лишь пощадила несчастного, томившегося даже не в Сибири, а на Камчатке, что много дальше!

- Каков подарок цесаревне! Сердечный друг вернулся и снова примется бунтовать полки, как при покойной Анне Иоанновне! Нет, дражайший мой принц, вам непременно нужно взять власть в свои руки!

- Я не пойду против Анны. Она моя супруга перед Богом... даже если не перед людьми... И.. Я люблю ее! Вопреки всему.

- И вы прощаете ей все? Даже Линара?

- Любви свойственно прощать...

- Тогда вы святой, ваше высочество! Но уговорите ее хотя бы отправить в отставку Миниха!

- Миниха? Но почему?

- Наш фельдмаршал уже мнит себя правителем России...

- Правителем? Навряд ли такие прешпективы для него сейчас возможны.

- Сейчас - нет. Но, скажем, при Елизавете... Которая, случись ей взять верх, немедленно сделает его вместо вас генералиссимусом. Миних в обиде на то, что Анна не отдала ему высшую военную власть!

Антон-Ульрих задумался. Яд, который изливал старый хитрец Остерман, медленно, но уверенно, проникал в сердце герцога. Миних и в самом деле опасен. Он слишком честолюбив. И почему бы генерал-фельдмаршалу не устранить Анну, как он совсем недавно устранил Бирона? Сам Антон Ульрих, отец императора и генералиссимус, будучи популярен в ходивших под Очаков и Бендеры армейских полках, увы, действительно не пользовался популярностью в гвардии, сила которой в том, что она - в столице, в двух шагах от трона. Тогда как Миниха гвардейцы слушались и даже любили... Миних и Елизавета - слишком сильные фигуры на шахматной доске власти. Устранить хотя бы Миниха - и расстановка сил заметно переменится в пользу Анны Леопольдовны. Пока Миних в силе, нельзя исключать, что и за тобой он придет однажды ночью с отрядом преображенцев или измайловцев.

- Будьте покойны, граф, я поговорю с Анной о Минихе. Но и вы со своей стороны влейте ей яду в уши! Меня жена слушает редко...

- Какого яду? - с видом ангельского смирания переспросил Остерман. - Я сам отравлен этой невыносимой жизнью... Помилуйте, я всего лишь несчастный больной... Ах, как меня замучили проклятая подагра и хирагра!

- Простите, хера... что?!

- Хирагра. Сие есть подагра рук. Мои бедные персты не слушают меня, герцог... Я старый больной человек!

- Когда надо, ваша светлость, вы всегда здоровы! - парировал Антон-Ульрих.

- Снова проклятая слабость, - застонал Остерман. - Я просто на ногах не стою. Ах, несите меня, несите домой!

- Позвать ваших слуг? - любезно переспросил Антон-Ульрих.

- Сделайте милость, герцог, они за дверями....

Антон-Ульрих позвал слуг бывшего вице-канцлера, а ныне - министра по иностранным делам и адмирала. Остерман, кряхтя и охая, залез внутрь странного сооружения, похожего на паланкин, и дюжие слуги взвалили его на плечи. Охи и вздохи влиятельного человека еще долго раздавались за дверями.

Отец императора плотно притворил двери своего кабинета, где происходил этот разговор, уселся в удобное кресло, задумался.

После переворота, не вознесшего, а скорее вынесшего его, как дикий поток, на вершину воинской власти, он честно пытался исполнять свой долг. Долг любви - избавил Анну от своего присутствия, докучного для нее и молча страдал в стороне от жены и сына. Долг службы - Антон-Ульрих не пропускал ни одного заседания Военной коллегии, он вдумчиво углубился в изучение военных сил империи, огромных, но не рационально устроенных. Задумал разумную реформу кавалерии - он сам видел худость драгунских полков, и, в отличие от Миниха, полагал, что надо переучивать и укреплять их все, а не переформировывать избранные в кирасир. Озаботился состоянием морского флота, бесполезно гнившего со времен Петра Великого в прибрежных водах. Полагал нужным дать ход на командные должности смелым и опытным, хоть и незнатным родом, армейским офицерам, которых сам видел в деле и почитал отличными. Выезжал на каждые маневры... Недавно едва не пострадал, когда на стрельбах фузея одного нерадивого (или злонамеренного) гренадера-семеновца вдруг выпалила при заряжании шомполом - и ранила его лошадь...

Однако он, действительно, забыл, что живет в России. Здесь недостаточно честно выполнять свой долг, чтобы служить благу. Здесь во имя благой цели необходимо выбрать свою партию, хитрить, интриговать, подсиживать и подслушивать, нередко - подличать. Впрочем, как и везде в мире...

"Следует поторопить брата Людвига с приездом в Петербург, - подумал Антон-Ульрих. - Людвиг умен, хитер, ловок, и, главное, умеет нравиться дамам. Курляндское герцогство, конечно, не самый лакомый маестат в Европе... Но рука принцессы Елизаветы, одной из прославленных красавиц света и дочери титана Петра, скрасит его неудовольствие. Это единственное спасение для Анны и нашего сына".

В этом пункте муж был согласен с любовником. Но Антон-Ульрих достаточно хорошо понимал, что умная и волевая Елизавета Петровна - не пешка в чужой игре. Как принудить ее к браку? Как отправить в Курляндию? Впрочем, как военный человек, Антон-Ульрих знал: поставленные диспозицией задачи следует решать последовательно и сообразно обстановке. Он тяжело вздохнул и сел писать письмо к хитроумному брату Людвигу, в приезде которого видел первую стадию своего плана...

***

Анна Леопольдовна давно не пускала принца Антона в супружескую спальню - его место бесповоротно занял Линар. С Морицем было надежнее и спокойнее - тем более что с роковой ночи свержения Бирона к Анне приходили странные сны. Сначала она мучилась бессонницей, прислушивалась к каждому шороху - все боялась, что однажды за ней придут, как пришли за Бироном по ее приказу, а потом падала, как в пропасть, в страшный, горячечный сон. Просыпалась от собственного крика, вскакивала, прижималась к Морицу. Линар утешал ее, успокаивал. Чувствуя исходящую от него спокойную силу, Анна засыпала до утра - на этот раз без сновидений.

В одну из декабрьских ночей 1740-го года ей приснилась тетка Анна. Грозная, суровая, безжалостная - такая, как при жизни. На Анну покойная царица смотрела из потустороннего мира так же презрительно и гневно, как незадолго до болезни, сведшей ее в могилу. Во сне Анна-младшая отчаянно боялась Анну-старшую - как еще совсем недавно, при земной жизни государыни.

- Все блажишь? - спрашивала тетка. - Все дуришь, девка?

- В чем вы упрекаете меня, тетушка? - оправдывалась во сне Анна.

- А в том, что ты, племянница, Лизаветку на трон пустить хочешь!

- Боже мой, с чего вы взяли?

- Один шаг до этого остался, дурища! Зачем Бирошу арестовать велела? Он бы тебе и Иванушке защитой стал!

- Тетушка, он хотел отправить нас с Антоном за границу, а Иванушку - умертвить!

- Врешь! - кричала тетка. - Дуришь! Думаешь, я во гробе лежу, ничего не вижу?! А я видела, душа моя видела, как мимо гроба моего Бирошу Миниховы солдаты волокли! Ты почему это позволила?

Анна молчала. Ей отчаянно хотелось проснуться, выйти из этого зыбкого, непрочного и тягостного дурмана, но не получалось. Никак не выходило.

- Знай, если Миниха от дел отстранишь, последнюю опору потеряешь! Кто тогда с тобой останется, глупая? Остерман? Так он лис, не лев, он тебя не защитит! Красавец твой, полюбовник?! Он в России - не сила. Или Жулька твоя, ни мужик, ни девка, так - посмешище! Не трогай Миниха, дура!

- Но тетушка, - снова попыталась возразить Анна... и проснулась.

- Что с тобой, мон амур? - спросил разбуженный Мориц и пытливо заглянул Анне в глаза.

- Мне снилась тетка Анна, - тихо и потерянно сказала Анна. - Велела не трогать Миниха, иначе я потеряю последнюю опору.

Линар присел на постели, зажег свечу. Анна села рядом с ним. Сначала оба молчали. Морицу отчаянно хотелось закурить трубку, но Анна не выносила дыма. Эта спальня походила на золотистый кокон, но Мориц знал, что мир и спокойствие здесь - ненадолго. Кто знает, может быть, дверь золотистой спальни правительницы вышибут солдатскими прикладами, и очень скоро! Он первым прервал молчание, чтобы предостеречь Анну.

- Верно сказала покойная императрица... Хоть и во сне. Нельзя трогать Миниха. Он - твоя шпага, твоя опора!

- Но муж и Остерман говорят совсем иное, - возразила Анна. - Что Миних опасен, что он рвется к верховной власти!

- Остерман сам рвется к власти, а твой муж - просто глупец! Хоть и благонамеренный... Он не пойдет против тебя, но будет петь с голоса Остермана. Не трогай Миниха, Анна...

- Ты будешь моей шпагой, зачем мне Миних?! - горячо воскликнула Анна, обнимая Морица.

- Увы, мон амур, здесь дело в простой арифметике, - вздохнул тот. - У меня одна шпага, у Миниха - тысячи и тысячи! Меня не любят в Петербурге. Считают вторым Бироном. А Миниха уважают в гвардейских полках. В Измайловской, коего он создатель, в Семеновском, где лучше всего дисциплина... В Преображенском несколько менее. Там царствует Елизавета.

- А если Миних побежит к Елизавете, предлагать ей свои тысячи шпаг и помощь? Почему бы ему не предать меня, как он предал Бирона?

- Так не доводи его до этого, умей увидеть в глазах сего старого волка огонь - и тогда бросай ему жирную кость... А теперь - спи. Утром поговорим.

Линар уложил Анну в постель. Правительница России заснула, всхлипывая, прижавшись к плечу Линара. Ему, ведшему собственную дерзкую игру, тем не менее, было бесконечно жаль Анну - слишком юную, беспечную и милосердную для такого количества врагов. Все ее враги были удачливыми игроками, а она... Она еще ничем себя не проявила, кроме нескольких добрых поступков, совершенных, как говорили при дворе, весьма некстати.

Впрочем, можно ли делать добро некстати? Анна была добра и чувствительна - этого не отнять. Но карточный стол политики требовал совсем другого, чтобы от него не прогнали взашей.

"Я защищаю обреченное дело, - подумал Линар. - Впрочем, буду с нею до конца... Пусть потом опять скажут, что у графа Линара нет совести! А там - как Господь рассудит".


## Глава 2. Поражение Голиафа.


Фельдмаршал Миних понимал, что теряет власть над правительницей. Анна Леопольдовна все реже прислушивалась к его советам - упрямилась, капризничала или просто отмалчивалась. Миних прекрасно отдавал себе отчет, что она видит в нем скорее врага, чем друга, и полагает его еще одним претендентом на верховную власть в России. А этой властью правительница не собиралась делиться ни с Минихом, ни с мужем, ни с Остерманом. Только Юлиана Менгден, этот гвардеец в юбке, и хитроумный граф Линар заслужили ее доверенность. С некоторых пор к странному дуэту "Линар - Менгден" присоединился вице-канцлер Михаил Головкин, намеревавшийся сделать Анну императрицей.

Анна Леопольдовна не жаловала вернейших советников покойной тетки и едва терпела собственного мужа. Поэтому при встречах с регентиной, который становились все более редкими, Миних носил в кармане прошение об отставке. По его рассуждению, это прошение должно было напугать Анну, заставить ее понять, что первая шпага нового правительства может и переметнуться (скажем, к Елизавете), а, стало быть, стоит эту шпагу поберечь и, как средство к тому - позолотить! Но прошение об отставке сослужило Миниху плохую службу.

