# Мириада островов. Шестнадцать лет спустя. Игры с Мечами - окончание

Татьяна Алексеевна Мудрая

МИРИАД ОСТРОВОВ. ИГРЫ С МЕЧАМИ

III


"Интересно мне, кто и как определит, верно ли мы попали, - подумала начальница отряда. - Кто-нибудь из моих хотя бы знает в подробностях готийское побережье? И даже если мы наудачу выйдем против нынешней королевской резиденции - можно ли вот так, с ходу, поклясться, что именно это даровала нам капризная вертская судьба?"

И ещё одно беспокоило Галину до чрезвычайности: какого мнения будут свидетели того, как всадники появились буквально на голом месте, среди куцых сосенок и редкой травы, похожей на выцветшие волосы.

А вот ни Мейнхарт, ни "братья-близнецы" отчего-то не проявляли никаких эмоций - помимо сдержанного восхищения.

- Что, будем спускаться с кручи? - спросил Сигфрид. - Вроде как живы и с Верта никуда не делись. Коралловых шхер, наверное, и в самой Земле Саг не водится.

Тут женщина обнаружила, что морской берег в этом месте обрывист и скрывает для них ближнюю перспективу, а для тех, кто мог бы смотреть с литорали, путешественники в любом случае появятся ниоткуда.

- Вроде как я узнаю окрестности, - присвистнул Торкель. - Милях в пяти здесь Мархсили, порт, куда в своё время любили захаживать рутенцы. По крайней мере те, кто являлся на крылатых машинах: тогда здешняя галька сходила за посадочно-взлётную полосу.

- Филипп Родаков? - спросила Галина. - Так это же при самом Великом Хельмуте было.

- Ну, сам я не видал, но похоже. Только вот песку из моря натащило и рифы близ обрывов выросли, - ответил он под сдержанный смех.

Народ тем временем машинально проверял оружие: все, кроме проводника, который, пожалуй, счёл неудобным в такую кризисную минуту показывать свой кинжал - если он вообще был в наличии - или искать в чужих торбах обещанную ему саблю. Сигфрид переглянулся с компаньоном, спрыгнул с седла и подтянул лошадь в поводу ближе к отвесному спуску. Пригляделся и поманил Галину:

- Иния, смотрите. А нас, пожалуй, того...давно.

У самого края воды на камнях сидели двое, наряженные и туго подпоясанные на готийский простонародный манер: "крылатые" накидки самурайских очертаний поверх туник, просторные шаровары с напуском поверх низких сапожек - всё серовато-синее или сине-серое, как вода впереди. То, что Галине вообще пришло в голову определиться со стилем, показывало некую чужеродность: парочка явно была не из местных. И не из малоимущих.

Потому что один из них имел на шее громоздкий бинокль нездешнего вида, нацеленный на играющих вдали ба-фархов. Другой, увидев обоих незнакомцев, жестом попросил дать ему половинку, и теперь оба взирали на Галину сверху вниз, соединённые перемычкой армейской оптики.

Ненадолго. Первый почти сразу отнял бинокль у второго, уронил на грудь и крикнул:

- Спускайтесь, други, там обочь недурная тропка проложена.

- Эй, а вы кто будете? - ответил Сигфрид. - Мы отвечаем за нашего главу.

- А мы - сами за себя и за тех, кого приручили. Экологи.

- О. Рутенские?

- Наполовину. Моя зовётся Фрейр, его - Юлиан Сигизмундович.

- Принцы. Неужели в самом деле, - Сигфрид радостно ухмыльнулся. - Иния, езжай за мной - вроде они сами и есть, иных никого не видать, а наши все с арбалетами наготове.

- Брось, - ответила Галина. - Уж ради одной меня не изображай простачка. Открытой ладони кулак нипочём не протягивают.

И направила мерина прямо вниз, устроив небольшой обвал щебёнки.

Мужчины смотрели на них обоих снизу вверх, но с таким важным видом, что казались вровень. Бледно-рыжий, светлокожий Фрейр чуть притянул к себе белобрысого, легковейного, исчерна-смуглого Юлиана, оба тихо посмеивались одними глазами навстречу.

- Я - Галина, дочь Алексея, из давних русских, а он Сигфрид, - сказала женщина, сходя с седла. - Наверху ещё всадники.

- Ну, а с нами всё ясно, - отозвался Юлиан-Вертдомец. - Изучаем все виды морянского разума в естественной среде. Ради того мне легко даётся переход через Туман и Дальние Радуги.

- И ради любви, верно? - вполголоса добавил Фрейр. - Во всём Верте требуется хоть мало, да остерегаться, но здесь, по крайней мере, морянская автономия. Транссексуальные по своей природе люди.

- И их гиппокампы. Морские лошади. Ба-фархи, - кивнул Юлиан. - Так же выпадающие изо всех физических и моральных критериев, как остальное.

- Вы меня знаете? - ответила Галина.

- В том плане, что доверились? - ответил Юлиан. - Разумеется: кто как не наши большие киты, опекал вас на Острове Эльфов.

- Эльфов?

- В честь не эпидемии, но Барбе Дарвильи, хотя и он сам - чума ещё та, - улыбнулся Фрейр.

Теперь, спустя немного времени, Галина увидела, что оба вооружены, причём почти так же, как любил сам езуит: через плечо висели некие трости в чехлах, непростой гибрид зонта, сиденья и рапиры.

- Дед Бран сотворил, - ответил Фрейр на её немой вопрос. - Муж бабули Эсте. Сам клинок, не ножны с полезными придатками. Сидеть на откидной гарде, однако, вовсе неудобно.

- Так что давайте я под вами лучше плащ-палатку расстелю, - предложил Юлиан. - Времён, когда на Руси водилась дорожная милиция. А ваш почётный конвой пускай наверху побудет. Вы знаете, что те красавцы вдали не так уж и разумны по сравнению с более мелкими видами?

Отчего-то Галину нисколько не удивило то, что нарвалась на лекцию.

- Я ведь не так близко видела и самих ба-нэсхин, - пояснила она, располагаясь на заскорузлом от времени брезенте рядом с Сигфридом. - В массе, так сказать.

"Ну естественно, отрицать тесное знакомство с Орри попросту нелепо".

- И каталась на морском скакуне лишь единожды, а так они в отдалении от нашего атолла кружили, - продолжила вслух.

- Да-да, - кивнул её соплеменник. - Большинство не знает. Это как на земле косатки, белухи и афалины. Хотя там это, собственно, один вид и три рода. Или три вида высших приматов - горилла, орангутан и человек.

- Как-то непривычно, что вы характеризуете нас чисто биологически и со стороны.

На самом деле Галина если чьему виду и удивилась, то его собственному. "Волосы словно пряденое серебро, глаза чисто ямы без дна, а уж масть прямо как у моего Игреня. Сам-то какой расы?"

- Можешь называть каждого поодиночке на "ты", милая инья Гали, - ответил Фрейр. - А то оба сразу откликаемся. Да и не столь важные мы персоны.

- А суть дела с ба-фархами в том, что вон те, на горизонте, имеют до десяти метров в длину и, может быть, изредка более. Смышлёны, добродушны, отважны в бою, любят скоростные гонки с человеком в особом седле или паланкине или "на серьге", такой подвеске. Это они угрожали флоту Короля-Медведя Ортоса Первого. Окраска у них сплошь тёмно-серая, реже с неявно очерченным чепраком. Косатки или гориллы, - пояснил Юлиан.

- Люди-моряне зовут их Гхфро. Тебе не выговорить, и не пытайся - засмеют, - добавил Фрейр.

- На южном побережье ба-фархи длиной метров шесть от силы, половой диморфизм отсутствует, в отличие от гро. Orcinus orca gro. Прости, друг, я должен был как-то на учёную латынь перетолмачить. Раскраска чепрака истемна-серая, в воде глянцево-чёрная, брюхо и низ плавников и хвоста белоснежны. Однако вопреки раскраске это существо сопоставимо с белухой - или орангутаном. Положительно умны, боевиты, немного капризны, - схоже с домашним псом-любимцем, который всё понимает, только что не говорит. Хотя эти-то как раз ведут беседу. Мсфиэдхи. Delphinapterus leucas mhiedi.

- Я с первого раза не запомню, - вздохнула Галина.

- И не надо, это он выхваляется, - улыбнулся Фрейр. - Перед новыми слушателями.

- Но мне интересно. Как это землянцы так мало о них знают?

- О третьем виде не знают практически ничего, - вздохнул Юлиан. - Ибо нет пророка в своём отечестве. И люди-моряне их обыкновенно прячут - одному мне такое доверие оказали. Ибо собрал все легенды о прародителях, сделал сравнительный анализ крови и тканей на ДНК, без шуток подтвердил, что ба-инхсаны - коренное население Вертдома, тогда как землянцы появились в связи с замыслом сьёра Филиппа.

- Но как это? Замысел замыслом, но даже если так - из его точки мы продвинулись в незапамятное прошлое! - удивился Сигфрид.

- Это для вас незапамятное, - кивнул Юлиан. - На самом деле вы существуете примерно с Рождества Христова и в уже сложившемся образе. Начиная с внешности и кончая речью. Причём отчего-то как одна большая раса. Европеоидная. Причём - непонятно, парадоксально совместимая с автохтонной. В смысле что дети получаются. И даже вполне нормальные внуки.

- Соплеменник, мы ведь это на собственной шкуре проходили, - вмешалась Галина. - Одна из моих девчонок такова. Хотя со внуками ещё разобраться надо, для чего пригодны. А как зовут этих - твой брат... вернее сестра... в общем, твой бывший муж и король их супердельфинами звал.

- Хэархи. Tursiops sapientissimus khearchi, - Галина обнаружила, что во время беседы он машинально вычертил все три названия на песке острым концом ножен. - Вот они белые: не чисто, а наподобие снега в солнечный день. Или перемешанной радуги. Дамы практически неотличимы от кавалеров, по виду те и другие - подростки, их за детей и принимали те, кто не в курсе. Метра в два-два с половиной длины. Лоб крутой, но не как у рутенских афалин. Различие с большими и средними видами скорее качественное, чем количественное - если принять во внимание пропорции.

- И говорящие.

- Конечно, - он кивнул, потом ещё раз, куда глубже. - Внутри семьи - как бы звуковыми картинками со сложной семантикой. Иероглифами. С нами - так называемым "дальним языком", куда более примитивными одиночными свистами, в сопровождении сонанта или разрыва гортанной смычки. Каждый свист равен всего лишь фонеме. Так перекликаются стая со стаей - большие семьи, родоплеменные образования. Овладеть этим легче лёгкого - если ты ба-инхсан. Практически один и тот же мотив на разных инструментах.

- А ты умеешь?

- Чуть-чуть. До недавнего времени сквозил меж двумя мирами, достигнув в сем немалой виртуозности. К тому же хэархи имитируют здешний русский патуа.

- Как это?

- Говор. Окраинный диалект с лёгким налётом французского. Готия ведь.

"Ну, слава тебе, Господи. Я-то боялась, нас прямо в Елисейские Поля занесло".

- А теперь ты стал меньше путешествовать?

Вопрос Юлиану был задан из одной вежливости. Но он доложил обстоятельно - как обо всём:

- Ты, инья Гали, тоже будешь в России чужеземкой. Всё меняется куда как быстро - Москва и Питер слились окраинами, вместо шоссе и рельсов - сверхзвуковые коридоры и магистрали, леса изо всей Европы остались только в Финляндии - и никаких тебе биологических исследований. Кроме эпидемиологических широкого профиля. Главная жизнь переселилась на острова, умалилась или вообще утонула в море.

- Так печально?

- Да не скажу чтоб очень. Средневековый врач определил бы у каждого из них заразительную меланхолию, а в придачу бледную немочь, то есть неспособность к плодотворному соитию. В таком недуге есть известная доля благородства - смотри известную гравюру Дюрера.

На протяжении беседы, такой рассудительной, плодотворной и неспешной, Галине едва ли приходило на ум, что всё идёт не так, как предполагалось, напротив. Таков Вертдом: сеешь, где не собираешься пожинать, собираешь не свой урожай, а в целом выходит баш на баш.

