# 2 Великий герцог Мекленбурга

Иван Валерьевич Оченков

Приключения Мекленбургского герцога в России охваченной смутой. Книга выходит в апреле в издательстве Альфа-Книга. Поэтому оставлена лишь половина текста.

Иван Оченков


Приключения герцога Иоганна Мекленбургского


В старину Балтийское море называли Студеным. Оно и вправду часто бывает хмурым да неласковым, особенно осенью и зимой, когда бушуют частые шторма. В такую погоду лучше не испытывать судьбу и сидеть дома у теплой печи, однако не все могут это себе позволить. Кому-то нужно заниматься промыслом, кому-то торговлей, а кому и войной. Я как раз из последних, даром что природный аристократ и князь Священной Римской империи, которому шведский король Густав Адольф после женитьбы на его сестре пожаловал титул великого герцога. С тех пор как очутился в этом мире, я не занимаюсь ничем другим, кроме как войной. С датчанами, с поляками, судя по всему, теперь придется с русскими. А ведь я и сам русский, точнее, был им не то в прошлой, не то в будущей жизни. Тогда я звался Иваном Никитиным, но теперь меня зовут Иоганн Альбрехт III, великий герцог Мекленбургский, и я генерал шведской армии.

Так прихотливо крутились мысли в моей голове, пока я стоял, закутавшись в плащ, на высокоподнятом юте моего корабля и наблюдал за вздымающимися волнами. Сидеть в каюте не хотелось совершенно, хотелось какого-то действия. Лихой кавалерийской атаки, пушечной пальбы, на худой конец славного абордажа! Но вокруг было только неспокойное море, бедолаги лошади томились в трюме, а пираты сидели на берегу и старались не казать носа в штормовое море. Увы, роскошный дворец, вышколенные слуги, размеренная жизнь и даже любовь принцессы быстро приелись мне. Все-таки не зря меня мои подданные окрестили "странником". Что же, надеюсь, приключения, к которым я так привык, скоро продолжатся.

Впрочем, сначала нужно попасть на южный берег Балтики, где меня ждет моя армия. Ну, как армия... полк. И не совсем мой, ибо вербовал я его для шведского короля и на его деньги. Впрочем, есть еще мой собственный регимент1, который я насобирал в своих странствиях в Мекленбурге, Померании и Швеции. Он состоит в основном из моих подданных, а также шведов, голландцев и... русских, которых злая судьба занесла на чужбину. По иронии судьбы именно из-за того, что я так легко завербовал бывших русских пленных, меня и сочли при шведском дворе знатоком "таинственной русской души" вообще и московитских дел в частности. И именно поэтому форштевни моих кораблей режут сейчас пенистые волны Балтийского моря, а я, закутавшись в плащ, стою на палубе своего корабля2.


# # 1 Отряд.

# # 2 Подробнее см. в кн. "Приключения принца Иоганна Мекленбургского".


Нарва встретила меня неприветливо, моросил мелкий дождик. Местные чиновники не проявили к прибытию члена правящего дома должного внимания, за что немедленно поплатились. Такое уж время -- никак нельзя спустить. Положено королевскому зятю низко кланяться и подметать пол шляпой, начиная от пристани, -- так будьте любезны! Разъяснив местной администрации, откуда берутся дети, и расположившись со всем возможным комфортом, я первым делом наведался в лагерь своего полка. По моему настоянию Хайнц Гротте расположил его отдельно от всех остальных шведских войск и упорно занимался оттачиванием боевых навыков подчиненных. Надеюсь, теперь заминок в контрмаршах не случится. Мой драбантский эскадрон наконец получил кремневые ружья со всеми приблудами. Я когда заказывал оружие и принадлежности, не случайно назвал сумки с мекленбургским гербом патронными. В настоящее время для заряжания мушкета порох в ствол насыпают из пороховницы. Идея приготовить заряд отдельно совершенно не нова -- стрельцы, к примеру, именно так и делают, храня заряды в так называемых берендейках, но все как-то привыкли действовать по старинке. Я же приказал боезапас готовить до боя в бумажных патронах вместе с пулями. Теперь для зарядки необходимо раскусить патрон и высыпать заранее отмеренный заряд в ствол. Потом забить пулю с бумажной оболочкой в ствол, причем оболочка послужит пыжом. Все эти вроде несложные действия должны по моим подсчетам обеспечить скорострельность не менее четырех выстрелов в минуту. Ну а поскольку регимент конный, будет обеспечена должная мобильность. Теперь его с полным основанием можно назвать драгунским. На случай, если придется драться в конном строю, у каждого драгуна палаш и пистолет. Посмотрим, что получится.

Следующим шагом после прибытия была попытка ознакомиться с недвижимостью, подаренной мне покойным королем Карлом. Однако когда я спросил, где находится мыза Алатскиви и как туда попасть, выяснился один пикантный момент. Оказывается, располагается вышеупомянутая мыза неподалеку от города Дерпта, который еще во время прошлой польско-шведской войны был потерян. Короче, старый король от щедроты душевной пожаловал мне то, что ему не принадлежало. Честно сказать, не ожидал. Хотя сейчас ведь война, мало ли что территория Речи Посполитой, не терять же собственности из-за забывчивости покойного короля.

Серьезных боевых действий на территории Прибалтики не велось. Собственно говоря, некому было. Польские и литовские силы были отвлечены на Москву, шведские, в общем, тоже. Местные гарнизоны были немногочисленны и не имели большой охоты проявлять активность. И все было бы хорошо, если бы не один герцог, полный неуемной энергии. Дерпт (и моя мыза), к сожалению, находился далековато... хотя чего далековато? Если на речных судах по Нарове, а затем по Чудскому озеру, -- там и до Дерпта рукой подать по Эмовже. Только вот нужно разведать, а то мало ли.

Чуден Днепр при тихой погоде... Чудское озеро, в общем, тоже ничего, а речка Эмовжа и вовсе сказка, хоть, конечно, ни разу не Днепр. Небольшое суденышко, которое я назвал бы речной баркой, неторопливо скользит по речной глади. На веслах сидят переодетые рыбаками драбанты, а Лелик, Болик и его королевское высочество великий герцог Мекленбургский вольготно расположились на корме и предаются любованию окружающими пейзажами. Впрочем, во мне довольно трудно признать высокородную особу. Одеты я и мои ближники как средней руки горожане. Оружие хоть и под руками, но не на виду. Мы, кстати, не просто так пялимся по сторонам, а ищем еще одну лодку -- с разведчиками. Нам пора бы уж встретиться, но пока их не видно. Вдруг более глазастый (и внимательный) Болеслав замечает какое-то движение в зарослях ивняка под берегом. Осторожно подплываем -- и точно, нам с берега машет казак. На передовой лодке экипаж русский. Со своими бородами они запросто сойдут за местных чухонцев, а то, что немецкий плохо понимают, так это не всем дано. Есть, правда, опасность, что их вычислят местные и стуканут куда следует, но на этот случай с ними Клим. К тому же эсты одинаково плохо относятся и к полякам, и к шведам, что, впрочем, совсем неудивительно: грабят их и те и другие совершенно одинаково. Русских они, конечно, тоже не жалуют, но те их если и грабили, то последний раз лет двадцать назад.

-- Рассказывайте, -- говорю я Климу с Анисимом. -- Узнали чего?

-- А как же, герцог-батюшка! -- частит Анисим. -- Все как есть прознали! Тут, значит, хутор неподалеку стоит. Справный такой хутор...

-- А в нем бабы? -- хмыкаю я.

Что поделаешь, всю развединформацию Анисим начинает с описания местных представительниц прекрасного пола. Я уже привык, хоть поначалу и бесило. Впрочем, описав баб, полусотник всегда переходит к более важной информации, а глаз у него острый.

-- А как же без баб, кормилец, бабы в нем тоже есть, и все как одна...

-- Тоже справные?

-- Истину говоришь, герцог-батюшка! Бабы справные, кой день их ляхи валяют, а им хоть бы хны! Отряхнутся и дольше работают.

-- А что за ляхи?

-- А пес их знает, но одеты и оборужены справно, и кони хорошие.

-- Много ли их?

-- Да как сказать, важных панов трое, панов поменьше десятка полтора, а челяди, как водится, по трое на брата. Так что всего человек семьдесят.

-- Аникита где?

-- Следит за ними, иродами.

-- Не спугнет?

-- Не должен, да они и не сторожатся вовсе. Гуляют, как будто свадьба у них.

-- А ты что скажешь, Карл? -- обращаюсь я к помалкивающему Климу.

-- Я тут к местному пастору подходил. Латиняне обидели его, а я посочувствовал. Так он рассказал, что это отряд пана Завадского. Они с евойным сыном и племянником воевать под знаменами Сигизмунда устали, ну и, как водится, отправились отдохнуть. Поначалу в Дерпте гуляли, да так, что дым коромыслом, а потом повздорили с воеводой. Тот их хотел выгнать, да куда там! Сами, поди, знаете, ваше высочество, шляхтич в поле на коне -- с воеводой наравне! Так что теперь пока пан Завадский всю округу не разорит, не успокоится.

-- А барон местный?

-- А что барон, он и в замке отсидится, что ему сделается.

-- А чего не выгонит Завадского?

-- Выгонишь такого, как же! Не те сейчас бароны, сидят тихо, как мышь под веником.

-- Понятно, кони-то, говорите, хорошие?

-- Ой, хорошие, герцог-батюшка! -- вновь вступил в разговор Анисим. -- Аникита как увидал, сам не свой сделался. Говорит "жить не буду, а сведу хоть одного коня"!

-- И много коней?

-- Да каждый одвуконь, а у панов еще и заводные, так что, почитай, две сотни.


Ближайшей ночью мы окружили хутор, вернее, небольшую мызу, и стали дожидаться, пока люди пана Завадского угомонятся. Не знаю как ясновельможный пан и его люди воюют, но пить здоровы, это точно. С хутора доносились пьяные крики, играла какая-то музыка. Иногда раздавались визги, перемежаемые совершенно сатанинским хохотом. Наконец к утру воинство утихомирилось. Очень я надеялся, что все поляки перепились вусмерть, а то у меня всего два десятка людей под рукой. Следом должен прийти еще караван с моими спешенными драгунами и рейтарами, но караван большой, на него могут и обратить внимание раньше, чем нужно. А тут такой случай -- никак нельзя упустить.

Часовые отсутствовали как класс. Многие доблестные воины лежали там, где их сразил Бахус. Другие смогли добраться до домов, откуда выгнали хозяев. Местные, те, что не успели сбежать, ютились по хлевам. Они первыми заметили наше появление, но Клим сказал им несколько слов, и те не возникали. Я, грешным делом, думал, что захотят поквитаться с обидчиками, но нет. Хранили нейтралитет -- видать, привыкли.

Первыми попадали под раздачу те, кто на улице. Здраво рассудив, что важные паны спят по домам, а те, кто снаружи, проходят по списку как шелупонь, я дал отмашку. То, что пьянство вредит здоровью, известно давно. Сегодня оно приводит к летальному исходу. Пленные мне особо не нужны, то есть потрясти самого пана Завадского еще куда ни шло, но возиться с остальными -- увольте! Имею опыт после памятной битвы с войском пана Одзиевского.

Трудно просыпаться с перепоя, но особенно нехорошо, если, проснувшись, обнаруживаешь, что руки связаны, а вокруг ходят суровые люди, которые вовсе не собираются тебя похмелять. Да что там похмелять -- хоть бы водички бы дали! Пан Завадский и его сын стояли на коленях со связанными за спиной руками посреди двора и угрюмо озирались. Вокруг суета, местные складывали на телеги тела их менее удачливых сотоварищей, уже освобожденных от излишней одежды. Их я приказал закопать где-нибудь в лесу. Среди убитых и племянник пана: он и еще пара человек были несколько трезвее прочих и попробовали схватиться за сабли. Понаблюдав за Завадским, я понял, что выкуп меня в данной ситуации не интересует. В глазах пана сквозит ненависть, а лишний кровник мне ни к чему. К тому же вряд ли у него есть что-то помимо того, что я уже взял. Кроме того, посмотрев на замордованных до последней крайности местных жителей, особенно женщин, сочувствия к пану и его отродью я не испытывал ни малейшего. Надо было сразу кончать, легче на душе было бы, ну да чего теперь. Впрочем, изо всего надо стараться извлечь пользу. Почему бы не перессорить поляков и местных. По моему знаку Завадских потащили к одиноко стоящему дереву и стали пристраивать к сучьям веревки.

-- Скажи мне хоть свое имя, негодяй! -- выкрикнул связанный пан, сидя на коне с петлей на шее.

-- В аду у чертей спросите, любезнейший, я им в последнее время регулярно всякую мразоту отправляю, так что они в курсе, -- ответил я и махнул рукой.

Коноводы повели коней под уздцы, и приговоренные, лишившись опоры, начали дергаться в петлях. Теперь на грудь им повесили сочиненную тут же бумагу на немецком, в которой высокопарным слогом написано, что Завадские приговорены советом баронов (только что придумал) за учиненные ими насилия над местными жителями. Пусть воевода голову поломает.

На следующий день, дождавшись прибытия своих людей, мы оседлали коней и отправились в рейд. Теперь у меня сотня хорошо вооруженных всадников, и горе тем, кто осмелится встать на моем пути!

Первым делом наведался в Дерпт. От пленных знал, что у местного воеводы в настоящий момент едва две сотни ратников под началом, в основном немецких наемников. Стража несла свою службу более-менее исправно, однако принимала нас сначала за людей Завадского, а потом уже поздно. Прорвавшись в ворота и подпалив предместья, мы навели шороху. Пан воевода, на свою беду узнав, что прибыл Завадский, отправился к воротам желая, очевидно, крепко облаять негодяя с башни, прежде чем отказаться пустить в город, и попался нам одним из первых. Делать ему было нечего, и он счел за благо капитулировать. Сильно поживиться не удалось, ибо городская казна была пустой, но какую-никакую контрибуцию я все же стряс. Можно было переманить к себе наемных солдат, тем более что жалованья они уже год не видели, но посмотрев на сих доблестных вояк, я рассудил за благо этого не делать. Подорвав на прощанье пороховой склад и подпалив городской арсенал, я со своим отрядом отбыл восвояси. Разорив еще несколько мыз и наведя как можно больше шороху, моя банда растворилась в местных лесах и материализовалась уже в районе Нарвы. Увы, мызу Алатскиви я так и не посетил. Разорять почти свою собственность мне разумным не показалось, а наводить на след польскую администрацию не хотелось. Да-да, я и мои люди всячески скрывали, кто мы на самом деле, -- пусть лучше думают, что какая-то банда мародеров вконец распоясалась. Рано или поздно, конечно, это безобразие со мной свяжут, но уж лучше поздно.

Потешив душеньку разбоем, я, следуя давно полученным указаниям, направился со всем своим героическим полком в Новгород. Ну да, разбоем, а как еще прикажете назвать мой рейд по тылам противника? Чем я, по большому счету, лучше покойного Завадского? Разве тем, что насилий мои архаровцы меньше совершили, да рейд был все же по тылам противника, а не своим, как у покойного пана.

В Новгород я вступил довольно торжественно. Делагарди, в отличие от бургомистра Нарвы, по-видимому, проникся моим титулом и родством с правящей династией и встретил по высшему разряду. Даже колокола звонили, уж и не знаю, как он с митрополитом Исидором договорился. Отобедав с дороги, я в сопровождении своих ближников и приставленного ко мне Якобом Делагарди адъютанта отправился осматривать местные достопримечательности. Адъютанта звали Брюс Мак-Кормак, и по происхождению он был шотландцем. Добродушный и рослый здоровяк, он с удовольствием посвятил меня в здешние расклады. Руководил городом непосредственно сам Делагарди, однако русская администрация во главе с воеводой князем Одоевским не была распущена. Одоевского трудно было назвать лояльным к шведам, поскольку он все в свое время сделал, чтобы не пустить их в город. И если бы не предательство Бутурлина, ему бы это вполне удалось. Впрочем, на прямую конфронтацию князь не шел. Митрополит Исидор, как и полагается православному иерарху, также на шведов смотрел косо.

-- И что же, никто из новгородцев не хочет видеть своим государем Карла Филипа? -- спросил я словоохотливого Мак-Кормака.

-- Кто их разберет этих новгородцев! -- засмеялся офицер. -- Во всяком случае, они рады ему не больше, чем в Шотландии рады Якову Стюарту.

-- А это еще что за Маклауд из клана Маклаудов? -- вырвалось у меня, когда я заметил шотландца, лежащего почти посреди дороги и, очевидно, пьяного. Национальную принадлежность было нетрудно угадать по пледу и берету.

-- О нет, что вы, этот парень не из Маклаудов, у их пледов совсем другие цвета, -- тут же отозвался Мак-Кормак. -- Я знаю его, это Джон Лермонт, он конный лучник.

-- Конный лучник! И где же его лонгбоу1?


# # 1 Английский длинный лук.


-- Увы, мой добрый герцог, для настоящего лонгбоу нужен тис, а он не растет в здешних местах. У нас, в стране вереска, он, впрочем, тоже не растет. Поэтому у нас мало хороших лучников, это чертовы англичане торгуют со всем светом и могут закупать тис. Поэтому у них много лучников, хотя лучшие стрелки все же валлийцы.

-- А это что у него, волынка?

-- О да, Джон славно играет на волынке, а еще он слывет бардом и сочиняет баллады!

-- Ну надо же, у вас тут еще и поэты есть! И каков он как поэт?

-- Честно говоря, так себе, -- засмеялся адъютант. -- Волынщик из него получше будет.

-- Это кто тут сомневается в моем поэтическом даре! -- заревел во весь голос некстати проснувшийся Лермонт. -- Я вызываю этого негодяя!

Только что беспробудно спавший конный лучник резво выхватил здоровенный клеймор2 и, похоже, собирался атаковать. Я как в замедленной съемке вижу, как Кароль вынимает из седельной кобуры пистолет, и вдруг в голову молоточком стучит мысль: "Лермонт, Лермонт..." Блин, это же предок Михаила Юрьевича!


# # 2 Шотландский двуручный меч.


-- Эй, Кароль, отставить! -- вскричал я и обратился к обиженному до глубины души поэту: -- Мой добрый друг, я вовсе не хотел обидеть вас, но уж коли вызов сделан, я принимаю его. Однако, поскольку вызвали меня, я имею право на выбор оружия, не так ли?

-- Дорогой сэр, вы выглядите как благородный человек, и очевидно, то, что вы сказали, справедливо. Склоняюсь перед вашей мудростью! -- пьяно помотав головой, заявил предок великого русского поэта.

-- Отлично, коль скоро спор зашел о поэзии, то ее я и выбираю для поединка!

-- Н... не понял...

-- Друг мой, завтра утром в присутствии всех этих джентльменов мы с вами поочередно исполним по балладе. Кто сделает это лучше, тот и победит. А эти достопочтенные господа будут арбитрами. Вы готовы вынести на их суд свое сочинение?

Озадаченный поэт некоторое время хлопал глазами, но, как видно, мысль выступить перед большой аудиторией пришлась ему по вкусу, и он согласился.


Рано утром за городом собралась большая толпа шотландцев. Даже не думал, что их столько в шведской армии. Джон Лермонт, на удивление трезвый, вышел из толпы и приветствовал меня со всем возможным почтением. Видимо, ему объяснили, кого именно он пытался вызвать по пьяни на поединок. Бросили жребий, и первому выпало петь шотландцу. Выйдя вперед, он поклонился собравшейся публике и довольно хорошим голосом завел песню. Не могу судить об ее достоинствах, поскольку не силен в гэльском наречии, но публика восторженно приветствовала своего поэта.

Потом пришла моя очередь. Я, взяв в руки свою гитару, взял несколько аккордов, и вдруг на меня накатило видение из моего прошлого-будущего...

Я и раньше слышал эту песню. Ее иной раз исполняли наши доморощенные гитаристы, но особого впечатления она на меня не произвела. Но однажды Алена вместо модного клуба затащила меня на какую фолк-вечеринку. Там играла незнакомая мне группа, использовавшая помимо привычных гитар достаточно редкие инструменты вроде ирландской волынки и арфы. Но поразила меня не столько их игра, сколько пение солистки. Это было так здорово, так не похоже на все, что я слышал до сих пор, что я стоял как завороженный. Хотелось слушать и слушать эту необычную девушку. Или пойти на край света и убить какого-нибудь дракона в ее честь, и хрен с ним, что все драконы давно в Красной книге. Если бы я не был влюблен тогда в Алену, я бы, наверное, не устоял перед ее чарами. Да, в общем, и не устоял, и ее волшебное пение долго звучало у меня в голове. Не знаю почему, но тогда я не узнал, как ее зовут, лишь много позже мне стало известно ее имя, такое же прекрасное и таинственное, как и ее пение. Хелависа, или Наташа О'Шейн.

Оказавшись женихом шведской принцессы, я хотел было поразить ее своим музыкальным талантом. Песен я знал немного, и все, как вы понимаете, на русском. Пробовал перевести на немецкий -- не легла, шведского я вообще не знаю, а вот на английский, как ни странно, что-то получилось. Принцессе я ее, впрочем, так и не спел, так что сегодня должна быть премьера.

Я глубоко вздохнул и, закрыв глаза, представил себе сказочную страну с зеленой, как изумруд, травой и журчащими, как серебряные колокольчики, ручьями. И над головами присутствующих поплыли слова песни группы "Мельница"...

Мое пение, да еще на ненавистном им английском языке, шотландцы встретили настороженно, однако примерно со второго куплета их насупленные лица стали разглаживаться, а уж услышав про пьющую Шотландию, благодарные слушатели разразились приветственными криками и принялись подпевать. Похоже, песня им понравилась. А я, понизив голос, закончил словами про то, как пьет российский народ.

А потом грянул с новой силой, заполняя звонким голосом пространство:


-- Пусть буду я вечно больным.

И вечно хмельным!


Из толпы горцев выступил Джон Лермонт и с поклоном заявил:

-- Вы прекрасный поэт, ваше королевское высочество, пожалуй, после такого поражения я брошу занятия поэзией.

-- Что вы, друг мой, ни в коем случае не делайте так, напротив -- продолжайте свои занятия. Скажу вам больше: постарайтесь привить страсть к сочинительству вашим детям. И кто знает, может, ваши потомки прославят род Лермонтов не только как храбрые солдаты, но и как искусные поэты.


Наладив хорошие отношения с шотландцами, составляющими значительную часть шведских войск, я решил, что пора бы подружится и с русскими властями. Как я уже говорил, власть эту в Новгороде представлял воевода князь Одоевский Иван Никитич, имевший прозвище Большой. Вот к нему я и отправился в гости, взяв с собой неразлучных Лелика с Боликом и Аникиту. Якоб Делагарди предупреждал меня, что князь-воевода держится русских обычаев и принимает гостей "совершенно варварски", но испугать ему меня не удалось.

Если князь и удивился моему визиту, то виду не подал. Встретил на крыльце с приличествующей обстоятельствам помпой. Княгиня, нестарая еще женщина с румяным лицом, с поклоном подала мне ковш "испить с дороги". Я, грешным делом, опасался, что поднесут мне тройной перцовой, но, по-видимому это была, точнее, будет, фишкой Петра Великого. В ковше был квас, причем довольно ядреный. Кстати, по словам Аникиты, с которым я предварительно немного проконсультировался, почетным гостям подносят мед или заморское вино, но князь, видимо, таким образом выражал фронду. Но не тут-то было -- не знаю как прочие иноземцы, а я выпил квасу с удовольствием и поблагодарил княгиню. Как говорят московские бояре, я представлял себе довольно слабо, но как-то само собой у меня вырвалось в совершенно шолоховском стиле:

-- Спаси тебя Христос, княгинюшка, знатный у тебя квас.

Наверное, если бы я станцевал вприсядку, исполняя при этом "Аve Maria", княгиня удивилась бы меньше. На заросшем густой бородой лице князя эмоции выражались слабее, но, похоже, он также проникся. Нас пригласили в горницу, усадили на почетное место и стали потчевать. Закуски слуги натащили на хорошую гулянку, но я и мои спутники молоды, да еще военные, так что возможностью пожрать на халяву нас, добрых молодцев, не испугаешь.

Начинать разговор, прежде чем гость утолит голод и жажду, верх неприличия, даже Бабе-Яге в сказках всегда говорят: ты меня накорми-напои, а потом спрашивай. Так что боярин терпеливо дожидался, пока четверо молодых проглотов с завидным аппетитом уничтожают разложенные на столе припасы. Наконец первый голод был утолен, и мы перешли к деловой части визита. Первым начал воевода и велеречиво и витиевато выразил удовольствие от приема в Новгороде такого дорогого и знатного гостя, которого принимали с колокольным звоном, как царскую особу.

-- Ох, князь, льстишь ты мне, сирому и убогому, нешто царей где без хлеба-соли встречают?

Иван Никитич поперхнулся и посетовал, что встречал меня сам Делагарди, а его до торжественной встречи не допустили, и как положено в немецких землях встречать столь высокородных гостей, он не ведает.

-- Да я, чай, не в Неметчину приехал, чтобы меня на иноземный манер встречали, -- медовым голосом пропел я боярину.

Похоже, шаблон хозяину я порвал напрочь, и он недоуменно моргал глазами. Лелик и Болик помалкивали -- будь разговор на польском, они бы поняли, а так лишь с пятого на десятое. Аникита тоже молчал, лишь иногда усмехаясь в бороду. Он уже привык, что у меня язык без костей и плести словесные кружева я могу довольно долго.

-- Видишь ли, боярин, я в весьма трудном положении. Король Швеции Густав Карлович безмерно опечален нестроениями в Русской земле и, по христианскому обычаю желая помочь ближнему, послал меня разузнать, в чем причина этих нестроений и нельзя ли как-то помочь вашему горю. И вот приехал я к вам, а у меня дома жена молодая, ждет меня, печалится. Да в вотчинах своих я сколь времени не был, того и гляди лихие люди растащат добро мое без хозяйского-то пригляду!

-- Так чем же я тебе помогу, князь? -- оторопело спросил боярин. Очевидно, мои причитания о брошенных вотчинах нашли живое понимание в его сердце.

-- Как чем, дорогой мой Иван Никитич! Правдой, только ею, родимой. Вот ты скажи мне, вы крест королевичу Карлу Филипу целовали?

-- Целовали, князь, и от клятвы своей не отступим.

-- Это хорошо, это просто бальзам на сердце мое израненное. И его королевскому величеству благоприятно узнать это будет, но ведь вы еще и обещались поспособствовать, чтобы его брата на царский трон в Москве возвели. А меж тем в Москве какие-то польские прощелыги сидят и в ус не дуют. Того и гляди Сигизмунд королем станет и в латинство всю Русь введет.

-- Не бывать тому! -- неожиданно твердо и с вызовом в голосе говорит боярин. -- Не бывать Жигимонту нашим царем -- хоть все свои животы положим, а не допустим такого бесчестия!

-- О как! А кто в Новгород приехал жителей к присяге его сыну королевичу Владиславу приводить?

-- Королевича Владислава дума боярская приняла, и он обещался веру православную принять, а не исполнил того. Да и ваш шведский королевич тоже!

-- Вот то-то и оно, что семибоярщина приняла королевича Владислава, а не земля русская. А надо бы земский собор созвать и там всей землей решить, кого звать на царство. И коли вся земля решит, что не стоять земле Русской без православного государя, так и Карл Филип православие примет, и любой иной, кого бы ни выбрали. Внял ли, боярин? Вот то-то же.

Выезжая с воеводского двора, я заметил, что в сторону митрополичьих палат побежал дворовый человек князя. Не иначе, воевода решил поведать Исидору о чудном заморском герцоге, объявившемся в Русской земле. Ну-ну!


Главный храм Новгорода -- это Святая София, как я слышал еще в прошлой своей жизни (смешно звучит, правда?), самый древний христианский храм, построенный славянами в нашей необъятной родине. В принципе, храм и храм, интересно посмотреть, конечно, раньше-то не довелось, но я теперь как бы лютеранин и мне не то что бы нельзя, но надо. Тьфу, блин, совсем запутался! В общем, есть у меня дело, храм сей красоты чудной и святости превеликой интересен еще и тем, что в нем есть ворота, именуемые Сигтунскими. Сигтуна, если кто не знает, это древняя столица Швеции, и ворота сии новгородцы оттуда, как бы это помягче... увезли, короче. После набега, естественно. Неизвестно откуда молодой шведский король Густав Адольф про это прознал, но только пришла ему в голову блажь оные ворота вернуть на историческую родину. Он озадачил этим Якоба Делагарди, ну и меня попросил посодействовать. Причем если Якоб отнесся к поручению со всей серьезностью, то я сразу решил, что сделаю все, чтобы это мероприятие саботировать. Оно конечно, я сейчас немецкий герцог, но в прошлой-то жизни был русским. Так что хрен вам, дорогие товарищи, а не реституция культурных ценностей. Прежде всего надо ворота осмотреть самому. Ну что же, впечатляют, работа изумительная и без сомнения западноевропейская. Новгородские обыватели и церковные служки смотрят на меня, пока я любуюсь ими, мягко говоря, неодобрительно, но помалкивают. Не, нельзя такую красоту шведам, они люди суровые, оценить так, как мы, не сумеют. На фиг, на фиг, ибо не фиг! Никакой реституции.

Выхожу наружу и вновь натыкаюсь на толпу нищих. Вновь потому, что когда заходил, уже видел. Вообще немного бесит -- куча профессиональных горластых бездельников выставляет напоказ свое убожество, часто и густо липовое. Ко мне, правда, особо не лезли, я для них чужеземец, враг и вообще басурманин. А это еще кто? Из толпы вышел некто совершенно безумного вида в лохмотьях, веригах и прочем. Юродивый. Так как они пользуются непререкаемым авторитетом среди местных, и плетью его нельзя. К тому же если верить классику, обладают даром пророчества или еще каким.

-- Ваня... Ваня... -- зазавывал довольно неприятным голосом.

-- Чего тебе, убогий? -- спросил я максимально вежливо для данной ситуации. Вот откуда он мое имя прошлое знает? Хотя как откуда -- у меня и сейчас такое же.

-- Ваня, дай копеечку!

-- А тебе зачем? Все равно или пропьешь. или потеряешь, -- ответил. Блин, кто меня за язык тянул связываться? Дал бы медяшку -- и дело с концом.

-- Дай копеечку, не жадничай. Я тоже сарафан надену и в скоморохи пойду.

Чего? Или это он про мое бегство от стражи Кляйнштадта? А знает откуда?

-- А потом на боярской дочке женюсь. Сам в бояре выйду. Дай копеечку, Ваня!

Твою мать!

-- А потом воеводой стану.

У него что, и впрямь дар? Хотя...

-- Ваня, дай копеечку. я у тебя на свадьбе погуляю.

Блин, да он дуру гонит, вон реально глаза безумные. Кидаю юродивому талер.

-- Молись за меня, юродивый. -- Если он сейчас про царя Ирода что-то скажет, не посмотрю, что место святое!

-- Помолюсь, помолюсь, батюшка.

В безумных только что глазах уже подобострастие и радость от удачного развода.

Тьфу, пропасть, чуть не уверовал с перепугу. Нет, так можно и в дурку загреметь, хотя с учетом того, что я второй год в чужом теле, мне там самое место.

Меж тем окружающие смотрели на происходящее с таким пиететом, как будто если не сам Христос спустился в компании ангелов, то как минимум один из апостолов. Я собрался отправиться домой, если можно так назвать выделенный мне под проживание большой бревенчатый терем, но внимание окружающих привлекло появление митрополита. Люди вокруг при виде митрополичьей процессии опустились на колени, прося благословения, и только я стоял... как дурак. Что-то надо было делать, Исидор, как ни крути, князь церкви и очень большой духовный авторитет. Я не нашел ничего лучше, чем, сняв шляпу, отвесить поклон, какой был бы приличен лицу, равному мне по положению. Вид, наверное, при этом у меня преглупым, а среди народа послышался шепоток: "Ишь, как басурманина от ладана-то корежит!" Аут, приехали, зовите экзорциста, блин! Митрополит задержался на мне глазами и, неожиданно благословив меня, ушел, пока я хлопал глазами. Но, видимо, он со мной не закончил, и ко мне мелким шагом подошел служка неопределенного возраста и тихо, на хорошем немецком языке, сказал:

-- Ваше королевское высочество, его преосвященство просит вас удостоить его визитом и беседой.

Я пошел за ним, слыша за спиной перешептывания прихожан. Наконец мне это надоело, и я, обернувшись, поднял вверх руку и замогильным голосом провозгласил:

-- Вот что крест животворящий делает!

Позвавший меня на беседу митрополит Исидор человек непростой. Бывший прежде игуменом Соловецкого монастыря, он сначала приводил войска к присяге Федору Годунову, а через два года венчал на царство Василия Шуйского. Именно он был инициатором договора со шведами, но он же руководил обороной города от них, когда понял, что шведы хотят под шумок захватить Новгород. И хорошо, надо сказать, руководил: если бы не Васька Бутурлин, Делагарди до сих пор под стенами топтался бы.

Смотрел строго, как будто сверлил глазами. Ну, этим меня не проймешь, я стоял, как послушник перед патриархом, глазки потупил, вся фигура выражала смирение, хоть пиши с меня кающегося грешника. Наконец Исидор прервал молчание:

-- Откуда ты ведаешь наш язык, иноземец?

-- Я знаю много языков, ваше преосвященство. Ваш ничем не лучше и не хуже других.

-- Ты говоришь на нем не так, как мы, но так, будто он для тебя родной. Но это ладно. Чего ты, иноземец, от нас хочешь?

-- Меня послал его величество король Густав...

-- Это ты Одоевскому рассказывать будешь, -- перебил меня митрополит. -- Зачем тебя послал свейский король, я ведаю, я спрашиваю -- чего тебе надобно? Почто ты смущаешь души христианские? Зачем смуту сеешь?

-- Я смуту сею? -- возмутился я. -- Да вы, батюшка, с этим и без меня хорошо справляетесь! Сегодня одному царю крест целуете, завтра другому, то поляков зовете, то шведов. Даром что третий Рим!

-- Ко мне надобно обращаться не "батюшка", а "владыко", -- наставительно произнес явно обескураженный моим напором Исидор. -- Кто ты такой, чтобы судить нас? Разгневали мы, видно, господа нашего, что послал он смуту на Русь святую. Сколь годов длится смута, отчаяние владеет умами, и нетверд народ в вере.

-- Ничего, недолго осталось, -- ответил я ему. -- Вот выгонят ополченцы поляков из Москвы -- выберете себе нового царя, ну и заживете по-старому. Не сразу, конечно, но заживете.

-- Откуда знаешь сие?

-- Откуда, откуда, от... знаю, короче! И знаю, что на господа ты, владыко, напраслину возводишь, не он виноват в ваших бедах, а вы сами.

-- И кого на престол выберут, уж не королевича ли Карла?

-- Да куда там! Оно, может, и неплохо было бы, да вам же "природного государя" подавай! Вот и выберете себе на голову...

-- Говори!

-- Чего говорить? Кого царем выберете? Мишу Романова, кого же еще!

-- Сына Федора Никитича? -- задумчиво протянул митрополит. -- Он царю Федору Иоанновичу племянник...

-- Во-во, а батюшка его патриарх Тушинский патриархом всея Руси станет, то-то заживете!

-- Патриархом? Однако! А как к тому свейский король отнесется?

-- Как -- не знаю, врать не буду, но одно скажу тебе, владыко: король Густав Адольф был бы рад видеть московским царем своего брата. Однако если московским царем не будет избран король Сигизмунд или его сын, он будет рад ничуть не меньше. Так что кого бы вы ни выбрали, король Густав Адольф его признает, ибо добрые отношения между Русью и Швецией выгодны обоим государствам.

-- А вернет ли он Новгород, если...

-- Все в руце божией, ваше преосвященство!


Вечером ко мне подошел Клим.

-- Ваше королевское высочество, -- торопливо зашептал он мне на ухо. -- Неспокойно в рейтарской роте.

-- Чего так?

-- Да кто-то воду мутит, подзуживает их уйти к Ляпунову поляков бить.

-- Ну а что, дело хорошее. А кто собирается, неужто все?

-- Да хотят-то все, только некоторые опасаются. Оне ведь крест целовали вам на службу. Анисим со стрельцами и казаки на том бы не стали, но Аникита говорит, уйти так бесчестие будет. И рейтары, что из дворян и детей боярских, с ним согласны.

-- Эва как! А ты откуда знаешь, неужто с собой звали?

-- Да нет, ваше высочество, отрезанный я ломоть, подслушал ненароком.

-- Понятно, ну да утро вечера мудренее, вели назавтра с утра лошадей седлать всем конным. И то сказать -- застоялись люди без дела, вот и лезет в голову всякое неподобное. Да пусть припасов с собой возьмут, хоть на неделю.

-- Будет исполнено, ваше высочество. Осмелюсь спросить: в набег пойдем или как?

-- Там видно будет.


Наутро вся моя конная рать двинулась из Новгорода. Вся -- это русские рейтары, мекленбургские кирасиры и мои драбанты-драгуны. Ну и стрельцы до кучи. Шли по-татарски, без обозов, одвуконь, плюс еще одна лошадь с вьюками. Так уж совпало, что Делагарди сам рассказал мне накануне о некой шайке разбойников, свирепствовавшей в шестидесяти верстах от города, и я, не мудрствуя лукаво, сообщил ему, что собираюсь заняться этой проблемой. Не то чтобы я сильно беспокоился о криминогенной обстановке, но встряску своим сделать надо, чтобы жиром не заплывали, да и поголовье разбойников подсократить -- дело по-любому богоугодное.

К концу второго дня мы встали на дневку. Еще прежде отправив казаков в разведку, мы остановились в небольшом леске, ожидая результатов. Казаки воротились под утро и поведали следующее. В нескольких верстах от нашей дневки есть довольно богатая некогда усадьба, в которой явно творится что-то неладное. Судя по всему, занял ее какой-то кавалерийский отряд и усердно занимается грабежом окрестного населения. Кто такие эти грабители, казаки не поняли, но чтобы их не могли обвинить в ненадлежащем выполнении своих обязанностей, притащили языка.

-- Ну что же, давайте сюда болезного, посмотрим, что за фрукт, -- объявил я, выслушав доклад.

Казаки не заставили себя ждать и живо приволокли связанного парня.

-- Развяжите его, -- приказал я и, дождавшись выполнения, спросил: -- Ты кто, лишенец?

-- Ка-казак, -- заикаясь, провозгласил пойманный.