Тусклым декабрьским днем 1740 года Миних пришел к правительнице, в ее золотистые покои - с птицами в клетках и ломберным столиком, на котором не столь давно все, кому не лень, растащили по карманам изъятые у низложенного семейства Биронов сокровища. Птицы, как всегда, подняли несносный гам, а правительница играла в карты - с Линаром и Юлианой Менгден, и, кивнув Миниху в ответ на его пышное, продуманное приветствие, даже не подумала остановить игру. Она лишь указала фельдмаршалу на его место за карточным столом.

Некоторое время недавний спаситель правительницы наблюдал за игрой, но его даже не попросили к этой игре присоединиться. Это было плохим знаком. Молчание прервал Линар, благоволивший к Миниху более, чем правительница.

- Говорят, вы чем-то недовольны, господин фельдмаршал и первый министр? - деликатно спросил он.

- Причин для недовольства немало, - пустился в объяснения Миних. - Первый министр я - лишь по имени. Все решает Головкин...

Анна Леопольдовна отвлеклась от карт и одарила Миниха неприязненным взглядом.

- Михайло Головкин - верный мой слуга, и вам он не помеха, коли вы сами таковым являетесь, - резко сказала она. - Вице-канцлер делает лишь то, что я ему приказываю.

Юлиана Менгден молчала. Но рука ее предостерегающе легла поверх руки правительницы, как будто она хотела удержать Анну от неверного шага. Анна с раздражением сбросила руку подруги, и это было вторым предостережением, на которое генерал-фельдмаршал опрометчиво не обратил внимания.

- Я солдат, ваше высочество, - начал Миних, - и всегда говорю прямо и честно! Если вы более не нуждаетесь в моих услугах, то... Тогда... В таком случае...

- И что же тогда? - переспросила Анна.

- Тогда прошу принять мое прошение об отставке! - Миних театральным жестом ("Deus ex machina!" ) достал прошение, словно карту из рукава, точнее из-за обшлага мундира.

- Принимаю, принимаю, охотно! - слишком легко, а потому неестественно, согласилась Анна. - Извольте, давайте сюда, я подпишу.

- Ваше высочество! - вмешалась Юлиана. - Господин фельдмаршал погорячился. Едва ли стоит подписывать его прошение...

- Замолчи, Юлиана! Что вы замерли, фельдмаршал? Давайте, давайте, не бойтесь...

- Подумайте, Ваше Высочество, не торопитесь! - в свою очередь воскликнул Линар, бросаясь на помощь Юлиане Менгден, что было совсем уж редкостью.

- Не торопиться? - Анна взглянула на Линара долгим красноречивым взглядом. Потом, словно вспомнив о чем-то крайне неприятном для нее, тяжело вздохнула, забрала прошение из рук совершенно опешившего Миниха, внимательно прочла.

- Оставьте прошение, фельдмаршал, - сказала она. - Я подпишу на досуге.

- Но, ваше высочество, я, собственно говоря, совсем не это имел в виду, поднося вам сей документ, - запоздало заюлил Миних, вдруг став жалок в своей попытке отыграть назад волю Фортуны. - Я, собственно, не желал подавать в отставку... Совсем напротив, ваше высочество, я, собственно говоря...

- Собственно говоря, меня не заботит, что вы имели в виду, - неприязненно отрезала правительница, и в ее голосе зазвенела редкая сталь. - Отставка поднесена вами с полной ясностью. Я дам ей ход.

Миних горестно застонал от осознания необратимости происшедшего и чувства собственной глупости. Его самодовольное мясистое лицо приобрело свинцовый оттенок и превратилось в маску живой муки.

- Умоляю, ваше высочество, отдайте, отдайте мне эту несчастную бумажку, - он с дрожью протянул к правительнице руки.

- Вы свободны, - отрезала она. - Извольте идти, господин Миних!

Она намеренно не назвала его "фельдмаршалом".

- Не надо, ради Провидения, ваше высочество...

- Надо. Ступайте!

Миних повернулся, словно в кошмарном сне, задел бедром за проклятый ломберный столик, с которого ему не досталось самого завалящего бриллиантика, словно лунатик пошарил руками по сторонам, ища опоры. Уцепился за клетку с попугаем и жалобно простонал:

- Мeine Mutter, meine liebe Mutter ...

- Пшшшел воннн! Дурррак! Дуррак! - хрипло отозвался попугай.

- За что, немилосердная птица?.. - пролепетал Миних заплетающимся языком. - Oh mein Gott ...

Стремительно и сокрушительно ставший опальным фельдмаршал не помнил, как покинул покои правительницы. В дворцовой гардеробной он беспрепятственно позволил вороватому камер-лакею накинуть ему на плечи ему вместо роскошной бобровой шубы плащ попроще, шляпу с пышным фельдмаршальским плюмажем непослушными руками надел с поля, трость вовсе забыл, а в санный возок не сел, а рухнул...

Кони резво понеслись по снежной дороге, унося Миниха прочь от Зимнего дворца, из-под старой покосившейся кровли которого ехидно усмехалась ему вслед непотребная девка Фортуна.

Фельдмаршал рыдал, как ребенок, плаксиво жаловался на сердце, хоть его никто не слышал, и все пытался понять...Что стало с этой сентиментальной девчонкой, которая совсем недавно умоляла его о помощи? Почувствовала в себе силу? Или не в себе, а в этом Линаре? Может, в Головкине? Линар и Юлиана останавливали ее, просили передумать. Значит, Головкин и Остерман? И эта марионетка, Антон-Ульрих? Ах, зачем его только не убило под Очаковом, зачем он не загнулся от чумы под Бендерами?! Все трое подкапываются под него и льют яд в уши правительнице.

- Приехали, ваше сто-сто-ство! - браво доложил денщик, распахивая перед Минихм дверцы возка. Битый вояка нетвердо ступил на снег, коротко размахнулся и со всей силы въехал кулаком в зубы солдату, в оскале которых ему почудилась насмешка. Денщик полетел кувырком, пятная снег кровью - рука у фельдмаршала была по-тевтонски мощная. Затем он от души попинал бедолагу по ребрам ногами. Мимоходом пожалел, что забыл во дворце трость, и завершил экзекуцию ножнами шпаги.

Избиение солдата позволило Миниху немного успокоиться и взять себя в руки, поэтому часовой на крыльце просто получил кулаком в глаз, а мальчишка-казачок, неловко сунувшийся разувать фельдмаршала - только хорошую затрещину.

Затворившись в кабинете, Миних велел устрашенному дежурному адъютанту никого не пускать, немного походил из угла в угол и обрел прежнюю живость мысли и твердость воли. Что ж, рано осмелела девочка! В такое зыбкое и неверное имя регентина отказывается от услуг своего недавнего спасителя?! Последнее казалось Миниху невероятным.

Правительница Анна собственными слабыми и нежными ручками рыла могилу себе и своему возможному царствованию. Нет, не быть ей императрицей, Анной Второй, и даже регентской власти Анна не удержит. Миних впервые пожалел, что предложил свои услуги Анне, а не Елизавете. Переметнуться в лагерь цесаревны? Может, еще не поздно?

***

А в это время в золотистых покоях Линар и Юлиана отчитывали правительницу.

- Анна, это же глупо! - повысил голос Линар. - Ты губишь себя и нас!

- И сына! - добавила Юлиана, явно играя не по правилам.

- Я спасаю себя и вас, и сына! - упрямо твердила Анна. - Миних суть прирожденный предатель. Он предаст меня с такой же легкостью, как Бирона!

- Он спас тебя! Вспомни, кем ты была при Бироне! - горячо воскликнула Юлиана.

- Фельдмаршал - твоя первая шпага, - добавил Линар.

- Он переметнется к Елизавете! Ему нельзя доверять! - настаивала на своем Анна.

- Так сделай все возможное, чтобы удержать Миниха! - убеждала подругу госпожа Менгден.

- Анна! Нельзя подписывать прошение об отставке Миниха! Лучше разорви его! - Линар хотел забрать у правительницы прошение, но Анна удержала его руку.

- Я все решу сама, - устало, но твердо сказала она. - А сейчас оставьте меня одну.

Юлиана и Линар удивленно переглянулись.

- Но Анна... - начал было Линар.

- Оставь меня, Мориц, дорогой, и ты, Юлиана... Я хочу побыть одна.

"Да она сошла с ума!", - подумал Линар, а вслух сказал:

- Если ты подпишешь прошение, я не ручаюсь за твою безопасность...

Юлиана молчала. Умея понять подругу не только умом, но и сердцем, она видела, что Анной руководит страх. Безотчетный, бессмысленный. И этот страх связан для правительницы с именем Миниха. Но почему Миниха, а не Елизаветы? Наверное, потому, что Миних может возглавить следующий дворцовый переворот, а Елизавета вряд ли сама поведет за собой солдат. Надо дать Анне остыть, подумать. Сейчас не стоит ей возражать. Даже если Аннушка подпишет прошение, Миниха всегда можно вернуть. Он честолюбив, но нечистоплотен. Из-за такой мелочи, как минутное унижение, он никогда не откажется от власти и влияния!

- Подумай еще, Аннушка, дружочек мой, не решай сразу, - только и сказала она.

Анна устало махнула рукой.

Юлиана вышла из золотистых покоев правительницы, а вслед за ней поплелся и Линар.

Оставшись наедине с наперсницей правительницы, он впервые обратился к Юлиане за помощью.

- Анна роет себе могилу! Остановите ее!

На удивление, госпожа Менгден посмотрела на него спокойным и разумным взглядом - не такого ожидал Линар от этой "бесовой девки", как называли ее гвардейцы.

- Подождем немного. Она опомнится, - сказала Юлиана. - Время рассудит.

- Боюсь, фрейлейн Менгден, время-то как раз рассудит не в нашу пользу. У нас есть бриллианты, есть золото... Вернее, то и другое в данный момент находится у меня, поэтому предупрежу честно - вам не стоит на них рассчитывать! У вас есть только очень много слов и надежд... Время - это как раз то, чего у нас нет!

***

Секретарь Антона-Ульриха Брауншвейгского, аккуратный и старательный господин Крамм, регулярно писал донесения, адресованные Брауншвейгскому премьер-министру, барону фон Мюнхгаузену, родственнику и покровителю нашего остроумного героя. Донесения он писал дипломатической цифирью, ибо у графа Остермана, этого вечного больного хилого подагрика, якобы болели колени, но никак не глаза и уши, которые были повсюду. И письма гостей Российской империи, конечно же, вскрывались. Крамм не был полностью уверен в том, что Остерман не расшифровал его цифирь. Но писал все равно как требовалось: аккуратно и старательно, сохраняя для истории и Брауншвейгского премьер-министра все, что происходило при дворе правительницы Анны. А происходила, надо сказать, полная чехарда (у русских есть такая варварская игра: все скачут друг дружке через голову). Правительница неожиданно - повинуясь расстройству чувств или страху - отправила в отставку генерал-фельдмаршала Миниха, своего недавнего благодетеля.

Указ об отставке Миниха зачитывали под барабанный бой, как будто первый министр был государственным преступником. Крамм знал наверняка, что правительница приняла окончательное решение, прочитав слезное послание бывшего регента, Бирона. Тот писал из Шлиссельбургской крепости, что Миних, презренный предатель, уговаривал его, несчастного, оклеветанного, но верного слугу престола Российского, принять регентство, и в ту пору произносил всяческие хулы в адрес принцессы Анны и ее супруга. Якобы фельдмаршал называл их слабыми, нерадивыми, бессмысленными. И что он, Миних, собирается предать правительницу Анну Леопольдовну, как совсем недавно предал регента Бирона.