Почему-то имя великого мастера породило в голове ряд иных экстравагантностей и выстроило из них хрупкую цепочку аналогий.

"В книге об Алисе тоже были гравюры, мрачные такие. И зубастая ухмылка Чеширского Кота. Сказочный Древесный Кот говорил о созданиях моря почти в тех же выражениях, что Юлиан. Только с упором на богоизбранность. Получается, мы прибыли к накрытому столу с готовой ложкой? Самое то, что прописал доктор... вернее, предсказал медноволосый ведьмин отпрыск?"

- Вы задумались, инья? - проговорил Фрейр.

- Уж очень много всего сразу и неожиданно, - словно извиняясь, ответила она. - В голове толком не умещается.

"Спросить, не рядом ли обретается его папаша. И заодно - младший из стального семейства, - торопливо прикидывала она. - Я думаю, мне ответят и даже направят на путь. Но нет, это будет неразумно - с чем мы явимся сейчас? И что более нужно нам самим - тупо выполнить или вообще не выполнить чужое задание или жить для себя - с пользой и удовольствием?"

- Люди - сущие пасынки разума. Вернее, мышления, - отозвался Юлиан. - Возвели в боги Слово, логос и логику, ограниченные пределами черепной коробки, а что говорит им всё тело в совокупности - понимать разучились. Даже низшие звери умеют слушать натуру, которая от них неотделима.

- Инстинкт? - спросила Галина.- Но это низкое...

- У них - тупой инстинкт, у высших животных - зрячая интуиция. Вертдомцы называют её корнем разумения. Она темна, как плодородная почва, и спутана в клубок наподобие корней, но ветвистое дерево мысли рождается лишь из неё.

- Ты поэт.

- Лишь естественник. Знаешь, когда при мне говорили "ризома", я лишь в последнюю очередь думал о литературных сюжетах. Сначала представлял себе поляну, где растут ведьминские круги боровиков. Непременно с карими глянцевыми шляпками и крепенькой ножкой. Слушай, инья, вот вспомнил - и слюнки потекли. В отличие от местных, я грибную жарёху отравой не считаю. И, кстати, говорить серьёзно на голодный желудок - дурной тон во всех мыслимых ойкуменах. Ваши морских фруктов и капусты не желают?

- Как это?

- Моллюсков и ламинарии. Этого здесь хватает.

Он поднялся, сделав знак партнёру, тот свойски помахал всадникам, сгрудившимся на кромке скалы:

- Только без лихачества. Ведите всех животных в поводу.

- Слышим, ваша высокая ясность! - крикнули оттуда.

Сам Юлиан взялся за повод игреневого коня и продолжал учтивый разговор, обращаясь то к Галине, то к шагающему рядом Фрейру:

- Осторожно, под обычную ковку могут попасть камешки и повредить копыто. Помещения тут обширные - знакомы ведь не понаслышке о разумных кораллах? Хэархи их программировали с самого начала - так, чтобы сначала возникала вершина купола, затем стены, а под самый конец основание. Живые червячки по мере роста стен переходили на нижние уровни, где пока было сыро и солёно, и здание как бы выталкивалось из воды.

- И долго продолжалось такое строительство?

- Всяко меньше, чем Кёльнский собор, - усмехнулся Юлиан.

- Нет, в самом деле, ты удивишься, инья, как быстро, - подхватил Фрейр. - Кто понахальней, может ещё при жизни заказать и получить свой коралловый чертог. Правда, вернее поселиться в уже готовый и чуть подрастить по вкусу...

- Это ведь они, - глуховато сказал позади Мейнхарт. - Не простые известковые скалы.

- Они, - подтвердил Юлиан. - В одной мы живём, в другой можете разместиться вы все. Всем караваном. Лошадям будет покойнее, чем на вольном выпасе: в темноте приходят волкопсы. Людей почти не трогают, а животин гоняют.

"Типично вертдомская идиллия. Почти не. Гоняют. Как тогда давно - хищная рысомаха того мальчика".

- Огня волкопсы боятся? Кто это такие, Юлиан?

- Жара опасаются, но могут лечь рядом с покинутым кострищем и помочиться на угли, если те ещё тлеют. По виду - огромные пегие собаки ростом с бернскую овчарку, но не так ухожены. В стаю сбиваются во время зимней охоты, правда зима тут длится месяца полтора, оголодать и озлиться не успевают. Живут супружескими парами в глиняных норах примерно в морской миле отсюда. В половине фарсаха, по-твоему.

В его словах чувствовалось неподдельное уважение. Как ни хорошо Галина понимала вертдомскую фауну, но удивилась:

- Ты ведь из Рутена. Москвы. С планеты Земля.

- Все мы в детстве читали "Книгу Джунглей", некоторые - даже в неадаптированном варианте, - ответил он. - Здесь я убедился, что это не сказка.... Ну, вот мы и прибыли. Сходите с седла, вяжите пока лошадей к кольям - сами выберете место для ночёвки.

Грот, что выбрали сами друзья, показался Галине даже более изящным, чем дворцовые и кардинальские покои. Шероховатости стен задрапированы циновками из водорослей и почти полностью скрыты многоярусными стеллажами из морёного дуба, на пол поверх широких досок из просоленного океаном дубового плавника брошены циновки из морской травы и камыша, переплетённые весьма хитроумно, и нарядные валики, число которых приближается к бесконечности. Очаг в виде загородки из дикого камня, сложенной всухую, отягощён бокастым бронзовым котлом, из-под крышки которого тянется духовитый пар.

- Чаудер как раз доспел, - деловито комментировал Юлиан, - вот только приборы отыскать надо. Но вы не тревожьтесь, мы мигом.

Он мельком обозрел полки, приподняв половину крышки, глянул в плоский двуспальный ларь (А ведь это супружеское ложе, догадалась Галина) и, наконец, извлёк из некоего тёмного угла стопку тарелок, искусно выточенных из перламутровых раковин, и связку костяных ложек с вилками.

- Скорее буйабесс, - поправил Фрейр. - Рыбу туда тоже крошат, если попадётся. А если совсем точно - похлёбка бахсшоу, или метафорически - "Последняя в жизни отрава".

- Ложки для супа круглые, а морянские вилки больше на спицы похожи и работают в паре, - пояснил Юлиан. - Немного похоже на японский ресторан. Справитесь?

- Не вопрос, была бы еда, - вежливо ответил за всех Торкель.

Как усесться на подушки или прямо на пол, никого наставлять не понадобилось. Некоторое время слышалось аппетитное хлюпанье и чавканье, перемежающееся досадливыми возгласами, когда кусок срывался со скользкой вилки и жирно плюхался назад в тарелку. На этом фоне Галина работала почти бесшумно. И Мейнхарт тоже, мельком заметила она. Мейнхарт - Моё Сердце. Нет, всего-навсего народная этимология, кажется.

Наконец, кость прозвонила в перламутр, тарелки - о камень. Легли прежней стопкой, пока не сполоснутой - непонятно, как хозяева справляются. Может, в море полощут, может - волки им вылизывают. Эти... волкопсы.

Воины как-то особенно дружно поблагодарили, разошлись по коням - выбирать пещеру, заводить их туда и вообще устраиваться. Мейнхарт помедлил, тоже вышел за порог - не слишком охотно.

- А теперь я спрошу у главы отряда, - проговорил Фрейр совершенно тем же тоном, каким объяснял насчёт похлёбки. - Вряд ли ты путешествуешь ради своего удовольствия. И не похоже, что ищешь одного из нас или обоих - никому нет до нас дела, пока мы сами того не захотим. Кого ты ищешь и от чьего имени?

Нередко признаться в своей глупости труднее, чем в шпионаже.

- Говоря по правде - авантюр на свою неприкаянную голову, что слабовато привинчена к плечам, - чуть помедлив, ответила Галина. - Поэтому когда меня попросили увидеться с королевским побратимом - имею в виду личный живой меч твоего батюшки, - ухватилась за идею. И лично за этого красавца-недоросля: видел мельком? Проводник в неведомые земли. На вас обоих вышла случайно.

- Не думаю, - ответил Фрейр с очень серьёзной миной. - Отец и Бьярни последнее время кочуют вдоль побережья, от одной морянской общины до другой. Последнее увлечение брата Каринтия - содержательные беседы с хэархами. Дня два назад один из их слуг принёс весточку: милая такая инсанка верхом на миэди. Решили укорениться в одном из соседних фьордов.

Галина еле удержалась, чтобы не ответить: " Бинго! Завтра же направляемся туда". Но в ту же секунду поняла, что до крайности невежливо посвящать тех, кого видишь в первый раз, в явно чуждые им тайны. И вообще стоило бы, по крайней мере, разобраться, что за умелец такой Мейнхарт, что с одного удара загоняет шар в лузу.

Кажется, Фрейр прочёл на её лице всю гамму эмоциональных иероглифов и даже расшифровал - наловчился на разумных дельфинах, что ли. Потому что вдруг спросил:

- Ты догадываешься, инья Гали, что твой парень - ведьмак? Не в рутенском смысле ловца и охотника, а просто как мужская ипостась белой ведьмы?

- С какой ему стати? Рыжий? - ляпнула она с неожиданности.

И только сейчас сообразила, что выдала проводника. Более того - что он занимает в мозгу слишком много места.

- Все мы тут рыжие, - в подтверждение Фрейр подёргал себя за косицу блёклого червонного золота. - Даже мой Юлиан.

Тот усмехнулся, пригладил белокурые, чуть вьющиеся на концах пряди небольшой, почти женской рукой. Будто это он с его неземным изяществом и мягкой речью - пришелец ниоткуда, в отличие от такого земного Фрейра, плоть от плоти вертской земли.

"Путаюсь, - добродушно укорила себя. - Это носатый с другой стороны, чем я. А эльфийский персонаж - мало того что мой соплеменник, так и вообще в одном мегаполисе родились".

- Фрейри немного знает Мейна, - пояснил Юлиан. - В смысле дружим домами. Или дворцами. Раз в году каждый из причастных "Хельмутову бродилу" непременно едет полюбоваться на уникальную флору вокруг и за забором Вольной Обители. И на не менее уникальные характеры.

Кажется, он нарочно слегка повысил голос, потому что Мейнхарт отозвался:

- Вы рискуете, гостя бок о бок с земным правосудием, я - отдаляясь от него. Невелика разница.

- Так ты нарочно сюда привёл высокую инью, братец? - вежливо отозвался Юлиан. - В смысле знал куда?

- Положился на судьбу и мост над пропастью.

- Виртуальный, - Юлиан кивнул. - От старинного слова "Виртдом", нынче-то всё больше "Верт" говорят. Да, такое они умеют. Каждый - важная карта в боговой колоде. Трикстер... то есть джокер. Временами шут, временами туз.

Мейнхарт на удивление мало изменился в лице, слушая эту инвективу. Словно...словно что-то привычное, подумалось Галине.

- Ладно, заговорилась я с вами, а там мои люди ждут, никак уже вечер, - пробормотала она невнятной скороговоркой. - Пойти проверить, как там устроились... в пещере.

И с лёгким содроганием положила руку на плечо своему вожатаю.

- Погоди, высокая инья, - остановил её русский, доставая из жилетного кармашка и протягивая ей пакетик с завязками. - Вряд ли тебе будет легко уснуть сегодня после таких разговоров - это реально поможет. Слово биолога. Привезено с Земли, приручено на месте. Лечит душевные раны, дарит умные сны. Бери, не думай плохого.

- Я и не думаю. "Врёшь, успела подумать, но всё-таки схапала на автомате". Кстати, Юл, а почему тамошние флора с фауной так... извратились, что ли?

- Коротко не объяснишь, - он улыбнулся. - В общем, они там было начали спасать выросшее человечество от голода. Скороспелые виды животных, очень легко заболевающие и нуждающиеся в охране. Интенсивное земледелие на распаханной целине. Культурные злаки с корнеплодами, в том числе на месте пустыни Гоби и вдоль русла Амазонки. Инья Гали, ты знаешь, что в тропических лесах почва не минеральная, в смысле толчёный камень, а сплошь органическая? Трупы растений и животных. Почти мистика, но это передалось через продукты и видоизменило геном.