Услышав это заявление, мои подчиненные засмеялись: больно уж негеройский вид был у парня. В глазах страх, волосы, подстриженные под горшок, растрепаны. Одет в какой-то немыслимо испачканный жупан с чужого плеча и рваные шаровары.

-- И откуда ты такой красивый взялся? -- ласково поинтересовался Аникита.

-- Пан, не извольте гневаться, пан, -- жалостливо произнес обормот на языке, который впоследствии станет украинским.

В ходе допроса выяснилось, что это недоразумение, никакой ни казак, а вовсе даже посполитый крестьянин, присоединившийся к казакам в надежде пограбить. Таких в отряде сотника Шила, почитай, половина, остальные вроде все же казаки. На вопрос, чего их принесло сюда, он не ответил, ибо не знал, но догадаться нетрудно. Под знаменами короля Сигизмунда, хочешь -- не хочешь, придется воевать, а львиная доля добычи, как ни крути, достанется знатным панам. А селян грабить и риска меньше, и добыча в один котел. Так что пан сотник рассудил за благо предпринять квест в Северную Русь. Как говорят в таких случаях донцы, "за зипунами". В принципе дело житейское, все наемники при случае так делают. Ну, а этим просто не повезло, мне попались.

Однако усадьба, ставшая штаб-квартирой мародеров (а слова-то такого еще и нет, я интересовался1) довольно удобна для обороны. Стоит на возвышенности, окружена тыном. Боярский терем и службы сложены из бревен, с наскока не взять, а людей терять не хочется. Кроме того, сотник свое дело знает, и караулы у него не спят. Как нас до сих пор не заметили, просто чудо. Казаки, как ни странно, на конях воины так себе, вроде татар -- налететь пограбить, не более того. Но, в отличие от татар, крепки в обороне, если засядут в вагенбурге -- их оттуда без артиллерии не выкурить. А тут и вагенбурга не надо, вон целый острог заняли, -- поэтому действовать будем так...


# # 1 Капитан Мародер "прославит" себя в Тридцатилетней войне (1618-1648).


Когда на следующий день разбойники очередной раз отправились на свой промысел, они неожиданно напоролись на небольшой отряд мушкетеров и стрельцов, идущий по дороге к их базе. Подивившись странному сочетанию шведской и русской пехоты, воровские казаки попытались отогнать врагов подальше, но не тут-то было. Пехота тут же перестроилась и лупанула залпом в противника. Попытка атаковать с другой стороны кончилась тем же. Несмотря на все попытки отвлечь их, пехотинцы стойко продолжали продвигаться вперед, и если так пойдет дальше, скоро, чего доброго, достигнут усадьбы. Поразмыслив над складывающейся ситуацией, сотник рассудил, что лучше журавль в небе, чем утка под кроватью, и, оставив большую часть своего отряда отвлекать настырных пехотинцев, с остальной частью вернулся в свой импровизированный острог, решив озаботиться спасением награбленного. В самом деле, конницы у врагов не видать, а пехота их не догонит. Но как только небольшая вереница возов и вьючных лошадей выкатилась из ворот усадьбы, предварительно подпалив ее, на гарцевавших вокруг моих спешенных драгун (а пехотой были именно они со стрельцами) с двух сторон навалились кирасиры и рейтары. Окажись они в чистом поле, да на свежих конях, бездоспешные казаки, может, и ушли бы, но мои латники, сдавив с двух сторон, заставили их принять бой. Тем временем оставшиеся драгуны во главе со мной окружили обоз и, не тратя времени на переговоры, начали отстрел противника. Разгром был полным, небольшая часть разбойников ушла, остальные, поняв, что оказались в безвыходном положении, бросили оружие. Приказав вязать пленных, я, бегло осмотрев захваченный обоз, покривил губы. Крохоборы: если не считать небольшого количества пушнины, ничего ценного. Хватали все подряд, по принципу "в хозяйстве все сгодится". Ну что же, сходили, развеялись, пора и честь знать, идем обратно.

В авангарде нашего воинства, возвращающегося с победой, шли кирасиры. Следом, гоня пленных и захваченный обоз (не пропадать же добру), шли драгуны. Замыкали стрельцы и рейтары. Качаясь в седле рядом с Анисимом и Аникитой, я неожиданно спросил:

-- А помнишь, боярский сын, о чем мы уговаривались, когда я тебя на службу брал?

-- О чем, княже?

-- Что я тебя на православных в бой не поведу.

-- Да какие же то православные, тати они и есть тати, -- скривился сотник моих рейтар.

-- Так-то оно так, да слово дадено -- что пуля стреляна, нарушил я свое слово! -- вздыхая, продолжил я.

Аникита не мог понять, куда я клоню, а вот Анисим, кажется, начал понимать.

-- Это выходит, герцог-батюшка, мы тебе вроде как ничего и не должны?

-- Выходит-выходит, -- ответил. -- Ты мне вот что скажи, пушкарь, Аникита -- с ним все понятно, служилый человек, а тебе что на Москве медом намазано? Ты-то чего туда рвешься?

-- Да как тебе сказать, герцог-батюшка, жена у меня там, родина опять же.

-- Родина... ну если родина, то какого хрена вы мнетесь, ровно девка перед сеновалом? Надумали уйти -- лучшего момента не будет. Я скажу -- мол, вдогон за татями ушли. А не вернулись -- так кто знает, что приключилось-то? Война -- она не тетка!

-- Выходит, княже, ты нас отпускаешь? -- недоверчиво протянул Аникита.

-- Все одно разбежитесь, паразиты, а так, может, хоть толк будет. Только если идете, то идите все вместе. Кое-чему я вас с божьей помощью все-таки научил, и все вместе вы чего-то стоите, а по одному вас даже такие олухи, что впереди связанные идут, повяжут. И к Ляпунову вам без надобности. Идите в Нижний Новгород, к земскому старосте Минину или к князю Пожарскому. Кланяйтесь им от меня.

-- Земскому старосте кланяться?

-- Ох, Аникитушка! Сегодня староста, а завтра, глядишь, в боярской думе сидеть будет. Ну, ступайте с богом, пока не передумал!

-- Ты это, герцог-батюшка! -- помялся стрелецкий полусотник. -- Не поминай лихом!

-- Да ступайте уже, обормоты!

Когда рейтары и стрельцы, поворотив коней, скрылись из виду, я спросил у Рюмина:

-- Клим, а ты чего с ними не пошел?

-- Мой герцог, почему я должен был пойти с ними? -- спросил он меня удивленно.

-- Ты знаешь, Аникита мне еще после Кальмарской резни рассказал, что у его отца был товарищ, Патрикей Рюмин. И сгинул этот его товарищ как раз в походе на Ревель. Еще при Иване Васильевиче. А еще он сказал, что у посадских фамилий не бывает, все больше прозвища. И уж такое прозвище -- Рюмин -- у простого человека вряд ли когда случится. Вот я и думаю: а не Патрикеевич ли ты?

Рюмин промолчал какое-то время, а потом, как-то странно посмотрев на меня, спросил:

-- А ты чего не пошел?

-- Карлушка, ты дурак совсем? Куда я пойду, у меня вон герцогство, жена принцесса, на кого я это все брошу!

-- А у меня -- ты, твое высочество, на кого я тебя брошу, такого хозяйственного.

-- Ладно, поехали, а то отстали... Слушай, Клим, у тебя это, выпить есть? Не, этого не буду, как вернемся в Новгород, у шотландцев достань виски. Точно знаю, они делают, обормоты.


Чтобы пропажа русского регимента не сразу бросилась в глаза, я развил бурную деятельность. Вывел пехоту из Новгорода и в последние более-менее погожие деньки посвятил их боевому слаживанию с конницей и артиллерией. Все-таки будь тогда на месте хоругвей пана Одзиевского настоящие крылатые гусары -- нам бы туго пришлось. А посему повторение -- мать учения. Усердно тренируемся в марше, перестроениях и залповой стрельбе. Учимся поддерживать конницу огнем мушкетеров, а мушкетеров прикрывать кавалерией. Кроме того, по настоянию Ван Дейка всячески тренируемся в инженерных работах, ставим острожки и вагенбурги. Вообще-то для этих целей должны быть вспомогательные части вроде русской "посохи", но немцев тут нет, а русские ко мне не идут. Я пытался завербовать некоторое количество местных жителей, но -- увы, басурманин я, и все тут.

Хотя не все так просто: история с юродивым, о коей я успел позабыть, получила неожиданное продолжение. Недавно Клим со смехом рассказал мне, что слышал на рынке, что заморский королевич (то бишь я) вызвал на теологический диспут местных святых старцев и совсем было их победил, но пришел юродивый (и все опошлил) и пристыдил заморского королевича, отчего тот со слезами на глазах обещался отречься от латинства и пойти босиком в паломничество. Да ладно бы в Иерусалим, а то ведь на Соловки -- поклониться Зосиме и Савватию. Я вот думаю, если эти слухи дойдут до моей благоверной принцессы Катарины и ее братца -- что они со мной сделают?

Делагарди иногда посещал учения, смотрел внимательно, но не вмешивался. Другим шведам, и тем более наемникам, это неинтересно. Ну, как бы не больно и хотелось.

Залетные разбойники атамана Шила были не единственными татями в этих краях. Голод и последующая смута сорвали с места множество народу, и немалое количество из них взялось за кистени. Купцы по дорогам могли путешествовать только с большой охраной, да и та не давала никакой гарантии. Торговля хирела, хирел и Новгород. Покончить с этими разбойниками было задачей куда более хитрой, нежели с залетной бандой. Тем более что многие были просто местными жителями. Убрал такой крестьянин кистень подальше -- и все, он не тать, а простой пейзанин. Стоит, кланяется, как китайский болванчик, и купи его за рупь двадцать! Ну, да нет таких крепостей, которых не брали бы... Мекленбургские герцоги!


По реке плывет, но не утюг и не из села Кукуева, а ладья из Новгорода. Судно, судя по осадке, груженное, и возможно чем-то ценным. Людей на ладье немного, да и выглядят они отнюдь не богатырями, так что когда неопытный кормчий ненароком посадил ладью на мель, снять ее своими силами у них не получилось. Помаявшись, бедолаги отправились искать помощь, каковую и нашли в ближайшем селе. Пока незадачливые купцы и их приказчики совместно с местными крестьянами разгружали ладью, пока сняли облегченное судно с мели, день и закончился. Чин по чину расплатившись с помощниками и уговорившись на завтрашнюю погрузку, корабельщики завалились спать. Нет, часовых, знамо дело, поставили, как же без них, время-то какое беспокойное. Однако умаявшихся за день работяг на всю ночь не хватило, и под утро и они провалились в сладкий сон. Так и спали бы незадачливые путешественники, да разбудили их лихие люди, едва поднялось осеннее солнышко. Крестьяне, помогавшие давеча разгружать ладью, заявились на этот раз людно, конно и оружно. В смысле -- на телегах и со всяческим дубьем в руках. Огнестрела ни у кого видно не было. Несколько человек было вооружено получше других. На головах шишаки, на поясах сабли, одеты в простеганные тегиляи1, прочие же простые селяне только с дубинами и рогатинами в руках.


# # 1 Самый дешевый доспех в Московской Руси. Простеганный в несколько слоев кафтан, иногда с нашитыми металлическими пластинами.


-- Эй, болезные! -- заорал один из лучше вооруженных татей -- видимо, главарь. -- Ну-ка поднимайтесь да грузите ваше добро на телеги!

-- Ну, вот видишь, Клим, -- шепнул я Рюмину. -- Я же тебе говорил, что тати здесь живут, а ты -- "селяне, селяне"!

Клим, вздохнув, обратился к душегубам плаксивым голосом:

-- Ох вы, окаянные, да как же вас земля носит!

Рядовые разбойники тем временем пинками поднимали остальных членов нашей экспедиции. Один из них, желая, очевидно, выслужиться, подскочил к Климу, чтобы ударить его. Но не тут-то было: ловкий колыванец, увернувшись от кулака, подставил татю подножку. Тот неловко грохнулся на песок и тут же, получив под ребра пинок, затих. А это что? Один из разбойников потянул из-за спины лук, -- а вот этого нам не надо! Расстояние для допельфастера2 далековато, но сегодня удача на моей стороне, и тяжелая пуля попала в лук, расщепив его и вывернув руку незадачливому стрелку. Мои люди также прекратили изображать статистов и, выхватив ножи и пистолеты, уложили татей мордой в прибрежный песок. Некоторые попытались бежать, но со стороны деревни, рассыпавшись цепью, уже скакали мои драбанты.


# # 2 Двуствольный колесцовый пистолет. Любимое оружие немецких рейтар.


-- Эй, бестолковые! -- крикнул я главарям разбойников. -- Ну-ка бросайте свою хурду на землю! Да поживее, а то я злой, когда не высплюсь, -- ведь всю ночь вас, душегубов, караулил.

Через несколько минут все было кончено. Незадачливые разбойники повязаны, почти не оказав сопротивления.

-- Чего с татями делать будем, ваше высочество? -- спросил Клим.

-- Вообще-то местный обычай достаточно суров. Провинившихся в такого рода преступлениях без долгих разбирательств развешивают на окрестных деревьях. Так сказать, в назидание. Но я же не изверг какой!

-- Этих, что вооружены получше, вязать и в ладью. И этого обормота заодно, что на тебя кинулся, -- скомандовал я. -- Прочим сделать кроткое внушение, дабы больше не грешили, да и отпустить по домам. Ну и посечь, как же без этого.

-- Посечь? Так мы профоса-то с собой не брали, -- озадаченно почесал репу Клим.

-- Тьфу ты, нашел проблему: раздели селян пополам -- и пусть одна половина выдерет другую, потом поменяются. А кто не согласен -- в Новгород, в разбойный приказ, пусть с ними Одоевский разбирается. Да побыстрее, возвращаться надо, неровен час дожди зарядят, будем по грязи телепаться.

Едва я со своим отрядом вернулся в Новгород, мне сообщили, что встречи со мной ждет Делагарди. Пришлось сразу же переодеваться. В рейдах, чтобы выглядеть купцом, я одевался в местное платье. Но вот зипун, косоворотка и порты уступили место камзолу и бархатным кюлотам на французский манер. Теперь великий герцог готов принять своего непосредственного руководителя. Именно так: Делагарди -- мой номинальный начальник. Впрочем, он прекрасно понимает, что германский фюрст и королевский зять большая величина и потому ведет себя крайне корректно.

-- Заходите, друг мой! -- радушно пригласил я генерала. -- Мой дом -- ваш дом, я всегда рад вас видеть.

-- Почтительно приветствую ваше королевское высочество! -- склонился Делагарди.

-- Ах, оставьте эти несносные церемонии! Какие новости?

-- Я, собственно, поэтому и прибыл к вам с визитом. Пришло послание от короля, и вот еще.

С этими словами генерал подал мне довольно увесистый свиток. Посмотрел на печать -- ого, любезная моя Катерина Карловна прислала письмо пропадающему на войне муженьку.

-- Что пишет король?

-- Читайте сами, -- ответил генерал и подал еще один свиток.

Эх, как же мне не хватает малыша Мэнни! Продираюсь глазами сквозь вязь готических букв. Ага. Король доволен и выражает нам свое благоволение. И вас тем же концом и по тому же месту, ваше величество! Ага, мирный договор с датчанами почти подписан, они, правда, хотят контрибуции, но Аксель не уступает. Правильно делает, работа у него такая! А вообще rabano picanto1 королю Кристиану, а не контрибуцию! Перетопчется кузен, не маленький. Что еще? Ага, не дают Густаву Адольфу покоя Сигтунские ворота. Вот сними их и положи ему на тарелочку!


# # 1 Хрен (лат.).


-- Что вы об этом думаете? -- спросил Делагарди.

-- Что тут скажешь, если вы хотите вызвать бунт, то лучше повода не придумаешь, -- недолго думая, ответил я.

-- Я тоже так думаю, но что ответить королю?

-- Да так и ответьте: не время, мол. Вот еще немного, все успокоится, а там, глядишь, король вызовет вас ко двору -- и это станет заботой вашего преемника, а не вашей.

-- Вы полагаете, меня отзовут? -- заинтересованно спросил генерал.

-- Ну, когда это точно случится, я вам сказать не могу, но его величество собирается реформировать армию, а вы, по его словам, лучший шведский военачальник. Так что вам и карты в руки.

-- Карты? -- озадаченно переспросил Якоб.

Тьфу ты, черт! К картам европейцы еще не пристрастились, по крайней мере шведы. А вот у англичан, говорят, при дворе картами не брезгают даже дамы. Впрочем, генерал, кажется, понял мою мысль.

-- Ваше королевское высочество, все хочу у вас спросить, -- перевел Делагарди разговор в другую плоскость.

-- Спрашивайте, друг мой, сделайте одолжение.

-- Зачем вам это нужно?

-- Что вы имеет в виду? -- недоуменно ответил я вопросом на вопрос.

-- Вашу охоту на местных разбойников.

-- Ах, вот вы про что! Ну, на это есть сорок причин. Во-первых, мне скучно!

-- Остальных причин можете не называть, -- засмеялся Якоб, которому я уже как-то рассказывал байку о Ходже Насреддине. -- А если серьезно?

-- А я серьезно. Мне действительно нечем заняться. Я с гораздо большим удовольствием проводил бы время со своей молодой супругой. Мы женаты так недавно, что просто не успели надоесть друг другу. Я мог бы заняться своими землями в Германии, да мало ли чем еще. Кроме того, разбойники, и вам это известно не хуже меня, превратились в настоящий бич здешних мест. И то, что шведская власть в моем лице борется с ними, весьма положительно воспринимается местными жителями. Кроме того, разве вы не обратили внимание, что наш любезный князь Одоевский в последнее время сильно занят? Многоуважаемый Иван Никитич по уши завяз в разбойном приказе, занимаясь расследованием и судом татей, которых я ему так регулярно поставляю. Так что времени и сил на то, чтобы втыкать вам палки в колеса, у него просто не остается.

-- Пожалуй, вы правы, -- хмыкнул генерал. -- А что он делает с этими, как вы сказали, да-да, с татями?

-- Вопрос интересный, поскольку публичных казней давно не было (я ведь ничего не пропустил?), либо разбойники становятся холопами любезнейшего Ивана Никитича, либо... Либо они просто не пережили следствия. Кнут и дыба доставляют не самые приятные ощущения, знаете ли. Впрочем, я почему-то полагаю первый вариант более частым.

-- Вы полагаете, у князя мало холопов?

-- Я полагаю, что лишних просто не бывает. Я немного изучил местное законодательство и обычаи. Они очень архаичны и вместе с тем интересны. Холопами становятся либо пленные, причем, как вы понимаете, речь о людях низкого звания. Либо же люди по каким-то своим причинам добровольно расстаются со свободой. Пленные остаются в своем звании до смерти человека, пленившего их, а закупы -- пока не отработают свой долг. Таким образом, холопов не бывает много, кроме того правительство обычно крайне негативно относится к закабалению своих подданных. Что, впрочем, вполне понятно: ведь холопы не платят податей. Ну, а сейчас, когда твердой, да что там твердой, никакой власти нет, -- довольно удобное время, чтобы увеличить число зависимых от тебя людей. А поскольку князь хотя и самый большой начальник, но все же не единственный, идет грызня между дьяками, боярскими детьми и прочими чинами его администрации.

-- Вы рассказываете интересные вещи, ваше высочество. Ведь считается, что все московиты в той или степени рабы и их государство всячески старается поработить их.

-- Кем считается, заезжими путешественниками, которые мало что видели и еще меньше поняли?

-- Ну, мне приходилось слушать пастора Глюка, побывавшего в Москве и рассказывавшего о падении нравов среди ее жителей.

-- Я тоже имел такое сомнительное удовольствие при дворе его величества. Пастор с таким воодушевлением рассказывал о множестве падших женщин и полчищах содомитов (и все это в присутствии дам!), что я просто не мог не спросить -- была ли у него хоть минута во время путешествия, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, то есть богослужениями, а не визитами к гулящим девкам.

-- И что же он вам ответил? -- спросил, засмеявшись, Делагарди.

-- Ничего, а вот его величество отреагировал точно так же, как вы. Однако с тех пор некоторые патеры на меня косо смотрят, а ее высочество принцесса Катарина попеняла мне за шутки над священнослужителями, и я обещал ей больше так не делать.

-- У вас довольно острый язык, но согласитесь, что в словах преподобного Глюка есть доля правды.

-- Я вас умоляю, Якоб! Вы полагаете, что в Стокгольмских портовых тавернах меньше гулящих девок, нежели в Москве? Ваш преподобный хотел найти мерзость, и он ее нашел. Увы, я слишком хорошо знаю таких людей, они охотно ищут недостатки в окружающих, чтобы те не обращали внимания на их пороки. Сегодня пастор обвинит во всех смертных грехах московитов, а завтра нас с вами.

-- Возможно, вы правы, ваше высочество. Могу я узнать, какие у вас планы?

-- Ну, для начала я прочитаю письмо принцессы. Вполне может статься, что после прочтения его мои планы круто поменяются.

-- О, конечно, не смею вам мешать!

Проводив Делагарди, я засел за чтение. Вначале, как водится, длинное и витиеватое приветствие с перечислением всех титулов -- как прирожденных, так и благоприобретенных. Ну, что поделаешь, век такой. Затем максимально подробный отчет о делах, в смысле о наших совместных доходах. Столько-то прибыли, столько-то убыли, соответственно в сухом остатке вот столько. Вот не зря злые языки говорят, что первые Ваза были торговцами. А это что? Присланные мной вещи будут бережно храниться, пока мое высочество не вернется. Список прилагается. Какие на фиг вещи? Ах да, как ни мимолетно было посещение Дерпта, кое-что все-таки в руки мне попало. Детально разбираться времени не было, и я недолго думая приказал все скопом отправить барахло на "Марте" в Стокгольм. Моя же благоверная все тщательно осмотрела, взвесила и отложила до лучших времен. Ну, или на черный день, тут как повезет. Кстати, а что там? Странно, я вроде церквей не грабил. После дел финансовых дела семейные. Его величество очень доволен удачным налетом на Дерпт и шлет мне пламенный привет. Лучше бы его величество прислал по весне подкреплений, и я поляков к черту выбил бы из южной Эстляндии. Ах, вот оно что, его величество также интересуется перспективами становления братца Карла Филипа Московским царем, ну или на худой конец Новгородским герцогом. Снова здорово! Вроде людским языком объяснял, что дабы пропихнуть Карла на трон, надо, во-первых, организовать реальную помощь в деле изгнания поляков из Москвы. А во-вторых, самому королевичу нехудо бы подсуетиться. Язык русский хоть немного изучить, православие хотя бы пообещать принять. Глядишь, что и выгорело бы. А так, чтобы русские и сами поляков выгнали, и шведского королевича тут же царем выбрали... Простите, а за какие заслуги? Ну да ладно. Что там дальше? Ее величество королева-мать пребывает в добром здравии, чего и вам... Угу, и теще того же, и той же меркой. Его королевское величество, если будет на то воля божья, станет дядей. Не понял! Это мне супруга так о своей беременности сообщила? Я худею, дорогая редакция!

Я откинулся в кресле, и на меня накатили воспоминания о последних днях, проведенных со шведской принцессой. Тем утром я, как всегда, проснулся ни свет ни заря и долго смотрел на спящую Катарину. Она тоже жаворонок и обычно рано встает, особенно для принцессы, но вчера был торжественный прием, потом танцы, и она устала. Кроме того, сразу заснуть я ей, понятное дело, не дал. Сами понимаете, дело молодое, а мне скоро в поход. Днем Катарина совсем другая, нежели ночью. Смотрит на людей внимательно и немного строго. Одевается "с приличной скромностью", то есть очень дорого, но при этом не кричаще. В любой ее позе чувствуется прирожденное величие. А сейчас я видел перед собой спящую красивую молодую женщину. Длинные волосы разметались по подушке. Вообще на ночь их положено убирать в чепец, но я терпеть ненавижу это уродливый предмет гардероба. Так что утром у служанок будет одной заботой больше. Комплект ночных сорочек, подаренных в числе прочего на свадьбу тещей, также лежит ненадеванным. Мужчины, принадлежащие к благородному сословию, в это время тоже должны спать в ночных рубашках до пола. Это еще ничего, женские примерно на метр длиннее и тянутся за знатной дамой шлейфом. Ну, а чтобы дети все-таки имели шанс появиться на свет, в рубашках предусмотрены отверстия. Когда я впервые увидел это безобразие, меня разобрал смех, потом, правда, было не до смеха. В общем, спали мы с Катариной по моему настоянию исключительно в костюмах Адама и Евы. Впрочем, молодая супруга довольно быстро пришла к выводу, что это удобнее. Ну, а если надо позвать прислугу, имеются халаты.

Вид у Катарины донельзя соблазнительный, и я не мог удержаться от поцелуя, потом еще и еще, потом не проснувшаяся до конца принцесса сама страстно обвила меня руками и ногами, и мы отдались безумной страсти. После чего она, едва отдышавшись, исступленно шептала мне:

-- Зачем вам уезжать, Иоганн? Останьтесь со мной, зачем вам ехать в этот непонятный Новгород?

-- Ах, Katusha, мне тоже не хочется от тебя уезжать, одно твое слово -- и я останусь. Надеюсь, твой брат...

Но минутная слабость уже прошла, и на меня, завернувшись в халат, смотрела не влюбленная женщина, а суровая шведская принцесса. Будущая мать королей.

-- Вы правы Иоганн, вам нужно ехать, это необходимо.

Нет, вы слышали? Я прав! Вот так они и жили, она в Стокгольме, а он -- ну не в Сибири, но все равно далеко. Главное, чтобы дети были. Я не зря назвал ее матерью королей. Просто вспомнилось все-таки, что у Густава Адольфа была только одна дочь, да и та отказалась от престола, перейдя в католичество. Карл Филип жениться так и не успел, покинув этот бренный мир в довольно юном возрасте, и как вы думаете, чей сын стал следующим шведским королем?

И вот теперь эта снежная королева пишет мне письма. Нет бы написать, что любит и тоскует, -- какое там, исключительно делами занята. Добро наше преумножает! И мало ли что у меня первенец (законный) ожидается, главное -- чтобы у короля племянник родился! А я тут вроде как и ни при чем! Про иные мои обстоятельства с детьми принцесса, слава тебе господи, пока не в курсе.

Ладно, сел писать ответ.

"Разлюбезная моя Катерина Карловна принцесса Шведская и Великая Герцогиня Мекленбургская. (Вот прямо так, с большой буквы.) Живу я без вас в страшной тоске, отчего и кидаюсь на окрестных разбойников как лютая тигра. Тигр, если вы не в курсе, это такой большой и полосатый кот размером с небольшую лошадь. Впрочем, тигры в здешних местах не водятся. Тут вокруг снега и бескрайние просторы, а по этим бескрайним просторам бродят медведи и всякие волки. Причем медведи сии куда как больше тигров, а волки тоже довольно крупные. Здешние купцы очень благодарны мне, что я борюсь с разбоем на торговых путях, и подарили мне сорок великолепных соболей (чистая правда) дивной расцветки. А также чудный ларец с речным жемчугом (вот тут вру: у разбойников отнял) преизрядного качества. Каковые соболя и жемчуг с оказией отправляю вам и настоятельно требую, чтобы вы, душа моя, немедля заказали из оных соболей шубу и ходили в ней на зависть всем окрестным принцессам.

Весьма рад, что господь наградил нас (нас, блин!) ребенком, и ради его будущего готов тут и дальше морозить... короче, безмерно страдать вдали от вас! Однако надо бы показать мекленбургским подданным их новую герцогиню, посему, может, вы тонко намекнете вашему царственному брату, что по мужу соскучились".

Ну вот примерно так. Буду в чуть более благоприятном расположении духа -- перебелю начисто письмо, убрав самые сильные фразы. Впрочем, одним сороком соболей купцы не обошлись, так что Петерсону будет задание заглянуть в Дарлов, ну и матушке опять же гостинца послать надо. Я чаю, догадается, с кем поделиться.


Недавно выпал снег, и мы на санях катаемся по заснеженным улицам. Мы -- это ваш покорный слуга, Лелик, Болик и Клим. Для всех заезжий герцог дурит, но у меня есть дело. Отлавливая бесчисленных разбойников новгородской земли, я, помимо всего прочего, старался разведать каналы сбыта награбленного. Одоевский, конечно, тоже не лыком шит и дело свое знает, но тати первоначально попадают ко мне. Так что нескольких скупщиков он взял, но про одного из главных даже не подозревает.

Зимой смеркается рано, и наступающая ночь застала нас у одного непритязательного кабака, или правильнее, наверное, все-таки корчмы. Это, кстати, не одно и то же. Корчмы, как правило, заведения частные и предназначены все же больше для приема различных путешественников. Там они могут переночевать, поесть, ну и выпить, конечно, куда деваться. Кабаки же заведения казенные и предназначены сугубо для пития, и их в Новгороде на удивление мало. Казалось бы, большой торговый город, а вот поди же! По большому счету, местным алкоголикам и выпить негде, кабаков всего три или четыре, и ходят в них заезжие крестьяне и посадские низы, да еще солдаты его величества короля Густава Адольфа. Более-менее порядочные горожане и дворяне пьют дома напитки собственного изготовления. Впрочем, в моей прошлой-будущей жизни даже довольно помпезные ресторации в обиходе именовались кабаками, так что кабак -- он и есть кабак.

Мы изрядно намерзлись и ввалились внутрь. Что можно сказать? Бывают и более непритязательные помещения. Но, тем не менее, внутри относительно тепло, хоть и не сказать чтобы светло. Кабатчик, здоровенный заросший мужик, кланяясь, проводил нас к столу.

-- Эй, хозяин!

-- Чего изволите, господа?

-- Господа изволят гулять! Подай нам выпить и закусить, да лошадкам нашим вели овса дать, -- скомандовал я пьяным голосом.

-- Будет исполнено, -- прогудел сочным басом кабатчик.

-- Да девок кликни! -- подал голос Клим.

Лелик и Болик в русском не сильны, но всем своим видом выражают одобрение.

-- Ja, ja, wodka, Huren1!!!


# # 1 Да-да, водки и шлюх!!! (нем.)


Посетителей в заведении немного, но те, что были, смотрели на нас не слишком дружелюбно. Мы уселись за грязный стол. Совсем было собрался поднять хай, но половой уже вытирал столешницу тряпицей и стелил скатерть. На столе мигом появился глиняный кувшин и миски с разной снедью. Я кинул хозяину пару талеров -- мол, сдачи не надо, гуляем!

Через полчаса в кабаке дым коромыслом. Откуда-то взялись местные музыканты: гусляр и гудошник, а также мальчишка с дудочкой -- жалейкой. Гудошник -- это человек, играющий на гудке, своеобразном таком подобии скрипки, только упирает он ее не в челюсть, а в бок. Музыка получается совершенно варварской, но дамам нравится. Дамы заслуживают отдельного описания: четыре довольно дородных девки, возраст которых определить достаточно сложно из-за косметики. Да-да, косметики. Лица покрыты толстым слоем румян, глаза подведены чем-то невообразимым. Зубы... зачернены, отчего смотреть на них откровенно страшно. Короче, помните Глашеньку из фильма "Морозко", когда ее замуж пытались выдать? Вот что-то в этом роде. Девки поминутно визжат, пляшут и довольно профессионально хлещут спиртное. Не знаю, что нам подает хозяин, но принципиально пью только из своей фляжки. Хотя клофелина еще и не изобрели, я верю в народную медицину и потому не рискую. Впрочем, пойло исправно уничтожают девицы и другие посетители, которых по моему требованию также угощают. Хуже всего, что местные служительницы Афродиты наметанным глазом сразу же определили во мне главного и вступили в бескомпромиссную борьбу за главный приз. Юного герцога всячески обхаживают, вертят перед ним задом и прочими прелестями, не забывая при этом шипеть друг на друга что твои гадюки.

-- Маланья, уймись, будешь на маво красавчика пялиться -- все бельма выцарапаю!

-- Чавой-то он твой, когда купила? Да не грози мне, у самой зацепы востры!

-- Не желают ли знатные господа баньку? -- высунулся кабатчик.

В других обстоятельствах я бы от баньки не отказался, но не теперь. Отрицательно помотав головой, показываю хозяину на пустой кувшин и кидаю еще талер. Тот понятливо кланяется и уходит, бормоча про себя что-то про проклятых басурман, не желающих мыться, как все православные.

Наконец блудницы определяются, кому достанется неземное счастье в моем лице, и самая дородная, чтобы не сказать толстая, тетка, усевшись рядом, трется об меня с умильным видом. Нет, ребята, мне столько не выпить! И я довольно бесцеремонно отпихиваю ее и показываю пальцем на ее товарку. Сия девица более-менее стройна и куда больше отвечает моему понятию прекрасного. Да и держалась все это время почти скромно, особенно для представительницы ее профессии.

-- Человек! -- крикнул я пьяным голосом. -- Есть ли отдельное помещение для знатного господина?

Помещение есть, и мое высочество с почестями ведут в опочивальню. Находится оное помещение в клетушке наверху, куда мы и идем по шаткой лестнице. Войдя в комнату, я на минутку застываю в раздумье. Денег я показал хозяину довольно, чтобы он клюнул. Времена сейчас лихие, и даже если бы он не был связан с разбойниками, все равно искушение слишком велико. Но в том, что хозяин один из главных скупщиков краденого, да и сам не последний душегуб, я уверен. Теперь надо дождаться, когда он начнет действовать, чтобы бить наверняка. Но вот что делать с девицей? По-хорошему, надо ей безо всяких искусов зажать рот и прирезать, дабы не подняла тревогу раньше времени. Вот ни разу не поверю, чтобы местные жрицы любви не были в доле с хозяином в благородном ремесле ножа и топора. Однако сердце еще не настолько огрубело в семнадцатом веке, чтобы вот так просто убить пусть падшую, но женщину. Так что, очевидно, придется ее связать и заткнуть рот, возможно вырубив перед этим. Натянув на лицо пьяную улыбку, оборачиваюсь к сидящей на убогом ложе девушке и натыкаюсь на серьезные серые глаза.

-- Беги, добрый молодец, убьют тебя!

Вот тебе раз!

-- Беги, точно тебе говорю, душегуб хозяин наш, беги, Христом-богом тебя прошу!

-- Что-то не пойму я тебя, красна девица, о чем ты толкуешь?

-- Тать наш хозяин, разбойник! Убьет тебя, чтобы казну твою забрать, и дружков твоих убьет. Беги, а? Спасайся!

-- А ты как же? Поди, хозяин не похвалит тебя за таковую работу?

-- Мне все одно мочи нет блудом да душегубством жить!

-- А что так резко невмоготу стало, али приглянулся?

-- Смеешься, -- печально произнесла девушка. -- А что, если и так?

За дверью тем временем слышно, что кто-то поднимается по отчаянно скрипящей лестнице. Похоже, хозяин решил, что пора. Ну и правильно, чего ждать-то? Прижал палец к губам и задул лучину. Комната погрузилась во мрак, лишь из небольшого оконца затянутого бычьим пузырем попадало немного света от идущей на убыль луны. Наклонившись к нежданной спасительнице шепнул ей:

-- Красавица, ну-ка поскрипи ложем, да стони послаще. Умеешь ведь, поди?

Девушка, не переча, принимается за дело, и раздаются звуки, достаточно правдоподобно имитирующие занятие любовными утехами. Как в комнате ни темно, видно, что дверь тихонько отворилась, и в проеме показалась звероподобная фигура кабатчика. На секунду замерев, разбойник неожиданно беззвучно двинулся вперед и, коротко размахнувшись, ударил чем-то тяжелым туда, где, по его разумению, должен находиться незадачливый клиент. Тут же в его загривок прилетает удар яблока на рукояти допельфастера. Бил я аккуратно, но сильно, ибо убивать сразу нельзя: он мне еще должен все свои ухоронки с добром показать, но и борьба с этой помесью человека и гориллы в мои планы не входит. Впрочем, кажется, удар достиг цели, и незадачливый душегуб упал на пол. Наощупь нашел его руки и, споро связав их, разжег огонь. Кабатчик, слава тебе господи, жив, хотя и нельзя сказать что здоров. А это что такое? Из ложа торчит настоящая боевая секира, чудом не отхватившая ногу девице. Похоже, сохранение жизни своей работнице не было в числе приоритетных задач, так что она вовремя решила выйти из преступного бизнеса. Однако дело еще не закончено, и я, приготовив пистолеты к стрельбе, попытался потихоньку спуститься. Внизу явно слышались звуки борьбы, потом зазвучали выстрелы, и я поспешил присоединиться к общему веселью. В большой комнате, или зале, было полно каких-то прохиндеев с разнообразным оружием в руках. Недолго думая, я прямо с лестницы разрядил в них свои допельфастеры и с криком "Слово и дело государево!" побежал обратно. Среди разбойников произошло замешательство, и они не сразу стали преследовать меня, а когда, опомнившись, начали ломиться в дверь, я лихорадочно перезаряжал пистолеты. Дверь ходила ходуном от ударов, и девица стала визжать.

-- Тихо ты! Нашла время, ей богу, -- попытался ее успокоить.

Неожиданно в голову пришла очередная "светлая" мысль. Внимательно посмотрел на кабатчика. Он определенно пришел в себя и бешено сверкал глазами.

-- Мил человек! -- обратился к нему почти ласково. -- Это там не твои ли дружки ломятся? Так ты уж подал бы им голос, что ли? Скажи -- так, мол, и так, захватили тебя, болезного, и непременно живота лишат, коли они там ломиться не прекратят.

-- Смеешься, басурманин! -- злобно ответил связанный. -- Ничего, недолго осталось, посмейся напоследок!

Похоже, конструктивного разговора не получалось. Ну и ладно, подошел к двери, прогибающейся под бешеными ударами топора. Кое-где от досок уже отлетала щепа, быстро приложил к одному из таких мест ствол пистолета и спустил курок. Комнату заволокло дымом, а снаружи послышался крик, перемежаемый бранью, и звук подающего тела.

-- Свей! -- прокричал мне кто-то из-за двери. -- Не балуй, а то живого на ремни порежем!

-- Понтуйся, лошара! -- Я от прилива адреналина перешел на сленг будущего. -- У меня тут ваш атаман-кабатчик, я его сейчас наизнанку выверну, а потом и вам всем глаза на задницу натяну!

Мои оппоненты если и не поняли дословно, то смысл уловили правильно, удостоив меня порцией отборной ругани.

-- Слышь, свей! Мы тут твоих дружков повязали, сейчас с них будем кожу сдирать!

Вот это откровенно хреново, хотя...