Регентина прочитала это послание и рассердилась не на шутку. Миних ошибся в ней: эта, на первый, поверхностный взгляд, слабая и робкая молодая женщина, умела, когда хотела, быть упрямой и даже жесткой. И потому, писал Крамм дипломатической цифирью, нынче утром по всему Петербургу били барабаны и зачитывали указ о Миниховой отставке.

Крамм закончил писать и подошел к окну, приоткрыл створки. В комнату ворвался холодный зимний ветер с Невы. Барабаны уже стихли. Крамм представил, как Миних сейчас сидит один, у себя во дворце, в любимом высоком кожаном кресле, хмуро уставившись на собственные, вычищенные до блеска ботфорты, и одновременно верит и не верит происходящему. Как? Эта девчонка вздумала бунтовать? И против кого? Против самого Миниха?

"Надо бы нанести визит Елизавете", - подумал Крамм. А, может быть, Миних уже нанес этот визит? Непременно нужно разузнать, ходил Миних ли к Елизавете, или нет. Надобно посоветовать принцу Антону-Ульриху усилить надзор за дворцом Миниха. Там давно стоят соглядатаи, надежные и смышленые люди с нарочито отпущенными бородами и одетые по-простонародному. Почему-то в этой стране решительно не обращают внимания на "мужиков"... Но мало их, а фельдмаршал хитер!

Ветер чуть не смел бумаги со стола Крамма, и секретарь быстро захлопнул окно. Некоторые исписанные листы он бросил в огонь, ярко и весело полыхавший в камине. Другие - тщательно разгладил и разложил по папкам. Третьи так же бережно разгладил и спрятал в двойной переплет толстой лютеранской Библии.

Как жаль, что влияние Антона-Ульриха при дворе жены не более, чем тень! Всем заправляет сама Анна с помощью графа Линара и девицы Менгден. Недавно правительница совершила серьезную ошибку: собственноручно возложила на любовника ленту ордена Андрея Первозванного. Это за какие-такие заслуги перед Российской Империей?! Одни придворные недовольно хмурились, другие - роптали. Офицеры не скрывали гнева. Говорят, принцесса Елизавета только смеялась. Она всегда смеется над ошибками Анны, поскольку каждая такая ошибка усиливает влиятельность дщери Петровой.

Крамм уже неоднократно просил Брауншвейгского премьер-министра срочно отправить в Петербург принца Людвига, хитрого, умного и красивого брата Антона-Ульриха. Во-первых, он сможет усилить влияние Антона-Ульриха и потеснить позиции Линара и Юлианы Менгден; во-вторых, принца Людвига намереваются сделать герцогом Курляндским и женить на Елизавете Петровне. В Курляндию ее, в Курляндию, там ей самое место! А Российской империей будут править Анна с Антоном, или Антон с Анной.

Секретарь не то чтобы не любил Елизавету: как было не очароваться этой смелой и дерзкой, приветливой, улыбчивой красавицей?! Но Елизавета была слишком опасна здесь, в Петербурге, в своем Смольном доме, под боком у гвардии. А вот спровадить ее в Курляндию было бы очень даже неплохо - сразу станет тише в Петербурге. Тише и спокойнее. Время сразу словно замедлит ход, и Анна Леопольдовна мирно сядет играть в карты с Юлианой Менгден и Морицем Линаром, а Антон-Ульрих деятельно займется восстановлением флота и переформированием драгунских полков. Только можно ли остановить время? Надо попробовать...

В дверь постучали. Несколько раз, условным стуком. Ах, так стучит только господин Гросс, еще один человек Брауншвейгского премьер-министра при русском дворе! Крамм ждал Гросса, он осторожно подошел к двери, приоткрыл ее. За дверью и вправду стоял Гросс, и Крамм заметил, что его коллега и собеседник был чем-то взволнован. Но, кажется, не огорчен.

- Садитесь, друг мой, и давайте поговорим, - сказал Крамм Гроссу и указал на венский стул. Тот сел, огляделся по сторонам, как будто в комнате мог быть кто-то третий, и, понизив голос до таинственного шепота, сообщил:

- В Петербург едет принц Людвиг. Надеюсь, он очень скоро будет здесь.

- Откуда сие известно? - таким же таинственным шепотом спросил Крамм.

- Я получил донесение.

- Слава Богу! Принц поможет нашим делам! - обрадовался Крамм.

- Подготовьте принца Антона и, по возможности, регентину, - попросил Гросс.

- Приложу все усилия, друг мой! - кивнул Крамм.

- Вы должны дать принцу Людвигу шифр. Он будет писать в Брауншвейг. И, возможно, королю Пруссии. Мы с вами должны тщательно проверять его переписку. Принц впервые в России, а мы с вами столько лет здесь...

- Мы будем давать ему советы, - успокоил коллегу Крамм.

- Эта страна кого угодно сведет с ума! - посетовал Гросс.

- Помолимся же о крепости ума принца Людвига! - со слезой в голосе торжественно произнес Крамм.

- Помолимся, друг мой! - согласился Гросс.

Оба замолчали, делая вид, что шепчут про себя молитвы.

- Да, вот еще, - сообщил Гросс после минутного молчания, - молодой барон Мюнхгаузен отбывает в Ригу.

- Ему повезло, - завистливо прошептал Крамм. Он не любил Россию и отчаянно боялся принятых здесь варварских наказаний. Например, дыбы. Слава Богу, правительница Анна милосердна и приостановила кровавые расправы, до которых была так охоча ее тетка!

- Мы должны дать ему инструкции. - напомнил Гросс.

- Непременно, пусть придет за ними.

- Он явится к вам, милейший Крамм...

- Но сначала к вам, милейший Гросс...

- Ах, это, собственно, не имеет значения....

Конспираторы согласно закивали головами и стали похожи на двух нахохленных черных птиц. Зашуршали бумагами, глухо закашляли, уселись с двух сторон стола писать донесения дипломатической цифирью. Тихо и душно было в комнате, тихо и тесно. Глухо постукивали напольные часы, потрескивали дрова в камине, поскрипывали перья. Крамм и Гросс, Гросс и Крамм искусно плели нить придворной интриги...

И, кто знает, может быть, все остальные - и Анна Леопольдовна, и Антон-Ульрих, и Юлиана Менгден, и Линар, и даже, в чем-то, Елизавета Петровна, были их куклами, марионетками на нитках... Крепкие нитки плетут немецкие ткачи, и надежно держались на них куклы. Если только ветер с Невы не захочет оборвать нити и раз и навсегда изменить все своей буйной волей...


## Глава 3. Паяцы судьбы.


Брат Антона-Ульриха Брауншвейгского, Людвиг-Эрнст, недавно избранный герцог Курляндский, не без оснований считавший себя фаворитом Фортуны, летом 1741 года нанес визит на Саарскую мызу, где проводила томительные и жаркие июльские дни цесаревна Елизавета Петровна. Здесь она жила в имении покойной своей матушки, императрицы Екатерины Первой, в доме, который был построен согласно повелению ее державного отца и подарен ее матери в знак любви северного титана к своей верной спутнице жизни и соправительнице. Дом был небольшой, каменный, двухэтажный - скорее зажиточный фольварк, чем дворец. Он радовал глаз, но не поражал роскошью и великолепием. Петр Алексеевич вообще не любил роскоши: великий государь был велик сам по себе, а не благодаря сиянию своих резиденций. В доме осталось немало батюшкиных и матушкиных вещей, которые особенно ценила Елизавета: отцовский янтарь, милые безделушки, принадлежавшие Екатерине Алексеевне... А еще вещи, помнившие ближайших отцовских сподвижников: старое кожаное кресло, в котором сиживал мастер иностранных дел барон Шафиров, истертые географические карты, старинные книги, курительные трубки...

В нынешнюю эпоху, когда Иоаннова ветвь, ведущая начало от блеклого и болезненного брата-соправителя юных лет Петра, казалось, окончательно утвердилась на престоле, эти вещи, как и сама Елизавета, были не ко двору. Пришельцы из иных времен, они говорили о трудах и о славе, но не Миниховой, непрочной и двусмысленной, а прежней, надежной, Петровой. Елизавета любила Саарскую мызу, рачительно и аккуратно управляла имением, что в иных случаях было несвойственно ее расточительной и щедрой натуре. Здесь же она приумножила отцовское и материнское достояние и даже построила в имении церковь, названную Знаменской. Летом сюда из Смольного дома переезжал весь небольшой двор цесаревны, и сюда являлись за ней, когда это оказывалось необходимым, по приказу Анны Иоанновны, Бирона или Анны Леопольдовны. Сюда жарким не по северному июльским днем явился Людвиг-Эрнст Брауншвейгский, дабы, согласно желанию невестки-правительницы и брата, просить руки вечной невесты Российской империи - Елизаветы Петровны.

Это был план хитроумного Остермана - выдать Елизавету за только что избранного герцога Курляндского и спровадить в Курляндию. Самому Людвигу-Эрнсту сей план не нравился: он подозревал, что Елизавета использует все возможные средства, чтобы освободиться от ненужного сватовства. Ей ли, чуть было не ставшей французской королевой или русской императрицей, удовольствоваться скромным герцогством Курляндским, пусть даже герцог молод, галантен и красив?! Медленно проплыть с ним в менуэте на придворном балу - это, пожалуй, можно. А выйти замуж за Людвига-Эрнста и уехать в Курляндию, нет уж, ни за что! Но, тем не менее, он приехал в Саарскую мызу, чтобы прощупать почву, а, главное, чтобы понять, насколько сильна нынче Елизавета Петровна и в какой мере опасна правительнице Анне и брату. Не последним мотивом было и желание воочию узреть эту прославленную красавицу, а там... Чем черт не шутит, как говорят русские!

Елизавета встретила молодого гостя любезно, но холодновато. Оторвалась ради принца Людвига от приятной, по-видимому, беседы, которую вела в парке с неким лощеным гвардейским сержантом. Гвардеец смерил Людвига-Эрнста нагловатым взглядом холодных серых глаз и вполне слышно бросил в спину гостю: "Курляндский жеребец... Еще один!". Людвиг-Эрнст услышал эту вызывающую ремарку. Сказано было по-немецки, чтобы он мог понять оскорбительный смысл слов. Но герцог в должной мере свободно чувствовал себя со шпагой в руке, чтобы не спустить наглецу. Он хотел было ответить, и уже красноречиво положил руку на эфес, но Елизавета сделала знак своей белой пухлой ручкой - и гвардеец поспешно нырнул в кусты, только ветки заколыхались. За гвардейскими хлыщами, окружавшими цесаревну, водилась такая особенность: они были очень дерзки на словах, но драться всегда предпочитали кучей, имея подавляющее превосходство. В одиночку же не стыдились ретирады. Привычка далеко не геройская, но военная и, со стратегической точки зрения, вполне верная.

В комнатах Людвига-Эрнста встретил другой постоянный Елизаветин спутник: черноволосый и кареглазый красавец с бархатистым глубоким голосом прирожденного певца. Одет он был необычно для двора - в нарядный, даже несколько вычурный малороссийский костюм: широченные бархатные шаровары, мягкие сапожки, богатый синий жупан отличного немецкого сукна, под которым виднелся ворот рубахи с затейливой пестрой вышивкой, широкий кожаный пояс-черес с серебряными пряжками на тонкой талии.