- Генно-модифицированные... Как там...

- Не думаю. Слишком рано начала и слишком далеко распространилась беда, - он покачал головой. - Вся жизнь на планете за последние пятьдесят лет как бы потускнела, истощилась. Я там бываю наездами, тут не до особенного анализа, лишь бы ассимилироваться на скорую руку. Всё новые и новые запреты и налоги: на строительство новых зданий, ибо старые разрушаются без человека внутри, на однополые браки и безбрачие, отсутствие кровных и утробных детей, даже на "некультивируемые сельскохозяйственные территории". И чем крепче жмут, тем больше оказывается того, на что надо жать. Какой-то бюрократический абсурд по нарастающей.

- Я всё ему говорю: оставайся у нас навсегда, есть кому тебе опытный материал доставлять, - заметил Фрейр. - Чёрную мантию и шапочку о четырёх углах ведь уже имеешь?

- Кажется, он - это я. Материал для опытов и подопытный кролик, - Галина показала обоим зажатую в кулаке ладанку: через двойной слой суровой ткани прощупывалось нечто вроде пыльцы или спор.

- Сомневаетесь - не надо, - Юлиан снова протянул к ней руку, но она отдёрнула свою:

- Нет. Весь интерес моей жизни - в риске.

- Поверь - минимальном, - ответил он. - Только запей хорошенько. И далеко не спиртным.


Расставшись с любовниками, Галина и Мейнхарт зашагали по следам отряда, что отлично рисовались на белом ракушечном песке.

"Какие-то слипшиеся термитники с виду. Гигантские" - думала она, озираясь. - Только отчего-то парадоксально красивы".

А рядом с последней фразой уже начинало вертеться: "Он красив безусловно - и всё-таки почти так же парадоксально. Неестественно белая кожа - но где веснушки, обычные для рыжеволосых? Впрочем, он не то что рыжий, красный. Красная медь. Красная ртуть. Красный стрептоцид. Воплощённая отрава, куда там Юлианову подарочку. Вот навязалось в лучшем духе психоанализа..."

- Это здесь, - заметил Мейнхарт.

Заглянув через дряхлый ковёр из просмолённого парусного шёлка, который вывесили в проёме, Галина убедилась, что народ вокруг неё собрался опытный: кухонный очаг под дальней стенкой постреливал сухим хворостом, дым выходил в потолочное отверстие, сумы и сбруя образовали аккуратную горку, глинобитный пол был выметен и покрыт свежей соломой, особенно густой в том месте, где располагалась коновязь. Ложе для людей было устроено в виде невысокого обширного возвышения, с которого, по всей видимости, и был стащен ковёр. Всё говорило о том, что поселялись в гроте они не первые.

- Иния, - сказал Торкель. - Мы люди ко всяким лягушкам и вустрицам непривычные, вот набрали грибов и орехов - моряне божатся, что не ядовиты.

- Откуда вы их взяли?

- Соседями оказались. В соседней щели - пещера стариков, тут их, кажется, везде понапихано. Молодые на берегу не оседают, у них плоты.

Пока разговаривали, Мейнхарт черпнул варево из общего котла, попробовал с краю ложки:

- Добрая еда.

Наполнил две миски - себе и Галине, поднёс ей более полную.

- Эх, вот к этому бы хлеба, и сольцы, и чего-нибудь остренького, - вздохнула она под конец. Подумала - и высыпала в гущу содержимое ладанки.

Только успела заметить, как расширились глаза Мейнхарта, и без того огромные в полутьме, - и провалилась в сон.


... Вереница молчаливых людей и лошадей снова тянулась по гулкому неогороженному настилу, далеко внизу, где должна была быть вода безвременья, тянулась ухоженная лесостепь. Крошечные озёра в обводе из нарядного камня, купы дубов и ясеней, ручьи, зеркально сияющие посреди замшелых кочек, поросшие разнотравьем извилистые дороги, обсаженные земляничными и тюльпановыми деревьями, - всё вело в перламутровые города, сложенные из раковин, стразов и мыльной пены. Смотреть на это нужно было уголком глаза: стоило глянуть прямо - в надежде закрепить понравившуюся картинку, - как пейзаж мерцал, моргал и менялся, оставаясь, тем не менее, самим собой. Только изредка он сменялся тем, что должно было быть: туманом над замершей в беспамятстве рекой, чьи крутые скалистые берега одела изумрудная поросль - та же, что заполонила Верт. Небо было всё в густых тонких облаках, но в реке отразились иссиня-чёрная глубина, полный месяц и звёзды над острольдистыми вершинами.

Время за такими играми текло незаметно или его вовсе не было.

Настил внезапно ушёл в тёмный базальтовый песок, марево раздвинулось. Галина вздрогнула: перед ними вполоборота глядела тварь. Широкое упитанное тело в клочках рыжевато-серой растительности перетекало в голый хвост со странным треугольным навершием, как у копья, и было увенчано тремя плоскомордыми головами. Зелёные глаза и зубы, ощеренные в акульей улыбке, сверкали посреди такой же рваной шерсти, брови и усы грозно топорщились, на средней шее, самой длинной, сверкал крупными самоцветами обруч.

Горячая рука с тонкими пальцами схватила женщину за кисть руки и удержала на месте. Чуть напряжённый голос проговорил:

- Десять тысяч лет жизни тебе, Триглавец.

- Того же и тебе, сын стальной матери и глиняного отца. Что тебе нужно?

- Того же, что и всегда. Я и люди, которых я веду, прошли по-над Иными Полями, которое ты сторожишь, и теперь хотим выйти в тот мир, откуда появились.

- По матери, Стальной Звезде, ты плоть от плоти здешних мест, по отцу - Вирта. Тебе самому не нужно моё разрешение: тем паче муж твоей матери подарил мне ошейник моего земного братца, Кота-Дубовика. Но караван я пропущу наверх лишь за выкуп. Как на этот счёт?

- Ты ведь пропускал моего отца, Триглавый.

- Он служитель Смерти, блюститель равновесия. Ему не нужно от меня никакой благодати, кроме той, что в нём самом.

- Эти люди тоже во всём таковы. Умеют ставить других на грань и сами танцуют на ней.

- Так ли? Полно, Сын Звезды, ты сам не веришь тому, что сказал. Наёмные катафрактарии.

- Да?

- Латные всадники на языке наших ахеян.

- Так оно и есть. Но их предводительница - куда большее, чем наёмник битвы.

- Ради неё я пропущу всех остальных. Но помни: выкуп лишь отсрочен на время. И берегись стоять близко от твоей нынешней госпожи: лишнее спросится.

Тут радужный и туманный шар оплотнился вокруг них всех, закружил их на невидимой оси...

... и выбросил из себя в коралловую пещеру.

Она оглянулась - и с первого взгляда не увидела никого вокруг себя. Только полутьму, утреннюю или вечернюю, что лилась через отверстие в куполе.

Со второго - заметила, что бок о бок с ней человек ткнулся лицом в циновку, стискивая её запястье. Волосы в свете масляной лампы отсвечивали тёмным багрянцем.

- Мейнхарт, ты зачем? Где остальные?

Он встрепенулся, убрал руку и поднял голову:

- Они разошлись по делам, когда увидели, что их водительница лишь отдыхает. Ибо моя мейсти упала в забытьё и не проснулась. Но сердца не потеряла, как я боялся. Никому из нас не пришло в голову, что ей вздумается мешать споры вещего гриба с ним самим.

Ловко перекатился на корточки, протянул ей толстостенную чашку:

- Выпей. Это тебя поддержит.

Какой-то прохладный ягодный морс, подумала Галина. Земляника слаще всего по утрам, но твои губы... Красное на белом - так красиво, какая чудесная глина, чуть шероховатая, словно в ней отпечатались пальцы гончара. Ну вот, снова пошла неуправляемая цепочка аналогий.

- Мейнхарт, что такое "глиняный человек"?

- Просто человек, мейсти, - он посмотрел на неё с недоумением. - Смертный сын Адама. У рутен разве нет такой легенды?

Она промолчала.

- Инья Гали, что тебе снилось после того, как ты проглотила колдовское питьё?

- Чепуха всякая. Не бери в голову.

Юноша нахмурился:

- Ты имеешь право не отвечать - кто ты и кто я? Прости, что говорю слишком резко. Только видение твоё - истинно, впрочем, ты и сама должна была такое понять. И ты его запомнила, иначе быть не может. Прости ещё раз.

Поднялся с места, крутнулся волчком - и выскочил сквозь занавесь,


Когда Галина последовала за ним, оказалось, что вокруг стоит позднее, хмурое, но утро. Из живых только и нашлось, что часовой и проводник, и то последний куда-то прятался.

"Нежен больно".

- Вульфрин, - приказала часовому, - о каком сигнале сбора договорились? Через костровой дым? Давай. Добавь кстати, что я в порядке, но очень сердита.

Когда её мужчины прибыли все, включая Мейнхарта, приказала:

- Сыты? Кони пресной водой напоены? Отдыхать здесь нам больше незачем. Судя по всему, цель довольно близка и можно пройти по взморью. Кто знает лучше меня?

Оказалось, без неё и расспросили, и разведали: как же иначе? Если тронуться с места прямо сейчас, после отлива, к вечернему приливу окажемся совсем рядом. Литораль там везде неширокая, берег уходит в глубину резко, хэархи легко могут подобраться так, чтобы говорить с монахами-землянцами.

- Там есть монахи, Сигфрид? Натурально, кроме брата Каринтия.

- Небольшая обитель, шалашей с десяток. Такие наполовину землянки, знаешь. Скапливаться помногу не любят. От берега сильно не отдаляются - их ба-инхсаны любят навещать.

Галина кивнула. Безусловно, на таких молодцов, как её, незачем давить - и так справятся. Вон и Мейну подобрали сабельку не из последних - с воронёным лезвием. Интересно, подучить его не понадобится? Фехтовать - дело далеко не такое серьёзное, как владеть острой сталью в боевых условиях. Хотя зачем - экспедиция вроде как мирная.

Копыта тупо ударяли в песок - пляж тут был узкий и постоянно влажный. Слева нависала вертикаль, испещрённая порами, норами и ямами, - как бы рыхлая и вовсе не такая нарядная, как подводные сады, иллюстрациями которых был заполнен с десяток альбомов, за невообразимую цену выписанных с "Большой Земли". Не однажды приходилось сходить с седел и аккуратно переводить коней через валуны - и верховых, и вьючных, отчего движение сильно замедлялось. А ещё пришлось улучить время поесть всухомятку. То, что берег был изрезан зубцами, как подол нищенки, тоже съедало уйму времени, так что хотя путники и не заблудились, но к месту прибыли в самом деле под вечер.

Вдоль берега узкого залива одна на другой лепились лачуги с тростниковой кровлей, что концами ушла глубоко в землю: какие-то выглядели посвежее, какие-то - совсем заброшенными и почти неотличимыми от куч мусора, которые приносит море. Мелкая вода была здесь нежно-голубоватой, словно дно было выстлано бирюзой. Но там, где залив переходил в широкое море, плескалась грозовая темнота, раскачивая на мелких бурунчиках громоздкие кубические глыбы - Галине захотелось протереть глаза, ибо то были плавучие дома. Из толстых просолённых брёвен, пробитых круглыми окошками, под крышей из морской травы, они опирались на ещё более мощный фундамент. Тёмные стены были усажены раковинами и костями, сливающимися в прихотливый орнамент, плоская крыша проткнута столбом, укутанным грубой тканью. На краях, свободных от постройки, помещалось нечто вроде палисадников или мастерских на открытом воздухе: куски торфа, перенесенные сюда с суши, большие керамические горшки и вазоны, куски плавника, железный хлам.

И сверкающий белой нитроэмалью силуэт сайкела с высокой спинкой заднего сиденья.

- Белуша, - проговорила Галина.

- Что такое, иния?

- Я ведь думала, этот курьёзный экипаж давно не на ходу. Это короля Кьяра. Мы на месте.