-- Сдается мне, брешешь ты, как сивый мерин! Пусть голос подадут, тогда поговорим.

Этого момента разбойники не предусмотрели и вновь разразились ругательствами.

-- Эй, лишенцы! Вас разве тятька с мамкой не учили, что сквернословить нехорошо?

Увлекшись переговорами с бандюками, я немного отвлекся от связанного кабатчика и едва не поплатился за это. Здоровенный бугай хотя и не смог разорвать пут, но, каким-то немыслимым образом извернувшись, едва не сбил меня с ног. Его затея удалась бы, но забившаяся в угол девушка неожиданно подскочила к нему и, схватив поставец с лучиной, ударила супостата по голове. Комната погрузилась в темноту, но в этот момент раздался шум внизу. Похоже, мои драгуны, которые должны были заранее окружить кабак и ворваться при первых выстрелах, все же вышли из анабиоза. Раздались крики, шум сбегающих по лестнице ног, выстрелы. Наконец кто-то крикнул внизу:

-- Ваше высочество, где вы?

Ух! Кажется, и на этот раз пронесло.

Уйти не удалось никому, и тати стояли, понурив головы, с самым кротким видом, на который способны. Я, осмотрев своих людей, остался доволен. У Клима небольшой порез на руке, у Болеслава здоровенный синяк под глазом, пара драгун легко ранены, но в целом обошлось без потерь. Пока не заявились из разбойного приказа, надо, как говорится, ковать железо, не отходя от кассы.

Трое драгун с натугой перли с верха тело кабатчика. Опаньки, похоже, моя спасительница перестаралась, и допросить его не получится. Печально... впрочем, этот тать не единственный.

-- Слушайте сюда, лишенцы! -- стараясь быть максимально убедительным, обратился я к уцелевшим разбойникам. -- За то, что вы на меня напали, я могу вас перевешать без суда и следствия, и мне за это ничего не будет. Но я, движимый христианским состраданием, не желаю лишних смертей, посему готов дать вам шанс на жизнь, а может, и на свободу. Я знаю, что вы тати и душегубы, и прячете где-то здесь награбленное. Тот из вас, кто выдаст мне это место, получит свободу, а если место будет не одно, еще и награжу. Думайте быстрее, а то я велю своим солдатам разнести здесь все по бревнышку и все одно найду.

Бандиты угрюмо молчали -- возможно, и впрямь не знают. Это не есть хорошо, -- конечно, можно сделать так, как я сказал, но тогда в тайне все сохранить не получится.

-- Господине, -- попытался кто-то привлечь мое внимание. О, да это моя спасительница. -- Господине мой добрый, я видела тайный погреб, куда хозяин прятал награбленное!

Ну, золото, а не девка! Нет, не зря я ее выбрал. Однако ее слышал не только я, и одна из "ночных бабочек" с криком "Молчи, паскуда" кинулась к ней с ножом. Впрочем, намерение ее осталось неосуществленным: один из драгун сделал взмах палашом, и тело, разрубленное почти пополам, упало к нашим ногам. Ну что тут поделаешь, кто к нам с мечом, тому мы этот меч и засунем... глубоко-глубоко!


Поутру со двора питейного заведения выехала пара возков, доверху набитых конфискованным добром. Кладовые татей оказались довольно обширны. Были там и связки меха, и рулоны дорогой ткани, и изрядный сундучок с монетами и ювелиркой, называемой здесь "узорочьем". Дорогое оружие, драгоценные оклады с икон и многое другое, чего я не успел разглядеть в спешке.

-- Что с татями делать? -- спросил меня Клим.

-- А ты не знаешь? -- ответил я ему. -- Сам понимаешь, нельзя их отпускать.

Кабак, как и положено подобному заведению на Руси, стоял на отшибе, потому когда он занялся огнем, окрестные жители не сразу это заметили. Пытавшихся тушить мои драгуны отгоняли плетьми. Подъехавшему на коне в сопровождении ярыжек целовальнику Клим по моему приказу поведал -- мы-де по обыкновению охотились на татей, а они заперлись в корчме и так яростно отбивались, что ненароком сгорели. Тот помялся, но возражать не посмел, и мы отправились домой.

Явившись в занимаемый мною терем, я первым делом решил отправиться в баню. Чем мне нравилась жизнь в Новгороде -- так это баней. Не то чтобы в Европе были трудности с помывкой. Напротив, в каждом приличном постоялом дворе была большая лохань, где путешественник мог смыть с себя дорожную грязь, а в Швеции и вовсе бань, точнее саун, ничуть не меньше, чем в покинутой мной реальности, но все не то. Нигде вас не попарят так веником, не напоят душистым квасом, как у нас. У нас? Ну да, у нас.

Плеснув ковш кваса на каменку, я растянулся на полке. Неожиданно накатила усталость -- видимо, схлынул адреналин. Банщик запаздывал, и я чуть не уснул, когда моей спины коснулся веник. Эх, хорошо! Казалось, с каждым ударом из тела уходила немочь и кусками отваливалась грязь и кровь. Перевернулся набок и от неожиданности едва не упал с полки. Оказывается, парит меня не старик-банщик, а давешняя спасительница, которую я увез из кабака вместе с прочим добром. Ошалелыми глазами глянул на совершенно обнаженную девицу и не нашел ничего лучшего, как спросить:

-- Ты чего это?

-- Так, парю... веником!

-- Да чую, что не оглоблей, ты хоть бы рубаху не снимала.

-- Так и ты, господине, вроде без штанов. К тому же рубаха у меня одна осталась, не дали твои вои собраться.

-- Ты это, я женат вообще-то!

-- Так и я не сватаюсь вроде, а парю... веником!

Что-то я туплю, блин! Господи, на все твоя воля... но я ведь не железный!

Так в моей жизни появилась Настя. Когда она отмылась от той ужасной косметики покрывавшей ее лицо при нашей первой встрече, оказалось, что она очень привлекательная молодая женщина с правильными, четкими чертами лица, прекрасной, хотя и несколько полноватой, фигурой и просто умопомрачительными волосами. Среди вывезенного добра была шкатулка с бумагами, где среди прочего была и кабальная грамота на нее. Я сразу предложил ей вольную, тем более что хозяин ее "волей божьей помер", но она отказалась.

-- Куда мне идти? -- просто объяснила она. -- Замуж меня такую все одно никто не возьмет, родни в живых не осталось, идти некуда, лучше уж так.

Официально она моя холопка, ключница. Ведет хозяйство, стирает, готовит еду. Не такая простая задача, кстати, со мной ведь куча народу живет. Лелик, Болик, Клим, денщики, вестовые. Гротте с офицерами частенько заходит. Я никогда не спрашивал ее, как она попала в такую жизненную ситуацию, а она не рассказывала. Да и зачем -- смута не то что по людям, по всей стране катком прошла. У каждого свое горе, свое несчастье. Ну, расскажет она мне, как семью, а затем и свободу потеряла, а чем я ей помогу? Разве как поручик Ржевский в том анекдоте -- трахаю и плачу.


Приближалось Рождество, когда пришли очередные вести из Пскова. Там окопался очередной самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося царевича Дмитрия. Я в своей прошлой-будущей жизни слышал только о двух, но, как оказалось, разных самозванцев по Руси-матушке ходило не меньше дюжины. Этот окопался во Пскове, пытался организовать поход на Москву, рассылал прелестные письма по всей стране и грабил окрестности. Еще когда был жив король Карл, он посылал людей, видевших первого Лжедмитрия, чтобы удостовериться в личности человека, называвшего себя русским царем. Убедившись, что этот человек обманщик, он повелел прекратить всякую связь с ним. Этой осенью еще до моего прибытия полковник Эверт Горн пытался выбить его из Пскова, но безуспешно. Горожане не пожелали открыть ворота шведам и отбили штурм. Впрочем, с тех пор псковичи успели пожалеть о том, что вообще связались с этим прохиндеем. Он обложил все подконтрольные ему территории непомерными поборами и не гнушался никакими злоупотреблениями. Об этом мне поведал при очередной встрече митрополит Исидор. Вообще глава православной митрополии, после того как я возвратил захваченные у бандитов некоторые церковные ценности, стал относиться ко мне если не с симпатией, то, по крайней мере, без вражды. Мне трудно объяснить, чего ради я их вернул, но что сделано, то сделано и принесло свои плоды. Так вот Исидор поведал мне, что Горн вступил с самозванцем в переговоры и обещал ему герцогство взамен на присягу шведскому королю. Надо сказать, если у меня с кем-то из шведских офицеров и не сложились отношения, то это был Эверт Горн. Человеком он был крайне неприятным, высокомерным с подчиненными и заискивающим с вышестоящими. Хотя во владении воинским искусством ему нельзя было отказать, это нас не сблизило.

Над всей этой ситуацией следовало поразмыслить. Я искренне сочувствовал своим предкам в их нелегкой борьбе за независимость своей родины, но сам вмешиваться не хотел. Я считал, что довольно и того, что отпустил чуть ли не лучшее свое воинское подразделение. Что они и так справятся со своими проблемами, я знал, а вот в том, найдется ли мне место в освобожденной России, был не уверен. В конце концов, можно ведь родине и по-другому помочь. Скажем, развернуть боевые действия в Прибалтике и отвлечь таким образом короля Сигизмунда от московских дел. Опять же насколько я знаю, шведы эти земли и так завоюют, чего бы не поторопить. Да и деньги, что ни говори, в семью. И вот тут была проблема: чтобы ударить по южной Эстляндии, занятой поляками, из Новгорода, надо было пройти мимо Пскова. Во Пскове же сидел самозванец с довольно сильным отрядом, который вполне мог испортить мне всю малину. Выбить его из города? Светлая мысль, да только он довольно хорошо укреплен, и даже через полсотни лет куда более многочисленным войскам Алексея Михайловича взять его не удалось, когда Псков восстал. Откуда знаю? Книжку в детстве читал об этих событиях. Да и зачем брать -- чтобы шведов оттуда потом колом было не выгнать?

Так уж сложилось, что в Европе военное время -- это лето. Зимой же вояки расползаются на зимние квартиры, зализывают раны, пропивают награбленное -- короче, отдыхают от ратных трудов. Иное дело Россия, народ в ней неприхотливый, может спать в снегу, греться у костра, питаться тем, что подстрелит в лесу. Зимнее время самое подходящее для набега, пока враг заперся в городе, можно перешерстить окрестности на предмет материальных ценностей у населения. Пожечь посады, угнать пленных, да мало ли чего. Тактика эта, прямо скажем, татарская, но и поляки, и особенно литвины, тоже так умеют. А вот города брать зимой трудно, для этого нужна артиллерия, а попробуй дотащи ее по сугробам. Осадные работы опять же как вести, коли земля промерзла? Вот опять горючими слезами оплакал неразумный герцог Мекленбургский, что отпустил русскую хоругвь. Но что же делать, слезами делу не помочь, и полк (не весь) бодро шлепает в сторону небольшого городка Порхова, что в восьми десятках верст от Пскова. Солдаты, впрочем, недурно одеты, на санях везут припасы. Овчинные полушубки и костры не дадут замерзнуть, в котлах варится сытная похлебка, а от обязательной чарки кровь быстрее бежит по жилам.

Порхов -- городок невелик, но главное не город, а хорошо укрепленная, хоть и небольшая, крепость. Каменный замок в форме неправильного пятиугольника с одним скругленным углом на берегу реки Шелони. Гарнизон хоть и мал, а опытен, так что с наскоку не взять. Впрочем, я пока не собираюсь его брать. Мои солдаты, став под городом, развернули лагерь, обыватели, похватав самое ценное, спрятались в замке, со стен которого на нас настороженно смотрели бородатые ратники. Едва мы показались, в сторону Пскова ускакал гонец предупредить. Мне, собственно, того и надо.

Едва услышав, что шведы осадили Порхов, самозванец велел седлать коней, чтобы бежать в сторону Гдова. Надежды на псковитян, которых он нещадно притеснял и грабил, у него не было никакой, поэтому при малейшей опасности он постоянно менял место. Запахнет жареным во Пскове -- отойдет к Ивангороду, осадят Ивангород -- побежит во Псков, прихватив награбленное. Вот и сейчас, не дожидаясь развития событий, Лжедмитрий III рванул из города в сопровождении своих казаков. Основой отряда самозванца были "воровские" донские казаки. Впрочем, где они сейчас не воровские? Все они -- и донцы, и запорожцы, и волжцы, и терцы -- ринулись в изнемогающую от распри страну в чаянии зипунов. Жгли, грабили, убивали, насиловали, уводили в полон. Не гнушались разорять православные монастыри и грабить церкви. Как там сказал, точнее скажет, поэт? "Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые". Ну-ну!

Впереди и сзади своего "войска" "Псковский Вор" пустил по сотне казаков налегке. В середине же в сопровождении самых верных людей шел он сам и вел тяжело навьюченных коней с награбленным во Пскове. Вот и сам самозванец в богатой шубе, не иначе снятой с какого-то важного боярина. Голова покрыта собольей шапкой, украшенной каким-то немыслимым пучком перьев и жемчужных нитей. Красавец, что тут скажешь! Впрочем, красоваться тебе недолго осталось, не знаю как кара господня, а я до тебя почти дотянулся.

Взмах руки -- и по казакам хлещет залп с двух сторон дороги. Падают люди, взвиваются на дыбы лошади. Ржание коней перемежается криками умирающих и руганью живых. Барабанная дробь -- и мои драгуны начинают сжимать кольцо. Казаки, положив коней, пытаются отстреливаться из ружей и луков. Паники в их рядах не наблюдается, они ждут подмоги. Ну, ждите, ждите! Стрельба моих драгун становится все чаще, недостатка в порохе у нас нет. Но вот, наконец, возвращается воровской авангард. Казачки со свистом и улюлюканьем атакуют заслон из моих драгун, а те, не выдержав их атаки, отходят в лес. Вот встрепенулся и самозванец, размахивая саблей, пытается организовать контратаку. Вот воодушевившиеся воры, вскочив на коней или оставаясь пешими, начинают теснить нас. Наступает кульминация боя, и в этот момент на казаков обрушивается эскадрон моих кирасир. Я нарочно пропустил вражеский авангард, чтобы он, пройдя вперед и вернувшись на помощь своим, утоптал дорогу в снегу. И теперь моих мекленбуржцев не остановить. Закованные в броню, на хороших конях они разрезают отряд самозванца как нож масло. Первые шеренги, едва доскакав до воров, делают залп из пистолетов и тут же с палашами наголо атакуют в конном строю, топча конями пеших. Конные казаки, очевидно знакомые с тактикой польских гусар или турецкой тяжелой кавалерии, пытаются раздаться в стороны, но их тут же берут в клещи мои драгуны. Сотня казаков, шедшая в арьергарде, увидев, кто их атакует, сходу разворачивает коней и уносит ноги. Я иду вперед со своими драгунами -- тех, кто сдается, вяжем, тех, кто пытается кидаться на нас с саблями, стреляем. Бой окончен, ибо то, что сейчас происходит, уже не бой, а резня. У самозванца, по моим подсчетам, было около шести сотен людей, примерно трети удалось уйти, больше сотни погибло, остальные сдались. У меня было три сотни драгун и столько же кирасир. Что же, недурно!

Пока мои орлы сгоняли в кучу пленных и сортировали трофеи, ко мне притащили связанного Лжедмитрия.

-- Кто таков?

-- Я государь Московский Дмитрий Иоаннович -- произнес вор с легкой истерикой в голосе. -- Спасся я в Москве от Шуйского, и потом...

Не, эту фигню я слушать не намерен, делаю знак драгунам, и самозванец затыкается от удара под дых.

-- Послушай меня, урод! Я понятия не имею, кто был тот человек, которого короновали в Москве как царя Дмитрия, но это точно не ты. Кроме того, его все равно убили, и в этом нет никаких сомнений. Потому как если московские бояре что и делают хорошо, так это убивают. Того мерзавца, которого все называли Тушинским Вором, тоже убили. И знаешь что я тебе скажу? Тебя тоже убьют, поскольку имя, которое вы все принимаете, определенно приносит несчастье. Не хочешь называть себя -- дело твое, но если ты еще раз назовешь себя царем Дмитрием, я прикажу тебя выпороть! А теперь расскажи мне, любезный, о чем это вы с полковником Горном договаривались.


Когда мы подошли ко Пскову, я приказал поднять белый флаг, вызывая горожан на переговоры. После некоторой заминки открылись ворота, и из них вышли несколько человек. Я принял их с максимально возможной в моем положении любезностью.

-- Кто ты и чего от нас хочешь? -- спросили меня делегаты от города.

-- Я великий герцог Мекленбургский Иоганн Альбрехт Третий, -- отвечал я им. -- Нахожусь на службе шведского короля Густава Адольфа, а к вам прибыл для поимки человека, называющего себя московским царем. Этот человек, очевидно, самозванец и вор. Такие, как он, сеют смуту и мешают дружбе между Русью и Швецией.

-- Хороша дружба, -- горько усмехнулся один из псковичей, седой как лунь старик, видимо посадский староста. -- Осадил Порхов, ко Пскову с воинской силой пришел. Ну, да ладно, нету у нас царя Дмитрия! Бежал он, и весь сказ!

-- Я знаю, но скажите мне, псковичи, кто из вас видел самозванца и мог бы его узнать?

-- Да все мы его видали, -- загудели парламентеры.

Я хлопнул в ладоши, и мои люди подтащили связанного Лжедмитрия.

-- Смотрите внимательно, горожане! -- возвысил я голос. -- Узнаете ли вы ложного царя, который обложил вас непомерными податями, грабил вас, позорил ваших жен и дочерей? Вижу, что узнаете. Ты, старик, сказал, что я осадил Порхов, так ведь? Ты поедешь со мной, я велю пропустить тебя к воротам крепости, и пусть тамошние жители расскажут тебе, чинили ли мои солдаты какое-нибудь разорение Порхову или его окрестностям. Я не враг Руси и русским людям. Я хочу, чтобы ваша смута прекратилась как можно скорее. Да, я хочу, чтобы вы выбрали своим царем королевича Карла Филиппа, и считаю, что это пойдет на пользу вашему царству. Возвращайтесь в город и скажите жителям, что я схватил самозванца и собираюсь выдать его князю Дмитрию Пожарскому. И пусть они пришлют ко мне в Новгород своих лучших людей для переговоров. Я честью своей клянусь, что не буду чинить им никаких препятствий, если они не захотят присягнуть королевичу Карлу, как это сделали новгородцы.

Парламентеры выслушали мою речь со всем возможным вниманием, затем из их рядов выступил довольно молодой по сравнению с прочими человек и спросил -- верно ли я собираюсь выдать вора Пожарскому?

-- У тебя не псковский выговор, уж больно ты окаешь, -- сказал я ему, выслушав его речь. -- И зипун на тебе явно с чужого плеча, и видом ты на посадского не похож. Я не знаю, кто ты, но если тот, кто я думаю, то поезжай к князю и скажи ему и Минину, чтобы прислали ко мне честию послов, и я выдам им вора. Я сказал!

На этом разговор с горожанами не кончился. Едва я отпустил посланцев, передо мной возник попик с седой бородой и в рваной рясе.

-- Пресветлый князь! -- заявил он мне. -- Сии воры есть вероотступники и не пожалели ни храмов святых, ни слуг божиих в своей безбожной корысти. Они не жалели ни вдов, ни сирот, ни храмов господних.

-- Я понял! -- ответил я попу. -- Но чего ты от меня хочешь?

Дело оказалось, впрочем, совсем простым. Воровские казаки разграбили церковь, в которой настоятелем был жалобщик. И он, недолго думая, прибыл с претензией ко мне.

Говоря по совести, первым моим побуждением было послать служителя церкви. Дескать, господь терпел и нам велел, но поразмыслив, я ответил ему, что он может искать пропажу в моем лагере, и где бы он ни нашел, я обязуюсь ее выдать. Увы, из всех вариантов выпал самый неприятный. Искомая икона была опознана в добыче благородного кирасира фон Торна, родственника покойного Мэнни. Я по одной этой причине оказывал этому парню покровительство, чувствуя себя виноватым перед его семьей. И вот поди же ты, именно в его добыче отыскалась злополучная икона, отождествляющая всех псковских святых.

-- Господин фон Торн! -- объявил я городу и миру. -- Сию икону необходимо вернуть истинному владельцу, посему извольте назвать вашу цену.

Доблестный кирасир поразмыслил и со свойственной всему семейству Торнов обстоятельностью заявил, что за икону хочет ни много ни мало чин фенрика и тысячу талеров. Сумма не то чтобы являлась для меня неподъемной, но при себе таких денег не было, и я, соскочив с коня, сорвал с иконы оклад и отдал серебряную пластину фон Торну, а деревянную часть попу. Когда фон Торн попробовал возмутиться, я отдал ему повод своего коня и объявил, что он будет моим залогом.

-- Дайте мне вернуться в Новгород, и у иконы будет новый оклад, а вашему коню будет завидовать сам Делагарди! -- заявил я присутствующим.

Забегая вперед, могу сказать, что оклад у иконы появился гораздо позже, а мой конь так и остался у фон Торна.

Зима выдалась на славу. Никто не знал, что по льду Чудского озера можно проехать на санях, особенно польские гарнизоны в Эстляндии. Вот, ей-богу, дикие люди! Я ведь здесь осенью уже побывал, казалось бы, следовало бы поберечься, но нет.

Среди жителей Пскова, как это ни странно, нашлись желающие пойти ко мне на службу. Во-первых, молодые люди, которым мало что светило в жизни, останься они в родном городе. Средневековье -- оно везде средневековье, хоть в Мекленбурге, хоть во Пскове. Если твой батюшка кузнец, то и тебе быть кузнецом, а если бондарь, то бондарем. А если у тебя наклонности к отцовскому делу нет, так это никому не интересно. И вот тут появляется заморский герцог со товарищи. Люди его одеты, обуты, сыты, пьяны и нос в табаке. В общем, нашелся местный атаман, сколотивший ватагу из таких вот неприкаянных. К самозванцу они каким-то чудом не прилепились, в городе никому не нужны были, разбойничать пока совесть не позволяла, ну вот и нашли друг друга два одиночества. В смысле -- я их, а они меня. Атамана сего звали весьма символично Кондратием, впрочем, символично только для меня. Нет пока такого выражения "хватила кондрашка"1! Но я так думаю, что еще будет.


# # 1 Выражение появилось после того, как донской атаман Кондратий Булавин убил князя Юрия Долгорукого в 1707 г.


Как я уже говорил, форсировали Чудское озеро на санях, нанятых в окрестных деревнях. Дело это, кстати, не совсем простое. Лед везде разный -- где твердый, как камень, а где можно и провалится ненароком, как псы-рыцари в свое время. Собственно, мне местные для того и нужны были. Оказавшись на вражеском берегу, мы пошли форсированным маршем в сторону Дерпта, пустив псковских ватажников в авангарде, а за нашими спинами неожиданно запылали рыбачьи деревушки и хутора. Оказывается, у перевозивших нас крестьян накопилось много вопросов к своим соседям, и они решили воспользоваться удачным моментом, чтобы их задать. Честно говоря, не ожидал, но, как говорится, война все спишет. Однако тревога, поднятая раньше времени, в нашей ситуации не есть гут. Так что я и следующие за мной драгуны и кирасиры пришпорили коней.

Когда ночью трое всадников постучали в ворота Дерптского замка, это вызвало разве что досаду караульных.

-- Кого черт принес? -- раздался простуженный голос из бойницы.

-- Срочное сообщение пану воеводе! -- последовал ответ. -- Открывайте скорее, дело не терпит отлагательства!

-- К черту срочное сообщение, которое не может потерпеть до утра!

-- Эй, служивый, ты, верно, плетей захотел? Мы бы и подождали до утра, да вот шведы, разоряющие округу, ждать не будут!

-- Кому это вы грозите плетьми? Да будет вам известно, что я шляхтич древнего, хоть и обедневшего, рода и позволю...

-- Матка бозка! Да кто же это доумился поставить на часах шляхтича, да еще такого бестолкового! Ты хоть на поединок меня вызови, да только дай воеводу предупредить об опасности, а то шведы всю Эстляндию ограбят, пока мы с тобой тут препираемся.

В надвратной башне послышался какой-то шум, пока наконец караульщики не решили, что от трех всадников беды не случится. Впрочем, открывать ворота они не стали, а пустили путников в малую калитку, куда с трудом можно было протиснуться одному человеку.

-- Это кто посмел Каминьского назвать бестолковым, да еще угрожать поединком! -- воинственно воскликнул один из караульных, когда мы с Боликом проникли внутрь башни.

При этом шляхтич принял воинственную позу, что в сочетании с простуженным голосом и довольно непритязательной внешностью делало его чрезвычайно комичным. Его товарищ, очевидно старший, впрочем, одернул своего подчиненного и спросил меня:

-- С кем имею честь, ясновельможный пан?

-- Великий герцог Мекленбургский к вашим услугам, господа! -- с поклоном ответил я, выхватывая стилет.

Старший караула, имени которого мы так и не узнали, умер мгновенно, а воинственному Каминьскому Болеслав недолго думая двинул латной перчаткой в ухо. Рука у моего офицера тяжелая, а уж одетая в это ужасающее подобие кастета...

Потом мы, впустив через калитку Кароля и нескольких драгун, занялись воротами. Тяжелые створки, окованные железными полосами, были закрыты с помощью большого бревна, играющего роль засова, и опутаны цепями, в свою очередь замкнутыми на замок. Открыть его было делом отнюдь не простым. Впрочем, мы не стали тратить время на замок, а, воспользовавшись нарочно принесенным инструментом, стали рубить цепь. Когда звонкие удары молотом по зубилу, разносившиеся по замку, привлекли внимание прочих стражников, мы уже закончили с цепью и дружными усилиями тянули бревно из петель. Поднялась тревога, и к воротам отовсюду бежали вооруженные люди, встреченные нашими выстрелами. Наконец нам удалось открыть сначала одну створку, а затем и вторую. В освободившийся проход двинулись драгуны, а затем и кирасиры. В считаные минуты замковый двор был наполнен дерущимися людьми. Яростные крики атакующих перемежались со стонами умирающих, а сухой грохот выстрелов перекрывал яростный лязг сабель. Казалось, в маленьком городке разверзся сущий ад. Застигнутые врасплох поляки яростно сражались и один за другим падали на мерзлую землю, обагренную кровью. И над всей этой вакханалией лился беспокойный звон колокола какой-то кирхи.

К утру все было кончено, над древним городом, основанным еще Ярославом Мудрым, был поднят шведский флаг. Выслушав доклад о потерях и трофеях, я принялся диктовать победную реляцию. Давно заметил, что самые удачные слова приходят в голову, когда сражение едва закончилось. Еще бурлит адреналин в крови, а вражеская кровь на клинке не до конца просохла, и слова сами собой ложатся в красивые чеканные фразы. Если писать на другой день, предварительно успокоившись, так не получится.

Пока я диктовал, ко мне подвели полураздетого связанного человека. Как выяснилось, это был Дерптский воевода собственной персоной. В прошлый мой визит в Дерпт я так и не удосужился узнать его имя, но теперь, видимо, пришла пора познакомиться. Его голова и рубашка были в крови, на лице кровоподтеки, обещающие стать огромными синяками, но взгляд не сломлен. Он слышал последнюю сказанную мной фразу "Польские солдаты сколь крепко спали, столь же отважно и дрались, будучи разбуженными..." и взорвался замысловатой руганью.

Выслушав достойного пана со всем вниманием, я приказал заткнуть ему рот и продолжил диктовать. Закончив с письмом, я вернулся к пану воеводе.

-- Ясновельможный пан, зачем вы так ругаетесь? С виду вы вроде моцный и зацный пан, а кричите, будто жид, потерявший злотый. Уж я и не знаю, а точно ли вы воевода?

В этот момент раздался истошный женский крик.

-- Отец! -- кричала девушка, бросившаяся к пленному воеводе.

Мои драгуны попытались ее остановить, но, повинуясь моему знаку, пропустили. Я внимательно смотрел на молодую девушку, скорее девочку, со слезами обнимавшую своего отца, растерявшего свой злой и воинственный вид и сразу ставшего растерянным и жалким.

-- Ай-ай-ай, пан воевода! У вас, оказывается, дочь красавица, а вы ругаетесь последними словами на единственного человека, который может ее защитить в данной ситуации, -- с сокрушенным видом проговорил я. -- Прекрасная панна, надеюсь, с вами ничего не случилось непоправимого? Война тяжкое, жестокое и иной раз грязное дело, но я не воюю с женщинами. Отныне вы под моей защитой, и всякий человек, отнесшийся к вам без должного уважения, будет иметь дело со мной. Однако на войне имеют место всякие случайности, так что я надеюсь, что вы и ваш отец сохраните известное благоразумие.

Не думаю, что моя учтивая речь дошла до испуганной девочки, но ее отец, кажется, проникся. Видя, что он созрел для разговора, я сказал:

-- Пан воевода, у меня только один вопрос к вам. Где ваши немецкие наемники? Я ожидал их встретить в карауле, а не польских жолнежей. Да вытащите же ему кляп!

-- Так уж случилось, пан герцог, что я был вынужден отправить их в Пернов.

-- Вы очень вовремя это сделали, а можно узнать -- зачем?

-- Видите ли, перемирие закончилось, и пан гетман решил, что надо усилить оборону Пернова, поскольку до него дошли слухи, что шведы готовятся напасть с моря на наше побережье.

-- О! Приятно слышать, стало быть, я не зря старался, распуская эти слухи.

-- Езус Мария! Так это был ваш коварный замысел?

-- Ну, в общем, да! Да не тушуйтесь вы так, пан воевода, придет время -- и на вашей улице возок с пряниками опрокинется.


Что нужно сделать после удачного захвата города? Позаботиться о пострадавших, подсчитать трофеи, расставить часовых, чтобы какие-нибудь прохиндеи не отобрали трофеи и не увеличили количества пострадавших. Все это верно, но в этом случае было необходимо еще и позавтракать. Ну, а чего вы хотели -- ночной марш, захват замка, стрельба, рукопашная. Есть от чего разгуляться аппетиту. С солдатами проще: во дворе уже стояли котлы, возле которых хлопотали замковые служители, которым посчастливилось пережить сегодняшнюю ночь. Из обширных кладовых замка тащили окорока и прочую снедь, прикатили бочку пива.

-- Кароль, ты часовых расставил? -- спросил я верного оруженосца. -- Смотри, чтобы не перебрали, а то знаю я их. Кстати, а где Болеслав?

-- Не извольте беспокоиться, ваше королевское высочество, о караулах я побеспокоился, а Болеслав отправился побеспокоиться о нас. Ну, о завтраке.

-- А, очень вовремя, тогда пойдем посмотрим, о чем там твой брат побеспокоился.

Пройдя в покои воеводы, мы застали премилую картину. Мой верный Болик стоял подле кресла, на котором как на троне восседала дочь воеводы. По ходу, мой адъютант забил на свои обязанности и усердно ездил по ушам юной паненке. Кароль хотел было возмутиться, но я остановил готовый прорваться поток красноречия.

-- Пошли отсюда, а то точно голодными останемся, -- шепнул я ему.

Пройдя на кухню, мы обнаружили разожженную плиту и полное отсутствие персонала. Обшарив кладовые, я обнаружил, что до них и до ледника мои доблестные воины не успели дотянуться. Ну что, тряхнем стариной.

Через полчаса по воеводским покоям стали разноситься умопомрачительные запахи. Воеводская дочка, очевидно, не насытившись комплиментами моего адъютанта, обратила свое благосклонное внимание на источник столь дивного благоухания.

-- Заходите, ясновельможная панна, и украсьте своим присутствием наш скромный стол, -- шумно поприветствовал я девушку. -- Ну и кавалера своего ведите, чего уж. Да и батюшку не забудьте, если он не в темнице, конечно.

С этими словами я стал накладывать из противня на тарелки приготовленное мной блюдо.

-- Не знаю уж, куда делись ваши повара, и почему в таком разе оказалась разожженной плита, но все сложилось достаточно удачно, и по крайней мере сегодня мы с голоду не умрем.

-- С вашего позволения, ваша милость, это я ее разжег! -- С этими словами из-под стола вылез взъерошенный паренек. -- Я ученик повара Яцек.

-- Как мило! Ну, поскольку ты единственный из слуг, оставшийся в замке, бери и прислуживай нам, а то это уж совсем непорядок. Мало того что готовил целый герцог, так еще и подавать ему же приходится.

-- А что это за блюдо, ваше высочество? -- спросила юная пани.

-- О, это la omelette au jambon et fromage1 -- любимое блюдо Генриха Наваррского, который теперь стал королем Франции. Очень рекомендую, кстати, милая панна, так уж случилось, что нас с вами не представили. Надо бы исправить это досадное недоразумение. Позвольте отрекомендоваться: ваш покорный слуга великий герцог Мекленбургский Иоганн Третий Альбрехт.


# # 1 Омлет с ветчиной и сыром (фр.).

Девушка вскочила и, сделав книксен, протараторила:

-- Меня зовут Агнешка, Агнешка Карнковска.

-- Какое прелестное имя! А ваш батюшка, очевидно, пан Карнковский?

-- Теодор Даждбог Карнковский, -- поклонился воевода.

-- А...

-- Агнешка сирота, -- ответил пан Теодор на невысказанный вопрос.

-- Хм, это очень печально, а у вас есть еще родственники? Желательно недалеко.

-- Да, ваше королевское высочество, моя покойная матушка из здешних мест, и недалеко живет моя тетя баронесса фон Фитингоф.

-- Это очень хорошо, видите ли, дитя мое, такой молодой паненке, как вы, неприлично находится в обществе мужчин, а наше общество именно таково.

-- Я не брошу отца! -- пылко заявила Агнешка.

-- Увы, ваш батюшка военнопленный и не волен в своей судьбе. Впрочем, если ваша тетя согласится переехать сюда, это будет наилучшим решением проблем. Не скрою, если вы будете рядом, ваш отец, несомненно, будет более лоялен, что в свою очередь устроит меня. На этом и порешим, и один мой офицер, едва не оставивший нас голодными, немедленно отправится к почтеннейшей баронессе.

-- Я очень благодарен вам, пан герцог, -- проговорил, глядя на меня, воевода. -- Право, я не ожидал найти в вас ни такого участия, ни такой щепетильности в вопросах чести. Прошу меня простить, но ваша... -- Воевода явно мучился, подбирая подходящее слово.

-- Вы, верно, хотели сказать "репутация"? -- любезно пришел я ему на помощь. -- Вы правы, пан, у меня действительно не самая лучшая репутация, и я, увы, вполне ее заслужил. Но это все дело прошлое, я благополучно женат, и теперь все мои помыслы не о том, как лишать девиц чести, а о том лишь, как их защитить.

-- Не знаю даже, чем я могу отблагодарить вас, ваше королевское высочество...

-- О, друг мой, даже не сомневайтесь, у вас получится отблагодарить меня, вот будьте уверены!


Занять одним полком такую большую территорию, как Дерптское воеводство, было, разумеется, чистейшей авантюрой. То есть, конечно, самые сильные польские части сейчас собирал король Сигизмунд для похода на Москву, но и тех, что оставались в Эстляндии, было довольно, чтобы доставить мне неприятностей. Тем более что немецкий регимент из Дерпта весьма усилил перновскую группировку, которая и без того была достаточной, чтобы доставить мне хлопот. Поразмыслив, я пришел к выводу, что у меня из сложившейся ситуации есть два выхода. Первый заключался в том, чтобы как можно скорее запросить подкреплений от Делагарди. А до той поры, пока я их получу, сидеть в Дерпте и не рыпаться. Второй был более рискованным. Воспользоваться мобильностью моих драгун и кирасир и перенести войну на территорию противника, с тем чтобы мыслей о наступлении у него и не возникало.

Какой же из двух вариантов выбрать? Так одно другому ведь нисколько не мешает?

Итак, первым делом, помимо письма королю Густаву Адольфу, пишем еще и краткую реляцию для генерала Якоба Понтусовича, как зовут его на русский манер. В оной реляции обрисовываем открывшиеся перспективы, сетуем на недостаток сил и тонко намекаем на возможность поделится трофеями и славой. Должно сработать.

Вторым -- дав отдохнуть своей кавалерии, пойдем пошерстить западную Эстляндию. Черт, все-таки шесть сотен сабель маловато для такой экспедиции. Ну, елки-палки! Сам ведь Аникиту отпустил, ну вот где таких кадров найти, чтобы и в разведку, и в атаку? Хотя как это где? Во Пскове, конечно!

Жители древней республики и ее окрестностей уже слегка грабанули сопредельную территорию и должны войти во вкус. Ну, а если не вошли, что маловероятно, есть еще пленные казачки. Надеюсь, их еще горожане не удавили за прежние художества. Нет, ну правда, почему бы не использовать этих идейных борцов с чужой собственностью? Вояки из них, конечно, так себе, а вот для пограбить-разведать в самый раз! Короче, попытка не пытка, как говаривал Малюта Скуратов. Закладывайте лошадей! Со мной Клим, Лелик и Болик, Гротте командует гарнизоном. Ван Дейк занимается укреплениями. Ну, естественно, сотню драгун в охранение. Что, Болик как уехал за баронессой, так и не вернулся? Бог с ним, дело не терпит.

Вы ездили зимой на санях по льду Чудского озера? Многое потеряли. Лошади мерно идут крупной рысью. Полозья скрипят по искрящемуся на солнце снегу. Красота! Мы с Климом, запахнувшись совершенно безразмерной медвежьей дохой, сидим в возке и любуемся окружающими красотами. Следом Кароль верхом ведет наш эскорт -- мог бы и с нами в возке, но сам не захотел. Старается всегда быть рядом со своими драгунами, хороший командир вырос из померанского паренька, которого я когда-то принял на службу. Боже, как давно это было! Дарловский замок, трагически погибший дядя, Агнесса. Марта. Черт возьми, ведь прошел год, а у меня нет никаких известий ни из Брауншвейга, ни из Дарлова. Как они там? Времена сейчас с точки зрения медицины совершенно дикие. Половина рожениц не переживает своих первых родов. Бр... нет, к черту такие мысли.

Ну, вот и Псков, по уговору с горожанами я не могу вводить туда войска, поэтому драгуны во главе с Каролем остаются за стеной в ближайшей деревне. Им туда доставят все необходимое. Мы же с Климом въезжаем в ворота и направляемся к местным шишкам. Правит городом земщина, горожане сами выбирают старост для каждого конца, их совет и является чем-то вроде правительства. Писаных законов вроде магдебургского права нет, но есть неписанные, но оттого не менее строго соблюдаемые обычаи. В общем и целом система вполне работоспособная и разумная.