"Розум...Разумовский", - вспомнил Людвиг-Эрнст. Этот был, наоборот, на удивлении вежлив и вполне непринужденно развлек Курляндского герцога светской беседой на неплохом немецком, пока Елизавета отлучилась, якобы чтобы распорядиться о кофее. Людвиг-Эрнст, еще кипевший негодованием после встречи с дерзким негодяем в парке, не преминул поинтересоваться - кто этот наглый гвардеец? Розумовский охотно объяснил: это саксонец, Грюнштейн, ловкая бестия, задира на словах, при этом изрядный трус, который сам никогда не примет вызова, но способен на опасную подлую месть. Людвиг-Эрнст посмотрел на малороссийского фаворита цесаревны с благодарностью - тот был не только приятным и приветливым малым, но и умел предупредить так, как это сделал бы только друг. Неудивительно, что этот молодой певчий из бедного казацкого рода сумел покорить сердце цесаревны! Рассматривать симпатичного казачка в качестве соперника никак не хотелось, и Людвиг-Эрнст сердечно попрощался с ним, когда вновь появившаяся, подобно сказочной фее, Елизавета все тем же быстрым движением руки отослала и Разумовского.

Цесаревна с изысканной, но несколько отстраненной любезностью проводила гостя в гостиную. Здесь Людвиг-Эрнст, чтобы завязать светскую беседу, с галантной улыбкой первостатейного кавалера попросил ее показать саарские диковины, коих, по слухам, немало было в доме. Елизавета чуть недовольно повела точеной бровью, но диковины предъявила. Говорили по-немецки: благо, цесаревна довольно быстро и легко вела беседу на европейских языках, французском, немецком и даже немного на сладкозвучном - италианском.

Показала батюшкин янтарь, который должен был стать началом особой коллекции, очень полезной для российской минералогии, да, жаль, нынче некому продолжать дела Петровы... Людвиг-Эрнст осмотрел янтарь с интересом, а на колкое замечание ответил проникновенным взглядом и вздохом... Ему тоже очень жаль, что ныне многие Петровы начинания в упадке, но просвещенная правительница Анна Леопольдовна и его собственный брат - Антон-Ульрих - непременно все поправят, особенно при благожелательном содействии цесаревны...

- И как же я могу помочь столь благородному намерению? - поинтересовалась цесаревна, укладывая батюшкин янтарь обратно в ларец.

Желтовато-рыжие блики камня касались ее пальцев, нежно поглаживали их, словно лучи ненавязчивого, спокойного саарского солнца. И в ответ вспыхивали рыжиной и золотом волосы цесаревны. Но голубые глаза смотрели жестко и настороженно: она ожидала от визита Людвига-Эрнста лишь очередной напасти.

- Будьте заодно с нами, принцесса...

- С вами? - переспросила Елизавета, словно не понимала, кого имел в виду Людвиг-Эрнст.

- С регентиной Анной, моим братом и...

- И с вами?

- И со мной, принцесса.

Елизавета помолчала, а потом указала Людвигу-Эрнсту на потертое кожаное кресло, едва ли украшавшее гостиную. Правительница Анна любила предметы поизящнее. А тут... Какая-то рухлядь...

- А вот в этом кресле батюшкин министр Шафиров любил сиживать... - произнесла цесаревна. - Времена тогда были простые, не то что нынче. Ледяных дворцов не строили, но мощь державы крепили...

- Ее Высочество правительница Анна непричастна к капризам и жестокостям своей тетки, - ответил Людвиг. - Кстати, они с братом собираются спустить на воду два фрегата. Один будет называться - "Иоанн", другой - "Анна".

- Два фрегата? - рассмеялась Елизавета. - Да, это немало! Батюшка поболее флот строил... И баталии выигрывал! На суше и на море!

Сказав это с нескрываемой неприязнью, Елизавета сама уселась в Шафировское кожаное кресло, а Людвигу-Эрнсту указала на изящное канапе.

- Вы слишком строги к моей невестке, принцесса, - осторожно заметил Людвиг-Эрнст. - Анна Леопольдовна так мало еще правит и лишь набирает опыт в делах государственных, тогда как вы... Вы во всем - дочь своего великого отца, и ваш опыт был бы чрезвычайно полезен в Курляндии, если бы вы только согласились...

- Согласилась на что? - переспросила Елизавета. Она прекрасно знала, что предложит ей этот ловкий красавец, но хотела, чтобы он договорил сам.

- Стать моей супругой и герцогиней Курляндии, - четко закончил Людвиг-Эрнст, желая снискать расположение Елизаветы простотой и конкретностью - в ней чувствовалось нечто подобное.

- Герцогиней Курляндии, как некогда покойная Анна Иоанновна? Что ж, велика честь, - Елизавета вновь сверкнула жемчугами зубов.

В ее голосе прозвучала насмешка, а глаза блеснули холодно и зло. Нет, она явно не собиралась в Курляндию, и ее явно занимал престол посолиднее - престол России!

- Тогда мы бы правили Россией и Курляндией вместе, - вкрадчиво продолжил Людвиг-Эрнст.

- Мы?

- Мы вчетвером. Правительница Анна Леопольдовна, брат, вы и я, - объяснил Людвиг-Эрнст. - Пока не вырастет маленький император...

- Четыре правителя? Не слишком ли много для Курляндии - и даже для России? - усмехнулась Елизавета.

- Семейственный союз. - все так же вкрадчиво продолжил Людвиг. - Поверьте, это очень надежно...

- И я - на четвертом месте?

- На втором, после ея высочества Анны Леопольдовны. Ибо мы с братом непременно пропустим дам вперед! - галантно заверил Елизавету герцог.

- А как же граф Остерман, вице-канцлер Головкин и прочие нынешние светила?

- Это все наши преданные слуги, принцесса...

- Я могу пообещать вам только одно, - ответила Елизавета, то ли в насмешку, то ли всерьез, - Я ни при каких обстоятельствах не забуду вашей любезности!

- И только, принцесса? - разочарованно протянул Людвиг-Эрнст.

- Я непременно подумаю над вашим предложением! - ответила Елизавета и поднялась из Шафировского кресла.

Людвиг-Эрнст понял, что аудиенция окончена. Он приехал осчастливить ту, что нисколько не нуждалась в его благодеяниях. Людвиг-Эрнст прекрасно понимал, почему Елизавета так смела и решительна. За спиной этой высокомерной красавицы стояла гвардия. Гвардейские офицеры прохаживались по дорожкам Саарской мызы, и цесаревна совершала утренние и вечерние прогулки, опираясь на их крепкие руки в белых перчатках. Это не было высшее офицерство - простые сержанты, прапорщики, поручики, капитан-поручики ... Но их было много, и сердца их бились в унисон, во славу и во имя Елизаветы, дочери Петра Великого. Людвиг-Эрнст поймал немало неприязненных взглядов, когда садился в карету. Давешний наглец успел собрать изрядную ватагу приятелей и теперь был не прочь подраться, но на сей раз Людвиг-Эрнст проявил разумную осторожность и предпочел уехать.

А еще этот малороссийский красавец Олекса Розум - Разумовский... Говорят, что Елизавета с ним тайно обвенчана. Не потому ли он ведет себя здесь радушным хозяином, а она отвергает все предложения руки и сердца, что они уже обвенчаны?

Антон-Ульрих не раз настоятельно указывал своему брату: ему следует использовать все возможности, чтобы приручить непокорную цесаревну... Иначе случится неминуемая катастрофа! Похоже, его опасения гораздо ближе к действительности, чем хотелось бы...Елизавета держится хозяйкой положения, она окружена верными людьми и не склонна принимать никаких предложении о мирном сосуществовании. Людвиг-Эрнст был в должной мере наделен трезвым взглядом на вещи, чтобы отдавать себе отчет в том, что сегодня он был на Саарской мызе послом мира от партии Анны Леопольдовны. Елизавета этот мир отвергла, в предельно корректной форме, но совершенно бесповоротно по содержанию. Очень возможно, скоро Анна Леопольдовна потеряет власть так же внезапно и быстро, как обрела ее. А вместе с Анной слетит со своего места и Антон-Ульрих с его вечной щепетильностью и медлительностью. Не пришлось бы и самому Людвигу-Эрнсту вскоре уносить ноги из России, потеряв по пути даже захудалое Курляндское герцогство!

***

"В Петербурге собрано худшее, что есть у черта", - раздраженно писал Людвиг-Эрнст Брауншвейгский в своем дневнике - дипломатической цифирью (дай Бог, не расшифруют и не узнают, как нелестно он отзывается о столице Российской империи и ее обитателях). Собственно говоря, эта нелицеприятная фраза относилась не к простым жителям невской столицы, а к узкому придворному мирку, свидетелем жизни которого стал Людвиг-Эрнст.

Все здесь перегрызлись между собой, и все - тайно или явно - ненавидели или опасались друг друга. Анна Леопольдовна с предубеждением относилась к собственному мужу, так как боялась, что он сам, в обход жены и сына, хочет занять трон, и в этом сомнении ее все больше и больше убеждали постоянные беседы Антона-Ульриха с графом Остерманом.

Людвиг не раз уже просил брата не вести потаенных бесед с вездесущим Остерманом - мол, это беспокоит правительницу и делает неясную обстановку при дворе еще более шаткой и туманной... Но Антон-Ульрих отговаривался тем, что советы Остермана, этой хитрой лисы, двойного-тройного игрока и прожженного царедворца, ему крайне полезны.

"Полезны? - спрашивал Людвиг-Эрнст. - Уж не желаешь ли ты сам занять трон?".

"Я никогда не пойду против Анны!", - неизменно отвечал Антон-Ульрих.

"Тогда зачем же ты беспокоишь регентину этими беседами и настраиваешь против себя?", - недоумевал Людвиг.

Антон-Ульрих выходил из себя, злился (что в последнее время, к немалому удивлению Людвига-Эрнста, стало происходить с ним все чаще) и разговор заканчивался тем, что брат упрекал брата в незнании нравов петербургского двора, особенностей здешней политической игры, а еще в том, что не получил от его приезда ожидаемой помощи.

"Ты сам делаешь все, чтобы я не мог помочь тебе!" - отвечал Людвиг-Эрнст и уходил в свои комнаты с отчетливым ощущением, что их карта бита заранее.

Зато Линар, красавец-фаворит, представлялся Людвигу человеком разумным, как и Юлиана Менгден. Но последняя, к несчастью, при своем мужском уме была женщиной, а наличие дамы-фаворитки только вредило Анне Леопольдовне. Поэтому как-то, за картами у правительницы, в ее золотистых покоях, Людвиг улучил минутку, когда Анна увлеклась своими птицами в клетках и легкомысленной беседой с Юлианой, и завел серьезный разговор с Линаром. Антон-Ульрих в этот вечер с ними в карты не играл: его вообще редко допускали к увеселениям жены. Хорошо, что допустили Людвига-Эрнста, чтобы разбавить избранную компанию фаворита и фаворитки.

- Регентина вредит сама себе, - сказал Людвиг Линару, тасуя карты. - Что она показывает двору? Ссоры с мужем? Пылкую любовь к вам и фрейлейн Менгден? Вы, это еще куда ни шло, но Юлиана... Вы слыхали, как называет ее принцесса Елизавета? Жулькой! Как левретку...

- Увы, все это так, - помрачнел Линар. - Но Анну не переубедишь. Слишком строго держала ее покойная государыня. Анна решила, что нынче поживет в свое удовольствие, не как при тетке!

- Разве могут государи жить в свое удовольствие? - резонно заметил Людвиг. - Они, увы, пленники долга...