От её слов пейзаж, снулый, как выброшенная на берег рыба, вмиг ожил. Из домов стали выглядывать смуглые физиономии, волны вокруг них заплескались ещё сильнее, и оказалось, что создают их тела крупных рыб с бледно-серой кожей. А землянец, который сидел на пороге своей хижины так тихо, что казался некоей разновидностью камня, распрямился и подошёл к прибывшим людям со словами:

- Моя красавица ведь живая, вот и крутит до сих пор колёсами. Для этих мест не самое лучшее - мне обещали к ней водные лыжи приделать, чтобы по воде как по сухому месту бегала. Здравствуй, игнья Гали, ты извини: еле вспомнил за давностью свою деву в беде, а пока соображал - вот ты и рядом.

- Здравствуй... отец Каринтий, - ответила она, еле сумев улыбнуться.

Если она в конце концов постарела от силы лет на десять, то Кьяру, в те времена почти ровеснику Барбе, никак нельзя было теперь дать меньше пятидесяти - пятидесяти пяти. Крепкий, осанистый мужчина, бородатый, с тремя рыжевато-седыми косами, растрёпанными ветром. Из коротких рукавов холщовой рясы торчат смуглые, в шрамах, руки, с кручёного пояса свисает подобие ножа для чистки рыбы. Даже конопушки исчезли под густым загаром. Даже серо-зелёные глаза смотрят из морщин не по-прежнему: с иронией и зрелой печалью.

Говоря, мигом сползла с коня, утвердилась на ногах: и так, наверное, прослыла невежей.

- Ну, я счастлив тебя видеть. Можно сказать, привет от доченьки Фрейи, от милого дома по ту сторону.

- Что ты имеешь в виду, святой отче? Разве монаху не положено отречься от мира и иже с ним? - Галина улыбнулась кончиком рта.

- Отрекайся не отрекайся, а деваться некуда - сам достаёт, - он кивнул на море. - Вон там живут записные всевертские бродяги и торговцы, и уйти от них некуда - разве что в солёной воде утопиться. Да что мы с тобой едва с дороги разговариваем: пусть твои тоже с сёдел спускаются на грешную землю. Угощение у меня небогатое - как говорится, краюшка хлеба, морской солью присыпанная. И кровом не пещера служит, как некоторым неженкам, а солома в снопах. Только и радости, что дождём не пробивает.

Всё-таки в тоне его было не так много смирения - так радушная хозяйка напоказ причитает, что ей нечем угостить, а гордый китайский папаша обзывает сыновей никчёмными поросятами.

- Мы народ бывалый, уже ночевали тут неподалёку, - ответила Галина, - и в тюках есть что поверх голов натянуть да в рот засунуть. И от ушицы, сваренной твоими сыновьями, мы и по сю пору не отошли.

А сама не торопясь и не желая показать заинтересованности, искала королевского побратима: не глазами - особого рода нюхом. "Кьяр в самом деле выглядит самодостаточным - без жены и детей, без привычного окружения, без стальных советников и даже без верного Бьярни. Любопытно: может быть, ба-инхсаны и его тоже обещали реставрировать? Скажем, для великих свершений, о коих помянул Барбе. Гарду там пошире, эфес подлиннее или ножны по последней рутенской моде для наградного оружия? У них, кажется, чехол для клинка может превращаться в человеческую одежду".

Спросить прямо? Галина давно уяснила себе, что прямой путь - далеко не самый короткий, но в условиях Вертдома - почти всегда самый наглый. Здесь принято выжидать, пока удобный случай сам на тебя набредёт. Не доискивайся, просто живи. С этой мыслью Галина забралась под туго растянутый брезент, улеглась на почётное место близ очага и заснула, даже не поев как следует.

Когда утром она выглянула из-за полога, то сразу поняла, отчего так крепко спалось: под шум ветра и волн. За ночь распогодилось, мелкие волны превратились в валы с белым гребнем, которые ритмически били в крутой берег, растекаясь по песку шипучей пеной. Бледное солнце играло на небе уже высоко над окоёмом, раздвигая тихим теплом серо-синие облака. Не так далеко от облаков тяжело колыхались морянские плоты - остереглись находиться в прежней близи от берега, решила Галина, снялись ночью с якоря, чтобы ковчеги не разбило.

Женщина в одной полотняной сорочке и босиком прошла по округлым камням и песку до места, где берег уходил вглубь, потопталась по песку, тонко чувствуя влажные узы вокруг щиколоток, тянущие то вперёд, то назад, оплеснула лицо и шею солёной водицей - хорошо!

И вдруг обнаружила рядом самого Кьярта, который стал на корточки и занимался примерно тем же, что она.

- Здравствуй, милая игнья. Утирки не надо? - сказал, улыбаясь. - Я ей, можно сказать, не пользовался. Впрочем, любая ба-инхсани вам скажет, что морская вода куда как полезна для кожи.

- Ладно, сама высохну, - улыбнулась Галина. - Тем более... Куда они все отчалили?

- Мои старшие коллеги? Думаю, на Елисейские Поля.

- Нет, вон те плавучие хоромы.

"То ли мои парни не приглядывались к хижинам, списали на скромность анахоретов, то ли все, кроме Каринтия, носа не показывают".

- Похоже, хэархи ещё на закате почуяли в воде некое беспокойство. Не из-за усилившейся волны. Дома их ведь не на якорных крючьях - на камне, который может волочиться следом по дну. А море тянет вглубь немного сильнее, чем на берег, - такое здесь течение прихотливое.

- То есть дело не только в том, чтобы не выбросило на сушу?

- Конечно. Вот если бы паруса на мачтах были подняты прямо, а не приведены к боковому ветру... Но такой ошибки ба-нэсхин ввек не делали.

"Так эти столбы - мачты, ткань - паруса для лавирования близ берега. Надо же до сих пор так мало соображать".

- Их старейшина, Пфатрикхи, то есть Патрик, приглашал высокую инию в гости. Говорит, расстояние притягивает сильнее близости.

- Мне должно быть лестно?

Кьяртан поднялся, отряхнул крупные кисти рук от воды:

- Для чего-то вы всем скопом нас посетили. Вряд ли желая лишь заняться виртуальным туризмом. От слова "Вирт". Так ведь говорят в Рутене? На паломницу, взыскующую святости, вы и вовсе не похожи.

- О, прости, это из-за моей ночнушки?

- Не сказала бы - не догадался. Ах, ну разумеется - ожерелий и браслетов маловато. Собственно, и вообще нет.

- Побрякушки - дело наживное, тряпки тоже. Отец Каринтий, лодку не отыщешь? Вплавь добираться как-то неохота.

Он кивнул:

- Времени зря терять игнья не любит - сие похвально. От нас смоляное корыто, от вас гребец. Паж вчера выдал, что научился ворочать веслом на ближней реке. Там, говорит, крутоверть похожая.

"Все страньше и страньше, чудесатей и чудесатей, как говорила Алиса".

- На реке же течение тянет прямо, на море - взад-вперёд. А кто мой паж?

Кьяртан усмехнулся:

- Ведьмёныш. Не обижайся - Мейнхарт сам так представился. Мальчик не без чувства юмора. И на твой вопрос тогда же ответил: что там, что здесь туманные радуги. Так пригнать транспорт?

- Эх, гоните, отец! Надеюсь, мы в нём до смерти не потопнем?

После такого разговора остриём встал вопрос - как же, в самом деле, нарядиться для предстоящего дипломатического визита. Галину прямо-таки одолевал соблазн - прямо поверх сорочки, что всё-таки была казистей здешних парадных платьев, нацепить все украсы, приготовленные для обмена с автохтонами. Низали их её девчонки во главе с Орри, и хотя тамошние раковины и необработанные куски самоцветов были явно беднее тутошних, происхождение с Атолла Изгнания давало им немалую цену.

Ещё поразмыслив, она решила сменить ночной наряд не на платье с пелериной, как предполагала вначале, а на обычный костюм типа морянский унисекс: портки и длинная, до колен, рубаха. Уснастить его от плеча до горла кинтаром всевозможных ожерелий, нитей и нашейников, замкнуть на руках пару широких браслетов со стилетом за левым и носовой утиркой за правым, переобуться из остроносых ботиночек, довольно-таки внутри протухших от пота, в сандалии типа античных - и готово. Ну и ещё волосы расчесать и на двунадесять прядей заплести.

Тут подоспела и лодка - подвели в краю глубокой воды. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, как Галина была права насчёт одежды: с виду то была почти байдарка, узкая, вёрткая и с кожаным фартуком, в котором прорезано два круглых очка. Любая юбка задралась бы при посадке до подмышек - подол рубахи тоже было попытался, но его удалось осадить. Кажется, "ведьмёныш" и в самом деле грёб мастерски: только благодаря усилиям его двулопастного весла скорлупка не завертелась волчком, но героически устояла. Галина тоже - удержалась за борт.

Квач со смолой или дёгтем явно погулял по корпусу изделия: ладонь мигом стала чёрной и липкой.

- Иния может прополоскать в воде - легко отъедает, - посоветовал Мейнхарт. - И обтереть ветошкой.

Сам он выглядел куда нарядней дамы: поверх кремовой шёлковой блузы недлинный смарагдовый сюркот в цвет глаз, поверх сюркота - широкий наборный пояс, у пояса кривая сабля в обкладке чернёного серебра - тот же стиль, что у кушака и браслетов.

Кажется, выдвижной руль или киль у лодки присутствовал: мальчик тронул какой-то рычаг на корме, и лодка пошла резать носом волну. Галина азартно вертела головой - следила за тем, как - то с одного борта, то с другого наплывает на них бревенчатый городок.

Приплыли, зачалили лодку: с первого же плота им бросили ответный канат, чтобы продеть в кольцо на носу. "Так вроде полагается - если гости желанны, их транспорт, включая лошадь, крепят двусторонней привязью".

Что они задержатся надолго, показывал уже вид Пфатрикхи - высокого старика в курчавых сединах и совсем простой одежде. Седеют здесь поздно, на пределе земного бытия - стало быть, неучтиво сокращать визит. В смысле второго такого раза не будет.

Ну и к тому же в гостях было просто замечательно. Они с Мейнхартом переходили из-под одной крыши под другую, ели и пили, обменивались репликами - смешливо щебечущими с одной стороны, невнятными с другой, - по пути расставаясь со своими украшениями (уцелело одно лишь холодное оружие и подошвы, взятые подмышку) и тотчас обрастая новыми.

Дома у морян были "сплочены" в некую жёсткую конструкцию типа решётки, управлялись огромными веслами типа галерных, принайтованными к борту каждого, а сами оказались куда больше, чем выглядело снаружи. Ни в малой мере не семейные ковчеги: делились на женские (плюс уйма грудных детишек), мужские (младенцев явно меньше, но верещат куда громче) и такие, где заправляли подростки, - в том числе нянчились с ходячей малышнёй. Вокруг общего помещения, поделенного на закутки плетёными перегородками, располагались комнатки размером (если вспомнить Японию) в два татами. Точнее, примерно метр шестьдесят на два, но с двумя плетёными циновками, набитыми морской травой, - и больше нет ничего, даже обычных для центрального зала нарядных корзин, что подвешены на крюках. Полагались кельи вполне осознавшим себя парочкам, оттого и засовы на дверях, и сами двери были увесистые.

Вот туда-то обоих гостей, порядком измочаленных, и направили в конце дня.

Мейнхарт, разувшись и подложив под голову пояс вместе с клинком и безрукавной накидкой, свернулся у стены, глухо проговорив:

- Я охраняю. Значение места понял. Что будет высокой мейсти угодно - лишь то сделаю.

И сей же час громко, мерно задышал.

"Вот значит, как, - подумала Галина, медленно снимая через голову цепи и перевязи, потом рубаху. - Охраняет он. Доподлинно весь к услугам. Вот бы растормошить - не сейчас, а часика через два, как разоспится, - и прямо в лоб: а были ли у тебя, отроче, красны девицы? Ну, хотя бы из тех, кто вразумляет юношество в домах терпимости? И какого ты роду-племени, чтобы... как его... щапить-басить перед старшими? В смысле козырем выставляться?"

- Если высокой мейсти угодно, я расскажу про матушку, - пробормотал он, как угадав мысли.