Коротко обрисовываю местным ситуацию -- дескать, нужны люди, а будет за это то-то и то-то. Мнутся. В принципе понятно, молодняк на тот берег по зипуны сходил, за старые обиды отомстил -- и будя! Оно, конечно, можно и еще, но время неспокойное, того и гляди придется отбиваться от какого-нибудь супостата, так что вы бы, герцог-батюшка, сами, своими людишками управились. Вон они у вас какие бравые. А вот мысль отпустить со мной пленных казачков пришлась однозначно по вкусу. Правильно, чего их кормить, паразитов!

И вот передо мной давешние противники. Безоружные, худо одетые, отощать еще сильно не отощали, но глаза уже голодные.

-- Слушайте меня, казаки! Не буду спрашивать, каким побытом вы у самозванца оказались, бо я не поп-батюшка. Если кому нравится в остроге сидеть и от голода зубами щелкать, ничего не имею против. Одначе ежели кто хочет еще поскакать на добром коне в чистом поле, да поиграть вострой сабелькой, то милости прошу ко мне. Будете служить мне верой и правдой -- я вас за службу пожалую, а кончится война -- отпущу с добычей на тихий Дон, или родной Днепр, или куда вам там надобно, в том крест целую.

Казаки угрюмо молчат, лишь один из них, с разорванным ухом (не иначе, серьгу вырвали мои орлы), подает голос.

-- Уж больно ты мягко стелешь, князь! Да боюсь, жестко спать будет.

-- Коли боишься -- оставайся, мне трусов не надобно! -- отвечаю казаку. -- А кто не боится, айда со мною. Человек я хоть и знатный, но в обращении прост. Кто ослушается, получит плетей, кто в бою оплошает -- головы лишится, ну а кто храбр и дело ратное знает, будет сыт, одет и добычей не обижен.

-- Мы, княже, не в обиду будь сказано, люди вольные и плетей от катов по боярскому приказу не привыкли получать. И жить привыкли своим умом.

-- Глупости ты говоришь, казак, в каком месте вы сейчас вольные? Али вокруг не острог? Али в этот острог вы не своим умом попали? А катов, или, как их у нас называют, профосов, у меня сроду не было. Я своих людей палаческим кнутом не позорю. Если кто провинился, то наказывают их свои же товарищи, с которыми завтра в бой идти. Малая вина -- ратники твоего десятка тебя по паре раз лозою протянут, большая -- всем полком выгладят. Так что думайте, да побыстрее, а то мне недосуг.

-- Мы согласны, князь. Однако атаманов себе сами выбирать будем, и судить казаков будем своим судом и в том не уступим!

-- Будь по-вашему, станичники, вы берете себе атамана, да есаула, да хорунжего. С ними я ряд заключу, и вы мне на том крест поцелуете. Только помните, что за ваши вины они в ответе будут.

На том и порешили. В тот же день уладив все формальности, казаки получили по упряжному коню, да по сабле с пикой. Не такие, конечно, добрые, как прежде, но, как говорится, чем богаты. Среди трофеев, захваченных в бою с самозванцем, было довольно много и луков со стрелами. Их казаки тоже получили назад. Обращаться с таким оружием немалая наука, ее с детства постигать нужно. Так я получил почти три сотни легкой конницы. Атаманом они выбрали того самого казака с разодранным ухом. Звали его Сулимом, а прозвище было Чеботарь. Отчего такое прозвище, я допытываться не стал -- может, сапожничает человек в свободное от разбоя время. Забегая вперед, скажу, что если завербованные мною таким же образом люди Аникиты были чистым золотом, то эти далеко не так хороши. Вроде и те и другие из сторонников самозванца, попавших в плен, а вот поди же ты! Может, галерные весла на тех благотворно повлияли, а может, московские служилые люди, бывшие ядром моего прежнего отряда, изначально были более дисциплинированы и годились для рейтарского строя, кто знает. Впрочем, эти казаки мне были нужны для набега на Перновское воеводство и больше ни для чего, а с этим они хорошо справлялись.

Мы прошлись по западной Эстляндии огнем и мечом, разорив всю округу начисто. Бароны заперлись в своих замках и не казали из них носа, а чухонские деревни достались казакам и полной мерой изведали старинный принцип "горе побежденным". Моих людей, говоря по совести, тоже трудно было назвать ангелами. Победив в бою, они пользовались всеми привилегиями победителей -- и грабили, и убивали тех, кто сопротивлялся, и бабы мимо них не прошли, всякое бывало. Но это была какая-то холодная, деловитая жестокость, а вот у этих казаков -- нет. Любили, сукины дети, жилы потянуть, да поизмываться, если не могут чего-то забрать, то обязательно поломают или сожгут. Если попадется им девка... уж лучше бы не попадалась. Я до сего момента думал, что слова из старой казачьей песни "Привязали Галю до сосны косами" есть художественное преувеличение. Черта с два! Впрочем, что касается войны, то слова не скажу, дело свое знали. Когда войска в Пернове, устав от набегов, выступили против нас, донесли немедленно и, тут же прекратив на время все грабежи, собрались вместе и, кружа вокруг противника, докладывали о каждом его шаге.

Отряд перновского воеводы, вышедший против нас, состоял примерно из шести сотен наемных немецких пехотинцев, одной гусарской, одной панцирной и одной рейтарской хоругви. Плюс некоторое количество "пятигорцев" и казаков. Кроме того, в нем было примерно около трех сотен человек, собранных местными баронами, порядком утомленными нашими бесчинствами. Артиллерию они по снегу не потащили, обоз, правда, был по польскому обычаю достаточно громоздок. Я мог противопоставить им в открытом сражении тысячу пехотинцев и около восьмисот кавалеристов, включая драгун, кирасир и казаков. Была еще пришедшая нам на помощь ватага псковичей во главе со все тем же Кондратием.

Формально преимущество в людях было у нас, но польская кавалерия сейчас лучшая в Европе...

По уму, надо было закрыться в Дерпте и, тревожа осаждающих набегами, дожидаться сикурса от Делагарди. Согласно его письму на помощь выступил полковник Горн с почти пятитысячным отрядом. Однако я решил рискнуть и выступил навстречу вражескому войску. Хотя расстояние от Пернова до Дерпта относительно невелико, полякам оно малым не показалось. И днем и ночью казаки Чеботаря держали их в напряжении. Большого урона они не наносили, но в какой-то момент польский военачальник не выдержал и послал свои хоругви отогнать назойливого противника. Не было и мысли, что казаки выдержат в конном строю сосредоточенный удар польской кавалерии, посему, когда враг стал уходить, стараясь рассыпаться, поляки нисколько не насторожились и продолжали преследование, пока не нарвались на сосредоточенные залпы спешенных драгун. Несколько смешавшись и отхлынув, они споро перестроились и попытались атаковать мою ездящую пехоту, но неожиданно наткнулись на заграждения в виде рогаток и испанских козлов, установленных ватажниками Кондрата. Атака вновь захлебнулась, и польские хоругви, теряя людей, откатились. Через пару часов к кавалеристам на помощь подошла пехота, и пикинеры пошли вперед, разбирая завалы. Когда путь был очищен, поляки опять атаковали, но драгуны, не принимая боя, вскочили в седло и отступили. Люди Кондратия ушли еще раньше, растворившись в окрестных лесах. Разозленные донельзя ляхи упорно преследовали нас, пока не вышли под таранный удар эскадрона кирасир. Непонятно откуда взявшиеся казаки тут же атаковали польскую хоругвь с флангов, а вновь спешенные драгуны поддержали их атаку огнем. От окончательного разгрома передовой польский отряд спас приход остальной польской кавалерии, однако первый день боев дорого обошелся нашим врагам. По моим подсчетам, их потери составили не меньше двух сотен кавалеристов. Хотя тут как считать. Сами поляки и литвины (а воюем мы сейчас как раз с литвинами) считают в войске только благородных шляхтичей. То, что за каждым идет от трех до пяти вооруженных почтовых (а бывает и больше), вроде как и не в счет. А еще вооруженная челядь да прочие. Вот так у них и получается, что сотня шляхтичей побеждает в открытом бою пехотный полк, а то, что по факту у поляков людей ничуть не меньше, чем в том полку, это никому не интересно. Что, впрочем, совершенно не отменяет доблести польской кавалерии.

На следующий день поляки продолжили движение, стараясь не обращать внимания на наскоки казаков. Те, в свою очередь, тоже на рожон не лезли, однако и в покое не оставляли. Так с боями польское войско продвигалось вперед, пока не достигло Дерпта. Похоже, польский воевода посчитал мою нынешнюю кампанию очередным набегом и всерьез надеялся, что как только он появится у стен замка, мы отступим к Пскову. Увы, тем горше было его разочарование: при появлении войска я встретил его, выстроив большую часть своего отряда перед стенами Дерпта. Всего в строю было порядка восьмисот мушкетеров, остальные оставались в замке в качестве резерва. Строй пехоты был защищен рогатками, и между ротами были расположены пушки, установленные для удобства на санях. Кавалерию я отвел в тыл, но так, чтобы она могла при нужде поддержать пехоту, а казаки Сулима и вовсе отошли в лес, имея приказ тревожить противника по ночам и атаковать при всяком удобном случае.

Перновский воевода, оглядев мой строй и убедившись, что противостоящий ему отряд серьезно уступает в численности его воинству, послал в бой свою хотя и поредевшую, но еще довольно многочисленную кавалерию. Та яростно атаковала наш строй, но, не выдержав ружейно-артиллерийского огня, откатилась, ожидая, очевидно, что я пошлю своих людей в контратаку. Нет, ребята, я вполне изучил польскую тактику и на притворное отступление не поведусь.

Убедившись, что наш строй остался недвижим, польский военачальник также ввел в бой пехоту, однако грозно ощетинившимся пиками терциям не суждено было сегодня добиться успеха. И после того как мы серьезно проредили их ряды пулями и картечью, они отступили.

Ляхи больше не стали испытывать судьбу и отступили в свой лагерь.

Ну что же, и нам пора.

Дождавшись когда мои доблестные мекленбуржцы стройными колоннами войдут в ворота, я последовал за ними. На сегодня все, можно и отдохнуть. Дома меня ждала горячая ванна и прекрасный стол с хорошей компанией. Да-да, вы не ошиблись, когда я, приведя себя в порядок, появился в обеденном зале, меня, помимо обычной компании моих офицеров, встретили глубокими реверансами местные дамы. Вдовствующая баронесса фон Фитингоф любезно приняла мое приглашение и приперлась в славный город Дерпт в сопровождении дочери, еще одной племянницы, компаньонки и целого штата слуг. Так что помимо Агнешки, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор, мы имеем удовольствие наблюдать еще четырех дам. Мои офицеры в полном восторге. Болик, правда, остался под действием чар юной пани Агнешки и всякую свободную минуту говорил только о ней, чем, по совести говоря, успел утомить. Кароль и Рутгер ван Дейк никак не могли решить, кто им больше нравится -- вторая племянница фройляйн Ирма фон Тизенгаузен или компаньонка фройляйн Анна. Надеюсь, до дуэли у них не дойдет. А ведь есть еще и дочка баронессы, юная Аврора, правда, она еще младше Агнешки, но глазками уже стреляет, чертовка. Не постигаю, зачем баронесса притащила в наш лисятник столько курочек, хотя кто знает, может, ей их кормить дома нечем?

Как бы то ни было, мы сидели за богато накрытым столом и вели светские разговоры, словно и не было вокруг никакой войны и не гремели мушкеты, не лязгали сабли. Впрочем, баронессе, казалось, нет никакого дела до неудач поляков, а юные красотки, купающиеся в мужском внимании, слишком легкомысленны, чтобы обращать внимание на подобные пустяки. Только пан Теодор несколько мрачен. Он наблюдал со стены за тем, как проходил бой, и теперь пребывал в меланхолии.

После ужина мы перешли в каминный зал, мы с паном Теодором и баронессой заняли один угол и вели светскую беседу, поглядывая на некое подобие дивана, где расселись наши красавицы. Вокруг них ужами вились мои офицеры, пытаясь обратить на себя внимание девиц. Те, жеманничая и хихикая, стреляли глазками. Наконец девушки заявили, что им ужасно скучно и они непременно желают музыки. Увы, с музыкой совсем плохо -- если в хозяйстве пана Теодора и были музыканты, то штурма они не пережили. Мои ребята недурно стреляют, прекрасно фехтуют и знают много чего необходимого на войне, но вот музыка -- это не их конек. Ну что же с вами делать! Не барабанщиков же звать?

Приказал принести мне мою гитару и, сделав перебор по струнам, начал напевать. Мои современники из прошлой жизни, возможно, опознали бы в этом произведении песню из фильма про гардемаринов, исполняемую Михаилом Боярским. Впрочем, на немецком в ней мало что осталось от оригинала, разве что "лантен ланфра" и "лантатита". Ну и мелодия похожа. Но дамам нравилось, и они шумно выражали свой восторг.

После окончания музыкального вечера дамы отправились по своим апартаментам. Все девицы помещались в одной большой комнате, чисто условно разделенной ширмами на несколько закутков. Очевидно, это сделано, чтобы легче было охранять их нравственность. Баронесса занимала комнату рядом, а в коридоре, запираемом на ночь, ночевали служанки. Впрочем, в комнату баронессы был еще один вход, о котором мало кто знал. Я нашел его совершенно случайно, когда после взятия Дерпта мы искали возможные места хранения ценностей. Спрятанных ценностей так и не нашли. К сожалению, любезнейший пан Теодор оказался человеком честным и ничего не скопил на черный день, управляя покоренной провинцией, а городскую казну мы проредили еще в прошлый набег. В том, что фрау фон Фитингоф разместили именно в этой комнате, моей вины тоже не было, так уж получилось. Я, кстати, когда она приехала, вообще во Пскове был. Честно говоря, я представлял себе тетушку прелестной пани Агнешки этакой старой грымзой, красота и молодость которой давно миновали и которая будет всем выедать мозг своими нравоучениями. В реальности же баронесса оказалась весьма приятной и ухоженной дамой на вид лет тридцати с небольшим, не больше. К тому же с авантюрной жилкой и неплохим чувством юмора. Ну как тут было устоять?

Когда я появился перед приготовившейся ко сну и отпустившей служанку баронессой, пройдя этим ходом, она сначала слегка опешила, но тут же взяла себя в руки. Самообладания ей было не занимать. Насмешливо глядя на меня, она громко произнесла:

-- Какая честь, ваше королевское высочество! Вы пришли пожелать нам спокойной ночи?

-- Да, мадам, есть у меня такая привычка -- рассказывать сказки на ночь прекрасным дамам.

-- Как мило, вы не только певец, но и рассказчик? Да вы просто кладезь талантов! И кого же из моих подопечных вы собрались порадовать сказкой?

-- Помилуйте, баронесса, но те сказки и поучительные истории, которые я обычно рассказываю женщинам, далеко не всегда предназначены для ушей столь юных фройляйн.

-- Какая щепетильность! И кому же вы собрались рассказать вашу историю?

-- Мадам, а вы в этом качестве чем плохи?

-- Да вы, сударь, наглец!

-- Не без этого. Однако вы знали о моей репутации, когда согласились прибыть в Дерпт. Мало того -- вы взяли с собой свою дочь, компаньонку и еще одну племянницу. И вот всей этой компанией вы заявились в логово мекленбургского дракона. Кого вы собирались скормить дракону первой?

-- Не понимаю, о чем вы!

-- Да ладно! Вот совсем не понимаете?

-- Послушайте, вы, великий герцог! Ваши войска дважды разорили эту округу, мои имения в совершенном упадке. Если бы речь шла только обо мне, то пусть. Я могу быть весьма непритязательна, но на мне дочь, племянницы, Анна наконец! Да, у вас репутация повесы, но вы рыцарь, вы женаты, и не на ком-нибудь, а на дочери и сестре короля. Да, я рисковала, но был ли у меня другой выход?

-- Ваши доводы мне кажутся основательными, сударыня, и я отдаю должное вам и вашему характеру. Однако я здесь не за этим. Мы уже выяснили, что я не собираюсь покушаться на честь девушек, находящихся на вашем попечении, не так ли?

-- И на чью же честь вы собрались покуситься? Служанок?

-- Фи! Вы бы еще конюха предложили.

Так, фехтуя словами, словно клинками, мы и оказались в одной постели. Это была не страсть, не любовь, не секс. Это было продолжение схватки, только иным способом. И я совсем не уверен, что победил в ней, -- впрочем, нельзя сказать, и что проиграл.


Осада польскими войсками Дерпта не была плотной, ватажники Кондратия регулярно передавали мне сведения об осаждающих. А вот от казаков Сулима никаких вестей не было, и это меня несколько тревожило. Как я и предполагал, без осадной артиллерии и достаточного количества пехоты поляки штурмовать город не стали. А такая неплотная осада среди зимы скорее опасна самим осаждающим. По прошествии нескольких дней, когда значительная часть польского воинства рассыпалась по окрестностям, рыская в поисках провианта, мы предприняли вылазку.

Едва ночь покрыла землю, мои драгуны вышли из ворот. Чтобы не выдать себя стуком по промерзшей земле, копыта коней были обернуты тряпками. При слабом свете звезд и луны мы подкрадывались к вражескому лагерю по скрипящему под ногами снегу. Вот показались крепко сцепленные между собой возы, составлявшие внешнюю ограду польского стана. За ними виднелись караульные, греющиеся у костров. Чтобы двигаться дальше, надо бы снять их по-тихому, но кремневые ружья тихим боем похвастаться не могли. Глушители изобрести, что ли? Но вот беда -- я довольно плохо представляю их устройство. Однако я предвидел такую надобность и приказал, чтобы Кондратий привел своих ватажников, многие из которых были вооружены самострелами и луками. А вот и он, только почему один?

-- Княже, беда! -- прошептал мне подошедший атаман. -- Сулим сговорился с поляками и измену готовит.

-- Да ты в уме ли? -- воскликнул я. -- Он столько разору принес ляхам, нешто они могли сговориться?

-- Ой, княже, земли сии не ляшские, и им до них мало дела, да и сами что ляхи, что литвины -- разбойники не из последних. Ворон ворону глаз не выклюет, а супротив казаков казаками воевать -- это все одно что землю волком орать. Не будет с того толку!

Решение надо было принимать быстро, и я дал команду к отходу. Мои драгуны дисциплинировано развернулись и с максимально возможной поспешностью стали возвращаться к коноводам.


Быстро разобрав лошадей и вскочив седла, мы двинулись прочь от вражеского стана по своим следам. Но едва мы отошли на милю, наткнулись на идущих по нашим следам казаков Сулима. Негодяй все рассчитал: чего выслеживать нас в незнакомом зимнем лесу, если можно, пройдя по вытоптанному нами снегу, безошибочно выйти на нас и атаковать, когда на весь ночной лес станут раздаваться звуки боя. Но тут предателям не повезло: наткнувшихся на нас следопытов взяли в сабли, а в следовавших за ними остальных разбойников хлестнул залп. Теперь надо поторапливаться, пока на поднятый нами шум не сбежались переполошенные поляки.

Дробно стучат копыта по насту, мелькают деревья, и всадники, пригнувшись от хлещущих их веток, погоняют своих лошадей. Похоже, мы рано списали со счетов казаков Сулима. Оправившись от первой неудачи, они бросились за нами в погоню, снедаемые жаждой мести. Какое-то время мы шли почти на равных, наши лошади были лучше, а казачьи легче. Но скоро расстояние стало понемногу сокращаться, и стало понятно, что боя не избежать. Ко мне подскакал Кароль и закричал, стараясь быть громче окружающего нас бедлама:

-- Мой герцог, вам надо уходить!

-- Нет! -- отвечал я ему. -- Надо развернутся и ударить по этим висельникам, пока они не догнали и не повыбивали нас из седел по одному.

-- Мой герцог, мы не успеем. Нам негде развернуться в этом проклятом месте, да и они не дадут нам на это времени. Ради всего святого уходите!

С этими словами он хлестнул мою лошадь нагайкой и, разворачивая коня, еще раз прокричал "Уходите!".

Лошадь понесла, а за мной, не снижая аллюра, двигались остальные. Лишь Кароль и несколько солдат из его взвода остались прикрывать наш отход, и я слышал, как за нашими спинами гремят выстрелы. Когда я справился с лошадью, основная часть казаков, отвлеченная прикрывающими наш отход солдатами фон Гершова, уже отстала. Оглянувшись и посмотрев на оставшихся драгун, я скомандовал разворот и повел их на выручку Каролю. Что же, Сулим хотел подловить нас неготовыми к его атаке -- теперь посмотрим, как ему понравится наш атакующий строй.

Первыми под удар попали казаки, продолжавшие преследование, они явно не ожидали, что мы сможем перестроиться на ходу и атаковать их. Часть из них заплатила за эту ошибку своими жизнями, другим достало сообразительности или везения уйти в сторону, а мы продолжили нашу атаку. Теперь роли поменялись: преследуемые из жертв на ходу обратились в хищников и были готовы яростно рвать своих врагов. Казаки Сулима, плотно окружившие моих спешенных драгун, не ожидали такого удара, однако встретили нас с не меньшей отвагой. Дико ржали лошади, звонко звенели казачьи сабли о драгунские палаши, яростно кричали атакующие и жалобно стонали умирающие. И лишь безмолвная луна -- волчье солнышко, -- радостно предчувствующая кровь, освещала весь этот ужас.

А вот и Сулим, окруженный своими сообщниками, пытается командовать в окружающей кутерьме. Не твой сегодня день, парень! Пришпорив лошадь, я бросаюсь на него. Заметившие мое нападение казаки пытаются перехватить меня, но не сегодня! Сегодня меня не остановить -- пригнувшись, я пролетаю мимо них, разряжая свои допельфастеры на ходу. И вот мы один на один, как в старых добрых рыцарских романах. Мои пистолеты уже в седельных кобурах-ольстрах, и я тяну из ножен шпагу.

-- Komm, Schweine1! -- почти шепчу я ему. -- Иди сюда, зараза.


# # 1 Подойди, свинья (нем.).


Тот в ответ скалит зубы и тянет из-за кушака пистолет. Все, что я успеваю, -- это поднять лошадь на дыбы. Звучит выстрел, и мы падаем. Я пытаюсь выскочить из седла, но тщетно, моя левая нога остается придавленной лошадиной тушей. Сулим, глядя на меня, улыбается так, что кровь стынет в жилах, и, легко спрыгивая с коня, подходит ко мне, на ходу доставляя саблю.

-- Ну, вот и свиделись, князь! -- говорит он, весело улыбаясь во весь щербатый рот.

-- Дурак ты, Сулим, -- отвечаю я ему. -- Ушел бы сразу -- может, и пожил бы еще.

-- А что так?

-- Да уж я-то почем знаю, видать, тятька с мамкой тебя таким уродили!

У всех рейтар у луки седла, как минимум, две кобуры-ольстры для пистолетов. У драгун одна для ружья. Ну, а ваш покорный слуга имеет и то, и это. Поскольку моя многострадальная кобыла упала на левый бок, то притороченная справа кавалерийская аркебуза мне вполне доступна. Чем хорош колесцовый замок -- так это тем, что его не надо взводить. Щелчок -- и освободившееся колесико начинает высекать искру, воспламеняя запал. Казак пытается отпрыгнуть, но... не сегодня.

Кое-как высвободившись из-под спасшего мне жизнь своей гибелью животного, ковыляю, опираясь на аркебузу, к казаку. Нет, с такими дырками в боку люди не живут. А вот мне надо выбираться. Только пистолеты перезаряжу.

В этом мое отличие от нынешних современников: тот же Сулим, ну или хоть Лелик, не заморачиваясь поймали бы ближайшего коня, потерявшего всадника, -- и айда. Я же хоть конным, хоть пешим чувствую себя совершенно некомфортно, если при мне нет моих старых добрых заряженных допельфастеров. Шпага -- она, конечно, тоже важна, но пусть пока побудет в ножнах. А я, зарядив пистолеты и держа аркебузу наперевес, ищу Кароля. Вот и он, отмахивается шпагой от наседающих на него казаков. Причем один из нападающих вооружен луком и прилаживает к нему стрелу. Однако его товарищи, скачущие вокруг старшего фон Гершова, как собаки вокруг медведя, пока не дают ему прицелиться. Но это не будет продолжаться вечно, и я, приложившись к своему ружью, стреляю. Выстрел сгибает лучника пополам, а остальные казаки бросаются врассыпную. Лелик, зажимая рукой рану в боку, смотрит на меня во все глаза и срывающимся голосом произносит:

-- Вам не следовало возвращаться, ваше высочество!

-- И позволить этим висельникам убить тебя? Не сегодня, друг мой, не сегодня!

Наша атака развеяла казаков, и бой на какое-то время стих. Ловим лошадей, собираем раненых и оружие.

-- Ваше высочество. вам надо уходить, держу пари, что поляки уже ищут нас, -- вновь подает голос Лелик.

-- Хочешь разорить меня, мошенник? -- смеюсь я. -- Конечно ищут, и я не собираюсь им помогать.

-- А где мой брат, ваше высочество?

-- Болеслав? А ты как думаешь? Нет, нет, он не погиб! Я послал его за подмогой, так что еще ничего не кончено. Ну, все, драгуны, на конь!

Ночь -- не самое подходящее время, чтобы искать нас в зимнем лесу, так что наши враги, скорее всего, ждали нас у ворот замка. Ничего не имею против, пусть ждут. Вот если не дождутся, тогда будут искать и без проблем найдут. Следы на снегу для таких опытных вояк -- что раскрытая книга для нотариуса.

Мы подошли к Дерпту, когда уже рассвело. Перед воротами гарцевала гусарская хоругвь, держась, впрочем, на изрядном расстоянии. В зрительную трубу я разглядел несколько конских и человеческих трупов на снегу. Очевидно, поляки имели неосторожность приблизиться на пушечный выстрел и Клим не оплошал. Вот вроде мелочь, а приятно! Гремели барабаны, и из ворот выходили мушкетеры, тут же строясь в каре.

-- Ваше высочество, если вы сейчас атакуете, то пробьетесь в крепость, -- опять подал голос Кароль. -- А мы вас прикроем.

-- Бросить раненых? Черта с два, дружище, мы сегодня либо все спасемся, либо все пропадем. Однако думаю, первое вероятнее.

Через несколько минут мы начали движение. Сначала небольшое охранение, потом основная часть с ранеными. Между ними и польскими гусарами был я с полусотней драбантов, прикрывая отход. Выдержать атаку польских гусар мы не могли, но у меня был сюрприз для них. Чтобы нанести осаждающим как можно больше урона, я приказал взять с собой в ночную вылазку все оставшиеся к тому времени гренады1. Всего около трех десятков. Из-за предательства казаков Сулима нападение не состоялось, но гренады никуда не делись. Так что теперь это наш единственный шанс.


# # 1 Тогдашнее название гранат.


Завидев нас, польские кавалеристы радостно загомонили и тут же стали строиться для атаки. Наши в Дерпте тоже не зевали, и на помощь двинулись выехавшие после мушкетеров кирасиры. Беда лишь в том, что поляки были гораздо ближе, и пока мы получим помощь, они втопчут нас в это заснеженное поле копытами своих коней.

Вот построившиеся гусары приближаются к нам сначала шагом, потом постепенно разгоняются, переводя коней в рысь. Под скупыми лучами утреннего зимнего солнца сияют их начищенные доспехи. Я внутренне морщусь от этого зрелища. ибо, побывав рейтаром, привык к вороненым латам и считаю блестящие доспехи гусар сущим пижонством.

-- Зажечь факелы! -- командую я драгунам. -- Сегодня кое-кто все-таки отведает наших пирожков!

Мои драгуны усмехаются, но как-то без энтузиазма. Надо бы их подбодрить, и я, всматриваясь в лица подчиненных, стараюсь вспомнить каждого из них.

-- Капрал Михал, мы ведь с тобой с самого Дарлова, не так ли?

-- Точно, ваше высочество, еще с пиратами дрались на "Марте", -- отвечает здоровяк, довольный, что я его вспомнил.

-- Ну, вот видишь, нас тогда и полтора десятка не было против полусотни, а где они, те пираты? -- подхватываю я. -- А ты, Фриц? Это ведь ты, едва я тебя нанял в Гюстрове, залез на герцогскую кухню и украл курицу, которую жарили для стола покойной теперь герцогини Маргариты Елизаветы? Да-да, я всегда знал, что это ты, но не выдавать же на расправу такого бравого парня! К тому же моя кузина была редкостной стервой, упокой господи ее душу!

Мои драбанты повеселели, послышались смешки и шутки. Это хорошо, угрюмые люди плохо воюют, это я знаю точно. Тем временем гусары приближаются к нам, разогнав коней в галоп. Колышутся на ветру крылья, и летят комья снега из-под копыт. Кажется, на нас летит огромный тысячеглавый дракон, вот он выпустил когти страшных гусарских пик, чтобы рвать наши бренные тела, вот глаза слепит чешуя лат, а из сотен глоток вырывается жуткий вой. Но уже зажжены фитили гренад, и перед самым носом поляков мы раздаемся в стороны, закидав их строй "железными яблоками из чертова сада", как называют их иногда мои солдаты. У нас был один-единственный шанс из тысячи, но он сработал. Гори фитили гренад чуть дольше или меньше, и начни они разрываться раньше или позже, такого эффекта не случилось бы. Но все произошло как нельзя лучше, взрывы стали греметь в самой гуще атакующей польской кавалерии. Испуганные лошади взвивались на дыбы, сбрасывая всадников. Те падали под копыта, погибая или калечась, некоторым, впрочем, удавалось удержаться в седлах но наступательный порыв хоругви был потерян. Мы же уходим, пустив своих коней вскачь, сбивая выстрелами немногих выскочивших из этой ужасной мясорубки.

Первая атака отбита, а на вторую у польского воеводы нет времени, ибо наши кирасиры уже рядом и выдержать их атаку расстроенным рядам польских кавалеристов вряд ли удастся.

Кажется, и на этот раз меня пронесло. В крепости нас встречает улыбающийся во все зубы Гротте.

-- Ваше высочество! Если бы я не относился к вам с таким почтением, я бы сказал, что вы, мой герцог, самый везучий сукин сын из всех, кого я видел!

-- Спасибо, Хайнц, я тоже рад тебя видеть. Когда все это закончится, напомни мне, пожалуйста, чтобы я никогда так больше не делал.

-- Конечно, мой герцог! Можете на меня рассчитывать!

Откуда не возьмись, как черт из табакерки, выскакивает Ван Дейк.

-- Ну почему все едут учиться военному делу к нам в Голландию? -- патетически восклицает он. -- Нигде в нашей благословленной родине нет такого невероятного человека, как вы! Вот у кого надо учиться военным хитростям и тактике.

-- Оставь свою лесть, Рутгер, придворный из тебя никакой, не знаешь ты этого ремесла. Но за добрые слова спасибо, а где этот старый мошенник Рюмме? Почему я его не вижу?

-- О, мой герцог, он все утро весьма дельно стрелял из пушек по полякам, имевшим глупость подойти слишком близко, а как только увидел, что вы вне опасности, бросился в кирху возносить хвалу господу. При этом почему-то не в лютеранскую, а в православную, в Юрьевском пригороде.

-- Вот как? Наш друг, видимо, сильно переживал, раз так перепутал.

Все, хватит с меня на сегодня, никаких сабельных сшибок и перестрелок, возвращаюсь под защиту стен. Буду в полной безопасности крутить врагу дули со стен. А это еще что такое?

Из-за стены слышен горн, вызывающий нас на переговоры.

Быстро поднявшись в башню и выглянув в бойницу, я увидел разодетого шляхтича в сопровождении богато одетых слуг, один из которых держал белый флаг, а другой трубил в горн.

-- Что вы так шумите! -- закричал я полякам во все горло. -- Да еще в такую рань: тут, может, люди спят еще, а вы трубите в вашу глупую дудку.

Шляхтич, похоже, слегка растерялся от несуразности моих слов, но затем взял себя в руки и стал отвечать:

-- Я -- хорунжий панцирной хоругви перновского каштеляна пана Петра Стабровского! Меня зовут Мацей Волович, шляхтич герба "Богория".

-- Весьма рад знакомству, пан Мацей! -- отвечал я ему. -- Но я все же не понимаю -- зачем вы так шумите?

-- Пан каштелян послал меня с посланием к пану герцогу... А вы кто такой, черт вас дери?!

-- Что же, поручение пана каштеляна -- это веская причина, а что же он сам не приехал?

-- Езус Мария! -- стал терять терпение пан хорунжий. -- Да кто вы такой, чтобы говорить такие вещи! Сообщите же о моем прибытии пану герцогу.

-- Что вы так нервничаете, пан Мацей? Нет никакой нужды никому ни о чем сообщать. Я вас и так выслушаю, так что выкладывайте, какого нечистого надобно пану каштеляну от моей скромной персоны.

-- Матка боска! Так вы и есть пан герцог, а я-то подумал, что говорю с кем-то из его рейтаров. Пан герцог, у меня к вам послание от пана каштеляна, уж будьте любезны, примите его.

-- Да запросто! Эй, вы там, внизу, ну-ка примите письмо у посланника! А может, вы, пан хорунжий, хотите попользоваться моим гостеприимством? Так заходите вместе с письмом, подождете, пока я ответ напишу.

-- О, благодарю, ваше королевское высочество, за приглашение, но у меня нет приказа дожидаться ответа, так что я вынужден отклонить ваше любезное приглашение.

-- Как хотите, пан Мацей.

Стражники подали мне письмо, и я смог отправиться домой. "Наконец-то отдых после тяжкого труда", -- подумал было я, но, увы, проблемы только начинались.

Едва я переступил порог воеводской резиденции в замке, на моей шее повисла юная пани Агнешка Карнковская и стала осыпать мое лицо поцелуями, захлебываясь слезами и причитая при этом:

-- Вы живы! Слава всевышнему, с вами все в порядке! Я бы умерла, если бы с вами что-то случилось.

Встречавшие меня прочие дамы во главе с баронессой фон Фитингоф, а также пан Теодор застыли от увиденной картины, как громом пораженные. Я тоже находился в состоянии полной прострации и не сразу догадался снять с себя плачущую девушку. Наконец тишина стала просто гнетущей, и я не нашелся ничего лучше, как сказать:

-- Дитя мое, а вы часом меня с паном Болеславом не перепутали? Если что, он тоже жив, хотя и с трудом избежал гибели сегодняшней ночью.

Агнешка немного отпрянула от меня и застыла, как изваяние. В ее широко распахнутых глазах подобно брильянтам сверкали слезы, а губы дрожали, но при всем при этом она была прекрасна, как никогда.

-- Я перепутала вас? Да я скорее умру, чем променяю вас даже на сто каких-то панов Болеславов. Я не знаю никакого Болеслава. В моем сердце только вы, и больше нет никого. Вы воздух, которым я дышу, вода, которую я пью, вами одним я живу. Вы утром посмотрите на меня -- и я могу жить весь день в надежде, что удостоюсь вашего взгляда вечером. А если бы вы не вернулись сегодня утром, то видит пресвятая дева, я бы не стала жить!

Медленно я развел ее руки и, оборотившись к баронессе, произнес ледяным тоном:

-- Мадам, отведите вашу подопечную в ее комнату. Она определенно нездорова.

Потом перевел взгляд на воеводу и так же сухо сказал ему.

-- Пан Теодор, я теперь занят, но нам необходимо обсудить некоторые вопросы, давайте сделаем это после обеда.

После чего я решительно отправился в сторону своих покоев и, лишь выходя, обернулся. Дамы хлопотали подле Агнешки, пан Теодор суетился рядом, хлопая выпученными глазами, и лишь бедняга Болеслав стоял бледный, как смерть. На мгновение наши глаза встретились, я хотел его окликнуть, но Болик вздрогнул, будто увидел прокаженного, и бросился вон.

Вот что ты будешь делать. Все зло от баб -- и без них никуда!

Кликнув слуг, я умылся и переоделся. После бессонной ночи надо бы поспать, но последние события выбили сон из головы напрочь. Усевшись в кресло подле растопленного камина, я некоторое время бездумно смотрел на огонь, голова была совершенно пуста. Машинально перебирал руками лежащие на столе вперемежку писчие принадлежности, книги и документы. Наткнувшись на какой-то свиток, я некоторое время недоуменно смотрел на него, пока не понял что это письмо, переданное мне Воловичем от перновского каштеляна. Интересно, когда он успел его написать? Что же пишет мне радный и зацный пан? Хм, похоже, писалась сия эпистола на ходу, строчки не слишком ровны, что для помешанных на каллиграфии нынешних писцов недопустимо. Мой титул, впрочем, написан четко и без сокращений. Это важно, время такое, что ошибка в титуле считается не меньшим оскорблением, чем пощечина. Пощечина что, схватились за шпаги, позвенели, кто-то кого-то заколол -- и дело с концом. А титул дело такое -- его предки зарабатывали, поливая реками крови, своей и чужой, тут спускать никак нельзя. Дальше шло собственно дело. Пан каштелян предлагал мне свободный выход из крепости со всем войском и имуществом (читай, награбленным). Подробности беспрепятственного выхода пан Петр Стабровский предлагал обсудить при личной встрече, оставаясь за сим преданным слугой моего королевского высочества и прочая, и прочая. Первым побуждением было послать пана каштеляна куда-нибудь далеко и надолго. Не в том он положении был, чтобы делать мне такие предложения, но, поразмыслив, я решил не пороть горячку и предварительно собрать офицеров на совет.

Надо сказать, советовался я с соратниками не так чтобы часто. Обычно все важные решения я принимал самостоятельно, а советы если и случались, то по поводу раздела добычи, награждения отличившихся и тому подобного. Собрались мы перед обедом. Мы -- это Гротте, Кароль и Клим с Ван Дейком. Я прочитал им послание поляков и спросил, что они думают по этому поводу. Первому следовало высказываться самому младшему, но Болеслава не было, и начал Гротте.

-- Ваше королевское высочество! Мы находимся под защитой укреплений, у нас есть теплые дома и довольно припасов. Последняя вылазка, несмотря на неудачу, не произвела на наших солдат неблагоприятного впечатления. Напротив, все славят ваш военный гений и удачливость и готовы идти в бой. Ко всему прочему ожидается прибытие подкреплений. Когда полковник Горн приведет свои войска, можно будет перейти в наступление. Так что если у вас нет иных планов, то я полагаю, надо остаться в крепости и наблюдать, как поляки в чистом поле морозят свои задницы! -- Проговорив все это, мой оберст-лейтенант оглушительно захохотал.