- Более того, Анна хочет отослать меня в Дрезден, - шепнул ему Линар.

- Зачем? - встрепенулся Людвиг-Эрнст.

- С приватным поручением, - уклонился от ответа Линар.

- Вам никак нельзя уезжать! - чуть громче, чем следовало, воскликнул Людвиг. - Без вас тут случится революция... Принцесса Елизавета...

Юлиана оторвалась от беседы с подругой и щебетания птиц и тихонько дернула Анну за рукав пышного серебристого платья, привлекая ее внимание к разговору мужчин. Серебро и нежно-золотой цвет были особенно любимы правительницей: ничего резкого, ничего крикливого, особенно исключались алый или бордо, как у принцессы Елизаветы! Но Линару давно хотелось добавить к ее неброскому сиянию чуть больше солнца, как у соперницы Елисавет.

Линар и Людвиг-Эрнст замолчали. Но Юлиана и Анна не вернулись к ломберному столику, на котором были разложены карты. Анна кормила разноцветного попугайчика, то и дело произносившего: "Юленька... Мориц...", и все попытки подруги заставить ее оторваться от этого умилительного занятия не увенчались успехом.

- Анна хочет очень жестко поговорить с цесаревной. - сообщил Линар. - Доносят, что Елизавета состоит в заговоре с французским послом Шетарди и шведом Нолькеном - против правительницы.

- Этого разговора ни в коем случае нельзя допускать! Выйдет обычная женская перебранка - и никакого толка. Елизавета умна и хитра, она непременно вывернется. Нужно всячески льстить принцессе и, между тем, следить за ней...

- Тише, принц, тише, - одернул Людвига Линар. - Не знаю, как счастье Елисавет, а ваше счастье при дворе моментально кончится, если вы будете настаивать на чем-либо, что правительница находит неприятным для себя!

Новоиспеченный герцог Курляндгский понял, что все разумные советы нового фаворита - ничто перед своеволием и капризами Анны Леопольдовны.

"Верно говорят при дворе, что Анна капризна и упряма, как ее отец, герцог Мекленбургский Карл-Леопольд... А ведь он лишился власти!", - подумал Людвиг.

***

Вскоре двор потрясло удивительное известие: дабы заставить замолчать злые языки, твердившие о связи Анны Леопольдовны с Линаром, регентина решила женить друга на... Юлиане Менгден. Нельзя было представить себе более странную пару, однако эти двое были очень похожи при всей своей разности. Похожи главным - своим искренним расположением к Анне Леопольдовне. Поэтому оба решили стерпеть комедию с обручением - ради Анны, утешая себя возможностью заключить политический союз.

В конце августа 1741 года, в день рождения маленького императора, в личных покоях Анны Леопольдовны собрались немногие свидетели обручения: цесаревна Елизавета, принц Людвиг-Эрнст. Незадачливого мужа, Антона-Ульриха, к церемонии не допустили, да он и не стремился, находя это карнавальное обручение очень схожим с грубыми забавами покойной императрицы с ее шутами и шутихами.

Соединить Юлиану Менгден с Линаром, соединить Линара с Юлианой Менгден... Сердечного друга правительницы с ее же подругой, чтобы отвести подозрение от обоих, а еще больше от самой регентины.

Впрочем, оба обручающихся старательно, подобно не талантливым, но весьма добросовестным актерам, играли свои роли. В их движениях, прикосновениях, взглядах друг на друга не было ни капли сердечности, однако внешние атрибуты церемонии поначалу соблюдались ими неукоснительно.

Людвиг-Эрнст отдавал должное мужеству и терпению этих неординарных людей, шедших на жертву ради своей общей возлюбленной с бестрепетностью спартанцев. Но в то же время он недоумевал: как столь странная и смехотворная идея обручения могла прийти в голову правительнице, и, главное, чем сможет сейчас помочь ей самоотвержение ее друзей?!

Сочные красивые губы Елисавет Петровны кривила усмешка: Анна Леопольдовна сделала очередной промах, и на этот раз - хуже предыдущих. Кто только присоветовал ей столь странную идею? Наверное, новый конфидент правительницы - Головкин-младший. Да, Елизавета находила его привлекательным и галантным мужчиной, но давно сомневалась, так ли он умен, как считают при дворе... Цесаревна, не любившая Линара и не переносившая "Жульку", сейчас впервые жалела этих двоих...

И только одна Анна Леопольдовна, казалось, была довольна происходящим. Юлиана и Линар останутся при ней, и никто больше не сможет обвинить ее, замужнюю даму, в безнравственности. "Обвинят, еще как обвинят, да еще и в лицо рассмеются", - подумала Елизавета.

Линар до концы вытерпел процедуру обручения цинично и даже стоически. Но когда, с позволения сказать, жених и невеста кое-как обменялись кольцами, у Юлианы на глазах выступили слезы. Анна удовлетворенно вздохнула, сочтя, что неожиданную слабость ее подруги окружающие сочтут знаком умиления. Елизавета еле сдержала смешок.

После обручения Анна Леопольдовна произнесла короткую поздравительную речь, чересчур слащавую и лицемерную, в заключение которой пожелала Людвигу Курляндскому и цесаревне Елизавете тоже поскорее обручиться. Собственно, вся речь и была задумана только для этого...

- Ах, мне совершенно не терпится устроить еще одну свадьбу! И отправить молодых править Курляндией, - с мнимой любезностью сказала правительница.

Елизавета прекрасно понимала: регентине хочется поскорее избавиться и от дщери Петра Великого, а также от излишне хитроумного Людвига, который, не успев приехать, повел какую-то собственную игру... А присутствие Елизаветы при дворе постепенно становилось головной болью для регентины, как еще совсем недавно - для Анны Иоанновны.

- Не торопитесь сплавить нас осушать курляндские болота и кормить тамошних комаров, ваше высочество, - парировала Елизавета. - Мы с принцем Людвигом можем быть полезны вам и здесь...

- Да, полезны вам и вашему супругу, моему брату, - добавил Людвиг-Эрст, сочтя нужным поддержать стремление Елизаветы - покидать имперский Петербург ради затрапезной Митавы также входило в его планы.

- Как приятно слышать это "мы"! - с приторно-любезной улыбкой воскликнула Анна. - Вы начинаете привыкать друг к другу! Право, вид чужого счастья заразителен...

- Счастья?! - не выдержала Юлиана, - Счастья?! Позвольте, ваше высочество, пожелать такого же счастья... цесаревне Елисавет!

Она порывисто бросила руку Линара, на которую через силу опиралась, и застучала каблуками прочь. Длинный шлейф глупого платья мешал ей идти, и Юлиана в сердцах собрала его и перебросила через локоть...

Линар воспользовался уходом невесты и также покинул покои правительницы, сухо попрощавшись с присутствующими. Елизавете даже показалось, что саксонец в полголоса выругался напоследок. Анна огорченно посмотрела ему вслед, но удерживать не стала. Утешения и вразумления она оставила на потом. Обрученных жениха и невесту, как и свидетелей церемонии, и придворных, ожидал торжественный ужин из семидесяти четырех блюд...

За праздничными столами Линар позволил себе взять реванш за участие в унизительной клоунаде - он много пил, даже больше, чем следовало бы, и напропалую ухаживал за всеми дамами. Юлиана сидела злая и расстроенная. Она то заливалась гневным румянцем, то жалобно кривила губки и, казалось, была готова вот-вот разразиться рыданиями. Регентине приходилось время от времени незаметно наступать подруге на ногу под богатой скатертью или предупреждающе стискивать ее руку, чтобы та не испортила торжественного ужина какой-нибудь нервической выходкой.

***

Это нелепое обручение, увы, серьезно поколебало любовь Линара к Анне, державшуюся на ее тихом очаровании и его, показном или подлинном, рыцарстве. Нынешняя упрямица, капризная регентина, сделавшая его посмешищем двора, уже не так увлекала честолюбивого саксонца.

"Трудно представить что-то более невразумительное и смешное, чем сие обручение!", - написал в своем дневнике Людвиг-Эрнст. И добавил: "Антон-Ульрих ныне - не более, чем тень...".

При дворе, посмеиваясь, рассуждали о том, какова будет первая брачная ночь фаворита и фаворитки, если за обручением последует венчание. И опять - больше других - смеялась принцесса Елизавета. Решительно, этот промах Анны Леопольдовны был самым забавным из всех - выдать странную девицу с мужскими манерами за известного всем дамского угодника и собственного сердечного друга... А еще она разумно судила сквозь смех: значит, правительнице больше решительно не на кого положиться, раз она так отчаянно желает оставить этих двоих при себе даже ценой их унижения!

После обручения и ужина, оставшись наедине с Анной, Юлиана дала, наконец, волю чувствам. Она резко смахнула с пальца обручальное кольцо и швырнула его на паркет, к ногам правительницы.

- Вот тебе, неблагодарная!! - выкрикнула она, топнув крепкой ножкой. Но тотчас, словно подломившись, упала перед Анной на колени и зарыдала, уткнувшись лицом в ее платье.

- Аннушка, дружочек мой, зачем ты это придумала? - твердила она сквозь слезы, очень слабая, очень жалкая, настоящая влюбленная женщина, оскорбленная в лучших чувствах... своей возлюбленной.

- Юлиана, немедленно прекрати! - прикрикнула на нее Анна, досадливо отстраняясь. - Хватит с меня, что ты едва не испортила всю церемонию!

Они поменялись ролями, подумалось правительнице во внезапном озарении. Сильная, ведущая игру - теперь она, а Юлиана - слабая, умоляющая. Мысль была как приятная, так и рождающая чувство стыда.

- Мне нужно было успокоить двор и подданных, - уже мягче произнесла Анна. - Доказать, что меня связывают с графом Линаром лишь учтивость и дружба...

- Нечего сказать, доказала! - закричала Юлия, сорвала с головы вуаль и отправила ее туда же, под ноги подруге. - Все смеялись, смеялись!!! Эта рыжая Лизка... Этот Людвиг... Ты думаешь, кто-то поверит, что Линар - не твой любовник?! Все и так говорят, что мы с ним - новые Бирон и Биронша! Но Бенигна Бирон никогда не любила покойную государыню так, как люблю тебя я!! А ты предала, предала мою любовь...

- Юленька, я ведь тоже люблю тебя, - Анна сменила тон и даже погладила плачущую Юлиану по голове. - Ты сделала эта ради меня, и ради меня я хочу попросить Тебя еще об одной услуге... Обручение - еще не венчание, а вам с Морицем непременно надобно обвенчаться!

- Обвенчаться?! - Юлиана резко отпрянула назад, не удержала равновесия и плюхнулась упругим задом на паркет - позиция не совсем политичная для девицы, но лучше некуда изображавшая крайнюю степень ее изумления и негодования. Щеки ее были еще залиты слезами, носик покраснел и распух, но глаза вдруг стали сухи, словно их осушил внутренний пламень. Он сверкнул в этих гордых карих глазах.

- Ну уж нет! - Юлиана порывисто вскочила. - Знаешь Анна...Всему бывает предел. Я довольно давала тебе использовать меня, играть со мной. Дура... Глупая, наивная девчонка...

- Да как ты смеешь?! - воскликнула правительница, отнеся эти слова на свой счет.

- Это я не о тебе. Ты как раз умная и расчетливая. Я о себе... Я не рыцарь. Я - влюбленная несчастная дурочка, никто более!

- Ты мой самый верный дружок...

- Лицемения не надобно, Анна. Оставайся плести свои нити, подобно Арахне ... Я ухожу. Плакать о потерянной любви, как настоящая девчонка!