- Да спи уж, - недовольно буркнула высокая иния, медленно отходя от фольклорного настроя. - Будет день, будет и хрень... Словом, утро вечера мудренее.


А утром обоих настигло исполнение давным-давно описанного в совсем другой пословице: "О волке речь - а он навстречь".

Галина только что выскользнула из двери, чтобы справить нужду в бадейку с тугой крышкой и ополоснуться из общей кадки, вернулась назад и теперь одевалась, почему-то украдкой, словно частичная обнажёнка была пристойнее ритуала полного облачения. Мейнхарт за время её отсутствия успел привести себя в окончательный вид ("за окошко отливал или как?" - царапалось у старшей в мозгу) и даже протереть руки и лицо влажными салфетками из внутреннего кармашка сюркота.

В дверь стукнули - деликатно, ногтями. Потом ещё раз.

- Входите, - проговорила женщина, торопливо запихивая кинжальчик за обруч из полированной акульей кожи.

Юное, скорее безвозрастное лицо, бледная кожа в лёгких крапинах от солнца, толстые губы, хрящеватый нос и русые волосы.

С небольшой, еле заметной рыжинкой.

Бьярни фон Торригаль собственной персоной.

- Привет тебе, иния Галина, - поклонился как бы походя. - И ты здесь, братец Мейн? Как вернее тебя определить, малыш: наполовину родной или единоутробный?

Её словно прострелило насквозь пониманием.

"Торможу, как вечно и всегда. Мальчишка мне порывался о Стелламарис объяснить, а я..."

Мейнхарт поднялся, слепо выпрямился, держась за стенку. Галина встала между братьями:

- Привет Бьёрнстерну-Медведю. Я помню тебя ещё медвежонком. Ты возмужал, но, как видно, по-прежнему любишь настоящий рутенский говор. Ваша мать пеняла тебе за это.

"Знаю, кто из вас обоих кто, и без тебя, а ты мог бы и не утруждаться язвить при старшей даме".

- Поистине мои десять зим равны одному твоему лету, высокая иния. Ну, разумеется, как же без мёда лести, в котором запрятано пчелиное жало. Он ведь не намного моложе старшего короля, я же давно не заботилась о всяких омолаживающих припарках и обтираниях. Притираниях и обтирках. Тьфу...

Затащила Бьярни в комнату, скомандовала его брату:

- Мейн, - ты ведь не возражаешь против малого имени? Выйди, постой снаружи, что ли. Нам есть поговорить кое о чём и помимо тебя.

Но когда тот окатил обоих кипящим взглядом и выбежал, стукнув дверью о косяк, спросила именно о нём самом - и в лоб, как до того мечталось:

- Сьёр Бьёрнстерн, как вышло, что между такими давними супругами, как Хельмут и Стелламарис, вышла размолвка?

Он только ухмыльнулся и развёл руками.

- И верно, что инья Гали не терпит околичностей и всяческих подколок. Не поругались они вовсе. Мамочка ведь даром такая неувядаемая, а живёт с античных времён, если знаете и помните. Можно, кстати, я инью Гали по-русски на "вы" покличу? Один на один? И так разговор не очень простой выходит. Ну, а папочка наш - самое большее средневековый. И до него была уйма народу, и после него - почему ж нет? То, что Морская Звезда его расколдовала и всей своею кровью подняла с ложа скорбей, вовсе не причина, чтобы хранить мужу бестрепетную верность. Да и в том, что рыжая ламия поделилась со стальным вампиром всей своей кровью, проявилась не столько любовь, сколько обыкновенная порядочность. Благодаря ведьминской крови мой Хельм Торригаль теперь вхож во все миры: в рутенский, вертдомский и истинный, Поля эти. А Стелле на планету Земля, откуда она родом, путь заказан. Как умершей в этом самом месте.

- Бьярни, так это я именно что понимаю. Но ведь палач, сами подумайте.

- Галина, можно подумать, вы прямым ходом из вашей Раши явились, - он выдернул из стены какую-то щепу или лучинку, сунул было в рот, помусолил, спохватился, вытащил. - Знаете ведь, что со времён Эстрельи семя Акселя вхоже к королю, сам король при случае играет роль радушного свата с гостинцами, а мы трое тянемся попеременно за теми и за этими? Рейнгард был в юности хорош собой, умел снимать боль одним касанием перстов, целить травяными настойками раны телесные - вроде мигрени, спинной сухотки и задержки кровей, - а наравне с ними и духовные. Знаете ведь, как у нас говорят: меж человеком и раем стоит не вина, а раскаяние. Вот исполнитель суровых приговоров как раз и избавляет от тех неприятностей, которых приносит пациенту биение себя в грудь со словами "mea culpa, mea maxima culpa". Соразмеряя наказание с внутренним самочувствием. В пределах вынесенного приговора, ясное дело. А что до Всевышнего... Божеству ведь всё равно достанется на долю просвещать и поднимать новоприбывшего до своего уровня.

- Парадоксально до кощунства.

- Уж такой вот я гадкий... Мейни, ты там близко? Подслушивал или нет?

Выглянул наружу:

- Стоит красавец, никуда не делся. Взирает бдящим оком. Иния, теперь надо бы мне вас ввести в курс самого главного, - он кивнул на узкое сероватое тело, что лениво плескалось в воде канала, раздвигая узким рылом водоросль. - Учителя и прародители.

Пока вдвоём шагали вглубь посёлка - Мейнхарт на приличном расстоянии и держа руку на эфесе, - Галина спросила:

- Не могу понять ваших с ним братских отношений. То ссоритесь, то вроде даже тянетесь навстречу.

- А вы этого понимания ещё не купили, - Бьярни снова усмехнулся. - Прослушайте лучше на ходу курс политической этнологии. Вот эти плавучие лентяи за пределами морянского жилья работают вполне конкретно: инициируют двуногую мелкоту, загоняют для ба-нэсхин рыбу, ныряют с ними на спине за жемчугом, перламутром, редкими кораллами и прочей диковинной флорой на обмен и продажу, встречают гостей с той стороны Радуг. Что дело их непростое, видно уже из того, что делегации двадцать первого столетия сменились веком примерно восемнадцатым и раньше. Экспедиция Лаперуза, прикиньте.

- Игры со временем. Ничего себе.

- На удивление сдержанная реакция, - говоря, он ловко перебирался с платформы на платформу, ловко перепрыгивая через узкие протоки, Галина за ним, держась за руку. "Аналогии в самом деле с рекой, а не морем. Венеция".

- Бьярни, меня ведь тоже мимо здешнего Кербера водили. Не говоря обо всех вертских декорациях. Мы тут не живём в рутенском смысле, а воплощаем и отрабатываем некие возвышенные понятия: сословная честь и благородство, вольные искусства и ремёсла, отшельничество, жизнь совершенного дикаря, совместный труд в поте лица. Кажется, я не в ладу с логикой и риторикой...

- Да нет, я понял. Что вы тоже, наконец, поняли. Вот смотрите: папаша Хельм в своё время нацепил на Триглавца ошейник кота Грибо. А кто такой Грибо? Книжный персонаж, приятель нянюшки Огг. Нанни Огг. В сумме выходит Тир-нан-Огг.

- Как говорится, я давно подозревала, что мы пребываем в специальном раю для грешников, - Галина не удержалась, фыркнула. - Что ещё придумаете?

- Гали, я не выдумываю - просто думаю. В Вертдоме не разгуливает энтропия. Всё дикое успешно прозябает, всё культурное цветёт и пахнет без проблем. С инфекциями типа чумы или эболы удаётся справиться без антибиотиков и сульфамидных препаратов, одними травяными настоями и животными вытяжками. Низы по-прежнему тупы и легко управляемы, но верхи не используют это для угнетения, довольствуясь относительно малым. Те и другие не верят, но знают...

Он оборвал себя.

- Центральный акваторий. Площадь плавучих собраний. Идёт самая игра - дневная, ночью у них мало принято, разве что один на один.

В самом деле, вода здесь буквально колыхалась от обилия узких, грациозных тел, беловато-серых и исчерна-смуглых. Совершенных и совершенно нагих. Переплетающихся в подобии сложнейших танцевальных иероглифов. Вот совершенно нагой мальчишка оседлал, а потом поднырнул под хэарха едва ли не вдвое его массивней, две юных девушки смеялись, обхватив другого, чуть поменьше, с обеих сторон и пытаясь то ли его утопить, то ли перевернуть кверху брюхом, вот небольшой юркий самец пробовал, заходя носом снизу, вытолкнуть на поверхность улыбающуюся ба-инхсани, которая от восторга позабыла как дышать. Слагались и тотчас распадались много более виртуозные комбинации.

На сей раз до Галины дошло почти без купюр.

- Бьярн, они же совокупляются все со всеми...

- Нет, обмениваются знанием, - ответил он суховато. - Для чего им нужно скрестить клинки или вложить меч в ножны, но иногда хватает соприкоснуться кожей.

- Зоофилия. Скотоложество.

- Они так вовсе не считают и никогда не думали о себе как о скоте. Во-первых, всё, что происходит, случается по доброй воле и осознанно. Во- вторых... Это мы с вами воспринимаем ба-фархов и ба-нэсхин как два разных вида, но сами они думают и существуют как единый древний народ. Исконный народ, понимаешь? И у тех, и у других, в отличие от землянцев, неярко выражен половой диморфизм, язык и речь, несмотря на различие в органах, производящих звук, строятся по единым законам. Возможно, благодаря тому, что дельфины - отличные телепаты и кинэстетики, в терминах я затрудняюсь.

"Я, похоже, и вообще их не знаю. Похоже, с Юлианом ты общался куда больше моего".

- В общем, они могут сообщаться с младшими соплеменниками путём телесных контактов, вплоть до самых глубоких. Это игра и школа, наслаждение и передача опыта в одно и то же время. Симбиоз двух ветвей одной расы.

Он вздохнул:

- И это красиво. Боги морских глубин, как это красиво на воле, в открытой воде, вне стен!

На этих словах его рука плотно стиснула плечо Галины, затем оттолкнула, будто чуть напоказ.

"Мейнхарт. Он только что подошёл, всё это зрелище для него".

- Я, собственно, и хотел разбудить в тебе некие амбивалентные чувства, - сказал Бьярни. - Как и в себе самом. Пройдём дальше, вон в тот закоулок, вроде тупика.

Внутри, посреди трёх сомкнутых стен, даже воздух казался другим - чуть затхлым, как в бассейне. Плоты смыкались друг с другом, тротуары явно были шире обычного: по-видимому, здесь находились нежилые помещения - склады или типа того. В мутноватой воде колыхалось тело большого хэарха с головой, вытянутой на закраину и лежащей на широкой перемычке. Шкура выцвела, легла складками и словно обмахрилась на них - приглядевшись, Галина распознала колонию бородатых моллюсков, которые любят прилипать к судну, долго стоящему на приколе.

- Проклятие высокого разума, - тихо проговорил Бьярни. - Хэархам не дано умереть легко и бездумно. Хоть и они, и люди-моряне дряхлеют быстро, агония предсмертия длится порой месяцами. Вот он неспособен вынырнуть, погрузившись в воду, и даже поднять голову, чтобы черпнуть воздух дыхалом. На суше его кожа, как у обычной афалины, полопается, от морской соли гниёт, и к ней получают доступ паразиты. Счищать наросты больно - сходит часть шкуры. Меня вызвали, потому что я милосердный палач. Выпиваю человека полностью и без боли. Только я никак не могу... Уже с неделю... Не могу принять это безгрешное творение божие за человека. Понимаешь, Галина, я никогда не убивал зверей!

На этом вопле Мейн оказался лицом к лицу с обоими. Извилистым, молниеносным движением потянул стилет Галины из запястья и ножен, склонился над водоёмом, повёл бережными пальцами по скуле хэарха от ушного отверстия до угла приоткрытой пасти. Только пальцами, сложенными в щёпоть...

И в воду хлынуло нечто куда более тёмное, чем она сама. Похожее на струю расползающегося тумана.

Голова старика сползла с поддержек, корпус утонул в клубящемся мраке.