Ван Дейк высказался в том же духе, хотя и несколько осторожнее. По его словам, польская осада не будет иметь успеха, если литовский гетман не пришлет им подкреплений и пушек.

-- Ходкевич сейчас занят походом на Москву вместе с королем Сигизмундом, -- задумчиво проговорил я в ответ. -- Вряд ли у него есть сейчас свободные силы на это.

Кароль фон Гершов был, как всегда, лаконичен: "Как прикажет ваше высочество". Последним высказался Клим.

-- Сил у поляков мало, на приступ они не пойдут, а коли пойдут, то кровью умоются. Только на что мы этот поход затеяли? Если Эстляндию брать под руку его христианнейшего величества короля Густава Адольфа -- это одно, а если просто погулять-пограбить, то совсем иное. Потому я так полагаю, коли воевать Эстляндию дальше, так надо ждать Горна. Только вот человек он как есть каверзный и неверный. А ну как не дождемся? В таком разе чего бы и не уйти с честью, взяв добычу? Славы нашей от того не убудет, потерь же куда меньше.

-- Я понял вас, господа! -- отвечал я своему импровизированному штабу. -- Сделаем так: свяжемся сегодня же с Кондратом -- пусть узнает, где Горн с подкреплениями, а до той поры будем вести с паном каштеляном переговоры. Ну, если все всем ясно, то не вижу повода не выпить! Пойдемте, господа, отобедаем чем бог послал.

Выходя из кабинета, я наклонился к Каролю и тихонько спросил его:

-- Как там Болик?

Тот в ответ неопределенно пожал плечами -- дескать, страдает. Ну, что тут-то поделаешь? Любовь, как говорится, зла.

Обычно наши обеды проходили довольно весело. После прибытия дам, украсивших наши будни, даже старый грубиян Гротте стал принаряжаться к обеду и пытался вести светские беседы. Но в этот раз, увы, мы сидели так, будто кто-то умер. Дамы с постными лицами, пан Теодор и вовсе будто аршин проглотил. Мои офицеры тоже помалкивали и с небывалой скромностью ковырялись вилками в поданных блюдах. Ко мне, впрочем, это не относилось. Ночная прогулка с перестрелкой возбудили мой аппетит. Выходка панны Агнешки несколько выбила меня из привычной колеи, но к обеду все вернулось на круги своя. Я с удовольствием отведал все блюда, воздал должное немногим уцелевшим винам из погребов пана воеводы и, утолив голод, находился в самом прекрасном расположении духа.

-- Господа, отчего вы не пьете? Вино, право же, недурно! И дамам налейте, а то у них вид кислый да бледный, можно подумать, что их не вином, а уксусом поят.

Гротте и Ван Дейк не замедлили согласиться со мной. Лелик также наполнил свой кубок, а вот пан Теодор сделал такой вид, будто у него несварение. Баронесса тоже отказалась, а вслед за нею и ее подопечные.

-- Если позволит ваше королевское высочество, мы удалимся. День сегодня был крайне утомительным, -- заявила госпожа фон Фитингоф.

-- Как вам будет угодно, милые дамы, -- не переча, отозвался я.

Дамы немедля поднялись и, как по команде сделав книксен, удалились. На лицах девушек застыло выражение: "Как вы можете быть так жестоки!" Могу, красавицы, я еще и не такое могу.

-- Ну что же, господа! -- обратился я к оставшимся. -- Дамы нас покинули, но мы все же давайте выпьем за них. Ибо нам, в сущности, все равно, а им должно быть приятно! Если у кого есть неотложные дела -- не задерживаю. Пан Теодор, нам надобно поговорить, пойдемте в кабинет. Ты чего-то хотел, Кароль?

Старший фон Гершов смотрел на меня с таким видом, что не заметить его было невозможно.

-- Ваше высочество, надеюсь, вы не прогневались на моего брата? -- прошептал он мне, подойдя как можно ближе.

-- Что за вздор ты мне говоришь, Лелик? -- так же тихо отвечал я ему. -- В этом мире для меня очень мало людей ближе, чем вы с братом. И нужна очень веская причина, чтобы я на вас прогневался. И эта глупая паненка уж точно на нее не тянет. Вы с покойным Мэнни для меня как братья, поэтому успокой ради всех святых Болика. Ну-ну, ступай.

Оставшись с воеводой наедине, я некоторое время молчал, глядя на скорбное лицо пана Теодора. Наконец, когда молчание стало совершенно тягостным, воевода заговорил.

-- Вы хотели поговорить пан герцог?

-- Да, я полагаю это необходимым. Любезнейший пан Карнковский, я очень рад обществу вас и вашей очаровательной дочери, и мне будет крайне печально расстаться с вами, однако обстоятельства таковы, что я имею крайнюю нужду в деньгах. Вы как-то просили меня назначить выкуп за вас и вашу дочь, обязуясь выплатить его со всей возможной поспешностью, не так ли? -- Дождавшись утвердительного кивка собеседника, я продолжил: -- Я решил исполнить вашу просьбу и полагаю достойной сумму в сто золотых венецианских цехинов. Что скажете, пан?

-- Сто цехинов? -- пробормотал пан Теодор. -- Это на злотые будет...

-- Вы меня не поняли, пан воевода! Я не желаю ни злотых, ни талеров, ни московских рублей. Я хочу непременно сто венецианских цехинов.

-- Боже, но где же я их возьму? Во всей Литве у всех жидов может не сыскаться сотни таких редких монет!

-- Что за беда? Поезжайте в Краков, в Варшаву, да хоть в саму Венецию.

-- Но моя дочь!

-- А что ваша дочь? Возьмите панну Агнешку с собой, девочке будет полезно повидать мир.

Дерптский воевода смотрел на меня во все глаза, стараясь уразуметь, чего мне от него нужно. Наконец в его глазах появился проблеск понимания.

-- А моя свояченица с дочерью?

-- Бог с вами, пан Теодор! Любезная госпожа баронесса не пленница моя, а гостья, и вольна выбирать -- оставаться здесь или вернуться в свой замок, или же отправиться с вами. В подвалах крепости еще довольно ваших бывших подчиненных, выберите себе по вкусу несколько человек в качестве регимента и свиты да отправляйтесь с богом.

-- Почта, -- машинально поправил меня воевода.

-- Что? Ах, да, на польском свита будет почтом. Как угодно, соберете себе почт -- и проваливайте.

-- Так вы хотите...

-- Вам нет никакого дела до того, чего я хочу! Все, что вам надо, -- это побыстрее убраться отсюда, раз уж вы не научили вашу дочь выбирать себе ровню.

-- Пан герцог! -- вскричал воевода. -- В Польше всякий шляхтич равен королю!

-- Да ладно! Эти сказки вы будете рассказывать другим шляхтичам на сейме, любезный пан, но не мне и не сейчас. Скажите, как велики для вас шансы выдать панну Агнешку за кого-нибудь из семейства Радзивиллов?

-- Радзивиллы -- богатый и знатный род, -- сник пан Теодор.

-- Вот-вот, а по сравнению со мной Радзивилы никто и звать никак, несмотря на то что император Фердинанд полсотни лет назад признал их князьями империи. И это не упоминая о том, что я женат, и не на ком-то, а на принцессе и двоюродной сестре вашего короля, если вы забыли. Так что, любезный пан, давайте прекратим этот пустой разговор, а то ведь я и передумать могу.

Через три дня я встретился с перновским каштеляном Петром Стабровским. Польский военачальник полагал, что мы будем обсуждать оставление Дерпта, но, к его удивлению, я завел речь о пане Карнковском и его семье.

-- Пан герцог, я не понимаю, вы отпускаете дерптского воеводу?

-- Именно так, пан каштелян, пан воевода под честное слово отправится в свои маетки для сбора выкупа. Ну и его родные с ним, не оставлять же их в осажденной крепости. Я надеюсь, у вас нет возражений на то, чтобы выпустить из крепости подданных вашего доброго короля?

-- Так, пан герцог, только я полагал, что мы будем обсуждать освобождение вами Дерпта, а не его воеводы.

-- Прошу прощения, пан каштелян, но такой уж я человек, что привык делать все по порядку. Сначала разберемся с паном Карнковским, а уж потом и до Дерпта дойдет очередь.

-- Что же, пан герцог, у меня нет возражений. Если вы хотите отпустить пана Теодора и его семью, так я не буду препятствовать. Но как же быть с Дерптом?

-- Всему свое время, дойдет очередь и до Дерпта, пан Стабровский.

На следующий день мы прощались с паном воеводой, госпожой баронессой и их очаровательными дочерьми и воспитанницами. Дамы расположились в довольно просторном возке вроде того, какой в свое время доставил княжну Агнессу Магдалену в Дарлов. Боже, как давно это было! Пан воевода и несколько человек, нарочно мной освобожденных, оседлали коней. Все они торжественно присягнули, что в ближайший год не обнажат сабли против шведского короля. Ничуть не сомневаюсь, что о клятве они забудут, едва окажутся за воротами, тем более что ксендза в Дерпте не нашлось, а на пастора ляхам было плевать. Ужасные времена -- ужасные нравы!

Прощание с баронессой было по-своему трогательным. Похоже, ей действительно было жаль расставаться, а мысль, что прошедшая ночь оказалась последней, наводила нас на минорный лад. Я поцеловал ей руку и шепнул, прежде чем помог сесть в экипаж:

-- Прощайте, госпожа баронесса, не обессудьте, если что-то было не так, и поминайте хотя бы иногда меня в ваших молитвах.

-- Прощайте, ваше королевское высочество, если ваше попадание в рай будет зависеть от того, молятся ли о вашей душе, то можете быть спокойны. Я всегда буду благословлять судьбу за то, что она свела нас, хоть и на такое непродолжительное время, и всегда буду молить господа и пречистую деву о вашей душе. Хотя, может, это и будет грехом, -- так же тихо ответила мне она.

-- Прощайте и вы, прекрасные фройляйн, -- обратился я к Ирме, Анне и Авроре, стоявшим рядком. -- Жаль, что наше знакомство было недолгим, но кто знает, может, мы еще и увидимся.

-- А мне вы ничего не скажете на прощанье? -- тихонько спросила меня Агнешка, выглядывая из-за плеча отца.

-- Отчего же не скажу? Прощайте, панна, и будьте счастливы!

Наконец проводы завершились, и возок, увлекаемый четверкой лошадей, тронулся. Пан Теодор поклонился мне в последний раз и, легко вскочив на коня, пошел рысью следом. За ним потянулись освобожденные нами для такого случая польские жолнежи. Эти уже смотрели на меня безо всякой приязни, и я не менее приветливо улыбнулся и им. Поляки только что зубами не заскрипели от злости и на рысях покинули замок.

-- Клим, ты все сделал как надо? -- окликнул я трущегося неподалеку Рюмина.

-- Все в порядке, ваше высочество, -- заверил он меня.

Надо сказать, мы кое-что затеяли. Одна из стен замка была, что называется, слабым звеном. Там, очевидно, был пролом, крайне небрежно заделанный. На него мое внимание обратил Ван Дейк сразу после занятия Дерпта. Кое-какие меры мы, конечно, приняли, однако артиллерии у наших противников не было и особенно не было смысла заморачиваться. Когда случился неприятный инцидент с юной Агнешкой, я был какое-то время в не слишком добром расположении духа, и мне пришел в голову один план. Обычно мы не привлекали к работам в замке наших пленников, разве что к уборке трупов сразу после штурма. Но в эту неделю их каждый день стали выводить то в одно, то в другое место. Основные работы развернулись как раз в районе указанной стены, где по моему приказу Рутгер и Клим поместили батарею легких пушек прямо на стене. Пороховой погреб, не мудрствуя лукаво, устроили рядом, как раз возле пролома. Таскать туда бочонки с порохом пленникам как раз и пришлось.

Первая ночь прошла на удивление спокойно, вторая тоже не принесла сюрпризов. Наконец наступила третья -- на следующий день мы должны были встретиться с перновским каштеляном, чтобы оговорить условия нашего выхода из Дерпта. Я исходил из того, что пана Стабровского уже достала моя уклончивость в переговорах, а если пленные не сообщили ему о непрочной стене, то я ничего не понимаю в людях. Мы стояли на башне недалеко от потенциального пролома, напряженно всматриваясь в ночную мглу. Дело шло к утру когда наконец в темноте почувствовалось какое-то движение. Я потер уставшие от напряжения глаза и вопросительно посмотрел на только что подошедшего Рутгера.

-- Они копают, -- шепнул он мне. -- Ваш план вполне удался, они закладывают мину как раз там, где находится мнимый погреб.

-- Прекрасно, но не пора ли часовым их обнаружить? А то подумают еще, что у меня на службе состоят одни лентяи и лежебоки.

Ван Дейк кивнул и подал знак. На стене появился часовой с факелом и стал всматриваться вниз. Потом он кинул туда факел и, увидев при его неровном свете какие-то фигуры, стал кричать "Аlarm1!" и выстрелил. Но фитиль у мины уже горел, и через минуту послышался взрыв. Стену заволокло дымом, и во все стороны от места подрыва брызнуло землей и каменной крошкой. Несколько позже прогремело еще два подрыва от сброшенных нами со стены зарядов, которые должны были убедить осаждающих, что их план удался. Послышался шум от наступающей польской пехоты и поддерживающих их спешившихся шляхтичей. Ночь и клубы дыма загородили от них нисколько не пострадавшую стену, и они бодро наступали, пока со стен не начала греметь артиллерия. Пушки были наведены и заряжены еще днем, и когда враг оказался вблизи, картечь собрала обильную жатву. Пока гремела канонада, мы седлали коней. Пришла пора расплатиться за прежнюю неудачную вылазку, и Кароль повел кирасир и драгун в атаку. Я двинулся следом с мушкетерами. Они провели ночь рядом с предполагаемым проломом, на тот случай если стена все же не выдержит. Стена выдержала, и они под бой барабана выходили из ворот стройной колонной.


# # 1 Тревога (фр.).

Польская пехота, совершенно деморализованная, оказалась не готова к отражению атаки нашей кавалерии и почти полностью легла под копытами кирасир. Но если пан каштелян не полный идиот, то он наверняка держит свою кавалерию где-то рядом, и она вот-вот должна появиться. Так и есть -- вот слышится гул копыт тяжелой гусарской хоругви. В лучах робкого еще рассвета видны идеально ровные ряды несущихся в плотном, стремя к стремени, строю польских латников. Я в очередной раз поймал себя на мысли, что любуюсь этой идеальной военной машиной. "Драгуны с конскими хвостами, уланы с пестрыми значками..." -- ни к селу, ни к городу промелькнули в моей голове строки не родившегося еще классика. Ну что же, близится момент истины, фитили тлеют, мушкеты заряжены, и вот-вот решится, чья возьмет в этом извечном противостоянии пехоты и конницы. Кароль уводит наших кавалеристов под защиту мушкетерского каре. Едва они прошлись мимо нас, мы смыкаем ряды и целимся в приближающихся гусар. Я взмахиваю шпагой -- и гремит первый залп, первая шеренга, тут же подхватив мушкеты, совершает контрмарш и уступает место второй. Еще залп, и все повторяется. Дым от выстрелов затягивает наш строй, и мы не видим надвигающейся на нас махины кавалерии, но чувствуем ее приближение кожей. Наконец все шеренги выстрелили и заняты зарядкой мушкетов. Тем временем вперед выкачены пушки, и канониры без команды подносят фитили к затравочным отверстиям. Пушки одна за другой плюются картечью, тем временем мушкетеры закончили перезарядку и опять дают залп за залпом.

-- Господи, дай мне сил!-- шепчу я, и кажется, вот-вот сам брошусь к откаченным назад орудиям заряжать их.

-- Они бегут! -- слышу я чей-то голос. -- Они бегут, -- ликующе кричит мне Клим, увидевший в просвете между клубами дыма откатывающихся от нас гусар.

Кароль тем временем развернул и построил кирасир и вновь готов атаковать. Мушкетерский строй раздвигается по команде -- и наша конница идет в атаку.

-- Не зарывайся, -- кричу я Каролю, скачущему впереди. -- Только не зарывайся!

Стабровский, пытаясь спасти положение, бросает в бой панцирную хоругвь и ополчение местных баронов. Ему необходимо дать передышку гусарам, чтобы дать им оправиться и развернуться. Но уже гремят барабаны, и мушкетеры бодро маршируют навстречу польскому подкреплению. У поляков превосходство в кавалерии, однако пехоты, можно сказать, уже нет. Кароль, вовремя заметив опасность, вновь разворачивает кирасир и отходит под защиту нашего каре. Панцирная хоругвь, как прежде гусары, натыкается на наш строй и разбивается о него, как могучая волна разбивается о несокрушимые скалы. Залпы и пушек, и ружей прореживают их строй, а когда поляки откатываются, их заново атакуют кирасиры. И так раз за разом, как в старинном фехтовании, мы, то прикрываясь строем пехоты, как щитом, то атакуя конницей, как мечом, тесним противника. Но, кажется, всему есть предел, нашелся он и у польской кавалерии, и она, беспорядочно отступая, откатывается к польскому лагерю. Ее отход пытаются прикрыть последние резервы: казаки и пятигорцы. Но это уже агония, мы отгоняем их одним залпом.

-- Клим, сколько у вас зарядов? -- спрашиваю я у Рюмина, командовавшего сегодня пушкарями.

-- По три на ствол осталось, -- отзывается он.

-- А ядра есть?

-- Ядра и есть, картечь, почитай, всю расстреляли.

-- Пугани по лагерю.

По команде Клима пушкари выкатывают пушки в упор и разбивают ядрами сначала один воз, затем другой. Заряды вот-вот кончатся, но нервы врагов сдали раньше, и только что отчаянно бьющиеся воины, бросив все, начинают в панике разбегаться. Пример подают знатные шляхтичи, пересевшие на запасных коней и бросившиеся прочь из лагеря, не помышляя больше о битве. За ними тянутся их почтовые и шляхтичи победнее. И наконец весь польский лагерь поддается панике и бежит без оглядки. Кажется, сегодня я победил. Нет, мы победили.

-- Запомните этот день! -- кричу я своим солдатам. -- Сегодня мы в открытом бою разгромили непобедимых польских гусар! Они очень сильны, и может, еще не раз будут побеждать на поле брани, но непобедимыми они не будут уже никогда! Ибо сегодня их победили вы!

Опьяненный победой и приветственными криками своих солдат, я скакал мимо ликующего строя, когда заметил, что Рюмин разговаривает с невесть откуда взявшимся бородатым мужиком и хмурится.

-- Что случилось?

Тот, не сказав ни слова в ответ, протянул мне небольшой свиток -- бересту. Именно берестяные грамоты с донесениями посылал мне Кондрат, и в боку невольно кольнуло беспокойство. Торопливо развернув, я попытался продраться сквозь строй коряво написанных уставом букв. Наконец поняв, что не могу разобраться, сунул его обратно Климу.

-- Что там? Да не томи!

Тот в ответ по слогам прочитал:

-- "Прости, княже, что не вернулся. Горн со свеями осадил Псков, бьет огненным боем и чинит всякое разорение"...

Некоторое время я молчал, пытаясь осмыслить услышанное, но наконец уяснив себе смысл послания, замысловато выругался.

Что делать? Вот правда, что делать? Я только что разгромил всех окрестных врагов, и вся польская часть Эстляндии у моих ног, но, как говорится, близок локоть, да не укусишь. Захватить Перновское воеводство у меня тупо не хватит сил. Первое побуждение было скакать ко Пскову и, повесив Горна на ближайшем суку, развернуть его отряд на Эстляндию. Однако по здравом рассуждении разумными эти действия было не назвать. У Горна, как-никак, по меньшей мере вдвое больше войска, и тут еще кто кого повесит. Формально, конечно, я генерал и зять короля, и выше меня только звезды, а круче яйца. Но Горн, хоть всего лишь и полковник, представитель старинной шведской аристократии, для которой я просто заезжий германский князек. Встречаться со шведским снобизмом мне уже приходилось, и очередной раз попадать впросак не было ни малейшего желания. Но, как ни крути, а Горна надо наказать, причем так, чтобы другим было неповадно. Итак, что мы имеем? У меня есть письмо генерала Делагарди, в котором латынью по белому написано, что полковник Горн направляется в мое подчинение. То есть оный Горн, ни много ни мало, нарушил приказ. Впрочем, вполне возможно, приказ ему изменен, а я об этом ничего пока не знаю. Так рассуждая, я пока ехал по захваченному польскому лагерю, осматривая доставшееся мне имущество. Имущества, надо сказать, было много. Польская шляхта любит воевать с комфортом, и это не всегда блажь. Отдохнуть после горячей схватки, вовремя заменить уставшего коня на свежего. Да просто поесть по-человечески -- все это большое дело. О, а это, я так понимаю, шатер пана каштеляна?

Внутреннее убранство не слишком поражало -- у многих шляхтичей было куда роскошнее, однако помимо драгоценной утвари и роскошных ковров бывают и иные ценности. И именно на них я сейчас и наткнулся. В центре шатра стоял большой стол, сплошь заваленный бумагами. А пан каштелян, как видно, вел большую переписку. Беру одну бумагу, затем другую, бегло просматриваю и слышу какой-то непонятный шорох под походной кроватью польского военачальника. Показываю на кровать двум ближайшим драгунам, и они выволакивают из-под нее до смерти перепуганного человека.

-- Ты кто такой, чучело? -- спросил я пойманного.

-- Я-я-яцек Кли-клицевич... -- заикаясь, выговорил бедолага.

-- И что же ты делал под кроватью пана каштеляна Яцек, может, мышей ловил?

-- Нет, пан, я прятался, -- честно ответил мне молодой человек.

-- От кого же? -- картинно удивился я. -- Неужели тут есть кто-то столь страшный?

-- Ге-герцог Мекленбургский! -- сдавленно пискнул Яцек, а мои драгуны, верно догадавшись о разговоре, вывернули ему руки и поставили на колени.

-- Почтительнее говори с его королевским высочеством! -- почти дружески посоветовали они ему, наградив еще одним тычком.

Ах да, мои парни мекленбуржцы и немного понимают славянскую речь. Что же, продолжим.

-- Яцек, повторяю вопрос. Какого черта ты делал в шатре Стабровского? Ты ему ложе греешь или залез ограбить своего командира, пока идет бой?

-- Как можно, пан герцог! -- От возмущения Яцек перестал заикаться. -- Я секретарь пана каштеляна! И по его приказу работал над письмами.

-- Секретарь? Это я удачно зашел. А что, дружок, все письма пана каштеляна писаны твоей рукой? Матка бозка! Как ты меня обрадовал, мой дорогой.


Пока мои подчиненные занимались доставкой и сортировкой весьма немалой военной добычи, я при помощи секретаря Яцека пытался разобраться с бумагами перновского каштеляна. Как и ожидалось, ничего важного в них не было. Несколько писем от литовского гетмана Ходкевича. Одно от короля Сигизмунда, да еще частная переписка. Одно письмо, впрочем, меня заинтересовало -- в нем Ходкевич сожалел, что не может оказать помощь эстляндской провинции, поскольку занят подготовкой похода на Москву. Поляки всерьез решили сажать на трон королевича Владислава и все возможные ресурсы сосредотачивали для этой цели. Посему гетман ничем не мог помочь местным воеводам, кроме совета обходиться своими силами и уповать на доблесть польских войск и заступничество божьей матери. Поразмыслив и так и эдак, я велел Яцеку брать перо и писать так, как писал бы Стабровский гетману. Тот, не чинясь, очинил перо и вывел на листе бумаги обращение к "ясновельможному пану коронному литовскому гетману и прочая, и прочая".

-- Что писать дальше, пан герцог?

-- Пиши, дружок, что мекленбургская холера причиняет здешним местам ужасные разорения, и войск противодействовать ему совершенно недостаточно. Помимо того, нет никакой возможности заплатить им положенный жолд, поскольку эти деньги потрачены для поминков1 шведскому другу. Благодаря чему герцог мекленбургский не получит подкреплений, отправленных на штурм Пскова. И хотя пан каштелян взял на себя грех самоуправства, эти меры он полагает необходимыми.


# # 1 Подарков (устар.).


Яцек послушно вывел все, что я ему велел, заметив только, что жолда и впрямь давно не платили, ибо денег в королевской казне нет. Да что там жолнежи, сам Яцек забыл, как выглядят пенензы.

-- Негодую вместе с вами, пан Клицевич! -- искренне посочувствовал я Яцеку. -- Но если все пойдет как надо, то я освежу вашу память.

Письмо получилось незаконченным, но я решил, что так даже лучше. К письмам короля и гетмана я добавил письмо Стабровского к пану Карнковскому, также писанное рукой Яцека. Сложив все эти документы в шкатулку и запечатав своей печатью, я уже своей рукой написал принцессе Катарине послание.

"Моя добрая Катарина, вот уже целую вечность я нахожусь вдали от вас. Бог знает, каких сил мне это стоит, и как я страдаю в разлуке..." И таким вот высоким штилем на три страницы, а в конце сей эпистолы, я пишу, что ко мне попала часть архива перновского Каштеляна, и документы эти могут быть крайне важны, ибо изобличают заговор. И об этом заговоре надобно знать королю.

Насколько я успел изучить свою благоверную, она обладает недюжинной энергией и поистине бульдожьей хваткой, так что этого дела на тормозах не спустят. Шведская принцесса ждет от меня ребенка, и его будущее положение напрямую зависит от моего. Мы с ней не просто семья, мы -- союзники.

Королю Густаву Адольфу я тоже шлю красочное описание своих побед и сожаление, что нехватка сил помешала превратить их в триумф, но о заговоре ни слова. Почему я не написал королю напрямую? Просто я знал, что в его отсутствие корреспонденцию читает канцлер Оксеншерна, а мой старый приятель Аксель вполне может быть во всем этом замешан.

Оставалась еще одна проблема: как и кто доставит это послание в Швецию? Через Новгород не хотелось -- вряд ли Горн или Делагарди посмеют прочитать мою почту, но исключать этого было нельзя. Поэтому послание и обоз с кое-какими ценностями отправится в Нарву. А вот кто будет посланником? По-хорошему, надо было послать Болика. Парень совсем почернел от несчастной любви, а тут, глядишь, развеялся бы. Но с другой стороны, еще ляпнет, где не надо, о своей несчастной доле и кого именно предпочла ему одна бессердечная панна. Нет, такой хоккей нам не нужен! Так что поехал Клим -- мужик он тертый, и Катарина его знает.


Пока я строил козни Эверту Горну и его возможным покровителям, Кароль фон Гершов со своими драгунами, рыскал по окрестностям, вылавливая разрозненные остатки польского войска. Их, впрочем, было не так уж и много, поскольку основная часть шляхтичей, уцелевших в сражении, поспешила убраться подобру-поздорову. Но несколько особо упертых осталось -- вот им Лелик и объяснял всю пагубность подобного поведения.

Примерно через две недели после победы я наконец отправился во главе довольно большого отряда в сторону Пскова. Лед был еще довольно крепок, и мы без происшествий перебрались через Чудское озеро. Шли, что называется, с бережением, осторожно. Когда останавливались на дневку, выставляли секреты. Когда шли, вперед высылали разведку. И получилось так, что наше прибытие под Псков оказалось сюрпризом для всех, и прежде всего для Горна.

Вообще надо сказать, что атака такого города, как Псков, была авантюрой с самого начала. У Горна не было ни достаточных сил, ни артиллерии для штурма или планомерной осады. Очевидно, он рассчитывал, что псковичи, заключившие союз со мною, пустят и его. Кто знает, может, так и случилось бы, не твори его солдаты по пути всяческих бесчинств. Так что когда Горн подошел, горожане были начеку, ворота закрылись, а со стен курились дымки, намекающие, что на них кипятят воду и разогревают смолу.

Будь полковник хоть чуть-чуть дипломатом -- возможно, все бы обошлось. Но он умел быть дипломатичным только с вышестоящими особами. Короче, Горн велел горожанам открыть ворота. На что ему было со всем вежеством отвечено, что Псков -- город русский, с герцогом Мекленбургским дружен, с королем шведским не воюет, а Горна знать не знает. И вообще шли бы вы, ребята, отсюда, а то ходят тут всякие, а потом белье с веревок пропадает. Взбеленившийся военачальник в ответ послал своих солдат в атаку и, вполне естественно, был отбит с уроном. Последовавшее за первым приступом разорение посадов не добавило шведам русских симпатий, и война началась всерьез. В смысле горожане устроили вылазку и подпалили, что смогли, в шведском лагере. А тут еще, кстати или некстати, это как посмотреть, вернулись ватажники Кондратия и подключились к драке. В общем, когда я появился, полковник Горн верхом в окружении своих офицеров любовался через подзорную трубу на стены Пскова с ближайшего к ним пригорка.

-- Доброго вам дня, любезный полковник! -- пожелал я ему самым обходительным тоном. -- Чудесная сегодня погодка, не находите?

От неожиданности он дернулся и, едва не уронив трубу, обернулся на дерзнувшего его побеспокоить невежу. Надо сказать, я по своему обыкновению в походе одеваюсь как обычный рейтарский офицер. То есть черная одежда и трехчетвертной вороненый доспех, на боку кавалерийская шпага, и в ольстрах любимые допельфастеры.

-- Кто вы такой, черт вас раздери? -- грубо прорычал мне швед.

-- О, вы меня не узнаете? -- усмехнулся я в ответ и приподнял шляпу.

Мертвенная бледность покрыла лицо полковника, затем кровь стала приливать к скулам, и вместе с цветом лица к нему вернулся дар речи.

-- Герцог Мекленбургсикй!

-- Ваше королевское высочество, герцог Мекленбургский! -- ледяным тоном поправил я его. -- Любезный полковник, еще два месяца назад его величество христианнейший король Густав Адольф послал вас с войском в мое подчинение для завоевания Эстляндии. И у меня только один вопрос: как вы осмелились не выполнить волю короля?

-- Ваше высочество не смеет предъявлять мне такие обвинения! Эти проклятые псковичи напали на моих солдат, и я не мог оставить в тылу такую неприятельскую крепость, как Псков.

-- Это хорошо, что у вас есть хоть какие-то оправдания, и возможно, вас не повесят, когда вы вернетесь в Швецию.

-- Повесят? Вернусь в Швецию?

-- И очень возможно, в кандалах.

-- Что вы себе позволяете, герцог? Я офицер короля, и у меня под командой пять тысяч солдат!

-- Боже мой, вы еще и считать не умеете! Да, вы действительно по божьему недосмотру пока еще офицер короля, но у вас под рукой только пятеро ваших офицеров, а мои драгуны все здесь! Кроме того, в отличие от вас, я генерал, и вы волею короля присланы под мою команду, так что еще одна попытка неповиновения будет расценена как бунт. Я понятно объясняю?

Пока мы так препирались, подошли мои кавалеристы с Боликом, и Горн резко сбавил тон. Один из шведов хотел было скакать в лагерь, но, встретившись со мной глазами, резко передумал. Как вскоре выяснилось, за разыгравшейся сценой наблюдали не только шведы и мекленбуржцы.

-- Ваше высочество, -- обратился ко мне Кароль, -- будьте осторожнее -- вон на стенах дым от фитиля.

-- Тут расстояние не меньше трех сотен шагов, -- фыркнул в ответ Горн. -- Никакой мушкет не добьет со стен до нас.

В этот момент раздался выстрел, Горн, презрительно усмехнувшись, повернулся к Пскову и, вдруг дернувшись, как от толчка, стал неловко сползать с седла. Я был ближе всех к нему и потому первым пришел на помощь. Соскочив с седла и перехватив поводья начавшей беспокоиться лошади, я закричал его адъютантам:

-- Чего вы ждете? Ваш командир ранен!

Пока полковника снимали с лошади и укладывали на расстеленный плащ, я взял его подзорную трубу и посмотрел на городские стены. Несмотря на расстояние и несовершенную оптику, стрелявший человек показался мне знакомым.

-- Кондратий! -- воскликнул я и погрозил стрелку кулаком.

-- Что вы сказали, ваше высочество, вы знаете этого человека? -- спросил кто-то из шведских офицеров.

-- Что? А, нет, это такая странная русская поговорка -- когда кто-то внезапно умирает, они говорят, что его "хватил Кондратий".

-- Варварство!

-- И не говорите, ужасный век -- ужасные нравы, и страна тоже ужасная. Ваш полковник был не прав, русские вполне могут стрелять на такое расстояние, и мне совсем не хочется узнавать, много ли у них таких мушкетов. Давайте уберемся отсюда и подумаем, как нам быть дальше.

Полковника принесли в его палатку и вызвали единственного человека в округе, могущего считаться медиком. Полуфранцуз-полушотландец Пьер О'Коннор -- то ли недоучившийся студент-медикус, то ли просто цирюльник -- осмотрел Горна и лишь покачал головой. Рана была смертельной.

-- Тут нужен пастор, -- сказал он, сокрушенно разведя руками.

-- Послушайте, Пьер, -- шепнул я ему когда пришел священник, -- когда душа полковника окажется на небесах или в каком-нибудь другом месте, я хочу получить пулю, его убившую. У меня очень нехорошие предчувствия на ее счет.

-- Вы, мой герцог, полагаете, что она серебряная? -- удивленно поднял брови полковой эскулап.

-- В определенном смысле, мой друг, возможно, она даже золотая.

Тем же вечером медик принес мне просимое.

-- Вы ошиблись, ваше высочество, эта пуля хотя и довольно странная, но все же свинцовая, -- заявил мне О'Коннор, протягивая сверток с пулей.

-- Не скажите, мэтр, не скажите, -- отвечал я ему, разглядывая явственные нарезы. -- Может статься, что этот кусочек свинца окажется ценнее равного по весу драгоценного камня.

-- Что вы говорите? -- разволновался медик. -- Вы думаете, что этот свинец пригоден для алхимических опытов? Боже, как мне такое не приходило в голову -- использовать для трансмутации пулю, убившую человека!

Я в некотором обалдении смотрел на впавшего в транс медикуса и только покачал головой. Впрочем, это для жителей двадцать первого века алхимия лженаука, а в окружающем меня веке семнадцатом это вполне официальная и перспективная область человеческих знаний. Хотя мне ли, наблюдавшему, как взрослые люди садятся по утрам перед телевизорами, чтобы получить зарядку от Чумака, судить их? Идут века, одна лженаука сменяет другую, и лишь глупость человеческая не знает ни времени, ни расстояний.

-- Друг мой, а велики ли ваши познания в сей области? -- спросил я О'Коннора.

-- Скажу без ложной скромности, ваше высочество, я превзошел все труды, когда-либо написанные на эту тему. К сожалению, рецепты, изложенные в них, написаны иносказательно, и мне до сих пор не удавалось приблизиться к разгадке. Но как знать, возможно, теперь...

-- Вы сведущи в ядах, мэтр? -- перебил я поток красноречия.

-- Мой герцог нуждается в яде? -- воскликнул Пьер.

-- Скорее мне нужен человек, разбирающийся в противоядиях. У меня, мэтр, довольно много врагов, и они на многое способны. До сих пор они пытались меня убить холодным или огнестрельным оружием, но кто знает, что им придет в голову завтра?

-- Да, я знаком с этой областью человеческих знаний, в определенном смысле именно знакомство с ней привело меня в эти богом забытые места.

-- Отлично, мэтр, когда вернемся в Новгород, мы поговорим на эту тему. Если ваша квалификация устроит меня, я приму вас на службу, -- как вам такое предложение?

-- О, ваше королевское высочество, это было бы честью для меня. Но вы сказали, вернемся в Новгород?

-- Именно так, поход окончен. Пока отпевали полковника, я успел побывать во всех частях нашего войска. У нас нет ни больших пушек, ни пороха для имеющихся. Припасы тают, а новых взять негде, ибо округа разорена. Вы не хуже меня знаете, что в лагере свирепствует дизентерия. Я бы увел вас в Эстляндию, там почти не осталось поляков, и мы бы заняли ее без труда, но сейчас оттепель, и лед на озере нехорош. Я вовсе не желаю повторить участь тевтонских рыцарей и искупаться в этих гиблых водах.


Сказать, что Делагарди был удивлен нашим возвращением в Новгород, было все равно что ничего не сказать. Генерал был крайне раздосадован как отступлением, так и гибелью полковника Горна. По возвращении у нас состоялся крайне неприятный разговор с глазу на глаз.

-- Ваше королевское высочество! -- без обиняков начал он говорить. -- Как старший воинский начальник в здешних землях, я хочу знать, что произошло между вами и покойным полковником Горном. Мне доложили, что перед его гибелью вы крупно повздорили.

-- Мой дорогой Якоб, -- отвечал я как можно миролюбивее, -- вас неверно проинформировали. Я действительно имел немало претензий к покойному, кои ему и высказал. Но ссорой я бы это не назвал, ибо упреки мои были вполне справедливы, что бедняга Эверт признал перед кончиной.

-- Вот как? -- саркастически воскликнул генерал. -- И в чем именно вы упрекнули Горна?

-- В измене шведской короне! -- спокойно и твердо ответил я.

Якоб от неожиданности поперхнулся и некоторое время не мог говорить. Наконец, немного справившись со своим горлом, он прохрипел:

-- Это очень серьезное обвинение, ваше высочество! Надеюсь, у вас есть основания для подобных обвинений?

-- Да сколько угодно! Посудите сами, Якоб, у Горна был приказ идти на соединение со мной в Эстляндию. Причем приказ не кого-то, а короля! Вместо этого он, не имея ни припасов, ни артиллерии, ввязывается в такое проблематичное дело, как осада Пскова, и с блеском проваливает его, а следом и сливает всю кампанию в южной Эстляндии. Да-да! Именно сливает! К черту, к дьяволу, ко всем датским и норвежским троллям! И если это не измена, то что такое измена? Подождите, это еще не все. Несмотря на все усилия славного полковника Горна, мне все же удается разгромить поляков в сражении. Помимо всего прочего, мне достается архив перновского каштеляна, в котором помимо всего прочего неотправленное письмо гетману. В нем латынью по белому написано, что оный каштелян не может заплатить своим бравым жолнежам, поскольку все деньги заплатил некоему шведскому другу, чтобы тот не привел войска в Дерпт. А кто у нас не привел войска в Дерпт? Так что, если хотите знать, этот чертов русский стрелок сэкономил шведской казне деньги на веревку!

-- Где этот документ? -- напряженно спросил Делагарди.

-- Я полагаю, в Стокгольме.

-- Что?!!

-- Что слышали, друг мой, я отправил его принцессе Катарине, так что замолчать этот скандал не удастся.

-- Проклятие!

-- Совершенно с вами согласен!

-- Послушайте, герцог!

-- Я весь внимание.