И Юлиана решительно вышла из покоев правительницы. В анфиладе дворцовых залов, через которые она летела своим размашистым стремительным шагом, придворные перешептывались и усмехались ей вслед. Она искусала губы в кровь, но сдержала слезы.

Жених, граф Линар, был мертвецки пьян в тот вечер и укатил из дворца в карете какой-то молодой дамы, имени которой наутро не смог вспомнить. Антон-Ульрих, незадачливый супруг, опять стал всеобщим посмешищем. И только правительница была неоправданно весела - или хотела казаться таковой.

Людвиг-Эрнст сделал в своем дневнике еще одну нелицеприятную запись дипломатической цифирью. Он заметил, что "лучше быть в Вольфенбюттеле паяцем, чем принцем-консортом при русском дворе", как Антон-Ульрих. Положение брата казалось ему смехотворным. Впрочем, менее смехотворным, чем обручение между Линаром с Юлианой.

И лишь младенец-император Иоанн Антонович, мирно посапывал в своей колыбельке и сладко причмокивал во сне своей соской. Вскоре у него появится сестренка, принцесса Екатерина. Придворные медикусы не скрывали - правительница снова беременна! "Моя дочь - или не моя?", - гадал Линар.

Революция была на пороге: все ожидали ее, но лишь немногие осмеливались говорить о ней вслух. Анна Леопольдовна, милостивая правительница, не испытывала никакого желания вздергивать непокорных на дыбе, но и ее терпению мог прийти предел. Людвиг-Эрнст отмечал, что Анне понравилось править: все эти обручения, браки, награды и отставки... После отстранения Миниха правительница почувствовала вкус власти: она надкусила яблоко греха, и это яблоко не показалось регентине кислым. Анна все меньше прислушивалась к чужим советам и все чаще упрямилась.

"Воли в ней больше, чем державного ума", - думал о ней принц Людвиг. "Анна все более становится похожа на тетку", - с огорчением замечал Линар. "Аннушка, дружочек мой, что с тобой случилось?", - сетовала в своем добровольном затворничестве Юлиана и обильно лила слезы - от этого меньше болело сердце, и все равно никто не видел. Мнения Антона-Ульриха, как повелось, никто не спрашивал. Он утешался исполнением воинского долга и все больше отстранялся от жизни двора, от жены и сына... А Елизавета готовилась к дворцовому перевороту. Революция должна была произойти после того, как Мориц Линар, единственная существенная сила на стороне "Леопольдовны", отбудет в Дрезден продавать наворованные у Бирона бриллианты.


## Глава 4. Карта бита.


- Анна, ты думаешь, что научилась тасовать колоду? - спросил Мориц Линар, раскладывая карты на ломберном столике правительницы. - Увы, мон амур, ты раскладываешь карты, полагаясь лишь на свои капризы и желания, а между тем...

- Что между тем? - спросила Анна почти игриво, нежно перехватив его руку.

- Между тем, - продолжал Линар, - ты слишком часто делаешь ошибки. И ошибки эти дорого нам обходятся.

- Ты говоришь о вашем с Юлианой обручении?

- И о нем тоже. Но сначала, мон амур, выбери даму для себя. Какая ты дама? Пиковая, бубновая, треф? Или, может быть, червовая?

Линар выложил перед Анной четырех дам и вопрошающе взглянул на правительницу. В этот утренний час они были одни: редкое время без досужих глаз многочисленных придворных и неуместно понятливых слуг. Ни затворившаяся у себя Юлиана Менгден, ни пивший еще утренний кофий австрийский посол Ботта, ни сидевший над письмами принц Людвиг-Эрнст, ни уехавший на маневры Антон-Ульрих не явились пока тревожить их покой. И даже кормилица, фрейлина Юшкова, не приносила в уютные золотистые покои правительницы Иванушку и Катеньку, маленького императора и его новорожденную сестру. Можно было заняться карточными упражнениями и попытаться поговорить начистоту.

Рука Анны потянулась к пиковой даме, но Линар отвел эту капризную руку.

- Пиковая - нет. Пиковой дамой была твоя тетка. Ты слабовата для этой роли.

- Но Мориц... Это обидно в конце концов!

- Это правда, мон амур. А на правду не следует обижаться. Бубновая дама - это, конечно, Елизавета. А червовой мы назовем, положим, мою нареченную невесту, фрейлейн Менгден, которая любит тебя слишком мужской любовью. И совсем без взаимности, как я понимаю?

- Что ты, Мориц... Мы всего лишь подруги. Я люблю тебя и только тебя.

- А Юлиана - тебя и только тебя... У моей нареченной невесты пылкое сердце. Потому она - червовая дама, хоть цветом волос она шатенка, не блондинка, как подобает червовой масти.

- А я тогда кто же? Дама треф?

- Именно. Ты - крестная дама. И тебя, мон амур, как и всех нас, твоих друзей, ждет большое страдание, если ты не опомнишься.

- Опомнишься... Так говорит мне во снах тетка... Все кричит, сердится.

- И она права. Даже на том свете. Ты уже сделала немало ошибок и ступила на свой крестный путь.

- Но каких ошибок, милый? Ты говоришь об отставке Миниха?

- Миних был тузом в твоей колоде. Твоим трефовым тузом. Полководцем твоей судьбы. Вершины судьбы вы должны были занимать вместе. Но он упал с этой вершины. По твоей воле или капризу.

Линар ловко вынул из колоды трефового туза, положил перед Анной, а потом повернул карту рубашкой вверх.

Анна поморщилась.

- Миних предал бы меня... Он - вечный предатель. Бирон писал мне об этом из крепости.

- И ты поверила Бирону? Бирон был пиковым королем, и его звезда закатилась после смерти твоей тетки. Он оговорил Миниха из ненависти.

- Кто рядом с тобой, Анна? Или, вернее, кого ты оставила рядом? Одни валеты. В твоей колоде нет ни королей, ни тузов. А у Елизаветы они есть.

- Кто же? Этот ее лекарь, Лесток? Французский лицемер Шетарди? Быть может, этот ее малоросс-певчий? Тайный супруг, по слухам? Дочь Петра Великого замужем за церковным певчим... Какая нелепость!

- Ее главный туз - гвардия!

Линар положил перед Анной бубнового туза.

- Какие-то гвардейские сержанты да прапорщики? Никого из высших офицеров! - презрительно сказала правительница.

- Елизавете и не нужны высшие офицеры. Если придется, она сама поведет гвардейцев, и, поверь мне, они пойдут за ней охотнее, чем за своими полковыми командирами. А ты потеряла Миниха! Верни его, пока не поздно.

- Нет, - тихо, но твердо сказала Анна и сбросила трефового туза на пол.

Линар поднял карту, положил перед правительницей.

- Подумай, мон амур. Я - всего лишь валет. Твой трефовый валет. Конечно, лукавый, но верный. Однако этого мало.

- Ты говоришь, в моей колоде нет королей... Но какие же короли поддерживают Елизавету? - недоверчиво усмехнулась Анна Леопольдовна.

- Прежде всего христианнейший король Франции Людовик Пятнадцатый. Его червовое величество обладает большим сердцем и никак не может забыть, что Елизавету прочили ему в жены. Он стоит за спиной своего посла, Шетарди. А роковой пиковый король - это, скажем, посол Швеции Нолькен.

- Нолькен? Дочь Великого Петра примет помощь шведов?

- Она изрядно подурачит шведов и, может быть, даже примет от них деньги, но условий их не выполнит. Твоя двоюродная тетка - хитрая рыжая лиса!

- Но меня поддерживает Австрия! Императрица Мария-Терезия!

- Да, Мария-Терезия... Она же - венгерский король. Хитрый бубновый король. Никто не знает, что она решит и сделает завтра. Как и мой господин, саксонский курфюрст Август. Король треф, пославший к тебе трефового валета. Но оба они, как говорят у вас в России, темные лошадки...

- А Головкин? Остерман?..

- Остерман был пиковым валетом в царствование твоей тетки. Пиковым валетом при пиковом короле Бироне. Ныне время его прошло. Он - пустая карта! А твой Головкин... Да он попросту глуп, хоть и прочит тебя в императрицы. Даже в валеты не годится. Так, мелкая масть. Шестерка. Как и твой супруг, бедный Антон-Ульрих... Он, положим, девятка. Есть еще своекорыстный бубновый валет принц Людвиг-Эрнст. Но он, похоже, служит прусскому королю. Попробуй узнать, кому он пишет своей дипломатичекой цифирью...

- Я приставила к нему шпионов. И к дому Миниха. И к Елизавете. И к мужу...

- Надеюсь, не ко мне, мон амур?

- Ну что ты, Мориц!

- Почему бы и нет? У вас в России все следят за всеми... И как только вам не надоедает это занятие?

- А разве у вас в Саксонии не так?

- Саксония слишком мала, от такого количества шпиков она пошла бы на дно как перегруженная лодка...

- Послушай, Мориц, - не выдержала Анна, - Ты думаешь, я сама тасую колоду? Нет, дорогой, это Фортуна... Она играет всеми нами! Как она решит, так и будет.

- Я думал, христианке подобает говорить: Провидение Божье..

- Хорошо, милый. Провидение Божье...

- И ты не хочешь помочь ему и себе?

- Но как это сделать, милый?

- Очень просто, мон амур. Прежде всего, не оправляй меня в Дрезден. Я и здесь превосходно продам бриллианты Бирона, поверь мне. Да, себя я при этом не обижу, не хочу скрывать... Но назови любую сумму, которую ты хочешь за них выручить - и я обеспечу ее тебе при продаже!

- Нет, Мориц, - настаивала на своем правительница, - это нужно сделать в тайне. Ты уедешь в Дрезден, милый. Ради меня...

Линар резко прихлопнул ладонью колоду карт.

- Запомни, мон амур, - сказал он, - как только я уеду, здесь произойдет революция... В пользу Елизаветы.

- Ты не можешь этого знать наверняка...

- Увы, мон амур, могу. Я - хороший игрок и давно в игре. А ты еще только начинаешь. И рискуешь так и не научиться играть хорошо.

Анна сердито смахнула карты на пол.

- Что ж, - решительно сказала она. - Значит, не судьба!

- Анна, друг мой, можно к тебе? - внезапно раздался из-за двери голос Юлианы Менгден. Он был тверд, но в нем читалась некая чувственная нотка.

Анна встрепенулась, не скрывая радости: "Юленька! Она не являлась несколько дней... Пришла! Сама! Значит - простила?"

Госпожа Менгден не стала ждать ответа и решительно распахнула дверь. Она была несколько бледна и исполнена решимости.

- Анна, мне надобно остаться с тобою наедине, - едва сдерживаю бурю чувств, сказала Юлиана. - Граф Линар, как благородный человек... Оставьте нас!

- А вот и моя нареченная невеста... Она всегда входит к тебе без стука, - с издевкой сказал Линар. - Что ж, я не могу отказать ей в столь интимной просьбе. Оставляю вас наедине, дамы...

Он церемониально раскланялся, почти метя пол тщательно завитыми кудрями парика, и вышел, придерживая шпагу.

Анна Леопольдовна грустно посмотрела ему вслед.

Горькие и странные мысли пришли ей на ум: "А, может быть, милый Мориц, я отсылаю тебя, чтобы уберечь? Чтобы ты не разделил мою страшную участь? Со мной останется Юлиана. С ней, если суждено, я приму муки и смерть. Если так решит Господь...".


Вместо послесловия.