- Я снял с тебя ношу, главный брат, - сказал Мейнхарт очень спокойно. Повертел оружие в пальцах, вытер густо-лиловую кровь полой дорогого сюркота. Так как хозяйка не протянула руки, опустил на пол. Подумал и сложил туда же саблю:

- Не имею права служить благородной мейсти, ибо сейчас поступил не по её слову. Какова бы ни была её воля.

"Самурай хренов. Он что думает - моя воля была бы ему по вкусу?"

- Идиот, - процедил Бьярни сквозь зубы. - Мне было дано право. Я за совершенные убийства ни перед кем не отвечаю и не плачусь - меня самого казнить попросту невозможно. Ни переломить, ни расплавить, ни распылить. Разве что на время обездвижить, как папашу.

Странно, при этих словах Галина почувствовала натянутую леску, что прошла сквозь неё и сыто вцепилась крючком в чью-то плоть.

- Ты главную вену отворил, Мейн, - полуспросила тихо. - Что теперь будет - понимаешь?

- Ему понимать не надо, - в полный голос ответил Бьярни. - Все, кто следил за мной, видели и сейчас придут обиходить и сжечь труп. После этого мы уедем - без похвал и рукоплесканий.


Похороны викинга - вот на что это было похоже. Ладья, отпущенная в широкое море, тело на дне, еле видное за грудой цветов из тех, что растут на вершине скал и на дне океанских расщелин. Тленных и нетленных. Среди них затерялись и сабля неплохого скондского дела, и нагой стилет - пусть их. Когда расчехлённая по такому случаю байдара удалилась на приличное расстояние, костёр на носу вспыхнул, как-то раздался изнутри, и просмолённое дерево вмиг занялось. Скрытый запал или невинная магия ба-фархов.

- Отец Каринтий простит нас и, пожалуй, будет гордиться, - промолвил Пфатрикхи, - Эта лодка почтена присутствием в ней короля-отшельника, но теперь ему и вам все равно понадобится большая.

Значило это, что сразу после обряда похорон они все трое отплыли в долблёнке из ствола каури, лёгкой, словно пробка. Старший сын Стелламарис правил веслом, Галина держала руль, младший из них занимал собой весь нос, сложив руки крестом на груди и положив голову на банку. В глазах отражалось вечернее небо цвета незрелого яблока.


А дальше начался обратный путь - путь, во время которого говорили все, кроме бывшего проводника. Юнец, похоже, счёл миссию исчерпанной, вычерпанной досуха и большей частью отирался посреди всадников, еле пошевеливая поводом карего Равшани. Его место бок о бок с Галиной занимал брат.

Вот Бьярни без перерыва тешил старшую госпожу разговорами - словно молчать было невтерпёж.

- Я в нашем дорогом Рутене побывал куда позже Юлия-звероведа, - говорил он. - Налаживал контакты с местными приматами - выдавал себя за иностранца, чего бы у нашего завзятого московита не получилось. Там интересные возникли разновидности, на грани царств. Вроде энтов, экзотов или химероидов. Запрет на смертоубийство на них не распространяется.

- В какую сторону? - машинально интересовалась Галина. На самом деле её не очень интересовали даже термины, стащенные у Толкиена и иже с ним.

- Мораторий на казнь. Они вроде как наполовину животные. Сами нападают, если голодны, и их то пишут в Красную Книгу, то сажают в заповедники и планово отстреливают. Ну, или выкорчёвывают как класс.

- Гигантские росянки, - вставила женщина.

Он с удивлением воззрился:

- Ты же меня почти не слушаешь, иния Гали. Как говорится, любуешься цветущей вишней, вдыхаешь аромат дальней сливы. А угадала влёт.

- Меня больше занимает мораторий. Его при мне намеревались утвердить навечно. Дебаты шли.

- А, читал. Хладно, уныло и нескончаемо, как дождь в разгар осени. Но знаешь, отчего в Рутене отменили казни? Потому что они стали дороги. Дороже чем содержать человека в заключении всю жизнь, точнее сорок лет с привеском. Умудрились, однако. Впрочем, смерть на войне тоже сильно подорожала. Как только они с того не уймутся? Мировых побоищ, однако, не затевают: цивилизованные сделались.

- Получается, рулит ими не богоданность и не святость жизни. Простая скаредность. Милосердие и миролюбие цивилизации опираются на скопидомство.

- Хм, истина изрядно потаскана и избита, однако возразить против неё нечего.

И он замолкал, дожидаясь новой порции ленивого вдохновения.

В следующий раз начинала Галина:

- Помнишь, мой сьёр, те твои слова, на которых оборвалась беседа. Ну, перед зрелищем морянских водных игр. В смысле кто верит, а кто знает.

- А, уж и памятлива ты, моя инья. Вот эту цитату, случаем, не помнишь? "Кто познал всю полноту жизни, тот не знает страха смерти. Страх перед смертью лишь результат неосуществившейся жизни. Это выражение измены ей". Кто сказал?

- Рутенец?

- Чех. Немецкий еврей. Ну?

- Скажи сам. Я была девочка наивная и малообразованная.

- Франц Кафка. Вот.

- Умно и точно на редкость. Но сам он - разве не от изначального страха перед небытием созданы "Процесс" и "Голодарь"?

- Где прочесть изволила - на своём личном Коралловом Острове? Молодец. Но моя цитата - из "Дневников". И вовсе не противоречит остальному. Всю жизнь Франц шёл к воплощению себя самого. К пресуществлению жизни. А вот передаваемое изустно: "Доктор, дайте мне смерть, иначе вы убийца". Он в последние часы...

Снова замолчал.

"Мучился так же, как тот старый хэарх, - поняла она. Да знаю я, знаю - из биографии, предварявшей тот текст. Истязаешь себя в мыслях, старший брат, или хочешь оправдать?"

И заговорила в том же ключе, но немного о другом:

- Не раз слыхала притчи о том, как с той стороны приходили гости - иногда даже в видимом теле. Спиритуализм - это ведь для Рутена. Портниха и парфюмер на свадьбе королевы Зигрид, Прародитель Хельмут на помосте рядом с юной Фрей...

- Бывало. Только, я, как назло, при сем не присутствовал.

- Лукавишь. На самом лучшем коне восседал. Апокалиптически бледном. То бишь соловом с прозрачными глазами.

Бьярни смеётся: хорошо знаешь историю. Вот и ожила немного - стоило ведь ради такого соврать мал-мала, верно ведь - стоило?

"Ради того, чтобы исполнить поручение - стоило, я думаю. И всё же - как у меня вышло? И что в точности приманило Мейнхарта ко мне, тебя, Медвежонок, - к нам обоим?"

Так ехали они дальше и дальше. Поздняя весна расстилала им навстречу ковры заколдованных изумрудных лугов, протягивала ветви, сплошь усыпанные розовато-белым прибоем - листа не видать - черёмухи и сакуры, отзывалась звоном едва просохших от ливня дорог.

В полутора фарсахах от Хольбурга, когда чуть не напоследок разбили привал, случилось неожиданное. В малый шатёр, который последнее время ставили для Галины, чтобы ей поотвыкнуть от боевого панибратства, проник Мейнхарт. Да, собственно, и не мешал ему никто - понимали, что высокая иния и без них справится.

- Мейсти Галина спит? - спросил негромко, чтобы не разбудить в случае иного.

- Сплю, - ответила она. - Да ты не уходи - что всё бегаешь от меня, не думаю о тебе вовсе плохо. Это ты сторонишься.

Мейн улыбнулся в темноте - как-то угадалось по тону дальнейших речей.

- Тогда послушай, мейсти. Эта история - одна из семейных побасенок, в раннем детстве я её любил, в точности как все малыши обожают страшное. Кто рассказывал - отец или мама Вена, - не помню.

- Не Стелла? - пробормотала женщина.

- Почти не знал её - видно, решила не заступать дорогу главной жене.

Нет, не она, точно. Так вот.

Он сделал паузу, во время которой его слушательница, похоже, заснула насовсем, потому что рассказ прошёл перед глазами чередой картинок.


"... Дом палача стоял на отшибе, но всё-таки в стенах самого города. В буквальном смысле - стены были достаточно широки, чтобы вырезать десятка два ниш - форменные закутки для скота, несмотря на глубокую и широкую арку спереди. Там, рядом с главными воротами, поселяли девиц нечестного ремесла. Одна из них, по имени Рааб из Иерихона, укрыла у себя вражеских лазутчиков, и когда город рухнул от гула боевых труб, на ней в награду женился самый главный военачальник противника. Так что девицы числили её в святых, и палачу было легко сделать то же самое.

Палач был молод, упрям и не видел смысла ютиться в норе. Года черед два-три он добился того, чтобы ему разрешили построить узкий двухэтажный дом, упирающийся торцом в сторожевую башню. Там он держал орудия своего ремесла. Оттуда выходил за ворота, чтобы казнить простолюдина, или на площадь, если предстояло иметь дело с благородным человеком. Под благородным не всегда подразумевался дворянин, то есть Защитник высокого ранга. Вообще тот, от коего вправе было ожидать хладнокровия и достойного поведения перед лицом смерти. Дворян обоего пола такому специально учили - в назидание прочему народу.

Как самураев, вот именно. Искусству ритуального суицида. Впрочем, мы совсем не о том.

Так вот. Когда палачу предстояло исполнить над кем-то приговор, на окно дома, где он жил, человек из ратуши клал чёрную перчатку: пальцами к воротам - если то был человек из незнатных, а если знатен - к зданию ратуши, самому красивому в Хольбурге... Нет, городской собор святого Езу, выросший напротив, был, конечно, и выше, и прекраснее видом, и то был сам по себе город.

За подробностями дела палач все равно должен был сначала отправиться в здание городского совета, в подвалах которого издавна пребывала тюрьма, а на первом этаже с низкими сводами - суд и помещение для допросов.

Да, никакое звание, самое высокое, не защищало от применения силы, хотя было немало возможностей пощадить скромность.

Нет, способностью вынести любую боль и не сломаться гордились. Это называлось "морянская закваска".

Но в тот день, о котором ведётся речь, допрашивали перед казнью молодого парня из цеха ювелиров, который был повинен в соблазнении девицы высшего, чем он, происхождения, но меньшего по сравнению с ним достатка. По входившему тогда в моду скондийскому обычаю негоже стало брать жену из более зажиточной, чем твоя, семьи, чтобы ей не терпеть убытка. Ну и выше себя рангом тоже - по сходной причине. Ибо не супругу должно возвыситься путём брака, но супруге.

В общем, ювелир без устали клялся, что присмотрел себе выморочную землю, дающую право на титул, и намеревался затем хлопотать о переходе в более высокую страту. Дворяночка, напротив, божилась, что в предвидении такого и от великой радости взял он её девство силой и весьма грубо, с чего она понесла дитя. Невозможно в таком случае доказать, сотворилось ли беззаконие по обоюдному согласию или без него.

- Тебя не можно никоим образом испытать, чтобы не потеряла ты плод во чреве, - убеждал её судья. - Лишь честь - порука истинности твоих клятв.

- Я говорю правду. Но лучше бы моему сыну или дочери вовсе не родиться, - отвечала она со слезами.

- Добавь - чем родиться сиротой, - уговаривали её.

Но она так твёрдо стояла на своём, что соглашалась и на плотские терзания. По крайней мере, словесно. Лишь бы не принудили к замужеству с насильником, в коем она разуверилась.

Детская сказочка, однако. Из тех, какими тешатся у горящего камина в студёные зимние вечера.

Парень же вроде соглашался покрыть грех, безразлично, свой или чужой, но вносить ясность в свои слова никак не желал. А чтобы осудить его или оправдать, необходима была ясность.

Тогда назначили ему допрос третьей ступени - а означало это не особенно тяжкую пытку, но лишь отсутствие над палачом надзора.

Развязывание рук. Слыхали мы такое. И как же обеспечивалась правдивость показаний? Ну, хотя чтобы экзекутор не врал?

Палач перед вступлением в должность приносил клятву, что будет неукоснительно следовать путём истины. Да и сам испытуемый должен был по окончании допроса подтвердить слова, вырванные у него огнём, железом или хитростью.