-- Я не знаю, что вы нашли в этих чертовых эстляндских лесах. Но точно знаю, что бедняга Эверт не был виноват! Он исполнял мой приказ!

-- O-ля-ля! Неожиданно! А кроме вас об этом кто-нибудь знает? Если нет, то я рекомендую об этом помалкивать, ибо тогда шведским другом поляков станете вы, мой друг, а это было бы крайне печально.

-- Черт бы вас побрал с вашей заботой, ваше высочество! Я тоже выполнял приказ!

-- О как! Все страньше и страньше, как говорила одна английская девочка. Вы ее не знаете, Якоб, не заморачивайтесь. Я так понимаю, приказ отдан не королем?

-- Не скажу!

-- Правильно, если бы приказ был королевским, вы бы сказали... Оксеншерна? Ну, конечно же, старина Аксель! Кто еще мог вам приказать такое! Значит, дело еще хуже, ибо он этим шведским другом не будет совершенно точно. Остаетесь либо вы, либо бедняга Эверт!

-- Его величество не поверит в мою виновность! -- горячо заявил Делагарди.

-- Не поверит, -- согласился я, -- но и не забудет! И случись с вами какая-нибудь оплошность вроде той, что приключилась под Клушином, припомнит.

-- У Горна осталась влиятельная родня.

-- Нашли о чем беспокоиться, -- хмыкнул я в ответ. -- Его величество с подозрением относится ко всей аристократии. Одним поводом для подозрений будет больше.

-- Ваше королевское высочество, а вы не хотите вернуться в Стокгольм? -- напряженно спросил меня генерал.

-- Хочу, -- ответил я ему. -- Очень хочу, я чертовски устал. За эту зиму мне удалось сделать очень много для возможного воцарения Карла Филиппа, и мне больно видеть, как все эти усилия пойдут прахом из-за... вы знаете из-за кого. К дьяволу! Не хочу!

-- Когда вы отправитесь?

-- Ну, не сейчас. Мне нужно собраться, вывести свой полк, если Эстляндия никому в Швеции не нужна. Кроме того, сейчас будут шторма...

-- Постойте, герцог, ваш полк находится на службе его величества, и это очень хорошо, что он так боеспособен. И Эстляндия Швеции тоже пригодится. Раз уж не получилось со Псковом, займемся Перновом. Мы со всем отлично справимся, а вы поезжайте в Швецию. Получите заслуженную награду. Конечно-конечно, вам нужно собраться, запастись подарками для родни. Я все понимаю и нисколько не ограничиваю вас.

-- Только отстраняете от командования?

-- Ну, зачем вы так, просто освобождаю вас от лишних хлопот.

Голос Делагарди сочился патокой, так что его можно было мазать на хлеб.

-- А черт с вами! И правда займусь своими делами. Считайте, что вы меня уговорили.

-- Вот и славно!


Остаток зимы пролетел в хлопотах. Как-то само собой получилось, что за время жизни в Новгороде я оброс кучей имущества. Терем со службами, амбары, полные припасов, холопы из пленных. Всем этим немалым хозяйством железной рукой правила Настя. И что было со всем этим делать, непонятно. Ну, недвижимое имущество, положим, можно было продать, хотя и жалко. Реальную цену все одно никто не даст, а с другой стороны, зачем продавать? Война все равно когда-то кончится, начнется торговля. Чем мой терем не место для фактории? И Настя при деле будет, не тащить же ее с собой в Стокгольм. Катарина Карловна могут не понять, точнее, абсолютно точно не поймет.

Перед отъездом я решил посетить Дерпт. Надо было попрощаться с войсками, которые я водил в бой, и отдать последние распоряжения. Своим заместителем я оставил оберст-лейтенанта Гротте.

-- Хайнц, -- сказал я ему, -- этот полк для меня как ребенок, берегите его.

-- Ваше королевское высочество! -- отвечал мне старый вояка. -- Для меня большая честь командовать вашим полком. И я уверен, что еще не раз пойду в бой под вашим знаменем. Я... нет, мы все будем ждать вашего возвращения!

В Новгороде я загрузил местных медников и ювелиров заказами, и на прощание каждый солдат получил от меня медный, а офицер серебряный памятный знак. Лебединое крыло, перекрещенное с мечом, обрамленные дубовыми листьями. Такой тонкий намек на разгром польских гусар. Денег ушло немало, но оно того стоило. Офицеры дали в мою честь прощальный обед, где было выпито немало кубков вина и произнесено множество пылких речей.

Что же, дела были закончены, и мне пора было уезжать. По-хорошему, следовало отправляться на север, в Нарву, благо весна вступила в свои права и навигация вот-вот должна была начаться, но я поехал через Новгород. Надо было напоследок заглянуть во Псков. Как ни трудно бы это сделать без моего верного Клима, все же удалось связаться с Кондратом. Уж больно интересно мне было узнать, из чего ушлый ватажник подстрелил Горна.

Встретились мы неподалеку от Пскова, в лесу. С медведем дружись, а за топор держись, поэтому со мной был Болик и еще пара драгун, а Кароль с основным отрядом находился неподалеку.

Ватажник тоже пришел на встречу не один: пара бородатых мужиков мялась в стороне, делая вид, что любуется природой.

-- Здрав буди, княже! -- степенно поприветствовал меня Кондратий.

-- И тебе не хворать, -- кивнул я ему в ответ. -- Спасибо, что пришел, что скажешь о моей просьбе?

-- Да как не прийти, коли такой большой человек честь оказывает, -- усмехнулся ватажник. -- И просьбу после всего, что ты, князь, для Пскова сделал, грех не уважить. Только той пищали у меня нет, уж не обессудь, но мастера я знаю, и, услышав про твой интерес, заказал ему такую же. Вот, прими, княже.

С этими словами Кондрат сделал знак, и один из его подручных подошел, держа в руках увесистый сверток. Развернув, он протянул мне его с поклоном. Я, соскочив с коня, принял сверток и стал внимательно осматривать лежащее в нем оружие. На первый взгляд это была обычная пищаль с фитильным замком, разве что чуть более украшенная, чем обычно. Но заглянув в ствол, я понял, что не ошибся: он был нарезным. Бог весть какого шага, но нарезным, причем местной работы.

-- Спасибо, Кондрат, уважил! Что ты хочешь за сию пищаль?

-- Помилуй, княже, это подарок, прими, не обижай!

-- Обидишь тебя, паразита, -- усмехнулся я в ответ. -- Но коли так, то ладно. Благодарствую, вот только чем мне отдариться? На-ка вот, держи.

С этими словами я вытащил из-за пояса небольшой, но очень изящный пистолет, когда-то принадлежавший молодому Юленшерне. Кондрат явно обрадовался подарку, довольно ценному при его профессии. И не переставая кланяться, подал еще пулелейку, пороховницу и железный шомпол с молотком.

-- Хорошая пищаль, добро бьет, перезаряжать только мешкотно, -- приговаривал он при этом. -- Ну, прощай, князь, авось когда-либо свидимся.

-- Кто знает, кто знает, прощай и ты.

Завернув подарок и принадлежности обратно в сверток, я подал его Болику, чтобы он приторочил его к седлу запасного коня. Болеслав аккуратно пристроил новый сверток между сумками с припасами и гитарой, которую я в последнее время часто таскал с собой. Частенько накатывавшее в последнее время минорное настроение требовало выхода. В таких случаях я брал в руки инструмент и перебирал струны, отгоняя меланхолию.

Закончив работу, Болик обернулся и, наткнувшись на меня, встал как вкопанный.

-- Болеслав, нам никак не получается поговорить с тобой в последнее время, -- проговорил я, глядя ему в глаза. -- Что тебя гнетет, парень? Неужели панна Агнешка нанесла тебе такую серьезную рану? Увы, в любви, как и на войне, не всегда получается побеждать, давно пора все забыть и идти дальше.

-- Но ваше высочество всегда побеждает, -- криво усмехнулся младший фон Гершов.

-- Не всегда, парень, далеко не всегда! -- ответил я ему. -- Увы, я знал любовь многих женщин, но сам любил всего раз, и нам не суждено было быть вместе, так уж случилось.

-- Вы говорите о Марте? -- поднял глаза Болик.

Я в ответ лишь вздохнул -- не рассказывать же, в самом деле, ему об Алене, которая еще даже не родилась.

-- Но Марта -- она и так ваша телом и душой, а Агнешка -- она такая... такая... почему она выбрала вас?

-- Она выбрала не меня, а мой титул, мое положение в обществе. Пойми это, парень, это не любовь! Это блажь избалованной и ветреной девчонки, которая, скорее всего, уже прошла. В Варшаве, или куда там отправился ее отец, много блестящих шляхтичей, при одном взгляде на которых эта девочка забыла и про меня, и про тебя, и про всех. Забудь и ты. Вот вернемся в Мекленбург -- и я лично займусь вашей с Каролем судьбой. Подарю вам по фольварку, найду по богатой невесте. Вы будете командовать моей гвардией, а ваши жены станут придворными дамами Катарины. Смотри веселей, парень, жизнь наладится. Она и сейчас совсем недурна, а будет просто прекрасной!

Пора было трогаться, я подошел к своей лошади и хотел было уже садиться в седло, но мое внимание отвлекло какое-то движение в кустах. В лесу мы явно были не одни, и мне это не понравилось.

-- Болеслав! -- окликнул я своего адъютанта. -- Держи пистолеты наготове, у нас гости!

-- Ваше высочество! -- крикнул один из драгун. -- Вон еще!

Послышался стук копыт. Обернувшись, я увидел несколько всадников, явно преграждавших нам возможные пути отхода. Выглядели эти ребята как казаки или небогатые шляхтичи, доспехов видно не было, многие вооружены луками. Некоторые торопливо разворачивали арканы. Уйти верхом было нереально: догонят и спеленают, как младенцев, перестрелять зарядов не хватит. Оставался только один вариант -- углубиться в лес и отбиваться, пока Кароль не придет на помощь с драгунами. Не глухой же он, в самом деле. С ружьем по лесу бегать не слишком удобно, поэтому хватаю аркебузу и, разрядив ее в сторону одного из лучников, бросаю наземь, жив буду -- подберу, и, подхватив допельфастеры, бегу в лес, слыша за собой топот сапог солдат. Прячущиеся там лиходеи не ожидали такого финта, но пытаются перехватить нас, нарываясь при этом на выстрелы в упор. Впрочем, мы тоже несем потери -- один драгун, вроде бы Михель, падает со стрелой в спине, другой отстал еще раньше. Кажется, удача все же на нашей стороне, и мы, прорезав жидкую цепь охотников за нашими головами, вырываемся из окружения. Сумасшедший бег по лесу, треск сучьев, наконец впереди небольшая поляна, я, тяжело дыша, оборачиваюсь к порядком отставшему Болику, и у меня обрывается сердце. В боку младшего фон Гершова торчит стрела, угодившая под кирасу. Лицо его бледно, а по проклятой стреле сочится кровь. Покачнувшись, Болеслав падает, и я еле-еле успеваю подхватить его.

-- Болик, братец, что же ты так? -- торопливо шепчу я ему. -- Послушай, если бы меня хотели убить, верно, убили бы, но я, как видно, нужен им живой. Притворись мертвым -- даже если меня схватят, через несколько минут здесь будет твой брат с драгунами, и мы этих негодяев перевешаем на деревьях. Только не рыпайся, а то кровью истечешь!

-- Я недостоин заботы вашего высочества, -- заплетающимся языком прошептал мне Болик. -- Проклятые чувства выжгли мою душу, и я встал на путь Каина...

-- Замолчи, дурачок, тебе нельзя говорить... Что ты сказал?

-- Бросьте меня и спасайтесь, ибо это я предал вас и погубил свою душу... Кароль не придет, но не вините моего брата, это я ему передал ложный приказ отойти ко Пскову. Он ничего не заподозрил, а если бы узнал, что я сделал, верно, убил бы меня своими руками...

-- Болик, Болк... что же ты натворил... Кто они?

-- Лисовчики. -- прошептал он и откинул голову, лишившись чувств.

Лисовчики! Не было сейчас в охваченной смутой стране, переполненной сверх меры всякого сорта мерзавцами, никого страшнее этих отщепенцев. Их ненавидели и боялись даже свои, что уж тут было говорить о других. Они шли по чужой земле, не зная ни пощады, ни сострадания, оставляя за собой выжженную землю. Король Сигизмунд иной раз рад был бы избавиться от этих вечных смутьянов, не пропускавших ни одного рокоша, но нуждался в их военной силе и специфических умениях.

Перекрестившись над телом Болика, я поднялся и повернулся к своим преследователям лицом. Мягко и почти неслышно ступая, ко мне приближались трое противников, держащих в руках обнаженные сабли. Пистолеты мои разряжены, и зарядить я их не успею в любом случае, ну и пусть. На сердце и в голове ужасная пустота как на остывшем пепелище. Вспомнилась старинная сентенция: "Делай что должен -- и будь что будет", -- и мне подумалось, что самое время проверить ее истинность в деле. Я медленно освободил из ножен клинок своей кавалерийской шпаги и, глядя противникам в глаза, сделал рукой в латной перчатке движение, как будто подзываю их.

-- Chod?cie tutaj1, -- прошептал я им почти ласково.


# # 1 Идите сюда (польск.).


Увы, фехтование -- не самая сильная моя сторона, несмотря на регулярные тренировки, однако лисовчики без доспехов, и, судя по всему, я нужен им живым. Так что шансы, хоть и невеликие, у меня есть. Карты сданы, господа, играем! Не дожидаясь, пока противники приблизятся, я бросаюсь к ним, сокращая дистанцию. Они, очевидно, полагали, что я буду обиваться, прижавшись спиной к дереву, не давая себя окружить, и прозевали мою атаку. Звон клинков, выпад -- и лезвие моей шпаги почувствовало вкус крови, а один из нападающих со стоном отскочил, зажимая руку, из которой фонтаном хлещет кровь. Вот ведь, а ребята тоже, оказывается, не фейхтмейстеры, а я-то боялся! Мои противники явно смутились и уже не атакуют, а лишь отбиваются. Что же, пассивность -- это верный путь к поражению, это я вам говорю как цельный герцог, генерал и шаутбенахт в одном лице. Еще несколько выпадов -- и сабля вылетает из руки лисовчика, выбитая сильным ударом, но я не добиваю его, а обернувшись к последнему нападавшему, обрушиваюсь на него со всей яростью. Если успею убить его, пока его товарищ подбирает саблю, то я, пожалуй, слажу. Тот отчаянно отбивается и на краткий миг встречается со мной глазами.

-- Wszystkich zabij?, kurwa!2 -- посулил я ему.


# # 2 Всех убью, курва! (польск.)


Поляк молча отступает, отмахиваясь от меня своей карабеллой, но, на свое несчастье, запинается о какую-то корягу. Сегодня мне не до игры в благородство, и я, уже предвкушая, как клинок с хрустом войдет в трепещущее тело, бросаюсь к упавшему, но почему-то не могу сделать и шага. Сто тысяч чертей и один леший, я то думал, что это я гоняю поляков по поляне, а на самом деле это они вывели меня на середину поляны и подставили под бросок аркана. Хотя игра пока не окончена -- вот если бы меня заарканили с лошади, то, несомненно, тут же сбили с ног и, проволочив несколько по земле, напрочь выбили дух из тела. Но арканщик пеший, и ему непросто справиться со мной. Схватившись одной рукой за веревку, я ослабляю натяг, не позволяя душить меня, и резким движением кидаю в арканщика свою шпагу. Такой подлости он явно не ожидал и теперь несколько удивленно смотрит на клинок, торчащий из его груди. Но эта удача последняя для меня на сегодня, и пока я пытаюсь стянуть с себя удавку, зашедший ко мне за спину лисовчик бьет меня по непокрытой голове чем-то тяжелым. Свет меркнет в моих глазах, и последнее, что я слышу, -- это слова склонившегося надо мной поляка:

-- Silny, cholera!


# # 3 Силен, черт! (польск.)


Темнота. Вы когда-нибудь видели абсолютную непроглядную темноту? Которой даже не видишь, а ощущаешь всем своим сознанием. Которая и составляет все ваше бытие. Я видел такую второй раз. Первый раз перед тем, как попал в этот мир. после того как меня пырнул ножом тот грабитель в Кляйнштадте. Я забыл это чертовски неприятное ощущение, а вот сейчас вспомнил. Казалось, эта проклятая темнота растворит меня всего в себе, но в какой-то момент я услышал, как звучит у меня в голове голос. Этот голос проникал всюду и заполнял собой все вокруг, если, конечно, можно говорить о заполнении пустоты. Это был голос Марты.

-- Принц... мой принц... вы не можете покинуть этот мир и оставить нас с дочерью совсем одних. Возвращайтесь и не беспокойтесь ни о чем, наше с вами время еще не пришло.

Тьфу ты, пропасть, привидится же такое! Я рывком вскочил и тут же рухнул обратно, поскольку мои конечности были связаны. Голова была просто чугунной, а затылок нестерпимо болел. "Крепко же меня отоварили!" -- мелькнула мысль.

-- Доброе утро, ваша светлость! -- раздался чей-то отвратительный голос рядом.

Я, как мог, извернулся, чтобы увидеть говорившего. Передо мной стоял невысокого роста человек, одетый как небогатый шляхтич. Почему небогатый? Ну, обычно шляхтичи в Речи Посполитой стараются одеваться с максимально возможной пышностью, и если кто-то из них не выглядит как попугай во время брачных игр, то будьте уверены, что дела у него идут неважно.

-- Мы уж думали, что дьявол унес вашу черную душу, -- продолжал шляхтич, -- но вы очнулись.

В глотке моей совершенно пересохло, а язык колол нёбо как будто наждак. Так что я не мог бы ответить ему, даже если бы хотел. Но в том-то и дело, что отвечать совершенно не хотелось, и я просто отвернулся. Похоже, мое пренебрежение несколько задело говорившего со мной, и он, выругавшись, отошел прочь. На смену ему подошли двое других. Они определенно не были представителями правящего класса, хотя и одеты примерно так же, как человек, говоривший со мной только что. Прожив в этом времени два года, я научился с первого взгляда безошибочно отличать слугу от господина.

Подошедшие слуги подняли меня, несколько даже отряхнув мою одежду, и, какое блаженство, один из них догадался дать мне воды, показавшейся мне райским нектаром. После чего они взгромоздили меня на лошадь, надежно привязав к ней, и мы тронулись.

Не знаю, куда везли меня похитители, но они очень торопились. Чувствовать себя вьючным грузом было довольно унизительно, но я не протестовал. Голову мою занимали совсем другие мысли. Я пытался понять, что именно видел в том темном забытьи, и что бы все это могло значить.

Всю свою прежнюю жизнь я был если не атеистом, то близко к этому. Так меня воспитывали и в семье, и в школе. Я был октябренком, затем пионером, потом вступил в комсомол. Не потому что был так уж уверен в истинности марксизма, просто так было заведено. Потом, когда стали открываться церкви, я увидел, как в них начали, сначала стесняясь, а потом все более уверенно ходить люди. По телевизору показывали психотерапевтов, заряжающих крема и воду, а бывший преподаватель диамата1 с восторгом рассказывал, как ему полегчало после похода к другому шарлатану, собиравшему людей на стадионы. Изо всех щелей повылазили какие-то секты, проповедники, адепты. Я всегда старался держаться подальше от подобных вещей, полагая внезапно уверовавших немного неадекватными. Но очутившись в семнадцатом веке, волей-неволей начал наталкиваться на мысли о том, что все в этом мире не просто так. Как ни крути, в моем положении трудно оставаться атеистом, поскольку, хотя ко мне и не являлись ангелы господни или их рогатые антиподы, легенда о переселении душ уж точно не врет! А иначе все вокруг происходящее -- не что иное, как глюк, пришедший в гости к пациенту психоневрологического диспансера.


# # 1 Диалектический материализм.


Так, размышляя о вечном, я трясся на спине лошади, пока лисовчики не решили, что пора сделать привал. Меня стащили с лошади и усадили на землю. Между прочим, времени прошло довольно много, а организм у меня молодой! С одной стороны, зверски хотелось есть, с другой -- мочевой пузырь навязчиво намекал, что его давно пора опорожнить. И то и другое пленнику со связанными конечностями проделать довольно трудно, а моим похитителям облегчить мне жизнь и в голову не приходило. Надо было что-то решать, и я в первый раз подал голос.

-- Развяжи меня, -- сказал я одному из слуг.

-- Еще чего! -- ответил пахолик2.


# # 2 Слуга, парень (польск.).


-- Если ты, быдло, хочешь стирать мне портки, то так и скажи. Я тебя обеспечу такой работой, но я человек благородный и пахнуть дерьмом не желаю, поэтому либо развяжи меня сам, либо спроси дозволения у своего хозяина.

Мои доводы показались ему основательными, и он по-быстрому сбегал к хозяину и, получив разрешение, освободил меня от пут. Некоторое время я растирал затекшие запястья, а потом отправился в кусты. Контролировало меня при этом не менее шести вооруженных человек.

Тем временем прочие слуги развели огонь и занялись приготовлением пищи. В воздухе запахло съестным, и у пленного герцога засосало под ложечкой. Морить голодом похитители его не стали, и он, как и все, получил лепешку и кусок запеченного мяса.

Поглощая немудреную пищу, я наблюдал за бытом лисовчиков. В отличие от того, что я имел возможность наблюдать у поляков раньше, его можно было назвать аскетическим. Никаких шатров, роскоши, многочисленных слуг. Вместо великолепных коней, которыми славилась польская кавалерия, -- низкорослые выносливые лошадки. Практически ни у кого нет лат, максиму кольчуга, вместо пистолетов луки, пожитки во вьюках на заводных лошадях. Вместе с тем чувствуется, что рубаки знатные, палец в рот не клади. Общаются между собой как равные, по-товарищески, хотя это не редкость. И язык немного странный, вроде какой-то польский диалект, хотя понятно -- лисовчики ведь в основном литвины, и говор должен отличаться.

-- Вас покормили, ясновельможный герцог? -- вновь обратился ко мне давешний шляхтич.

-- Во-первых, обращайтесь ко мне "ваше королевское высочество", -- ответил я ему тусклым голосом, -- Во-вторых, кто?

-- Кто я? -- переспросил лисовчик. -- О, прошу прощения, меня зовут Анжей Казимир Муха-Михальский шляхтич герба...

-- Я спросил -- кто вас послал? -- перебил я его довольно невежливо.

-- Меня никто не может послать! -- запальчиво воскликнул шляхтич. -- Я древнего рода и...

-- Очень рад за вас, пан Муха. Но, я вас не знаю, стало быть, вам не должно быть до меня никакого дела. Однако вы, бросив все, отправляетесь к черту на кулички, чтобы захватить меня. Поздравляю, вам это удалось, но вряд ли это все потому, что вы хотели познакомиться со мной. Я хочу знать, кто настолько могущественен или богат, чтобы отправить за мной лисовчиков.

-- У вас, пан герцог, будет возможность узнать это, -- скрипнул зубами Муха-Михальский.

Тут к шляхтичу подошел один из его товарищей и стал что-то шептать на ухо. Тот слушал его, становясь на глазах все серьезнее и иногда поглядывая на меня с довольно неприязненным видом. Похоже, что-то случилось, и мое сердце забилось сильнее от предчувствия чего-то хорошего. Я деланно отвернулся от пана Мухи и присел на ствол поваленного дерева, навострив уши. Увы, я мало что понял из услышанного, кроме сказанного в сердцах паном Анжеем "мекленбургские черти".

Тем временем лисовчики стали спешно сворачивать лагерь и седлать коней. Определенно что-то случилось, подумалось мне. Но что? Хотя если черти мекленбургские, то есть во множественном числе, то, скорее всего, Кароль что-то заподозрил и отправился на поиски. Он, может быть, и не Чингачгук, чтобы читать следы, но парень настырный, и если сядет на хвост, то его так просто не скинешь. Предводитель лисовчиков повернулся ко мне, желая что-то сказать, но я сам встретил его вопросом:

-- Сколько вам обещали заплатить, пан Анжей? Насколько я знаю, вам не слишком хорошо платят, так, может, я заплачу вам?

-- У вас не хватит денег, пан герцог, -- отозвался пан Муха.

-- Стало быть, вам платят не деньгами, потому как денег бы у меня хватило. Но возможно ваши люди не столь богаты, чтобы пренебрегать шведскими монетами? Эй, ребята, меняю свою свободу на равное по весу количество серебра! Кто хочет разбогатеть? Это просто, а на пути всего одно препятствие.

Шляхтич в ответ только кивнул своим людям, и они набросились на меня. Впрочем, я и не пытался вырываться, крикнув только их вожаку:

-- Эй ты, шляхтич застянковый, я имперский князь и женат на кузине твоего короля! Обращайся со мной подобающе, а если не можешь, то... -- Дальше я ничего не успел сказать, потому что рот мне заткнули.

Пахолики вновь связали меня и посадили на лошадь. Один из них взял ее за повод, другой держал веревку, привязанную к моим рукам. Они вскочили на коней и поскакали, увлекая за собой и меня. Как я понял, лисовчики решили разделиться. Меньшая часть отправилась со мной, а основные силы во главе с паном Мухой стали запутывать следы.

Моими сопровождающими было шесть человек, четверо из них были слуги, одного, самого старшего по возрасту, я назвал бы казаком -- насмотрелся в последнее время, могу отличить. Последний выглядел скорее как шляхтич, но что-то в его виде заставляло меня сомневаться в этом. Впрочем, засомневался я далеко не сразу.

Не знаю, как лисовчики обычно совершали переходы, но мои надсмотрщики были, казалось, сделаны из железа. Мы скакали дни напролет, останавливаясь лишь на короткое время, пересаживались на заводных коней и, наскоро перекусив, двигались дальше, стараясь держаться дальше от торных дорог и людских поселений. Несмотря на это, люди нам все же пару раз попадались. И каждый раз эта встреча становилась для них роковой. Свист стрелы или удар саблей -- и человек, чья вина была лишь в том, что он попался разбойникам на глаза, отправлялся в мир иной. Один раз это был крестьянин, другой -- довольно древняя старуха, в третий -- подросток. Особенно меня поразил последний случай. Паренек, попавшийся лисовчикам, понял, что его ждет, и, упав на колени, взмолился о пощаде, но тот, кто выглядел шляхтичем, резво соскочил с коня и, выхватив нож, схватил попытавшегося отшатнуться в ужасе мальчишку и с каким-то ожесточенным выражением на лице перерезал ему глотку. Потом, с мрачной отрешенностью осмотрев дело рук своих, приказал подручным спрятать тело. Именно тогда я понял, что он никакой не шляхтич. Будь он таковым -- приказал бы слугам или ударил клевцом, но нет. "Что-то с ним не так", -- подумалось мне.

Через несколько дней наша бешеная скачка прекратилась, и мои надсмотрщики остановились у какой-то лесной избушки. Бог весть кто жил в ней раньше, но теперь она выглядела совершенно нежилой. Очевидно, здесь они намеревались дождаться основного отряда. Говоря по совести, мои силы были уже на исходе, и дальнейшей скачки я бы вряд ли выдержал. Здесь мое положение несколько улучшилось -- по крайней мере, меня перестали связывать.

Первое время я только спал и ел, благо лисовчики стали кашеварить. Несколько придя в себя, я начал осматриваться. Со мной всегда находились не меньше двух человек стражи, и я попытался их разговорить. Обычно у меня быстро получалось найти подход к слугам, но в этот раз мое умение дало сбой. Пахолики пана Анжея крайне неохотно шли на контакт, сами никогда не заговаривали, отвечали односложно. Выглядевший шляхтичем вообще все время молчал, и только старый казак иногда заговаривал со мной.

-- Слушай, козаче, -- заговорил я с ним как-то вечером, -- а кто такой этот Муха-Михальский?

-- Пан, -- неопределенно пожал он плечами.

-- Так я вижу, что не кобель, но что он за человек?

-- Лисовчик.

-- Святая пятница! Ну, лисовчик, и что?

-- Пан герцог разве не знает, что такое лисовчики?

-- Да откуда же мне знать -- пока вы не навалились на меня в том лесу под Псковом, я знать не знал о такой напасти!

-- Пан герцог славно бился.

-- Пан герцог не менее славно откупился бы. Пан герцог все одно собрался уезжать, его дома ждет молодая жена, которая носит первенца.

-- Вы, ваша милость, напрасно стараетесь, -- усмехнулся казак, -- конечно, всякому человеку хотелось бы получить столько серебра, сколько весит пан герцог, только всех, кто мог польститься на ваши посулы, пан Муха увел с собой. А эти слуги слишком преданы ему, чтобы вам удалось их перекупить.

-- И ты?

-- Ваша милость, Евтух уже слишком стар для таких денег. К тому же я служил еще отцу пана Анжея и когда-то был дядькой у самого пана. Это я впервые посадил его в седло и дал ему в руки саблю, -- неужто вы думаете, что сможете меня перекупить?

-- Как знать, Евтух, как знать. Когда-то у меня тоже был такой слуга. Его звали Фридрих, и он учил меня владеть шпагой, стрелять, сидеть в седле...

-- И где же ваш наставник?

-- Увы, его нет уже. Но будь он жив, я бы не таскал его по дрянным дорогам, а оставил бы дома. Кто знает, может, у меня родится сын, надо же кому-то будет научить его сидеть в седле. А пока у него была бы теплая лежанка, необременительная служба и добрая чарка. Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

-- А пан герцог умеет уговаривать, только у него ничего не получится, -- засмеялся казак.

-- Уговаривать? Да больно ты мне нужен, старый черт, а вот скажи -- этот парень, что похож на шляхтича, он кто?

-- Похож? А ведь у вашей милости острый взгляд, Казимир действительно не шляхтич, он просто молочный брат пана, и они вместе росли.

-- И он во всех детских играх держал верх, а повзрослев, понял, что навсегда останется слугой?

-- Это вы почему так решили?

-- А что, я в чем-то не прав?

-- У вас, ваша милость, не только острый глаз, но и острый ум. Все так и было, как вы сказали, да только вам это не поможет.

-- Ну и ладно, а возвращаясь к вашему пану, -- отчего он отказался от выкупа, он так богат?

-- Нет, пан герцог, пан Муха, конечно, не за печкой уродился, но и не слишком богат. И в другое время может и столковался с вами, да только на нем интердикт1.


# # 1 Отлучение от церкви.


-- Интердикт... А что он натворил?

-- Ну, то вам знать ни к чему, а только думаю, что пану пообещали снять отлучение, если он искупит свой грех, а о вас, не в обиду будь сказано, слава как о колдуне идет и еретике. А наш пан, хоть может натворить в запале такого, что и сотне мудрецов за сто лет не придумать, но он добрый католик и в вере тверд.

-- А ты униат, поди?

-- Среди казаков униатов не водится, а среди униатов -- казаков, -- сердито ответил мне Евтух. -- Пан мой моей веры не касается, и вам, ваша милость, того бы не делать.

-- Что-то ты разболтался, Евтух! -- строго сказал подошедший Казимир.

-- Ну, что же тут поделать, вы, пан, со мной общаться не хотите, слуги ваши будто немые, да и не дело это герцогу лишний раз с холопами беседу вести. А казак все же повыше, чем крестьянин, -- тут же ответил я. -- Мне так скучно, пан Казимир, что я рад был бы поговорить даже со своим оберстом Хайнцем Гротте. Хоть он на редкость нелюдимый и нелюбезный человек. Что, впрочем, совсем не удивительно -- он, изволите ли видеть, из бюргеров. Однако сумел оказать мне важную услугу, и я сам произвел его в шляхетское достоинство, да. А еще я купил ему фольварк, так что теперь он зовется фон Гротте, и никто не знает, что прежде он был... да какая разница, кем он был? Главное, что он теперь дворянин и мой офицер, а до прочего никому и дела нет. Такие вот дела, разлюбезный мой пан Казимир.

Тот, впрочем, не удостоил меня ответом и вышел, лишь злобно зыркнув. Ну, ничего, говорят, капля камень точит... Со временем, а вот времени-то у меня и нет.

Видимо, слова мои не пропали втуне, и тем же вечером мое высочество принимало пищу в компании "пана" Казимира. Сам он, правда, отмалчивался, и разговор со мной вел старый Евтух.

-- А что, Евтух, есть ли у тебя где-нибудь дом?-- спросил я казака, насытившись.

-- Скажете тоже, пан герцог, откуда у казака дом?

-- Ну, казаки, верно, разные бывают, у одних только и достояние, что драные шаровары и сабля, а у других есть свои хутора. И в этом хуторе, я полагаю, казак такой же пан, как и всякий другой шляхтич.

-- Бывает и такое, а только казак пану все одно не ровня, хоть есть у него хутор, хоть нету.

-- А если казак получит от короля привелей?

-- Тогда другое дело, да только не так уж часто такое случается.

-- Да уж, ваш король сильно зависит от шляхты и не ценит верных слуг.

-- А вы, ваша милость, цените?

-- А как же иначе? Про Гротте я вам уже рассказывал...

-- Не похоже, чтобы ваши люди были вам так уж верны, ваше королевское высочество, -- вступил в разговор молчавший до того Казимир. -- Вы знаете, что ваш офицер вас предал?

-- Вы говорите о Болеславе фон Гершове? Что же, такое случается, бедняга совсем сошел с ума от любви к этой польской девчонке и погубил свое будущее. Я ведь уже приготовил ему и его брату по хорошему фольварку*, чтобы они небыли голодранцами и могли жениться на знатных девушках с хорошим приданным. А теперь он гниет в тех кустах, а имение осталось без хозяина. Уж и не приложу ума, что с ним делать? Впрочем, вернусь в Мекленбург, найду что делать.

-- Вы надеетесь вернуться?

Услышав это я, к великому удивлению старого казака и Казимира, засмеялся.

-- А что со мной сделается? -- Спросил я у опешивших собеседников, отсмеявшись. -- Я же вам говорил, что я имперский князь и женат на кузине вашего короля. Ну, побуду в плену, ну заплатят за меня выкуп. Но, все равно, рано или поздно вернусь. Кстати, выкуп, скорее всего, заплатит шведская родня, так что я даже в денежном отношении не слишком пострадаю.

-- Но святая церковь...

-- Пан Казимир, не разочаровывайте меня, в вашей шляхте чертова прорва лютеран, кальвинистов и еще бог знает кого, даже мусульмане есть из татар. И все они с точки зрения Папы злостные еретики, однако, никто не тянет их на костер. Вот если бы в их руки попал кто-то, не имеющий герба, тогда -- да, поджарили бы!

-- Тогда почему вы...

-- Почему я предложил выкуп? Святая пятница! Да дела у меня, к тому же я не люблю проигрывать. Есть такой грех. Но, даже если мне не удастся освободиться, то ничего не поправимого не произойдет. Просто один казак так и останется голодранцем, а другой бравый парень никогда не станет шляхтичем. Вот беда то! Только беда эта не моя. Ладно, вы себе думайте, а я спать буду. Чего-то я притомился.

Улегшись на убогое ложе, я накрыл лицо шляпой и сделал вид, что засыпаю. Я надеялся, что Казимир с Евтухом продолжат разговор и я услышу что-то интересное, но мои надежды не оправдались. Немного посидев, Казимир и Евтух ушли, оставив меня на попечении двух охранников. Надо сказать, охранявшие меня слуги несколько умерили свое рвение в последнее время. Полежав еще немного, я незаметно заснул.

Проснулся я за полночь от холода и потрясающего храпа. Охранники, обязанные караулить меня и приглядывать за очагом, наглым образом уснули, наплевав на ненаписанный еще устав гарнизонной и караульной службы. Один из них как раз и храпел, выводя носом немыслимые рулады. Слушать их было совершенно невыносимо, и я не нашел ничего лучше как толкнуть его каблуком в бок. К моему удивлению, слуга и не подумал проснуться, продолжая храпеть и лишь всхрюкнув от удара. "Да их опоили!" -- мелькнула у меня мысль, и я, мгновенно лишившись остатков сна, поднялся. Оглядевшись, я приподнялся и, отцепив от пояса спящего кинжал, сунул его в голенище ботфорта. Крадучись выйдя после этого из избушки, я направился к навесу с лошадьми.

-- Пану герцогу не спится? -- услышал я голос позади себя.

-- Евтух! Чтобы тебе черти в аду угля не пожалели, напугал, старый чёрт! Еще чуть-чуть -- я бы для того дела, что вышел, позабыл штаны снять, -- ответил я старому казаку, обернувшись.

-- А где ваши провожатые, пан герцог? -- спросил он, испытующе глядя на меня.

-- Знаешь, казак, есть места, куда даже короли ходят своими ногами. К тому же эти два борова спят, немилосердно храпя при этом. Твое счастье, старый хрыч, что меня прихватило, а то бы я непременно сбежал.

-- Спят? -- недоверчиво протянул Евтух.

-- Иди посмотри, -- огрызнулся я, -- а мне недосуг.

Старый казак опрометью кинулся внутрь избушки, а я отошел в сторону и, присев в кустах, стал наблюдать за развитием событий. Не прошло и минуты, как казак выскочил и стал оглядываться, разыскивая глазами меня. Тут к нему откуда-то сзади подошел человек и что-то спросил. Евтух отскочил как ошпаренный и, резко развернувшись, схватился за саблю. В этот момент ветер немного разогнал облака на небе, и почти полная луна осветила полную драматизма сцену. Казимир (это был он) и Евтух, обнажив клинки, стояли друг против друга, причем Евтух свободной рукой зажимал бок. Должно быть, Казимир нанес ему исподтишка удар ножом.

Старый казак, как видно, чувствуя, что силы уходят, попытался атаковать, но безуспешно. Возжелавший шляхетства подпанок знал, что время работает на него, и только оборонялся. Евтух изо всех сил наседал, сабли звенели друг о друга, высекая искры. Но Казимир был моложе, сильнее и, пожалуй, искуснее. Казак скоро ослабел, и движения его стали более вялыми, тогда его противник резко взвинтил темп и скоро загнал старика в угол. Казалось, что все кончено, и лисовчик одержал победу, но оказалось, что у Евтуха есть еще силы, и он неожиданно для Казимира перешел в атаку. К несчастью для старого казака клинок его, очевидно, застрял в кольчуге и не достиг цели. Удар -- и казачья сабля, жалобно звякнув, покатилась по земле. Еще удар -- и казак упал на колени, зажимая рану, из которой ручьем хлестала кровь.

-- Не дело ты затеял, Казик, -- успел проговорить Евтух, прежде чем сабля литвина обрушилась ему на шею.

-- Пан герцог, вы где? -- хриплым голосом воскликнул убийца. -- У нас мало времени, не играйте со мной, не то...