Анна Леопольдовна - Морицу Линару, последнее письмо из Рижской цитадели, доставленное адресату бароном фон Мюнхгаузеном.


Все случилось, как ты говорил, Мориц: ты уехал, и в Санкт-Петербурге свершилась революция в пользу Елизаветы. 24 ноября 1741 года мы проснулись от стука солдатских сапог. Гвардейцы Елизаветы ворвались в мои покои. Признаюсь, у меня было несколько времени приготовиться к их вторжению - меня разбудил их топот в залах и бряцание оружия. Я могла попытаться бежать, без особой, впрочем, надежды на успех. Однако зачем? Зачем противиться судьбе, решение которой было ведомо мне наперед. Сейчас смею признаться тебе, я всегда знала, что моя партия с Фортуной завершится именно так, и потому меня охватило странное спокойствие, даже равнодушие. Верно, я немало удивила им преторианцев моей счастливой соперницы, ожидавших увидеть меня испуганной насмерть. Надо отдать должное нашим всемогущим усачам, они обращались со мною без церемоний, но все же не с такой ненавистью, как с Бироном. В самом деле, за что им было меня ненавидеть? Я не успела сделать зла ни им, ни их цесаревне, хотя они были уверены в том, что я вот-вот причиню зло - и им, и ей.

Может быть, я и причинила кому-то зло, если бы успела. Но меня от зла отвел Господь, а им позволил совершить надо мной суровую расплату. Расплату за то, что я не успела совершить. За намерение, а не за действие.

Они дали мне одеться, а я все прижимала к себе детей и молилась, чтобы их от меня не отняли. Со мною арестовали мою Юлиану Менгден и мужа. Оба они держались достойно. Лишь когда нас стали уводить и у меня забрали детей, я закричала: "Дети, дети! Оставьте мне детей!", но нас с Юлианой и с мужем насильно вывели под руки, втолкнули в сани и отвезли во дворец Елизаветы. Хозяйки там не было, да я и не видела ее - ни тогда, ни после. Должно быть, при всей своей дерзости, нечто препятствовало ей посмотреть в глаза своим жертвам. Цесаревна стала императрицей, и потом лишь присылала мне бумаги на подпись. И я подписывала горестные бумаги отречения - одну за другой.

Детей мне вернули, слава Богу, но надолго ли? Пока Иванушка и Катенька со мной, на моих руках, но что будет дальше? Я более не правительница Российской империи, и сын мой - не император. Мы более не властны над собой, все в руках Елизаветы, и едва ли она пощадит нас. Елизавета уверена, что я хотела ее погибели, намеревалась запереть ее в монастырь и короноваться, стать Анной Второй. Да, я хотела короноваться, но едва ли у меня хватило бы твердости упрятать в монастырь дочь Петра Великого. Хотя, кто знает? Быть может, если бы я опередила ее и короновалась, у меня не осталось бы иного выхода.

Но я рада, что ты в безопасности, любовь моя, а не с нами, несчастными узниками, в Рижской цитадели. Здесь, в Риге, служит бывший паж моего мужа барон фон Мюнхгаузен, смышленый юноша. Даст Бог, он сможет передать тебе это письмо и расскажет, как Елизавета сначала хотела выслать нас за границу, а потом передумала и ради своего спокойствия оставила в Риге, в крепости.

Здесь нам тоже недолго оставаться. Наверное, отправят вглубь России, или в Сибирь, или на Север империи. Мы с тобою больше никогда не увидимся, но я рада, что ты счастлив и свободен, да еще и с бриллиантами Бирона в руках. Используй их по своему усмотрению - и живи счастливо. Не пытайся спасти нас. Это бесполезная затея... Я освобождаю тебя от мук совести при выборе между твоей честью, в которую я безусловно верю, и благополучием, коего я тебе желаю. Это тебе последний подарок от бедной Анны.

Да пребудет с тобой Господь, мейн либер, милый Мориц, и да сохранит он тебя от бедствий и испытаний. А за нас молись Господу ежедневно. Это все, чем ты можешь нам помочь. Я не послушалась тебя - не переиграла Елизавету, обрекла себя и своих близких на немыслимые страдания.

А, может быть, я бы и не смогла переиграть Елизавету... За ее плечами незримо стоит отец - и будет ее охранять. Всегда. А кто я? Бедная Аннушка Леопольдовна, грустная луна рядом с солнцем - Елизаветой, наполовину чужая в России. Шлю тебе свою любовь, милый Мориц, - это все, что у меня осталось ныне. Да еще дети... Господи, оставь мне хотя бы детей!

Прощай, моя любовь! Не могу закончить, плачу.

Твоя бедная Анна.


Приписка, сделанная на копии письма неизвестным лицом.


До ведома вашей милости спешу донесть сведанное от верных людишек, из коих наипаче отмечен будет вышепоименованный Мюнхгаузен именем Карл Фридрих Еремей, отпущенный от службы в Риге для исправления крайних и необходимых нужд в имение свое Боденвердер, моей личною конфиденцией для доглядывания и прознания под присягой и личною своею подписью. Довожу вашей милости, что сей граф Линар, бывый саксонский посланник в Санкт-Питербурхе, достоверно пущую часть воровских бриллиантов бывого герцога Бирона в Дрездене продал за звонкую монету. Имею всецело предположить и донесть вашей милости, что сей Линар умышляет злодейское покушение низложенную бывую регентину Анну Леопольдовну, а также младенцев Иоанна и Катерину Антоновых злодейским увозом из назначенного им высочайше узилища увезть тайно в Европы. В том де мол собственноязычно с вышепоименованным Мюнхгаузеном конспирацию имел, но денег ему не дал. О том мне тем Мюнхгаузеном передано для вящего таинствования с изустной эстафетой.

Вашей милости нижайше и смиренно вношу препозицию исходатайствовать высочайшего постановления оную Анну Леопольдовну с семейством, чады и домочадцы упрятать куда Макар телят не гонял, на караулы особого упования не имея, ибо в караульных чинах кто не пьян, тот дурак. Наиполезнейшим же всеподданнейше полагаю вашей милости исходатайствовать высочайшего соизволения разделить бывую регентину Анну от присных ее, и держать всех отдельно от других с великим бережением, дабы кто не прознал, на дай Боже. Младенца же оного Иоанна Антонова надобно так закатать, чтоб ворон костей не принес, ибо от его низложенного права великая конфузия всему престолу государыни нашей Елисавет Петровой могет быть.

В чем смиренно молю вашу милость ходу дать.

Вашей милости покорный слуга.

Post scriptum. Денег же вашей милостью уже не послано мне пять месяцев и осемь ден на датум отписки, весьма нуждаюсь, и нечего верным людишкам дать, ни мзды разным чинам, ни на иные какие расходы. Нижайше прошу тех денег выслать, иначе последнею собакою буду, но пойду прусскому королю служить!


Дневник Елисаветы Антоновны Брауншвейгской, дочери покойной правительницы России Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха Брауншвейгского.


Батюшка Антон-Ульрих велел мне никому не говорить, что я умею писать, но офицеры, которые нас охраняют, давно знают правду. Знают и молчат. В рапортах в Санкт-Петербург пишут одно и то же: "Известные особы обстоят благополучно". Известные особы - это мы. Я, опальная урожденная принцесса Елисавета Антоновна, мои братья и сестры, наш батюшка и наши слуги. Хотя кому мы известны, кроме государыни-императрицы Елисаветы Петровны, которую батюшка бранит рыжеволосой Иродиадой, а когда пьян - и вовсе поносным русским словом "сука"? Он стал много пить в последнее время, мой бедный батюшка...

Она, ныне царствующая императрица Елизавета Петровна, отняла у моих родителей власть и свободу, а у нас - почти все, чем обладают самые простые ее подданные, бедные и незнатные. Мы почти не выходим из дому, только прогуливаемся иногда по нашему двору, около пруда, в сопровождении охраны. Порой нам разрешают погулять подольше, зимой - покататься на коньках, летом - покормить уток. Но лето здесь очень короткое, холодное, дождливое.

Солнца почти нет, и только различаешь вдали темно-зеленую, почти черную, линию леса и серую ленту Двины. Эту реку особенно хорошо видно из бывшей матушкиной спальни. Теперь в этой спальне никто не живет - ведь матушка в ней умерла. Только батюшка каждый день приходит в эту спальню, помолчать, поплакать и помолиться. Порой он сидит там долго, долго - и думает Бог знает о чем. Наверное, о том, что мы - очень несчастные. Я прихожу к нему, сажусь рядом, он обнимает меня, и мы плачем вместе.

Офицеры и солдаты охраны нас жалеют, ведь мы - без вины виноватые. Батюшке они своей волей, а не по приказу, всегда отдают полное воинское приветствие и называют его генералиссимусом. Ведь он когда-то был на войне, был героем, мой больной, вечно пьяный, несчастный батюшка, и военные люди его очень уважают. Иногда они допускают неслыханную вольность: позволяют нам сесть в повозки, которые уже много лет пылятся во дворе и в которых мы когда-то приехали сюда, и отъехать на сто сажен. Несколько мгновений счастья! Ветер в лицо, мы едем, едем, как будто навсегда и прочь отсюда! Я закрываю глаза и молюсь про себя, чтобы эти мгновения растянулись подольше, чтобы они длились долго-долго, как только возможно! Но потом нас возвращают обратно, помогают выйти из старой берлины, уводят в дом. Больше они ничего не в силах для нас сделать. Государыня Елизавета Петровна не определила срока нашего заточения. Может быть, мы освободимся, когда умрем. Или, когда умрет сама государыня. Один Господь знает, кто умрет раньше.

Я родилась в крепости Динамюнде, осенью 1743 года. Россией уже два года правила соперница матушки, низложенной правительницы Анны Леопольдовны, принцесса Елизавета. Дочь Петра Великого сделала нас вечными узниками. Динамюндскую крепость я почти не помню, потому что была мала, и очень скоро нас повезли в другое узилище, вглубь России, в Раненбург. Везли зимой, в лютый холод, а я была совсем маленькой. Кормилица рассказывала, что у меня замерзли пеленки, что меня еле спасли - батюшка взял меня к себе на грудь, под овчину и под кафтан, и так отогрел. Тогда мы были еще все вместе, и матушка была жива, и старшего братца, Иванушку, у нас не отняли. С нами ехала матушкина любимица, фрейлина Юлиана Менгден, но я ее почти не помню, нас с нею разлучили. А потом осталась только сестра Юлианы, Бина, Якобина - злющая и несчастная.

Батюшка с ней постоянно ссорится, бранит ее по-русски "чокнутой стервой", и офицеры с солдатами тоже ее не любят. Бина была влюблена в лекаря по фамилии Ножевщиков, но ее с ним разлучили. У Бины родился ребенок, который вскоре умер. Бедная Бина, она почти помешалась, не следит за собой, не переодевается, никогда не молится с нами в домовой церкви святой Анны.

Впрочем, Бина - лютеранка, как и батюшка, но батюшка ходит с нами в православную церковь, он говорит, что Бог равно слышит молитвы по-русски, по-немецки и по-латыни, а Бина - нет, не ходит. Она стала совсем страшной: часами сидит и смотрит в стену, или катается по полу, или бранится. Иногда она даже рычит, как зверь. Солдаты бранят ее "ип-панутой", я не знаю значения этого слова, связывают и запирают. Я думаю, что бедная Бина сошла с ума. Немудрено... Мне еще совсем немного лет, и я надеюсь на лучшее, а она больше не верит в освобождение и хочет умереть. Бедная Бина...