Нет, вторичной пытки никогда не предпринималось, даже если результат откровенности был не тот, коего ожидали.

Оставшись наедине с прикованным к стене парнем и затворив двери накрепко, молодой палач спросил:

- О землях барона Вилфрита, мною же укороченного на голову за мятеж, ты не лгал. Сделка была почти заключена - такое пишут в бумагах.

- Разумеется, - подтвердил ювелир, для убедительности лязгнув цепью.

- Но к тому, что у бывшей девицы внутри, ты не имеешь ровно никакого отношения, - продолжал палач.

- Не имею, - ответствовал ювелир так же точно. - Ты собираешься о том меня спрашивать? Я готов.

- Зачем? Я и так уверен, что до прошлого месяца ты о сэнии даже не помышлял.

- Откуда тебе-то знать? - страшно удивился юноша.

- Мои поднадзорные девочки выдали мне, что её обручённый жених похвалялся, будто бы сорвал печать, едва отец наречённой пошёл на попятный. Узнав, что сговорил дочку за мота и отменного ходока по тавернам и борделям.

Нет уж. Не бывает таких детских сказок.

Надо сказать, что в те времена палач редко надзирал над всеми и всяческими выгребными ямами, но шлюхи не до конца от такого отвыкли. За мужской спиной всяко укромнее, чем за женской.

- Ну тогда запираться перед одним тобой было бы глупо, - ответил молодой человек. - Но судьям я того не сказал и не скажу, если найдутся во мне силы.

- В чём дело - влюбился ты в дворяночку, что ли? - грубовато спросил палач.

- Нет. Но захоти я - всё сладилось бы ровно так, как я сказал.

- Снова юлишь, - проговорил казнитель.

- Нет, - помотал головой его собеседник.

- Во всяком случае, не говоришь ни лжи, ни всей правды. Кто тебе она и кто ты ей?

- Делал сэнии венчальный убор. А отец мой - её матери и сёстрам. Всё нажитое отдал бы за её счастье - не так она дурна, как молода и с того лжива.

- Я тебе не книжник - витые словеса распутывать! - рассердился палач.

- Есть третий, - ответил ювелир. - Тот, кто о ней день и ночь помышляет. Вот его ни она, ни тем более я сам впутывать не желаем. И будущую мать бы принял, и младенца бы на себя записал, хоть без такой радости. Но ей, чтобы от родителя уйти, надобно приданое.

- Погоди. Это что же - она ведь за оскорбление половину всего твоего добра может отсудить.

- Даже и всё, если признают моё завещание, - ответил ювелир. - И деньги, и драгоценности, и земли - во искупление вины. Разве что город свою долю возьмёт. А почему бы тогда и не признать?

- Чтоб мне на святом распятии заживо cгореть! - крикнул палач. (А это в нашем кругу самая страшная божба.) - Так ты всё же к ней неровно дышишь, к этой проклятой бабе.

- Не к ней, - вдруг ответил златокузнец.

И понял, что в пылу спора проболтался.

Долго после того молчали оба. Потом заговорил палач:

- Хочешь одарить того, кто из твоих рук ничего не примет и в твою сторону ни за какие посулы не глянет, - дело твоё, дари. Но отчего свою жизнь при этом не выручить? Иди ко мне в ученики. Не так велика вина, что на тебя всклепали. Позволят.

- Мог бы я к ним в замок носить изделия своего ремесла до скончания века, - ответил ювелир. - Хоть из золота, хоть из серебра, хоть из кованой стали. Но заплечных дел мастеру нечего делать среди благородных.

Палач хотел ответить по поводу того, кто воистину благороден, а заодно - кто поистине дурень набитый. Но промолчал. И перед судьями молчал тоже: один обвиняемый сказал против себя веское слово.

И ещё одно слово прибавил палач, уже когда увели ювелира:

- Издавна ведётся в Вертдоме, что раскаявшегося казнят с великой мукой, пока не изживёт в себе вину, нераскаявшемуся же дарят смерть лёгкую и быструю. Не в чем этому человеку раскаиваться: позвольте мне казнить его мечом внутри городских стен.

Накануне того, как совершиться приговору, кладёт палач поверх перчатки одну-единственную алую розу.

Только на сей раз две их было, сложенных крест-накрест поверх перчатки, повёрнутой пальцами к городской площади: цвета крови, запекшейся на клинке, и цвета юной зари, на которой слетела повинная голова".


Последние кадры Галина досматривала на фоне такого же раннего и свежего рассвета, который обнаружил две вещи - отсутствие Мейнхарта вместе с Равшани и записку в руках удивлённого Сигфрида.

- Иния, мальчишка ещё до полуночи ускакал в сторону Хёльбурга (именно так он произнёс название), а сьёр Бьёрнстерн обещался встретить отряд по дороге к Вольному Дому. Просил вот это вам передать. В открытом виде - только никто из нас, хоть и грамотные, разобрать не сумел.

- Если рассчитывал на неизбежную проверку - это вовсе не значит, что все носы поголовно должны туда соваться, - буркнула женщина. Проморгалась, поднесла к глазам. Шрифт смахивал на витой полуустав, каким увлекались во времена её московского ученичества:


"Милая Галинка, не знаю, смогу ли я дальше удерживать во рту лакомый кусочек, на который меня подцепили. Поэтому снисхожу до объяснения. Мы с братцем от разных папаш, а это неминуемо рождает мужскую ревность. Мою личную ведьму бросили ради другой, его родную мачеху, пари держу, не однажды меняли на медновласую красавицу в разовом, так сказать, порядке. Мой Хельм старался не показывать виду, как его задела вся история, а его Рейнгард вряд ли был особенно ласков, упоминая конкурента.

Но главная родовая тайна - будем считать, что ты её купила, - в том, что мы с братишкой души друг в друге не чаяли и не чаем. Оттого он, хорошенько не подумав, и взвалил на себя мою ношу. Тотем в архаических племенах - фигура серьёзная, а уж если он вполне осязаем и обладает великолепным разумом олимпийца - сама понимаешь. Когда договариваются насчёт последнего ухода хэарха, исполнитель непременно платит. Я обещал, что в течение пяти десятков лет не коснусь женщины, и что бы там ни было, теперь от этого не увернуться. Мейнхарт не успел пообещать ничего. А это чревато многим и многим.

Нарочно пишу долго и путано, надеясь, что ты постараешься вникнуть в содержание, прежде чем броситься вдогон. Мы собираемся представить наше дело на суд клана, потому что Вольный Дом получил от магистрата право разрешать такие коллизии. Назад уже не повернёшь. Но вперёд пойти вполне можно".


"Отец намеревался шкуру спустить. Это по пустяку. Досужая мысль".

- Торкель, Бьёрнстерн какую лошадь подседлал?

- Не прежнюю. Освободил от груза скондскую степнячку, Зархию. Бока отъела, выправилась, голова в голову с карим поскакала. Он ведь из таких же точно двоедышащих.

"Прозевала. Надо было не умные рутенские книжки читать, а в здешних породах разбираться. Чистокровных степняков ни один фасонный скакун не обгонит, хоть на лесной стёжке, хоть на убитой дороге. И ещё добрые полдня форы".

- Собирайтесь, Сигги. Загонять коней жестоко, торопиться поздно, да поторопимся.

- К Вольному Дому или городу?

- К Вольному Дому через город.

Вьюки и вообще всё лишнее имущество оставили в лагере под охраной двух "арийцев" помоложе. Заводных коней выбирали из расчёта один на двоих всадников. "Какой-то идиот считал, что галоп легче рыси, а тропота и вообще не аллюр, - думала Галина, чтобы занять мысли. - Как же, как же. Карьер через коренья, тропота по тропке вдоль карниза. Откуда в роще-то крутые берега, разве что вдоль самой Туманной Реки едем".

Был вечер, когда впереди показались окраины Хольбурга. По грязи прошлёпали уже из последних сил.

- Иния, - сказали ей, - ни лошади не могут, ни мы. Важных дел затемно не творят и о них не справляются. Переждём немного, оглядимся, а по росе, коли понадобится, быстрее доскачем.

- Пусть так - ищите ночлег, - проговорила она устало. В самом деле, торопились, а для чего, что хотели остановить - сама она не знает.

Охотники направились поразведать насчёт трактиров и харчевен - удивились:

- Городишко - одним плевком насквозь пробить можно, а народу на улицах толчётся ровно как в столице, хорошо не все спать желают. Еле съестного припаса купили, для инии место добыли в каморке под лестницей, сами-то рядом с коновязью уляжемся. Стоило в Хольбург входить.

- Вы у лошадей - и я у них же. К свежему воздуху успела привыкнуть.

- Иния, вы человек весьма знатный.

- С каких это пор?

- По важному королевскому делу спутешествовали.

Надо же - ведь до сих пор и незаметно было. Галина давно заметила, что вся здешняя сословная иерархия мало того что карнавал, так ещё карнавал ироничный: титулуют - и посмеиваются, охота надеть маску - наденут, стесняет - отбросят в сторону.

"Лишь бы человека в себе и других проявить".

- Парни, если я знатная особа, мне далеко от свиты и конвоя неприлично уходить. Стелите всем попоны или что там найдётся: земля везде одинакова. Что в лесу, что на постоялом дворе, что на рыночной площади.

Недалеко от последней оборотистые интенданты и захватили место. Когда прояснело вверху, Галина поняла это со всей очевидностью.

Вокруг ещё вовсю храпели, когда она обтёрлась платком, смоченным в поильном корыте, поправила одежду, опоясалась и выбралась наружу.

Народ неторопливо тёк по направлению к центральной площади, и она двинулась вслед.

Удивительно, как просторен оказался прикрытый со всех сторон маркизами и затенённый посередине зонтом пятачок, когда всё это закрыли и подвинули в закоулок. И как много уже стояло народа под окнами домов и в окрестных улицах - смирного, старающегося глубоко не дышать, чтобы не стеснить остальных.

В центре на возвышении явно показывали некое зрелище. Центральный столб также оголили и накренили, словно морянскую мачту, и нечто, похожее на воронье гнездо впередсмотрящего...

- Пропустите, пропустите, - твердила она, орудуя локтями и рукоятью сабли.

- Вы бы, ваш-игна, наверх попросились, - сказал кто-то. - Вы не наш брат, вас господа в свой дом пустят глянуть.

- Ей же вниз потребно, не понял чи що? - возразили ему. - То ж высокая Гали Рутейни. Парень из-под её руки. Идите, ваш-игна, только вещайте громче, кто вы есть. Протолкаетесь.

Теперь она повернулась боком и, кажется, летела вперёд, как сплюснутая со всех сторон арбузная косточка, - трюк, освоенный ещё в московском метрополитене, где иначе было не загрузиться на эскалатор.

И встретилась нос к носу с Хельмутом и Стелламарис.

Они все стояли в оцеплении, поднявшись над толпой на ступень. Всё семейство. Бьёрнстерн и Рейнгард, мальчишки-подростки, приёмные сыновья, подручные ба-нэсхин, которых она мельком видела в Вольном Доме. Эшафот окружила сквозная цепь, через которую можно было бы легко прорваться, если бы не уважение к происходящему. Говорят, в старом Рутене солдат выстраивали не из боязни, что народ похитит осуждённого, а чтобы не разорвали на клочки. Здесь не хотели второго, а первого не желал сам Мейнхарт.

Галине пришлось откинуть голову, чтобы как следует его увидеть. Наклонный шест оканчивался большим круглым ободом с шестью спицами, поставленным на ребро. Юношу, тонкого как горностай и обнажённого до набедренной повязки, растянули на них, прикрутив по запястьям и щиколоткам верёвками. Густо-медные волосы разметались по белым плечам и шее. Яркие зеленовато-синие глаза, встретившись с её собственными, чуть моргнули, но снова уставились туда, где прямо перед ними стоял человек в тёмно-красном, держа обеими руками солидный трехгранный шкворень с тупым остриём.