-- Ну, где же я могу быть, друг мой? -- воскликнул я, выходя из своего убежища и хлопая в ладоши при этом. -- Я здесь, в первом ряду, наблюдаю за ходом весьма занимательной пьесы под названием жизнь.

-- Жизнь? -- непонимающе переспросил Казимир.

-- Да, милейший, жизнь. Это очень занимательная пьеса, которая каждый день идет мимо нас, просто многие не понимают, что все вокруг является лишь игрой актеров, и потому не могут насладиться моментом. Вот взять, к примеру, хоть беднягу Евтуха. В сущности, за что он умер? Проявил верность к человеку, который этого не оценит, и потому так и остался статистом. Печально все это, мой друг. Но вы-то другое дело, не так ли? Вы не хотите быть статистом, вы хотите быть фигурой, получить славу, богатство! И сделали на этом пути первый шаг, поздравляю.

-- У нас мало времени! -- повторил еще раз литвин, очевидно, мало что понявший из моей речи, кроме "богатства и славы".

-- Это точно, -- оборвал я собственное велеречие, -- чем вы опоили стражей?

-- Маковый отвар.

-- Мило, однако надолго его не хватит, если вы, конечно, не желаете решить вопрос так же кардинально, как с казаком.

-- Я не хотел этого, -- буркнул Казимир, -- и предложил ему уйти с нами.

-- И он отказался?

-- Вы сами все видели.

-- Чего ты хочешь, парень?

-- Как чего? -- растерялся Казимир. -- Вы же сами сказали, что можете простого человека сделать шляхтичем.

-- Да ты бредишь! Я рассказывал, как наградил человека, верно служившего мне и оказавшего немало услуг, это верно. Но ты тут при чем?

-- Пан герцог, я буду служить вам верой и правдой, как пес. Нигде и никогда вы не найдете человека вернее меня, -- горячо заговорил литвин.

-- Так же верно, как Мухе-Михальскому?

-- Вы ничего не знаете, ваше высочество.

-- Так расскажи.

-- Сейчас не время, пан герцог, скажу вам лишь, что я не холоп пану Мухе. Я вольный, мы росли с ним вместе, и он был для меня ближе, чем брат, но он однажды шутки ради лишил меня всего, что мне было дорого в этой жизни, и даже не понял этого. Тогда я поклялся отомстить и, верно, убил бы его, но тут мы повстречались с вами. Это судьба, подумал я, если вы сделаете меня шляхтичем, а с пана Мухи не снимут интердикт, то возможно она пожалеет о...

Тут Казимир понял, что сболтнул лишнего, и замолчал, но я по его оговорке сразу сообразил, что в деле замешана женщина. "Какая ирония судьбы, я попал в плен из-за одного несчастного влюбленного, а освобожусь благодаря другому", -- подумалось мне.

-- Хорошо, парень, я принимаю твою службу, и если ты будешь хорошо служить мне, то даю тебе свое слово: ты станешь шляхтичем, едва мы вернемся ко мне. А если и дальше не оплошаешь, то будет у тебя свой фольварк. Я сказал, а слово у меня одно.

Едва литвин услышал все это, он опустился на колено, и тут же, не сходя с места, присягнул мне.

-- А что же делать с беднягой Евтухом?

-- Это мой грех, -- проговорил литвин, очевидно правильно истолковав выражение моего лица. -- Он был нашим с паном Мухой наставником в ратном деле, а теперь...

-- Мне тоже жаль старика, но это не суть важно теперь, ты приготовил лошадей?

-- Конечно, ваше высочество, все готово.

Лошади и впрямь были оседланы и ждали нас. Еще по паре заводных были навьючены припасом. Приглядевшись, я понял, что лошадь, предназначенная мне, принадлежала прежде Болику. Заводные также были из тех, что лисовчики захватили вместе со мной. К моему удивлению, я увидел, что к одной из них приторочен сверток с "винтовальной пищалью" подаренной мне Кондратием и гитара.

-- Где мое оружие?

-- Вашу шпагу и пистолеты забрал пан Муха, ваше высочество, однако к седлу приторочена шпага и кинжал, принадлежавшие вашему офицеру.

-- Ну, не беда, дело наживное, хотя я несколько неуютно чувствую себя в лесу без своих допельфастеров. Впрочем, как мне кажется, волки сейчас не самая большая опасность. Ладно, трогаемся, ой, а это что?

-- Где, пан герцог?

-- Да на боку -- похоже, старый Евтух все же задел тебя.

-- Где? Не может быть, я же в кольчуге!

-- Так ведь не весь! -- хмыкнул я в ответ. -- Ай да казак!

-- Это царапина не стоит вашего внимания, пан герцог.

-- Давай я сам буду решать, что важно, что нет, -- ну-ка снимай броню.

Когда Казимир снял броню, я понял, в чем дело. Обычно кольчуга представляет собой сплошную железную рубаху, набранную из стальных колец, однако в данном случае это был скорее жилет с завязками под мышками, надеваемый поверх кунтуша. Грудь была укреплена стальными пластинами и в целом защита вполне на уровне, но имелось у нее слабое место, куда казак и нанес свой последний удар. Будь у него больше сил, этот удар стал бы роковым, но и без того положение литвина было довольно серьезным.

-- Пустяки, говоришь? Да ты истечешь кровью, если тебя не перевязать.

Кляня себя и литвина на чем свет стоит, я разорвал рубашку лисовчика на полосы и залив рану чем-то алкогольным из фляги и крепко перевязал.

-- А вот теперь можно ехать, вот только что делать с остальными?

-- Они проспят до утра, а мы уведем их лошадей и заберем оружие. Когда они проснуться, сами разбегутся, опасаясь пана Мухи.

Собрав всех лошадей, мы погнали небольшой табун к ближайшей речке. Конечно, для опытного следопыта не составит труда отличить, где прошел конь с седоком, а где пустой. Но мы не собирались облегчать преследователям жизнь и решили как следует запутать следы. Речка была невелика, скорее большой ручей, и мы некоторое время шли по руслу, потом, отпустив всех коней, кроме навьюченных припасом, повернули на юг. Почему на юг? Ну, а что подумают лисовчики, когда обнаружат, что я сбежал? Разумеется, что я направлюсь на север, к шведам. Вот пусть так и думают.

Проскакав остаток ночи и половину следующего дня, делая остановки, лишь чтобы пересесть на заводную лошадь, мы остановились на привал. Не знаю, когда пан Муха-Михальский обнаружит, что случилось в его тайном убежище, и что при этом подумает, а только сдается мне, что лучше во время этого быть где-нибудь в другом месте.

Я надеялся уйти от лисовчиков как можно дальше и вернуться домой через Польшу. В конце концов, на мне не написано что я герцог Мекленбургский, а в лицо меня знает не так много поляков. Можно, конечно, было попробовать податься ближе к Москве, а оттуда уже вернуться в Новгород, но по здравом рассуждении я отмел этот план. Шансов, что меня в моей рейтарской форме поднимут на вилы селяне, было куда больше, чем что я встречу Аникиту с Анисимом и они помогут мне в благодарность за прежнее.

Отдохнув немного и наскоро перекусив, я прежде всего обшарил седельные сумки. Как я уже говорил, в одном из свертков была винтовальная пищаль. К сожалению, это было единственное огнестрельное оружие, оказавшееся при мне. Ну, нет, так нет, а что с холодным оружием? Увы, если не считать захваченного оружия лисовчиков, все, что у меня было, -- это шпага Болеслава, которую я ему когда-то подарил. Приглядевшись, я понял, что это та самая шпага, которой я, точнее принц до моего попадания в его тело, убил несчастного Рашке-младшего. "Вот черт, -- подумалось мне, -- я опять в лесу с этой чертовой шпагой, только нет ни Фридриха, ни Марты, ни пистолетов с аркебузой". Но времени предаваться скорби не было, и, немного передохнув, я решил, что пора ехать дальше, но, посмотрев на литвина, понял, что с ним что-то не так. Лицо Казимира посерело, и его, кажется, лихорадило. И что теперь делать с раненым лисовчиком -- везти его привязанным к седлу? Милосерднее было бы просто убить. Бросить здесь? Но теперь он мой человек. "Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным", -- подумалось мне, и я пошел рубить жерди, чтобы соорудить нечто вроде носилок. Работая, напряженно думал, куда же направить свой путь дальше. По моим прикидкам, мне следовало пройти севернее Смоленска, где сейчас стояла королевская армия. Особо встречаться с ними мне не хотелось. Пусть меня не опознают, но одинокий немец с лошадьми может вызвать недоуменные вопросы, а то и желание ограбить. Увы, карты у меня не было, впрочем, карт в моем понимании в это время вообще почти нет. Нарубив жердей, я стал сооружать носилки, которые привязал меж двух заводных лошадей. Получилось довольно неказисто, но вполне надежно. Взгромоздив в сооружение раненого, я собрался было следовать дальше, но тут меня окружили гайдуки во главе с каким-то богато одетым паном. Надо было что-то делать, и я не нашел ничего лучше, как выхватить шпагу и закричать во все горло на ломаном польском:

-- Опять вы, проклятый московит! Не подходите я вам живым сдаться!

Очевидно, мои крики озадачили гайдуков, а может быть, позабавили, и они не стали меня сразу убивать. Тем временем командовавший ими шляхтич подъехал ко мне и довольно учтиво и на хорошем немецком спросил:

-- Кто вы, господин, и что здесь делаете?

-- Боже мой, вы не московит? -- отвечал я ему взволнованным голосом. -- Неужели вы не из этих ужасных дикарей! Ну конечно нет, они же не знают человеческого языка. Господи, хвала тебе, я спасен!

-- Кто вы такой и что здесь делаете? -- повторил он.

-- Да, конечно, меня зовут Иоганн фон Кирхер. Я служил в регименте пана Остророга, а потом так случилось, что мне пришлось покинуть этого славного и доброго господина, и я отправился с несколькими товарищами сюда в надежде поступить в королевское войско. Но, к несчастью, мы заблудись, а потом на нас напали эти ужасные московиты. Они были большие, просто огромные, с большими бородами, и они всех убили, я и мой спутник чудом спаслись.

-- Что же, мы отправляемся сейчас в лагерь его величества и можем взять вас с собой, -- доброжелательно отозвался шляхтич. -- Меня зовут Якуб Храповицкий, шляхтич герба Гоздава, я поручик в панцирной хоругви его милости коронного гетмана. А кто этот раненый, за которым вы так ухаживаете?

-- Этот несчастный был ранен во время нападения разбойников, пан Якуб. Мы с ним единственные спаслись, но он тяжело ранен.

-- Как его зовут?

-- Кажется, Казимир, я почти не знаю его, мы просто вместе ехали к месту службы.

-- Он шляхтич?

-- Я не знаю, он христианин, я тоже...

-- Вы интересный человек, господин фон Кирхер, ваше поведение не слишком похоже на повадки рейтаров.

-- Нет, пан Храповицкий, я артиллерист.

-- Вот как, а ольстры на лошади?

-- О, мой добрый пан, это не моя лошадь, а моего погибшего друга. Вот он был рейтаром, а я всего лишь пушкарь. Мы не такие, как рейтары, это они в своего противника стреляют, бросаются на него с палашами, топчут копытами. А мы люди кроткие и незлобивые. Раз уж нам не получилось разорвать человека ядрами, то вполне можем проявить и христианское сострадание.

Услышав мои рассуждения, шляхтич невольно рассмеялся.

-- Понятно, а отчего вы решили, что мы московиты? -- осведомился пан Якуб. -- Нежели, по-вашему, мы похожи на варваров?

-- О, добрый пан Якуб! -- сокрушенно отвечал я ему. -- Нападение этих ужасных бородачей настолько потрясло меня, что они мне чудятся под каждым кустом. К тому же уже несколько дней я не спал, и, право, нет ничего удивительного, что не могу отличить одних от других.

-- Да уж, выглядите вы неважно, но успокойтесь: ваши злоключения подошли к концу. Скоро вы будете среди друзей, и я не сомневаюсь, ваши способности артиллериста будут востребованы. Во всяком случае, у вас будет возможность предложить свои услуги королю Сигизмунду.

-- Его величество здесь? -- удивленно спросил я.

-- Да, и вы скоро его увидите.

-- Пан Храповицкий, прошу прощения, но, как я уже говорил, мы с моими покойными спутниками немного заблудились. Не будете ли вы столь любезны сказать: "здесь" -- это где?

Выслушав меня, шляхтич оглушительно расхохотался.

-- Здесь -- это в Смоленске, дружище! Надеюсь, артиллерист из вас лучше, чем географ!

"Да уж, запутал следы", -- подумалось мне. Вот ведь действительно из огня да в полымя! Хотя какая разница? Я ведь все равно собирался выбираться на запад. Ну, представят меня польскому кузену, так на мне же не написано, кто я такой. Вряд ли меня опознают, а там мало ли? В цене не сошлись с работодателем. Чем не причина вернуться в Германию?

На следующий день мы вступили в древний Смоленск. Город, выдержавший полуторагодичную осаду польскими войсками и взятый, лишь когда силы гарнизона совершенно истощились, представлял весьма печальное зрелище. Большинство домов носило следы пожаров и разграбления. Местных жителей мало, и те старались не попадаться победителям на глаза. Победители, впрочем, тоже сильно пострадали во время осады. Если бы не героическая оборона, поляки, скорее всего, давно были бы в Москве. И кто знает, смогли бы наши предки организовать первое и второе ополчения в этом случае? Впрочем, король Сигизмунд не терял надежды на захват русской столицы и спешно пытался сформировать новую армию. Поэтому вокруг его ставки крутилось немало разного рода авантюристов. стремившихся подороже продать свою шпагу.

Пан Храповицкий, если забыть о том, что он поляк и мы в состоянии войны, был весьма славным малым. Он принял меня со всем возможным радушием и настоял, чтобы я и в Смоленске погостил у него, на что я с удовольствием согласился. Дом его действительно был полной чашей, особенно на фоне разоренных окрестностей, а повар просто великолепен. Кроме того, пан Храповицкий взял на себя труд представить меня королю. Случилось это вскоре после приезда. Пан Якуб доложился великому гетману литовскому Яну Ходкевичу о результатах своего патрулирования, и он, сочтя их интересными, отправился к королю, прихватив с собой Храповицкого, а тот, в свою очередь, меня.

Его величество, выслушав своих военачальников, обратил наконец свое монаршее внимание и на вашего покорного слугу.

-- А кто этот молодой человек?

-- Ваше величество, позвольте представить вам Иоганна фон Кирхера. Этот немецкий дворянин следовал с товарищами, желая поступить на службу вашему величеству. Увы, разбойники-московиты напали на них, и господин фон Кирхер единственный, кому удалось спастись.

-- Проклятые схизматики, -- проворчал король, -- если дело пойдет так и дальше, я никогда не соберу армии. Кто вы, молодой человек, рейтар или пехотинец?

-- Я -- артиллерист, ваше величество.

-- Вот как? Это очень хорошо, артиллеристы мне нужны, но вы еще довольно молоды...

-- Если ваше величество сомневается в моих умениях, то всегда можно устроить мне экзамен.

-- Что же, это может быть любопытным. Мы с удовольствием проэкзаменуем вас, молодой человек. Кстати, откуда вы родом?

-- Я сирота, ваше величество, мои покойные родители родом из Померании, там я и вырос.

Экзамен не заставил себя ждать: уже на следующий день к дому, занимаемому добрейшим паном Якубом, явился нарочный с требованием ко мне явиться в королевскую ставку на предмет участия в испытании.

Неподалеку от города был устроен полигон. Несколько самых разнообразных пушек было выстроено в ряд. Перед импровизированной батареей расстилалось заросшее там и сям кустарником поле, в конце которого были сооружены мишени. Как выяснилось, я был не единственным экзаменуемым -- кроме вашего покорного слуги, еще несколько артиллеристов показывали свое искусство его величеству. Просто это мероприятие было запланировано давно, а мне посчастливилось попасть в Смоленск прямо перед ним.

Сначала свое мастерство продемонстрировал довольно пожилой немец с парой учеников, которые звали его господином Вольфом. Хотя пристреливались они довольно долго, но цель поразили. Король Сигизмунд милостиво кивнул в знак того, что он доволен.

Следующим соискателем был итальянец маэстро Пелегрини и его ученики. Сам маэстро был мужчиной в самом расцвете лет. Высокий горбоносый красавец с копной завитых волос, оказавшейся впоследствии париком, довольно крикливо одетый. Последнее, впрочем, на фоне польской шляхты было не слишком заметно. По его знаку ученики зарядили и навели большую пушку на деревянный щит, изображавший мишень. После чего маэстро танцующим шагом подошел к орудию и, проверив, все ли в порядке, поднес фитиль к затравочному отверстию. Пушка выстрелила, и ядро, прошелестев в воздухе, ударило в край щита, подняв кучу щепок. Результат был настолько превосходным, что у меня невольно возникло сомнение -- а не пристрелял ли итальянец пушку заранее? Его величество и окружавшие его прихлебатели похлопали в ладоши в знак восхищения.

Наступила моя очередь. По-хорошему мне, конечно, стоило провалить экзамен, с тем чтобы, когда король скажет "фи", со спокойной совестью отправиться в Германию. Впрочем, повертевшись в польском стане совсем немного времени, я выяснил, что с пушкарями у Сигизмунда туговато и возьмут любого криворукого, лишь бы умел обращаться с пушками, разве что урезав при этом содержание. Плюс ко всему презрительно глянувший в мою сторону итальянец несколько задел меня своим пренебрежением. Так что я решил постараться, хотя дело это было совсем непростым. Еще в то время, когда на "Благочестивую Марту" установили артиллерию, я регулярно стал упражняться в искусстве стрельбы. Потом при формировании полка и устройстве при нем артиллерийской роты мое высочество также не филонило. Говоря по совести, пушкарем я стал довольно средним, и больших успехов от меня ждать не стоило.

Отдельной проблемой было то, что все соискатели службы были с подручными, и только я один. Польские пушкари, когда я направился на батарею, сделали вид, что их там нет. Так что пришлось мне самому, засучив рукава, сначала заряжать выбранный мною фальконет, потом целиться и наконец стрелять. Народная поговорка гласит: "Дуракам везет", -- и я в который раз убедился, что глас народа -- глас божий. Как ни примитивен был прицел, промахнуться мне не удалось. "Сокол" бухнул, и маленькое ядро угодило в самый центр щита. Честно говоря, я надеялся поразить мишень, в лучшем случае, третьим выстрелом, но, разумеется, сделал вид, что всегда стреляю так. Затушив фитиль, я неторопливо надел снятый мной перед стрельбой камзол и со скучающим видом продефилировал мимо красного от злости Пелегрини.

Его величество был крайне рад проявленной мною сноровке и решил лично удостоить меня похвалы. Пришлось идти к королевскому помосту и очередной раз низко кланяться польскому родственнику.

Подле короля я нашел еще одно новое лицо. Молодой человек довольно приятной наружности с несколько слащавым выражением на породистой физиономии сидел рядом с его величеством и с интересом наблюдал за происходящим. Нетрудно было догадаться, что это еще один мой родственник через жену -- королевич Владислав. Впрочем, почему только королевич? Семибоярщина успела присягнуть ему как новому русскому царю и привести к присяге множество жителей царства. Хотя патриарх Гермоген и освободил москвичей от присяги на основании невыполнения молодым царем своих обещаний, он, как ни крути, был сейчас единственным законным русским повелителем. И весь этот поход был затеян с одной целью -- пропихнуть королевича на русский престол.

-- Смотри, Владислав, какой искусный артиллерист, -- проговорил король, -- не возьмешь ли его в свою свиту?

-- Отчего же не взять? -- улыбнулся будущий король Речи Посполитой. -- Если этот молодой человек шляхтич, то с удовольствием.

-- Меня зовут Иоганн фон Кирхер, -- отозвался я, еще раз поклонившись.

-- А у вас есть какие-то грамоты, удостоверяющие вашу принадлежность к благородному сословию? -- спросил стоящий за королевским креслом монах в белой рясе.

-- Увы, падре, все мои вещи и документы достались разбойникам, так что сомневающимся в моих словах я могу предъявить только свою шпагу, -- ответил я доминиканцу.

Не знаю, что на меня нашло и зачем я нагрубил святому отцу, но взгляд польского королевича, его голос и манеры показались мне крайне неприятными, а поскольку лицам королевской крови не нахамишь, я сорвался на монахе. Впрочем, тот тоже в карман за словом не лез.

-- Что же вы, сын мой, не предъявили свою шпагу ограбившим вас разбойникам? -- участливо спросил он меня в ответ.

Если после моего ответа монаху все присутствующие напряженно замолчали, то после того, как он парировал, разразились громким смехом.

-- Отчего же не предъявил -- предъявил, -- ответил я монаху, -- но ваша правда, святой отец, со шпагой у меня получается хуже, чем с пушкой, а вот пушки-то под рукой и не было.

-- Что же, вы, молодой человек, приняты, -- улыбнулся королевич, -- а я позабочусь, чтобы у вас была под рукою пушка, когда вы в следующий раз встретитесь с московитами.

Впрочем, была во всем этом и хорошая сторона. Сразу после испытания мне выписали патент на чин лейтенанта пушкарей и заплатили задаток. Кошель с сотней талеров приятно оттягивал мой пояс, когда я отправился к маркитантам. Торговцы встретили меня восторженно: жалованье солдатам постоянно задерживали, и покупатель, плативший серебром, был желанным гостем. Первым делом я приобрел себе пару пистолетов. Увы, мои допельфастеры приватизировал пан Муха-Михальский, и я чувствовал себя крайне неуютно без привычного огнестрела. Ничего равного моим прошлым пистолетам, к сожалению, не нашлось, пришлось приобрести два кремневых, довольно умеренного размера, а также пороховницу, пулелейку и все положенные принадлежности. Забегая вперед, скажу, что бой у моих приобретений был весьма недурен, а замки надежно высекали искру. У этого же торговца я реализовал доставшиеся мне по наследству от людей пана Мухи сабли и прочие колюще-режущие приспособления. Закончив с покупками, я поинтересовался, где можно починить оружие в случае поломки. Довольный сделкой торговец любезно указал мне путь и даже послал мальчишку-помощника проводить. Оружейник мне был нужен, чтобы доработать "винтовальную пищаль". Фитильный замок, конечно, безупречен с точки зрения надежности, но жизнь у меня бурная, так что фитиль не всегда подходит, точнее совсем не подходит.

Мастера звали папаша Курт, и был бывшим наемником, оставшимся без ноги после ранения. На деревяшке больно не помаршируешь, поэтому старому вояке пришлось искать себе другое ремесло. Осмотрев принесенный мной карамультук, он, покачав головой, спросил:

-- На что вашей милости этакое страшилище? Не спорю, при хорошо сделанном стволе оно бьет далеко и весьма метко, но пока его зарядишь, того и гляди бой закончится. Это оружие хорошо для охоты, и то если только вам его егерь заряжать будет, а для войны оно совсем не годится.

-- Не скажи, папаша Курт, -- отвечал я ему, -- на моих глазах из такого с крепостной стены ссадили одного бравого военного, который был уверен, что находится в полной безопасности. Для войны сгодится всякое оружие, если знать, как его применить.

-- Со стены -- другое дело, если это, конечно, не во время штурма. Но чтобы стрелять со стены, не надобен кремневый замок, вполне станет и фитильного.

-- Папаша Курт, тебе не все равно, на что я трачу свои деньги? -- немного раздраженно ответил я ему. Не рассказывать же, в самом деле, старому наемнику о пулях минье? -- Ты сделай мне то, что я прошу, а там уж мое дело.

-- Как скажете, ваша милость, но раз уж вам не жалко денег, так давайте я вам колесцовый замок поставлю!

-- Мошенник, откуда у тебя такой замок?

-- Да вот лежит у меня тут пистолет, которым его прошлому хозяину пришла в голову блажь драться как булавой. Всякому нормальному человеку известно, что яблоко на рукояти сделано для того, чтобы ловчее вытаскивать оружие из ольстры. Так нет, всегда найдется недоумок, который схватит его за ствол и давай лупить почем зря. И теперь лежит пистолет с гнутым дулом и треснувшей рукоятью, а замок, черт бы его взял, целехонек!

-- Нет, -- отвечал я, поразмыслив, -- колесцовый замок не мог не пострадать и еще откажет, чего доброго, в неподходящий момент. Так что поставь мне кремневый, и точка. Хотя если ты не будешь драть цену, так я, пожалуй, куплю у тебя этот сломанный пистолет.

-- А на что он вам?

-- Слушай, любезный, тебе бы не оружейником быть, а исповедником.

-- Ладно, не хотите -- не говорите, но дешевле двадцати талеров я вам его не отдам, так и знайте.

-- Папаша Курт, ты, получишь ровно половину от запрошенного -- или оставишь его себе.

Покинув ушлого оружейника, я отправился в лазарет навестить раненого Казимира. Впрочем, назвать это заведение лазаретом было сущим преувеличением. Просто довольно большая изба, которую заняли пришедшие с поляками монахи-бенедиктинцы, и где они в силу своих скромных сил пытались лечить страждущих, недостатка в которых не было. Находившееся неподалеку кладбище намекало, что лекари из монахов так себе, но, к моему удивлению, Казимир шел на поправку.

-- Нам не стоило попадать сюда, ваше высочество, -- шепнул он мне с обеспокоенным видом. -- Меня видели в отряде пана Мухи-Михальского, да и у вас наверняка есть знакомые, с которыми лучше не встречаться.

-- Это ты верно говоришь, не стоило, но разве у нас был выбор? -- отозвался я. -- И не зови меня "высочеством", достаточно будет "господин фон Кирхер", а то услышит кто ненароком. Да, у меня есть немало "поклонников" в Речи Посполитой, но вряд ли они меня узнают в этом обличье. Тоже можно сказать и о тебе -- будь ты шляхтичем, тебя бы запомнили, а так ты для этих надутых индюков пустое место, что нам только на руку. Поправляйся, а я тем временем все подготовлю, и мы отправимся дальше.

-- Вы не бросите меня?

-- Нет, не брошу. Одному мне будет непросто выбраться, так что ты мне нужен не меньше, чем я тебе. Ну все, мне пора, а ты выздоравливай.

Монахи с первого взгляда опознали во мне лютеранина и смотрели не слишком любезно, однако когда я пожертвовал им несколько серебряных монет, моментально переменились и пообещали ходить за Казимиром со всем возможным тщанием.

После лазарета я вернулся в дом пана Храповицкого, коего застал в совершенно меланхоличном состоянии.

-- Что с вами, пан Якуб? -- спросил я его. -- Неужели какая-то местная красотка лишила вас жизнерадостности?

-- О, это вы, Иоганн, наслышан о ваших успехах! Вы правы и неправы одновременно, мой друг.

-- Как это?

-- Очень просто, вы неправы, предполагая, что я могу увлечься местными, с позволения сказать, красавицами. Однако вы правильно поняли, что я грущу из-за женщины.

-- И кто же та прекрасная панна, похитившая ваше сердце?

-- Вы должны ее знать, если служили у пана Остророга.

-- Вы меня интригуете, друг мой, я помню все пушки досточтимого Познанского воеводы, но, увы мне, мало знаком с окружавшими его дамами. Хотя... святая пятница, а не прекрасная ли панна Марыся причина вашего несчастия?

-- А вы знакомы?

-- Ну, я не назвал бы это знакомством, панна Марыся вряд ли обратила на меня внимания больше, чем на какой-нибудь подсвечник, освещающий ей путь. Да и то, я думаю, у подсвечника больше шансов привлечь интерес прекрасной панны.

-- О, как вы правы, Иоганн, это не женщина, это статуя, холодная и прекрасная.

-- Постойте, я покинул пана воеводу и не помню хорошенько всех деталей, однако разве ее не выдали замуж?

-- О, вы и это знаете, и это вторая причина моей грусти. Ее выдали замуж за моего двоюродного брата, и скоро они будут здесь.

-- Здесь?

-- Ну да, мой кузен получил должность Смоленского каштеляна и скоро прибудет со всей семьей.

-- Весьма вам сочувствую, дружище, хотя, может, оно и к лучшему? Пути господни неисповедимы, а уж образ мыслей женщин, да еще таких красивых, и вовсе непостижим. Возможно, все переменится и предмет вашего обожания посмотрит на вас более благосклонно.

-- Ваши бы слова да богу в уши, дорогой Иоганн.

-- Говорят, у московитов есть такая поговорка: "На бога надейся, а сам не плошай".

-- Что вы имеете в виду?

-- Боже мой, пан Якуб, мне ли учить вас галантности? Подарите даме какую-нибудь милую безделушку, осыпьте ее путь цветами, сочините сонет в ее честь! Держу пари, что ваши старания не останутся незамеченными.

-- Вы полагаете?

-- Я знаю, друг мой.

-- Но откуда вы можете это знать, вы ведь так молоды?

-- Разумеется, я молод, что мне было бы с этих познаний, будь я стар? Такого рода знания как раз в молодости и необходимы, а в старости все иначе. Безделушка должна быть не милой, а дорогой. Вместо цветов устилать путь придется отрезами шелка, а вместо сонета сочинять завещание.

-- Боже мой, какой вы циник!

-- Я циник? Да ничуть, просто я реалист. Кстати, а что за человек ваш кузен? Он молод, красив и богат?

-- Ну, он действительно богат, хотя и не слишком молод. Не могу сказать, красив или нет, мне неведомы каноны мужской красоты, но в молодости многие дамы были от него без ума.

-- И как его зовут?

-- Мариан Одзиевский.

-- Одзиевский? Я слышал эту фамилию, но не припомню где.

-- Очевидно, вы слышали о его неудачном походе в Мекленбург.

-- Да-да, что-то припоминаю, один померанский друг мне рассказывал. Он, кажется, попал в плен?

-- Да, этот мекленбургский герцог Иоганн-Странник -- сущий дьявол. Заманил Одзиевского в ловушку своим мнимым миролюбием, а потом окружил вдесятеро превосходящими войсками. Жолнежи Одзиевского стойко оборонялись, но негодяй, не иначе по наущению дьявола, догадался заранее приготовить пушки и расстрелял из них табор. Мой кузен был тяжело ранен и чудом выжил. К тому же за свободу ему пришлось выплатить немалый выкуп, не говоря уж о том, что репутация его пострадала и ему пришлось отправиться каштеляном в разоренный войной Смоленск.

-- А этот герцог малый не промах, не находите? -- засмеялся я. -- Однако вернемся к прекрасной панне Марысе. Раз ее муж не молод и, как выяснилось, ореола победителя у него нет, так почему бы вам не рискнуть? Вы-то как раз молоды, красивы и в плену не побывали. Женщины любят победителей -- так победите! Кстати, а ужинать мы сегодня будем?

-- Ах, как вы несносны, Иоганн, опять все свели к ужину. Удивляюсь, как при таком чревоугодии вы ухитряетесь быть таким худым? К тому же ваше восхищение этим герцогом, по меньшей мере, странно. Неужели вам и впрямь может быть симпатичен такой человек?

-- А почему нет? Он же стрелял в вашего кузена из пушек, а я сам артиллерист и с симпатией отношусь к людям своего сорта. А если вы распорядитесь подать к столу вашей замечательной старки, то непременно выпью за его здоровье. И как скоро мы удостоимся счастья лицезреть прекрасную пани Марысю?

-- Я полагаю, через неделю.

-- Надо поторапливаться...

-- Что вы сказали?

-- Я говорю, что если мы не поторопимся это чудесное жаркое остынет. Прозит!

На следующий день я явился к великому гетману, и как только он меня принял, обрушил на бедную голову Яна Ходкевича ужасную весть.

-- Ваша милость, то, как хранится порох, совершенно неприемлемо. Бочки свалены без всякого порядка и без должной охраны. Пушкари небрежны и ленивы. Патрули ночью ходят рядом с порохом с зажженными факелами. Таким образом, то, что до сих пор не случилось какого-нибудь несчастья, просто чудо. Учитывая же, что местные жители относятся к полякам не слишком хорошо, а окрестные леса полны злоумышленников, нет никаких сомнений, что дальнейшее благодушие непременно плохо кончится.

-- Что же вы предлагаете, господин фон Кирхер?

-- Необходимо собрать запасы пороха в одном месте и обеспечить его надлежащей охраной. Также необходимо огородить это место валами и уничтожить всякую растительность вокруг места хранения.

Если коротко, то я рассказал пану гетману о правилах хранения боеприпасов, принятых в моей прошлой-будущей жизни. Ходкевич был отличным кавалеристом, но в отношении пороха несколько терялся. К тому же он был занят формированием обоза с продовольствием для осажденных в московском кремле поляков, который вот-вот должен был выступить и который должен был вести сам. Поэтому был созван консилиум для обсуждения данного вопроса. Маэстро Пелегрини, как ни странно, горячо поддержал меня, говоря, что в Италии порох именно так и хранят. Капитан Вольф также счел предложенное мною полезным. Поскольку возражений не нашлось, вашему покорному слуге и поручили организовать все должным образом. Ну, а что вы хотели? Инициатива наказуема!

Под мое командование была отдана рота мушкетеров и все пушкари, а также согнана куча народу из Смоленска и окрестных деревень. Мушкетеры, собственно, для того и были нужны, чтобы заставить эту ораву людей работать. Никакой платы трудникам не полагалось, кормить их также никто не собирался. Кто что с собой захватил, тот тем и питается. Разумеется, все эти обстоятельства не прибавляли трудового задора мобилизованным смолянам. Все, что я мог сделать в данном случае, -- это организовать работу так, чтобы ее выполнили как можно скорее, во всяком случае раньше, чем люди начнут пухнуть с голоду.

Сразу хочу сказать, что это удалось. В три дня была очищена довольно большая площадка, окруженная с четырех сторон не слишком высокими валами. В центре ее было построено нечто вроде низкого помоста, где и сложили бочки с порохом. Зачем помост? Ну, а как объяснить местным, что взрывчатка, дабы не отсыреть, должна храниться на поддонах? В валах были устроены проходы, закрывавшиеся воротами, где стояла бдительная стража. Все устроено наилучшим образом, если не считать одной малости. В одну из бочек был помещен ствол с колесцовым замком от неисправного пистолета. К курку тянулась крепкая просмоленная бечева, крепко привязанная ко вбитому в землю колышку. Когда поляки соберутся в поход, их ожидает сюрприз, ну а меня в ту пору рядом уже не будет. По крайней мере, я так думаю.

Если что и отвлекало меня от коварных замыслов, пока шло обустройство места хранения пороха, так это назойливое внимание наследника польского престола. Обычно королевич Владислав подсылал ко мне своего фаворита шляхтича Красовского, но однажды и сам удостоил посещения. С милостивым вниманием осмотрев работы, он стал жаловаться на скуку и отсутствие развлечений. У стоявшего рядом Красовского на лице было написана откровенная скука пополам с ревностью. Вообще эта парочка не вызывала у меня ничего, кроме неприязни. Сам Владислав не был совсем уж пустым человеком, скорее наоборот, он многое понимал и во многом разбирался, но, лишенный деспотичным отцом возможности заниматься реальным делом, тратил свое время на всякие глупости. Взять хотя бы связь с Красовским -- уж не знаю, грешили ли они по-содомски или нет, свечи не держал. Однако королевич бесстыдно выставлял эту связь напоказ, всячески эпатируя окружающих. Фаворит же и вовсе вел себя зачастую как капризная барышня, хотя ничего женственного в его облике не было, и с какой стороны браться за саблю, он знал. Король смотрел на все это безобразие сквозь пальцы, а вот многие заслуженные шляхтичи плевались.

Приглашение наследника престола -- это не такая вещь, которой можно пренебречь, тем более что я формально был у него на службе. Пока шли работы, я отговаривался нехваткой времени, но хранилище наконец было устроено, и поводы для отказа кончились. Хочешь -- не хочешь, пришлось привести себя в порядок и отправляться на вечеринку.

Поскольку запах гари был неприятен для обоняния его высочества, располагался он за городом. Подъехав к огромному шатру, я спешился и отдал поводья гайдукам. Скорее по привычке осмотревшись, обратил внимание на расположение караулов, конюшен и прочую диспозицию и вошел. У королевича шла обычная пирушка, компанию ему помимо Красовского составляли несколько разодетых молодых шляхтичей. Как видно, золотая молодежь уже крепко наклюкалась и встретила мой приход радостными криками. Я сначала не понял повода для радости, но потом Красовский объявил, что поскольку я опоздавший, мне предстоит выпить штрафную чарку. Ну, понятное дело, почему бы не напоить новичка и не посмеяться. Чарка примерно в четверть ведра прилагалась. Отличительной особенностью чарки была длинная ножка, оканчивающаяся острием, так что поставить ее, пока не допьешь, было нельзя. Нечто подобное почти через сто лет будет (или не будет) использовать на ассамблеях Петр Великий. К несчастью для высокопоставленных шалопаев, я не собирался становиться игрушкой в их руках. Еще в Новгороде, беседуя с Пьером О'Конором, я узнал некоторые секреты и даже собрал небольшую аптечку на всякий случай. Увы, аптечку эту, как и многое другое, я потерял, когда попал в плен к лисовчикам, но вот одному несложному трюку О'Конор меня научил. С благодарностью приняв чарку, я поклонился королевичу и, приложившись, стал пить. Сделав несколько глотков неожиданно для окружающих уронил сосуд и, выпучив глаза, стал разевать рот, из которого обильно шла пена. От этого зрелища пьяные моментально протрезвели и c ужасом взирали на происходящее. Я тем временем нагнулся и сунув два пальца в рот сделал вид что меня вырвало. Потом, резко поднявшись, быстро подошел к застывшему в ужасе Красовскому и от всей души двинул ему в челюсть.

-- Ваше высочество, -- обратился я к бледному как смерть Владиславу, -- это дурная шутка!

-- Я... я ничего не знал, -- пролепетал он в ответ.

-- Чудно, а может, яд предназначался вовсе не мне? -- бросил я королевичу и, повернувшись на каблуках, направился к выходу. Уже выходя из шатра, я обернулся и, обращаясь к Владиславу, добавил: -- Я не стану никому говорить о случившемся и вам всем советую сделать то же самое.

Выскочив из шатра, я со всех ног кинулся к лошади и, вскочив в седло, пустился в сторону города. Проклятая нехватка времени не дала мне все приготовить заранее, но я надеялся, что успею. Увы, надеждам этим не суждено было оправдаться. Зайдя во двор, я был удивлен небывало большому количеству людей, снующих туда-сюда с разного рода тюками, сундуками и прочим добром от разномастных возов, запряженных крепкими лошадьми, к дому Храповицкого. Прежде чем я успел что-либо понять, ко мне бросился сам пан Якуб и с совершенно счастливой улыбкой на лице буквально потащил за собой к распоряжавшемуся этой кутерьмой богато одетому шляхтичу.