У нас немного развлечений: мы ведь - ссыльные. Заключенные. Можно перечитывать немногие чудом оставшиеся с нами книги. Батюшка читает нам вслух старый матушкин молитвенник или рассказывает о том, что видел в жизни. А видел он очень многое - разные страны, войну, любовь, власть... Власть, впрочем, очень недолго. Меньше года, наверное. Да и то - из-за матушкиной спины. Она ведь не позволяла ему даже близко подойти к трону, на котором лежал младенец - наш старший брат, несчастный Иванушка. Но о нем позже. Сие есть тайна великая, и вряд ли я решусь когда-нибудь доверить ее бумаге...

Мы с братьями и сестрой ничего не видели. Только этот острог. В моей памяти еще всплывают иногда обрывки воспоминаний - как меня везли маленькую из крепости Динамюнде, как плакала тогда моя милая матушка, как смело ругалась с охраной госпожа Юлиана Менгден и как разумно говорил батюшка... Как проплывали мимо леса, деревни, города, люди... Проплывали, чтобы исчезнуть из нашей жизни - быть может, навсегда.

Моя сестра Екатерина нарисовала план нашего острога, нашего крохотного мира, отрезанного забором от мира большого, огромного, где есть дворцы, города, реки... Я порой перестаю верить, что большой мир все-таки существует. Иногда начинает казаться, что есть только наш острог, да еще те сто сажен, которые добрые стражники время от времени позволяют нам проехать в карете.

Но если невозможно направить свой взгляд вовне, за пределы нашего крохотного мира, то остается только смотреть внутрь, жить в безграничном мире воображения. Иногда я представляю себе те дворцовые балы и приемы, о которых рассказывает батюшка, вижу себя в белом атласном платье, с драгоценным эгретом в волосах, перевитых жемчужными нитями. Мысленно примеряю на себя те наряды, в которых блистала когда-то моя матушка, бывшая правительница России, Анна Леопольдовна. Я ведь сейчас такая же стройная и черноволосая, как она когда-то. Я красива - я вижу это не столько в мутном треснувшем зеркале, сколько в глазах молодых солдат, которые смотрят на меня с восхищением, а летом собирают мне букеты полевых цветов... Но у меня нет ни атласных и бархатных платьев, ни эгретов, ни жемчуга. Императрица Елизавета Петровна иногда присылает нам одежду, вино, пиво, кофе для отца. Иногда - когда вспоминает о нашем существовании. Но чаще она забывает - и мы живем, как можем. Отец отдает на перелицовку свои старые кафтаны и матушкины платья или просит солдат продать немногие чудом сохранившиеся вещи. Они продают, и, кажется, всегда добавляют к вырученным деньгам и свои медные копейки.

Но самое страшное - не отсутствие вещей или нарядов. Самое страшное - наше одиночество и несвобода. Мне не в кого влюбиться, разве что в одного из охраняющих нас офицеров или солдат, и не с кем разговаривать, кроме моей семьи и прислуги. Но все же у меня есть отец, сестра Екатерина, братья - Петр и Алексей, и еще - дети кормилиц и прислуги, наши собратья по несчастью...

А вот нашему старшему брату, Иванушке, совсем худо. Я не хотела доверять эту тайну бумаге, но все равно потом вырву страницу и сожгу. Я знаю, где томится Иванушка, да и все знают. Знают, но молчат, потому что говорить об этом нельзя. Но мы все - и узники, и охрана - так устали и так изнемогли в нашем общем заточении, что перестали хранить наши тайны. Охране ведь тоже некуда деться отсюда. Все их развлечение - сходить в Холмогоры да "погулять", как они говорят, в местном трактире. Погулять - значит ужасно напиться, побить посуду, поколотить кого-то из местных или самим получить хорошую трепку - вот и все развлечение. Из Холмогор им не выбраться, как и нам.

Потому они стали болтливы. Особенно солдаты. Некоторые из старых солдат воевали вместе с батюшкой под стенами крепости Очаков или под Бендерами. На Пасху батюшка с ними христосуется, хоть и лютеранин, и они с почтением подносят ему штоф водки - он представляется этим грубым, но благородным людям самым желанным подарком. Потом они сидят и пьют, и батюшка называет их "братцы", они его - "Антон Ульяныч", и вместе они вспоминают былое. Сидят и плачут. Бедные старые солдаты и их бедный старый генералиссимус. Тяжко и грустно смотреть на все это. У меня тут же начинает болеть голова. У меня с детства головные боли - такие, что почти теряю сознание. Это из-за того, что я девочкой упала с лестницы, чуть не расшиблась насмерть. Или мне помогли упасть? Не помню, не знаю.

Я спросила как-то батюшку, почему меня назвали Елизаветой. Неужели в честь той, нашей жестокой врагини, рыжеволосой Иродиады, императрицы Всероссийской? Неужели матушка хотела таким образом вымолить нам свободу? Отец ответил, что настоящее имя моей матери Елизавета. Это после принятия православия она стала Анной, в честь тетки. Две Елизаветы на одну роль.

Батюшка не раз видел их вместе, и говорит, что - такие разные - они все же были странно похожи, как палач и жертва. Только тогда еще никто не знал, как повернется колесо Фортуны. Если бы матушка вовремя отдала приказ арестовать цесаревну Елисавету и ее лекаря Лестока и выслала бы из Санкт-Петербурга французского посланника Шетарди, то рыжеволосая Елизавета Петровна скорее всего оказалась бы на нашем месте - в заточении. А я бы носила белые атласные платья и драгоценные эгреты в волосах. Но матушка упустила время, пожалела свою соперницу - и вот мы узники, а матушка умерла. Бывшая правительница России ушла в лучший мир и оставила нас здесь - ждать и мучиться... И еще - молиться, вечно молиться. Господи, услышь наши мольбы! П Р И М Е Ч А Н И Я: Сержанты - в 1716 -- 1798 гг. такое звание носили старшие унтер-офицеры Российской армии и лейб-гвардии. Субалтерн - младший офицер в подразделении. Епанча - круглый плащ без рукавов, введенный в качестве зимней одежды в армии Петром I. Фузея - заряжавшееся с дула гладкоствольное ружье с кремневым замком, в русской армии ввелено Петром I. Drange nach Osten - "Натиск на Восток", националистическая немецкая концепция покорения "восточных", т.е. славянских и прибалтийских земель. Зимний дворец - третий по счету одноименный дворец российских императоров в Санкт-Петербурге, построенный по проекту Растрелли в 1731-35 гг и обращенный фасадами на Неву, Адмиралтейство и будущую Дворцовую площадь. Просуществовал до 1754-55, когда императрица Елизавета Петровна приняла решение о постройке на его месте нового Зимнего дворца. Роба или роб - принятое в XVIII веке название парадного платья с широкой юбкой и шлейфом. Verdammt noch mal - черт вас побери (нем.). Семейная фамилия знаменитого фаворита Анны Иоанновны была Бирен, или Бюрен (нем.), но он поменял ее на более благородную - Бирон, созвучную фамилии французских герцогов. Nimm es, du Mistkerl - Получи, мерзавец (нем). Au revoir, Mesdames - До свидания, дамы (фр.). Селадон - изначально герой французского пасторального романа, влюбленный пастушок. В XVIII веке cтало именем нарицательным для галантного ухажера. По одной из версий термин "физиология" в XV в. ввел французский врач Фернель, так что наши герои вполне могли его знать. Впрочем, по другим данным, его впервые употребил швейцарский естествоиспытатель и поэт Альбрехт фон Галлер в 1776 г. L'Art de chevalerie - французский трактат XIII в., содержавший кодекс поведения и чести рыцаря. Кондиции - документ, навязанный Анне Иоанновне в 1730 г. при ее вступлении на престол Верховным тайным советом, состоявшим из сподвижников Петра I и Екатерины I. Предписывал ограничение самодержавия в пользу Верховников. Анна публично разорвала документ и упразднила Верховный тайный совет. Зоил - несправедливый критик, хулитель, по имени древнегреческого философа, отличавшегося критическими высказываниями. Бабушкой Анны Леопольдовны была Прасковья Федоровна Салтыкова, супруга брата-соправителя Петра I Иоанна V. Мать императрицы Анны Иоанновны и четырех ее сестер. Амант - любовник. Дормез - просторная дорожная карета со спальным местом; от dormir - спать (фр.). Mein Herz - сердце мое (нем.) Цесарцы - так в России XVII--XIX вв. именовали Священную Римскую империю германской нации (с 1804 - Австрийскую империю). Gott gut. Alles gut - Бог добр. Все хорошо (искаж. нем.) До 1756 года российская кавалерия была вооружена шпагами, и лишь тогда их заменили палаши. Комедия дель арте - "комедия масок", вид итальянского народного театра, героями которого являются Пьеро, Арлекин, Коломбина и др. Официальные биографы утверждают, что барон Мюнхгаузен прибыл в Россию годом позже, а шпагу впервые обнажил при осаде второстепенной турецкой крепости Бендеры, а не под Очаковом в 1737 году. Однако по праву, которое дает нам жанр романа, мы воспользовались датировкой и фактами биографии, которые этот "правдивейший мемуарист" давал в своих ранних произведениях. Деташмент - подразделение. Соласно "Табели о рангах" Петра Великого в лейб-гвардии чины были на два класса выше, чем в армии. Ландмилиция - поселенные войска, существовавшие в России в 1713--1775 годах. Содержалась за счет населения уездов поселения и потому обходилась казне дешевле. Официально принятое "русское имя" Миниха было Христофор Антонович. Бахматы - лошади татарской породы, отличавшиеся большой резвостью и выносливостью. Чамбул - конный отряд у крымских, буджакских и др. татар. Рейт-кнехт - походный конюх. Ах, мой милый Августин (нем.). Спахи или сипахи - элитная конница в Османской империи, получавшая за службу земельные наделы - тимары. Сераскир - в Османской империи командующий армией. Зачем (нем.). Рогатки - полевые укрепления из заостренных кольев. Сикурс - подкрепление. Тулумбас - большой турецкий барабан. Эспонтон - род широкого копья, богато украшенного, в Российской армии с 1731 г. был оружием офицеров. Профос - военный чин, выполнявший функции военного полицейского и исполнителя телесных наказаний. В Российской армии - в XVIII-XIX вв. Форштадт - дословно: пригород, в данном случае земляные укрепления на подступах к крепости. Генерал-фельдцейхмейстер - начальник артиллерии в Российской императорской армии в XVIII - начале ХХ вв. Топчу - артиллерист (тур.). Кубок Большого орла - стеклянный кубок емкостью 1,5 литра с выгравированным на нем двуглавым орлом, один из атрибутов петровских ассамблей. Плутонг - взвод. Штиблетами в Российской армии того времени назывались гамаши выше колен на пуговицах и с подвязками. Бывый - бывший (устар.). Вплоть до конца XIX века название Миллионной улицы в Санкт-Петербурге писалось с одним "л". Кордегардия - караульное помещение. Аманта - любовница (устар.). По другой версии историков Бирон "квартировал" непосредственно в Зимнем дворце, где и был захвачен заговорщиками. Жалование русского солдата в начале XVIII века составляло около 11 рублей. "Бог из машины" (лат.) - Выражение, означающее неожиданную развязку ситуации с привлечением внезапного внешнего фактора. Экспрессивное немецкое выражение вроде: "Мамочки мои". О Боже мой (нем.). Фольварк - усадьба, хутор. Капитан-поручик - чин, существовавший в России до 1797 г. и замененный позднее на штабс-капитана. Арахна - в античной мифологии искусная ткачиха, обращенная Афиной в паука.

_____________________________Михаил Кожемякин, Елена Раскина