- У дома палачей скорый суд и быстрый приговор, - Бьярни каким-то образом оказался рядом или поднял на шаг её саму. - Своим нерасчётливым милосердием Мейн исказил мир. За смерть платят ответной смертью. Но казнь он выбирал сам. Такую, чтобы с чистой душой пройти на Заветные Поля. Ибо в глубинах ума, в его подсознании записано, что разумный не смеет истребить разумного. Как только телесная боль подавит угрызения совести, его добьют. Может быть, это случится быстро, он слишком хрупок для мужа. Когда и если его утвердят на столбе, рядом всегда будет находиться тот, кто слушает и может помочь.

- Это всё внутри семьи, цеха и города, - хмуро проговорил Рейнгард. - Мой сын ушёл от высокой игны. Нет права у неё смотреть и слушать.

"Зато есть другое".

Галина сама на поняла вначале, она ли бросилась или её бросило вперёд от всех этих рассуждений.

- По праву царственной Эстрельи на принца Моргэйна, короля Фрейра-Юлиана на королеву Фрейю! - крикнула она. - Я хочу этого мужчину для своего ложа и требую немедленно обвенчать нас.

Гулкая волна прошла по всей площади, и вслед за ней народ колыхнулся к эшафоту. Палач отступил, давая место, - потому что рядом взгромоздился сам Рейнгард.

- Оно только наполовину твоё, это право, - сказал он совсем не грозно. - Мари Марион была из своих, нынешняя верховная чета вся не наша. Уходит пустоцвет - должно прийти плодоносное дерево.

- Та, кто входит в семью палачей, должна сама стать такой же, - Стелламарис оказалась рядом, и от неё на Галину дохнуло чем-то незнакомым и противоречивым: так мог пахнуть лёд, окутанный дымом курительных палочек.

- Стелла понимает верно, - подтвердил Рейн. - Мой первенец никогда бы не смог овладеть ремеслом. Если замена приходит со стороны, она должна быть полновесной. Тебе, игна, придётся через малое время свой шедевр обществу показать.

- Понимаю, - кивнула она.

Тут заговорил и сам Мейнхарт:

- Я собирался жениться лишь по страстной любви.

- Ежели ты до сих пор того не обрёл - поздновато искать, - заметил его отец. - Эй, кум Ортвин, отвязывай скотину, я её уже продал. Нет, надо же: добро бы в меченосцы, так он и в короли оказался непригоден!

- Госпожа моя дочь, - Рыжая Ведьма наклонилась к Галине, прежде чем та успела удивиться словам её возлюбленного. - Ты не передумала? Рейн дело говорит - не нянькой в доме станешь и не кухаркой. А венчать вас по древнему закону должны прямо здесь и сейчас.

Галина помотала головой:

- Я упряма, а он...

"Он нечеловечески красив, как и ты, госпожа моя мать", - подумала и не сказала Галина.

- Приодеть бы его. Я тоже в мужском, но на худой конец за морянку сойду. И священника найти - разве Мейну его не полагалось?

- Жёнкам всё бы о пустяках тревожиться, - Рейнгард положил руку на плечо Галине. - Езуита мы, сношенька, после исповеди отпустили, в штаны и рубаху молодца мигом заправим, а женить любой из достойных мейстеров имеет право - над своим клинком. Это чтобы с различием вер не заморачиваться. Вот ты кто есть?

- Православная. Ещё в Рутене младенцем крестили.

- Не слышал. Какая это должна быть религия, чтобы свою правоту прилюдно выхвалять! Мой-то с семи лет числится за пророком Езу.

Тем временем жениха облачили в подобие мантии роскошного брусничного цвета с искрой, оттеняющего аккуратно заплетенные косы, а у его нареченной забрали саблю и с ног до головы покрыли белой тюлевой занавеской.

- Учти, мейсти, я тебя вовсе не люблю, - шепнул Мейнхарт, становясь рядом с нею.

- А я не собираюсь делать из наказания награду. Учти: в Рутене смертный приговор давно заменили пожизненным заключением.

- Игна, не пугай моего юнца до времени, - Рейнгард выдвинул перед собой осанистого мужа в золотистой парче с обнажённым мечом поверх ладоней в перчатках. Рукоять двуручника была любовно обмотана ремешком из тонкой кожи, от узкой выемки под перекрестьем до закруглённого конца тянулись готические знаки. "Сам прям и дарую прямой путь тому, кто прибегает к моему правосудию..." - успела разобрать Галина.

- Вытяните правые руки над эфесом и повторяйте. "Я, Мейнхарт, беру тебя, Галина, в супруги перед лицом сообщества верных". "Я, Галина, беру тебя, Мейнхарт, в супруги перед лицом сообщества верных".

- Исполнено Гартмундом, хозяином Ромалина, над этой парой, отныне и вовеки, - завершил клятву владелец клинка.

А потом все торжественно - надо же, тут и лестница с нормальными ступенями оказалась! - спустились к жаждущей толпе и двинулись посреди, потом впереди неё к Вольному Дому.

"Интересно, какая примета, если угощение для поминок поставить на свадьбу?" - мелькнуло в голове Галины вместе с последними клочьями разума. И вмиг улетучилось.


- Неужели тебе, мейсти Галина, нельзя поручить ничего, чтобы это не привело к сокрушительным последствиям? - сказал Юлька, поднимаясь с тронного седалища навстречу гостье. Вопреки придворному обычаю, на ней было платье из буро-красного сукна, отличной выделки, но по внешности простого кроя: от горла до талии облегающее, внизу расширенное трапецией. Пелерина обшита галуном того же оттенка, волосы убраны в круглый чепец.

- Но я ведь исправно доставила вашего дорогого Бьярни ко двору, - возразила она. - Воссоединила распавшуюся было семью, в ознаменование чего была почтена личной аудиенцией.

- Три черненьких чумазеньких чертёнка, - ругнулся король. - Последила бы за своим выговором - сплошные шипяще-свистящие.

- Сами таковы, ваше величие. Хорошо хоть привыкли не "выкать".

- Да ты не стой передо мной, как пень перед травой, садись. В ногах правды нет, как нет её и выше. Ты хоть понимала побочную цель своего поручения?

- В известной мере, но стеснялась спросить.

- Выдать тебя замуж за этого остолопа и тем самым ввести в избранный круг. За Бьярни, имею в виду. На красавчика одна из моих средних сестрёнок заглядывалась, было дело.

- Но ведь получилось как ни на то? На самом Бьярни и так и эдак заклятие, тут мы не поспели. А его младший брат мне весьма по душе.

- То-то и рядишься напоказ во всё палаческое.

- Чтобы расставить все точки над "i". Мне ещё саженный кинжал за поясом полагается, но ваша гвардия всё равно при входе отнимет.

- Да уж, - Юлиан сморщил губы. - И что - получается у тебя? В смысле подготовка ко вступлению в ряды?

- Орихалхо ещё когда называла меня прирождённой убийцей, - ответила Галина. - Вот я и утвердилась в этом качестве.

- Кто-то считал, что стоило бы тебе посмотреть на казнь помимо своей собственной.

- Правда? Ну, пока это лишь в проекте. Однако меня учат теории. Казнь как средство ввести человека из зверского обратно в человеческое состояние. Управление болью и страхом, которые суть не то, чем кажутся. Балансирование на грани между тем и этим светом, смертью и жизнью, которые составляют двуединство. В этом есть, как ни странно, немалая доля чёрного комизма, возможно даже - романтической иронии.

- Похоже, ты права. Вот посмотри на меня: прямо-таки чувствую, как моё тело чем дальше, тем больше меня убивает. По мере того как наследники растут и оперяются. Так и позывает бросить всё на них и соединиться с отцом и его ба-фархами. Только подрастить бы стоило и Арманта, и Элинара.

- Ох, дети - такая обуза. Главный риск успешного супружества. Наверное, стоит порадоваться, что у меня после Брана таковых не будет.

- А как свёкор к этому относится?

- Говорит, пускай, приёмышей на наш век хватит. Ну и дочку можно будет замуж выдать, если хороша собой получится.

- Чью это дочку?

- Угадайте с трёх раз. Сама не могу - чужая тайна.

Но намёк был уловлен и успел прорасти. "Грешит, небось, на Стеллу, - решила Галина. - Законной жене ведь оба пола рожать запретили, только разве такое помнят? А уж податливых крестьянок в окрестности Хольбурга и вовсе без счёта. И бережно опекаемых Рейном гулящих барышень".

Тут размышления прервались, потому что им прикатили столик, тяжело груженный серебряным кофейником с чашками и блюдцами, сахарницей, конфетницей, плоским блюдом с имбирными печеньями и горшочком с мёдом.

- Не пойму, в какой степени родства теперь наши оба дома, - продолжал король. - Когда то и дело брали на усыновление со стороны, возьми того же Лойто, а родные детишки воспитывались словно приёмные.

"Он понял. И не возражает. Надо будет ма Верону порадовать".

- Надо будет завтра с Барбе посоветоваться насчёт подмалёвки родословного древа, - говорил тем временем король.

- Он что, в Ромалине?

- Ненадолго приехал. Хочешь повидаться?


Барбе порывисто поднялся навстречу, ответил на поклон таким же точно реверансом:

- Теперь ты сама прямо как верховный понтифик на картине Рафаэля или Веласкеса. То-то мой верный пёс прямо обтявкался со страху.

Оторвал щенка от её подола, сунул в корзинку вместе с утешительным призом в виде набитого соломой мяча.

- Чудесно выглядишь. Довольной и успешной.

- Как ни парадоксально, ты угадал.

- И прежняя болезнь тебе не грозит - хоть отнимай тот флакончик с таблетками. Истинный муж. Ты их уже пила?

- Надобности не было. Рейн, правда, покопался в составе. Хвалит как отличное снадобье от мужского бессилия.

- Они тебя учат разбираться в травах? - спросил он деловито. - Королева Эстрелья ведь шла больше по медицинской части. И разыскивать точки для местного обезболивания, и создавать тактильные иллюзии.

- Насчёт иллюзий ты и сам мастер, Барбе.

Галина потянулась со своего места, тронула пальцем складочки по углам губ:

- Это ведь не морщинки, как я было решила, а шрамы.

- Да, я рот от крика порвал, когда ты рожала моего мальчишку, - ответил он серьёзно. - Пришлось наложить швы. Надеюсь, больше такого не повторится. Как, ретив твой благоверный?

- Грех жаловаться. Что ночью усердствует, что днём не отстаёт. Былую меланхолию словно рукой сняло. На дело просится - хоть, по правде говоря, меня саму года через два-три только и допустят. При любом раскладе. Там ведь ещё и психологом надо быть. Мыслезнатцем. Выдумать себе облик для пациентов - вот папаша Рейн себе просторечие выдумал, а сам книг поболее меня прочёл, также и рутенских.

- Кто говорил, что в Вертдоме всё не такое, как кажется?

- Разве не ты сам, Барб?

- Я не говорю, я действую. И показываю на примере.

- Как нарушать святые заповеди.

- Как верно и доподлинно их соблюдать.

Они обменялись простодушными взглядами. Немного с хитрецой, самую чуточку с грустью.

- Я ведь было заподозрила, что именно ты дирижёр и устроитель спектакля. Как бы случайно и с лёгким оттенком благого намерения.

- Тебя у молодого короля поили-кормили? - спросил он вместо ответа.

- Натурально. Чаем с модными заедками и усладами.

- Но от хорошего вина ведь не откажешься?

- Не откажусь. "Вино ведь мира кровь, а мир - наш кровопийца. Так как же нам не пить кровь кровного врага?"

- Хаджи Омар? - Барбе медленно оборачивал бутыль вдоль наклонной оси, отомкнув залитую смолой пробку и держа наготове узкогорлый кувшин матового стекла.

- Дай мне декантировать, у меня рука твёрже, - Галина переняла вино из его рук, поднеся горло к горлу. Тягучая, чистая струя потекла вниз, наполняя сосуд.

- Туманная радуга в багряных тонах. Рука у тебя в самом деле верная.

- Правда?

Наполнили серебряные кубки, выпили.

- Правда.

- Вот за такое люблю тебя, мэс Барбе Дарвильи Брендансон.

- Я тебя тоже люблю, мейсти Галина Алексдоттир.

© Мудрая Татьяна Алексеевна