Что оставалось делать в такой глупой ситуации? Разумеется, я самым изящным образом поклонился и буквально подмел плюмажем своей шляпы пол перед своим старым знакомым паном Марианом Одзиевсиким. Со времени нашего последнего свидания пан Мариан стал выглядеть гораздо лучше, по крайней мере, умирающим он уже не казался. Мысль о том, что двадцать тысяч талеров, заплаченные им в качестве выкупа, ждут меня в Мекленбурге, привела меня в игривое настроение, и я улыбнулся своему бывшему пленнику во все тридцать два зуба. К сожалению, ответной любезности я не дождался: улыбка медленно сползла с посеревшего лица смоленского Каштеляна, и он, глядя на меня выпученными глазами, смог лишь пробормотать:

-- Мекленбургский дьявол...

-- Что, простите?

-- Кузен, а вы уверены, что вашего друга зовут именно так? А то он напоминает мне кое-кого другого, -- проговорил справившийся с волнением Одзиевский.

-- Напоминаю? -- перебил я собиравшегося ответить пана Якуба. -- Дайте угадаю, любезный пан. Я, верно, напомнил вам вашу покойную бабушку, которая вас бранила в детстве за непослушание и перед которой вы не успели извиниться до ее печальной кончины. Какой занятный случай, непременно расскажу о нем его высочеству королевичу Владиславу.

-- Негодяй, -- уже не сдерживаясь, закричал Одзиевский, -- ты проклятый мекленбургский герцог! Я убью тебя!!!

-- Что за вздор вы мелете, любезнейший! Меня зовут фон Кирхер, и я состою в свите вашего королевича, о чем у меня есть соответствующие бумаги. Право, пан Якуб, ваш родственник не в себе и несет какую-то дичь. Очевидно, плен плохо подействовал на его разум.

Пан Якуб переводил взгляд с меня на кузена, а потом наоборот, с видом полнейшей растерянности. Видя, что он колеблется, я еще подлил масла в огонь.

-- Нет, вы правда думаете, что повстречали зятя шведского короля одного, без свиты, в окрестностях Смоленска? Право, я был лучшего мнения о вашей рассудительности!

-- Но, господин Кирхер...

-- Да какой Кирхер! Говорю же вам, что этот негодяй -- не кто иной, как герцог Мекленбургский!

-- О нет, я больше не вынесу этого бедлама! -- заявил я. -- Давайте сделаем так. Сегодня уже поздно, а завтра все вместе отправимся к его величеству королю и его высочеству наследнику, где господин Одзиевский повторит эту нелепую басню. После чего мы все славно посмеемся. Ей-богу, почтенный пан неверно выбрал себе службу, и король наверняка предложит ему другую.

-- Какую такую другую? -- настороженно спросил пан Мариан.

-- Да ту самую, какую справлял покойный Станчик при Сигизмунде Старом, черт бы вас подрал!

-- Негодяй! Не надейся ускользнуть от меня, ибо эту ночь ты проведешь в кандалах.

-- А вот это уж дудки! -- возразил я, подбоченившись. -- Я близкий друг королевича Владислава, и будьте уверены, он не спустит оскорбления, нанесенного его приближенному!

-- Пан Мариан, господин фон Кирхер мой гость, и я не намерен прибегать к таким мерам. Однако, если не возражаете, Иоганн, вам предстоит переночевать под замком.

-- Воля ваша, пан Якуб, хотя скажу прямо -- ваше решение обидно для меня. Но, как вы правильно заметили, вы тут хозяин. Надеюсь, завтра абсурдность обвинений пана Одзиевского станет очевидной, и я не стану долее обременять вас своим присутствием.

-- Ну что вы, Иоганн, я вовсе не хотел вас обидеть...

-- Полно, господин Храповицкий, где моя тюрьма?

Комната, которую мне отвели, находилась на втором этаже, или ярусе, уж не знаю, как правильно назвать эту часть терема, занятого паном Якубом. Довольно маленькое окошко гарантировало, что я не вылезу из него вон. Тяжелую, на совесть сколоченную дверь также было не выбить. К тому же пан Мариан настоял, что закроет ее на свой замок. "Вот, Ваня, ты и довыделывался", -- подумалось мне. Впрочем, не все было потеряно, доказать, что я герцог, Одзиевскому будет непросто. К тому же Казимир должен быть где-то рядом -- глядишь, и выручит. Так пытался я успокоить себя, но получалось плохо.

Тем временем шум в доме Храповицкого стал стихать -- очевидно, гости, уставшие с дороги, отправились отдыхать. Вслед за ними угомонились и слуги. Я сидел у окошка и бесцельно смотрел во двор. Наконец мое внимание привлекла служанка, вышедшая по какой-то своей надобности. Я сразу не понял почему, но девушка показалась мне знакомой. Но когда я пригляделся внимательнее, в памяти возник познанский замок. И горничная, знаками зовущая меня на встречу с панной Марысей.

-- Эйжбета! Эй, Эйжбета! -- припомнил я ее имя. -- Подойди сюда, милая.

-- Ой, откуда пан меня знает? -- удивилась горничная.

-- Ты не помнишь меня, красавица? Я прежде служил у пана Остророга.

-- Нет, а чего вы хотите? -- немного кокетливо улыбнулась Эйжбета.

-- Ничего плохого, красавица, просто так случилось, что твоя госпожа обронила платок. Я подумал, что не годится ему валяться в грязи, и поднял. А теперь думаю, что нехорошо будет, если кто его увидит у меня. Так уж ты бы отнесла этот платок пани Марысе, а, красавица?

-- Ой, а я вас узнала, вы тот самый рейтар...

-- Тихо ты, да, это я, только не говори никому, а то беда может выйти. Ты отнеси платок и отдай его госпоже, только непременно сразу. Хорошо?

Странная штука жизнь -- с того момента как я покинул Познань, прошло много времени. Я сменил множество одежды, оружия и лошадей, но вот кусочек батиста с вышивкой, подаренный мне панной Марысей после стычки с Печарковским, все еще был со мной. Вытащив платок и завернув в него для веса пару монет, я кинул его в окошко служанке.

-- Вот возьми, монеты можешь оставить себе, а платок отнеси хозяйке.

-- Да, пан, -- сделала книксен девушка и убежала.

Минуты ожидания тянулись мучительно долго, и я наконец перестал ждать. В самом деле, на что я надеялся? Эта высокомерная девушка уже и думать забыла о бедном рейтаре, оказавшем ей услугу, а если и помнит, узнает ли она этот платок? В это время, когда нет ни телевидения, ни интернета, ни других каких развлечений, девушки. чтобы занять себя, целыми днями что-то шьют или вышивают. Любая аристократка в семнадцатом столетии даст фору во владении иголкой и ниткой любой профессиональной швее из будущего. Так что пани Марыся за свою недолгую жизнь успела вышить не одну дюжину подобных платков.

Однако часа через два я услышал скрежетание замка. Потом дверь тихонько отворилась, и передо мной предстала пани Марыся в сопровождении верной Эйжбеты. Увидев ее, я вскочил и поклонился. Она стояла напротив меня, и я, всматриваясь, узнавал и одновременно не узнавал ту гордую панну, какую видел при дворе ее дяди, могущественного познанского воеводы. Черты лица ее стали мягче и женственнее. Взгляд благожелательнее и не отдавал уж так высокомерием, как в нашу первую встречу.

-- Это вы, -- нарушила она молчание.

-- К услугам прекрасной пани, -- ответил я.

-- Я сразу узнала свой платок и тут же вспомнила человека, которому его подарила.

-- Я не смел и надеяться, чтобы сохранится в вашей памяти, прекрасная пани.

-- Оставьте, я вовсе не такая высокомерная и бесчувственная, как обо мне думают, и прекрасно помню, чем вам обязана. Вы нуждаетесь в помощи?

-- Увы, как ни стыдно мне прибегать к помощи женщины, вы моя единственная надежда.

-- Стыдно -- отчего?

-- Таковы уж предрассудки нашего времени: рыцарь должен защищать даму, а не наоборот. Но я рад, что мне приходится прибегнуть к вашей помощи, иначе как бы я вас увидел после стольких лет.

-- Вы необычный человек, вы умеете быть и храбрым, и изысканным, а также... неназойливым. Это очень редкое качество у мужчин.

-- Неназойливым? Пожалуй! Трудно надоесть женщине, которою видишь раз в два года. Как вы прожили эти два года, милая пани? Вы замужем, вы счастливы?

-- Вы опять смогли меня удивить: многие знают, что я замужем, почти все уверены, что пан Одзиевский прекрасная партия, но вы первый, кто спросил меня, счастлива ли я.

-- Значит, нет. Мне очень жаль, вы достойны счастья.

-- Я вам так не сказала.

-- Простите, пани, если я невольно обидел вас, я не хотел.

-- Нет, вы не обидели меня. Тем более что вы правы, но оставим это, вы сказали, что вам нужна моя помощь?

-- Да, мне нужно покинуть этот ставший негостеприимным дом.

-- Все уже спят. Мой муж, когда приходит в возбужденное состояние, много пьет, а вы его явно вывели из равновесия. Он не проснется до утра, так что вы можете уйти. Я провожу вас.

-- Не стоит, это может повредить вам.

-- Не беспокойтесь обо мне, я так многим вам обязана, что это самое малое, что я могу для вас сделать.

-- Все же не стоит вам так рисковать. Меня вполне может проводить Эйжбета -- на слуг мало обращают внимания, а если ее и запомнят случайно, вы сможете ее защитить.

-- Вскоре после вашего отъезда в Померанию до нас дошли слухи, что пропавший сын Сигизмунда Августа принц Иоганн Мекленбургский объявился в Дарлове. И если вы думаете, что я уступлю честь проводить вас какой-то Эйжбете, то вы просто дурак, ваше королевское высочество.

Когда я наконец вышел за ворота, меня встретил вооруженный Казимир с заводными лошадьми. Я не раскрывал ему подробностей, сказал лишь, что мне может угрожать опасность и, возможно, придется бежать. Вскочив в седло, я бросил прощальный взгляд в сторону дома Храповицкого. Мне показалось, что я смутно вижу, как белеет лицо на фоне темных стен терема. Приложив руку поочередно к сердцу и к губам, я тряхнул головой и дал шпоры ни в чем не повинному животному.

Ранним утром из Смоленска выступил большой отряд польского войска во главе с великим гетманом Ходкевичем. Как я уже говорил, задачей его был прорыв в осажденную ополчением Москву для доставки продовольствия гарнизону. Состоял отряд из двух тысяч крылатых гусар, примерно такого же количества литовской панцирной кавалерии и шести тысяч казаков. Было еще немного венгерской пехоты, человек около шестисот. И все это воинство охраняло довольно большое количество возов с провиантом. Везли зерно, сухари, солонину, фураж и немного пороху. В порохе осажденные особого недостатка не имели, но на всякий случай взяли и его. Я испытал массу острых ощущений, пока грузили эти несколько бочонков, но, слава богу, до моего сюрприза не дошли.

Когда обоз вытянулся из города и гетман собрался уже двинуться в путь, к нему подскакал я с сопровождавшим меня Казимиром. Помахав шляпой перед Ходкевичем, я обратился с просьбой присоединиться к его отряду.

-- Лейтенант, у меня нет пушек! К тому же вы принадлежите к свите его высочества.

-- Увы, мой гетман, как оказалось, его высочеству мало дела до моих пушкарских талантов, но большая охота до других. А я ничем не могу ему помочь в этом щекотливом деле и потому лучше отправлюсь к черту в пасть, нежели останусь еще в Смоленске.

-- Вот как? Что же, лейтенант, присоединяйтесь, в Москве много пушек, кто знает, может, еще и постреляете.

Мы с Казимиром пристроились к свите гетмана и потихоньку двинулись в путь.

-- Зачем нам отправляться в Москву? -- спросил меня бывший лисовчик.

-- Сам не хочу, -- хмуро ответил я ему. -- Знаешь, Казимир, я вообще не хотел отправляться в Новгород, я бы прекрасно провел время с молодой женой в Швеции или у себя в Мекленбурге, но проклятая судьба, кажется, пихает меня в спину. Я уже хотел вернуться, когда черт принес вас с Мухой-Михальским, и пришлось отправляться в Смоленск. И вот теперь, вместо того чтобы ехать на запад, в сторону своего княжества, я еду на восток. И ни черта с этим нельзя сделать! Ты еще не оправился от болезни, и если не хочешь отправляться со мной, то я пойму. Я бы хоть сейчас выписал тебе обещанный привелей на шляхтество, но без печати он мало чего стоит, а мы с каждым шагом все дальше от нее.

-- Мы, пан герцог, как видно, связаны теперь одной ниткой. Куда вы, туда и я. Так уж, видно, господь распорядился, -- задумчиво проговорил литвин.

-- Аминь! -- коротко отозвался я. -- Древние говорили: "Делай что должно -- и будь что будет", -- давай посмотрим, что из этого выйдет.


Уже несколько недель мы упорно двигались по разоренной стране. Немногочисленные уцелевшие жители разбегались и прятались, едва завидев нас. Надо сказать, что литвины и крылатые гусары, составлявшие основу войска Ходкевича, вели себя довольно дисциплинированно. Не то чтобы им не хотелось побезобразничать, но гетман умел держать своих солдат в узде. Другое дело казаки -- мне, после того как я насмотрелся на "подвиги" Сулима и его отряда или лисовчиков, казалось, что меня трудно удивить, но запорожцам это определенно удавалось. Следуя впереди и по бокам основного войска, они частенько захватывали не успевших скрыться. Ни возраст, ни пол, ни духовное звание не было защитой от этого "православного" воинства. Увы, я не мог ничем помочь несчастным, и мне оставалось только, стиснув зубы, проезжать мимо. Казимир же наблюдал за происходящим довольно спокойно -- впрочем, оно и понятно: лисовчики на войне вели себя ничуть не лучше. Хотя одобрения происходящему он также не проявлял -- очевидно, жестокость была для него все-таки не целью, а средством. Но вот кто был действительно рад жестокостям -- так это тот самый монах-бенедиктинец, которого я видел прежде у короля Сигизмунда. Звали его отец Войцех Калиновский, он принадлежал к знатному шляхетному роду и играл в войсках гетмана роль капеллана. Сам он не принимал участия в "развлечениях" казаков, но при виде их не скрывал своего удовлетворения. Однажды, во время очередного "представления", он подъехал на своем довольно дорогом коне к нам с Казимиром и поинтересовался, почему мы не принимаем участия в "забаве".

-- Вероятно, оттого, святой отец, что я верю в бога, -- угрюмо ответил я ему. Казимир же просто промолчал.

-- Вы полагаете это неугодным господу? -- подозрительно прищурившись, спросил меня Калиновский.

-- Святое писание не оставляет на этот счет ни малейших сомнений.

-- Ах, да, вы же протестант.

-- А что, для католиков у господа другие заповеди?

-- А это не католики! -- парировал бенедиктинец. -- Эти казаки такие же еретики-схизматики, как и те, кого они мучают. Чем больше одни убьют других, тем лучше для торжества святой церкви.

-- Чем гаже, тем лучше, так? -- хмыкнул я. -- А вы точно бенедиктинец, святой отец? Вроде такой лозунг совсем у другого ордена.

-- О, нет, я не иезуит, но в этом случае они совершенно правы.

-- Сейчас западные христиане убивают восточных и наоборот, а через несколько лет западные христиане передерутся между собой. И турки будут смотреть на это с такой же радостью, как вы сейчас. А потом султанское войско окажется у стен Вены, и такие же недоумки, как вы, святой отец, будут стенать, плача: "Где же христианское воинство?" А христианское воинство растаяло в междоусобных войнах на радость религиозным фанатикам и османскому султану.

Возмущенный моими словами священник зыркнул на меня и, дав своему коню шенкелей, скрылся.

-- Вам не стоило так говорить с ним, -- хмуро сказал Казимир, -- он может быть опасен.

-- Ты прав, -- отвечал я ему, -- но уж больно он меня разозлил, этот святоша.

-- И это странно -- если позволите, вам эти московиты никто, однако вы принимаете их страдания очень близко к сердцу. Разве ваши солдаты вели бы себя по-другому в таких случаях?

-- Не знаю, парень, не хочу врать. Может, ты и прав.

-- Скажите, ваше высочество, какой у вас план? Когда мы отстанем от войск гетмана? Мы слишком близко к московитам и можем попасться им, что будет одинаково плохо и вам, и мне.

-- Не знаю, у Москвы сейчас стоят казаки Трубецкого, с ними нам действительно лучше не встречаться. Я предпочел бы попасть к князю Пожарскому. Там должны быть люди, знающие меня. Я оказал кое-какие услуги им в этой войне, так что могу надеяться если не на помощь, то хотя бы на отсутствие вражды. Это не очень хороший план, но другого у меня нет.

-- Тогда чего мы ждем? Князь Пожарский сейчас в Ярославле, если мы сейчас отстанем, то сумеем попасть в Ярославль, избегнув и казаков, и поляков. Вот только со святым отцом вы зря поругались: он не простит и будет следить.

Впрочем, вскоре нам подвернулся удобный случай. Прежде чем подойти к Москве и ввязаться в драку с казаками из первого ополчения, гетман остановил войско, чтобы дать ему небольшой отдых. Поставив возы вкруг и устроив таким образом укрепленный лагерь, поляки и литвины принялись приводить себя в порядок. Некоторые части, впрочем, ежедневно ходили в поиск, иногда на довольно большие расстояния. К одному из таких отрядов мы и присоединились.

Литовская панцирная хоругвь, которой командовал поручик Березовский, и пара сотен казаков с разрешения гетмана отправились на север от Москвы. Очевидно, у командира литвинов были какие-то сведения о нетронутой до сих пор войной боярской усадьбе, и он уверенно повел свой отряд в окружающих лесах. Мы с Казимиром, не привлекая к себе внимания, двигались вместе с ними, прикидывая, где лучше отстать от своих попутчиков. Ничего не подозревающий пан Березовский был настроен по отношению ко мне очень любезно, что, впрочем, совсем не удивительно -- ведь мы неоднократно встречались с ним у пана Храповицкого.

-- Вы меня интригуете, пан Березовский, -- говорил я ему, продолжая давний разговор, -- куда мы все-таки идем?

-- Немного терпения, пан фон Кирхер, -- смеялся в ответ поручик, -- а то сюрприз не получится.

-- Ну, хотя бы намекните -- верно, речь о какой-то боярской вотчине, которую вы хотите ограбить?

-- Фу, как грубо: "ограбить"... ну разве что немножко, -- смеялся литвин.

Наконец мы вышли к какой-то деревушке. Казаки окружили ее, прежде чем местные жители успели разбежаться, однако в этот раз погрома не было, ибо пан Березовский не хотел шума, могущего спугнуть куда более богатую добычу.

Тем временем казаки подтащили к поручику какого-то всклокоченного старикашку. Тот беспрестанно кланялся литвину и, казалось, не понимал, чего тот от него хочет. Наконец Березовский не выдержал и перетянул старика плетью, тот неловко упал, но подручные тут же заставили его подняться. Теперь, кажется, дело пошло на лад, и старик, перестав изображать из себя полоумного, угрюмо согласился показывать дорогу.

-- Ты что-нибудь понял? -- спросил я Казимира.

-- Да что тут понимать, -- усмехнулся он, -- тут кругом болота. Местные знают их как свои пять пальцев, а чужаки вроде нас могут и в трясину угодить. Вот Березовский и ищет проводника. Собственно, уже нашел: старик здесь все знает, и к тому же тут его семья, так что не обманет.

Литвины и казаки потянулись за стариком в лес один за другим. Мы, несколько замешкавшись, отстали. В деревеньке, впрочем, оставалось с полсотни казаков, но они не обращали на нас ни малейшего внимания.

-- Это чья деревня? -- спросил я старуху, подслеповатыми глазами глядевшую туда, куда повел ее муж жолнежей Березовского.

-- Господ Шерстовых, господин, -- отозвалась она, кланяясь.

Фамилия их помещиков мне ничего не сказала, и я промолчал, потом почему-то спросил еще:

-- А мужика твоего как зовут?

-- Ивашкой, милостивец.

-- А прозвище есть?

-- Есть, благодетель, как не быть, Сусаниными мы спокон веку зовемся.

Какое-то время я потрясенно молчал, потом, обернувшись к Казимиру, сказал:

-- Что-то раздумал я ехать с Березовским.

-- А что так?

-- Ох, парень, он богатства хочет, а фамилия у него в России неподходящая для богатства. Не приносит таким богатство счастья.

Сам я тем временем напряженно пытался вспомнить что-нибудь о нашем национальном герое. Вроде как тот жил, где-то под Костромой, а мы сейчас где? Ох, говорила мне мама: "Учи географию!" А еще случился его подвиг вроде как зимой, и когда Михаила уже царем выбрали. С другой стороны, дело давнее, и бог его знает, как историки могли переврать. Или и вовсе у Сусанина этот бизнес, в смысле поляков в болота заводить, был на поток поставлен, а в тот раз просто не повезло, смыться не успел. Проверять же что-то не хочется!

-- Милостивец, а вы нас грабить не будете? -- спросила меня старуха.

-- Мы-то не будем, старая, а вот за казаков не поручусь, так что вы бы тикали отсюда с чадами вашими, пока не поздно. А то ведь они и грабить, и жилы тянуть мастера, прости господи.

-- Охти мне! А как же детушки малые, внучата! -- запричитала было старуха.

-- Да цыц ты, карга старая! -- вызверился я на нее. -- Много внучат-то?

-- Шесть душ...

-- Не вой, ведьма, где они, рядом? Мы сейчас к лесу шагом, а они пусть за конями нашими хоронятся, авось душегубы и не заметят.

Шестеро белоголовых пострелят мал мала меньше обоего пола, одетые в домотканые рубахи, прячась за нами, двинулись в сторону леса. Казимир, по всей видимости, обалдел от моего решения, однако помалкивал и зорко следил за отвлекшимися казаками. А возможно, он уже привык к моей ненормальности.

Отведя детей в заросли, мы остановились в нерешительности, что делать дальше. Бросить их уже было нельзя, совесть не позволяла. Увезти подальше тоже было вряд ли возможно -- сами они по малолетству на лошади не удержатся, а к себе в седло сразу троих не возьмешь. Так и не решив, что делать, мы услышали какой-то шум в деревне. Наверное, казаки начали потеху, подумалось нам, надо было что-то решать, но в этот момент одна девочка постарше, глядя на меня совершенно бездонными синими глазами, спросила:

-- Дяденьки, а вы нас не убьете?

-- Тьфу ты, пропасть, и как язык-то у тебя такое повернулся сказать... -- чуть не заматерился я от детской непосредственности.

-- Там что-то не так, -- настороженно проговорил Казимир, прислушиваясь к звукам, доносящимся из деревни.

Действительно, доносившийся лязг был явно сабельным. В деревне определенно шел бой, только вот когоо с кем? Хотя одна сторона понятна: казаки, а вот другая... Осторожно выглянув, мы увидели, что запорожцев со всех сторон атакуют какие-то вооруженные люди. Причем одни были в довольно добротных доспехах и с саблями и копьями, другие же в простых рубахах и с дубьем, но все довольно ловко нападали на казаков, стаскивая или сбивая их с лошадей и убивая. Те, впрочем, легкой добычей не были, и на земле валялось довольно много трупов как с одной, так и с другой стороны. Однако неожиданное нападение принесло свои плоды, и воровские казаки кинулись в разные стороны. Несколько бросилось по направлению к нам. Мы с Казимиром переглянулись и, цыкнув на детей, чтобы попрятались, рванули им навстречу. Те не ожидали такого подвоха и, напоровшись на мою шпагу и саблю литвина, один за другим полегли.

Между тем бой в деревне закончился, и неведомые воины обратили внимание и на нас.

-- Эй, выходите, крикнул нам один из них, одетый в бойдану1 и шлем, называемый мисюркой2.


# # 1 Разновидность кольчуги.


# # 2 Шлем, получивший название по месту изготовления в г. Миср.


-- А нам и тут не дует, -- тут же откликнулся я.

-- Стрелами посечем, -- посулил он нам в ответ.

-- Дурак, что ли? Детей побьете.

Тут откуда ни возьмись выскочила давешняя бабка и коршуном накинулась на ведущего переговоры воина.

-- Ополоумел, Сеньша! Ишь, чего выдумал, стрелами! А как и вправду детей посечете, ироды?

Тут другой из воинов, с окладистой бородой, торчавшей из-под личины шлема, вступил в разговор.

-- А ты, Никитишна, какого рожна детей не схоронила, как велено? Вот ужо получишь!

-- Охти мне, Онфимушка, да не успела, уж больно эти разбойники борзо появились, вот ей-ей, если бы не эти немцы, побили бы супостаты детишек.

-- Эй, вы, не бойтесь, выходите, не тронем.

-- А чего нам бояться, вы там еще полайтесь, пожалуй, а мы и поедем своей дорогой.

-- Э, нет, боярин, тут болота кругом, места гиблые, так просто не выберешься. Да выходите, не бойтесь, за то, что детишек помогли уберечь, земной поклон вам.

Переглянувшись, мы с Казимиром вышли, дети побежали впереди нас, и только девочка, спросившая, не убьем ли мы их, шла подле, держа меня за руку.

-- Эва, диво какое, -- удивленно протянул тот, кого называли Онфимом. -- Сколько лет живу, а такого не видывал. Немец и литвин детей спасли от душегубства.

-- Чего же тут дивного, -- возразил я ему, -- в том, что люди, пусть и чужие для вас, себя как люди ведут, а не как звери дикие?

-- Э, мил человек, сейчас такие времена лихие, что и свои себя хуже зверей ведут!

-- "Бывали хуже времена, да не было подлей", -- процитировал я слова будущего классика.

-- Как ты сказал, немец? Твоя, правда, не было подлее времен.

-- А это что дымит? -- обратил внимание на столб дыма за болотом ничего не упускающий Казимир.

-- Вот беда-то! -- скрипнул зубами Онфим. -- Добрались-таки супостаты до усадьбы. Эй, воинство, на конь! Вы с нами?

-- Теперь, видать, да.

В окружающих болотах местные для своего удобства построили гати. Неприметные чужому глазу и хорошо известные местным, они делали доступными самые отдаленные участки. По одной из таких гатей и доскакали мы до спрятанной в болотах боярской усадьбы. Как выяснилось позднее, Иван Сусанин, то ли тот же самый, то ли полный тезка будущего спасителя Романовых, завел, как и предполагалось, людей Березовского в трясину, а сам ускользнул одному ему ведомыми тропами. Литвины, полагая, что семья проводника будет достаточной гарантией лояльности, крупно просчитались. Но, будучи людьми бывалыми, сгинули далеко не все. Части удалось выбраться и, как на грех, попасть на спрятанную в болоте усадьбу. Небольшое количество защитников там было, и какое-то время они держались, но пока подоспела подмога, литвины почти всех уничтожили. Когда воины Онфима с гиканьем ворвались в усадьбу, бой уже почти кончился. Немногих остававшихся врагов изрубили, остальные вновь бежали в болота.

Кругом слышался плач, стоны раненых, многие обитатели усадьбы, оказывается, успели попрятаться, а теперь вылезали из своих убежищ. Некоторые поглядывали на нас с Казимиром недоброжелательно, но большинство просто устало скользили глазами и шли дальше к своему горю. В основном пострадали защищавшиеся с оружием в руках, но были и другие жертвы. Неожиданно из терема выскочила какая-то растрепанная девица и бросилась к небольшому открытому водоему рядом с усадьбой, можно сказать, пруду. К моему удивлению, никто не попытался остановить бедную девушку, лишь проводив ее глазами. Она же, пробежав по дощатым мосткам, с размаху бросилась в воду.

-- Боярышню ссильничали, ироды, топиться побежала, -- прошелестело между людьми, но вновь никто не сделал ни шагу.

-- Э-э-э, вы что творите, мать вашу? -- закричал я и тронул каблуками бока своей лошади. Простучав копытами по настилу, где только что бежала боярышня, я прямо с седла бросился в воду. Мутная вода с жадным хлюпаньем приняла меня и сразу захлопнула свою жадную пасть. Неведомо как я нащупал в воде девушку и отчаянно рванулся вверх. Достигнув поверхности, попытался вдохнуть, но жадное болото, маскирующееся под обычный пруд, не хотело отпускать свою добычу. Мне казалось, что уже конец, как вдруг я почувствовал чью-то помощь. Это Казимир обвязавшийся найденными здесь же вожжами, кинулся мне на помощь. Я тащил утопленницу, Казимир меня, а его, в свою очередь, воины Онфима. Выбравшись на берег, я бросился к девушке. Увы, она уже не дышала. Часть окружавших нас смотрела на происходящее с какой-то тупой апатией и даже немного брезгливо, другие, наоборот, кинулись помочь, но убедившись, что девушка не дышит, отстали. Однако я не собирался сдаваться. Припомнив занятия по охране труда, которые когда-то посещал, я, перекинув девушку через колено, выгнал воду из ее легких. Потом, положив на спину, стал делать искусственное дыхание. Эти мои действия уже привлекли людей, и они вновь стали собираться вокруг. Я же, не обращая на них внимания, продолжал попытки реанимировать боярышню. Казалось, все уже кончено, когда девушка, на которую все махнули рукой, будто бы поперхнулась и, выплюнув изо рта остатки воды, задышала. Я обессиленно опустился рядом с ней и, прижимая ее к себе, гладил по голове, приговаривая:

-- Ну, все, все...

Потом, подняв глаза, я с удивлением посмотрел на окружавших меня людей. В их глазах плескался ужас.

-- Оживил утопленницу! Колдун! -- слышалось отовсюду.

Казимир, похоже, тоже был под впечатлением от реанимации, однако встал между нами и остальными людьми, положив руку на рукоять сабли.

-- Стойте! -- закричал местным Онфим. -- Ну-ка назад!

Выйдя вперед, предводитель местных настороженно посмотрел на меня и проговорил:

-- Я много чего в жизни видел, но вот чтобы так утопленниц оживляли -- не припомню. Ты кто, немец?

Объяснять что-либо в такой ситуации было делом совершенно безнадежным, поэтому я, вздохнув, вышел вперед и объявил.

-- Всякий природный государь есть помазанник божий и тем от простых людей отличается, что его господь пометил. Французский король одним прикосновением лечит золотуху. Германский император взглядом кровь останавливает, ну а я вот всего лишь герцог и такого не могу, однако утопленниц иной раз возвращаю к жизни, если то господу бывает угодно. Нет в этом никакого колдовства или иной ворожбы, могу на том крест целовать.

-- Ты что же это, природный государь? -- недоверчиво переспросил Онфим.

-- Я -- великий герцог мекленбургский Иоганн Третий, по-вашему великий князь. Род мой ведется от ободритского князя Никлота, и в своей земле я все равно что царь. Многие короли во многих странах со мной в родстве состоят.

-- Хорошо, коли так, -- усмехнулся Онфим. -- А то я, про "природного государя" услышав, решил, что ты нам скажешь, будто ты царь Димитрий, чудесно спасшийся. А ты вот просто князь в неметчине. Как же ты к нам, такой красивый, попал?

-- Судьба, как видно, такая. Видать, господь решил тебе жизнь сохранить, воин. Боярин, поди, не похвалил бы тебя за то, что дочь его не уберег?

-- Не трави душу, немец. И так не уберег, ты хоть и оживил девку, а только с порушенной честью ей одна дорога -- в монастырь.

-- С чего бы это, неужто она вам живая меньше мила, чем утоплая?

-- Живая-то живая, да кто ее замуж-то теперь возьмет? Вот и выходит поруха чести боярской, а боярышне одна дорога -- в монастырь!

-- Да что ты заладил -- в монастырь да в монастырь! Может, там и нет никакого урона? После болота ляхи, прямо скажем, квелые были, а девку чести лишить еще постараться нужно.

-- Чего? Как это нет урона, -- а чего же она топиться побежала?

-- Чего побежала, а мало ли? Перепугалась, поди, на то она и девка. Вы вот что, найдите женщину бывалую, да вон хоть Никитичну. Она боярышню обмоет после болота, успокоит да и поглядит, чего и как. Вполне может быть, что и без монастыря дело обойдется, и ты без опалы останешься.

Онфим, бывший, как оказалось, приказчиком у местного боярина, ухватился за возможность реабилитироваться. Послали за Никитичной, истопили баню. Боярышня ждала приговора судьбы, тихонько плача. Когда появилась Сусанина, мы с Онфимом объяснили ей ее задачу. Старуха поохала, попричитала и резво взялась за дело. Но прежде чем она скрылась с боярышней в бане, я, улучшив момент, тихонько спросил -- есть ли в здешних лесах муравейники.

-- Есть, милостивец, как ни быть.

-- Ну, а раз есть, то сразу тебе говорю, старая, что ежели ты какой урон у боярышни сыщешь, то я тебя сам на этот муравейник голым задом пристрою.

-- Ты что же такое говоришь, батюшка, как же можно-то?

-- А девку молодую заживо в монастыре сгноить, значит, можно? А в чем она виновата -- разве в том, что ее защитить не смогли те, кому это положено.

-- Твоя правда, милостивец, а только обман-то вскроется, тогда как?

-- А вот ты и научишь ее, что делать, чтобы не вскрылся. Вот ни в жизнь не поверю, что ты своему деду девушкой досталась.

От моих слов старуха сначала выпучила глаза, а потом, усмехнувшись, ушла заниматься экспертизой. По моему ощущению, прошло минут сорок, когда Никитична вывела закутанную в рядно боярышню и передала ее на руки прислужницам. На немой вопрос, застывший в глазах Онфима, она, коротко перекрестившись, ответила:

-- Спас господь, не дал злому делу свершиться!

Онфим, истово перекрестившись, обрадованно прогудел:

-- Спаси тебя Христос, князь.

-- А что, баня-то хорошо топлена? -- поинтересовался я в ответ. -- А то вот я тоже в болоте изгваздался, и никому до того и дела нет.

-- Да протопили на славу, и то правда, чего жару-то пропадать. Попарься, князь, с дороги да дела ратного.

-- Ладно, пойду помоюсь, а то так есть хочется, что и переночевать негде.

Онфим понял намек правильно, и когда мы с Казимиром, напарившись, вышли -- нас с почетом проводили в горницу и с почетом усадили за накрытый стол.

-- Эх, после бани портки продай, а чарку выпей! -- вспомнил я суворовскую поговорку.

-- Твоя правда, княже, -- прогудел Онфим, подавая нам с Казимиром кубки. -- Не побрезгуйте, гости дорогие.

Гости не побрезговали и, выпив, не чинясь, взялись за ложки. Стол обилием не поражал, но, как говорила моя покойная бабушка, много чего пережившая в своей жизни, "жрите что дают". Потчевали нас кашей и ради постного дня печеной рыбой. Рыбка явно была местной, поскольку припахивала болотцем. Запивали все это дело квасом. Пока гости не насытились, говорить о делах -- верх неприличия. Поэтому боярский приказчик лишь подкладывал да подливал нам. Лишь когда мы наконец наелись, наступило время для серьезного разговора. Не дожидаясь расспросов, я сам рассказал Онфиму версию своих злоключений. По моим словам, к полякам мы попали случайно, а увидев жестокости, какие они творят с невинными людьми, решили оставить их и перейти к воюющим за правое дело при первом же удобном случае. Вот в окрестных болотах такой случай и подвернулся. Непонятно было, поверил ли нам наш собеседник, но виду не показал и, сочувственно покивав, произнес:

-- Ну, что же, люди добрые, дело к ночи, а утро вечера мудренее. Ступайте спать, а там видно будет.


Вот уж неделю я во главе небольшого отряда ушедших со мной жителей болот кружил вокруг польского лагеря. Попытка подбить на поход дворянскую дружину с треском провалилась. Онфим сразу заявил мне, что они люди дворян Шерстовых, сам хозяин с сыновьями и боевыми холопами ушел в ополчение, а ему строго-настрого велел блюсти поместье и единственную дочь. И если господь один раз попустил, то он вдругорядь божье милосердие испытывать не намерен. Однако когда со мной ушли несколько молодых парней, возражать не стал. И вот мы, как тати лесные, кружим вокруг войска Ходкевича. Гетман скоро двинется в путь, а я никак не могу придумать план диверсии. Даже просто пощипать ляхов не получается -- и они, и казаки меньше чем полусотней не ходят, а у меня и десятка нет. Причем толковые бойцы только я и Казимир, у остальных ни доспехов, ни сабель, ни коней. Безоружными их, впрочем, тоже не назовешь, у каждого самострел и кистень. Стреляют ребята без промаха, идут по лесу бесшумно и маскироваться умеют не хуже леших. Так что разведчики из них образцовые, а вот остальное... и самострелы охотничьи, броню из них пробить -- только если в упор! Короче, куда ни кинь -- всюду клин. Нет, зря я это затеял, надо уходить!

Пропустив очередной разъезд вражеской кавалерии, мы потихонечку-полегонечку выбираемся подальше, в сторону спасительных болот. Прятаться довольно легко, поскольку вокруг много валежника, оставшегося от бушевавшего некогда урагана. Мы уже почти ушли, когда мой взгляд очередной раз наткнулся на валежник. В голове крутилась какая-то мысль, и я сделал знак рукой, чтобы все замерли и не спугнули этой мысли ненароком. Подошел к валежнику и пощупал рукой, потом построгал кинжалом. Сухой.

-- А что, ребятушки, деготь в ваших местах гонят? -- спросил я у своих подчиненных почти певучим голосом.

Те переглянулись и хором ответили:

-- Как же не гнать, княже, конечно гонят.

-- Вот и славно, вот и хорошо, еще бы ветер в нужную сторону -- так и вовсе благодать.

Охотники удивленно переглянулись, но ничего не переспросили -- дескать, чудит князь, и пусть его, наше дело телячье.

Щедро политая дегтем куча валежника отвратительно воняет. Как ни пытались беречься, все одно изгваздались в темноте по самое не могу. Проклятый запах въелся, кажется, в каждую пору кожи и в каждую нитку одежды и будет преследовать меня вечно, но замысел, кажется, вполне удался. Казимир высек кресалом искру и, подув на фитилек, раздул огонь. Сначала подпалили приготовленную загодя бересту, и уже этой берестой зажгли валежник. Огонь сначала нехотя, а потом все живее и живее наконец разгорелся, начал жадно пожирать сушняк. Остальные проделывали то же самое дальше, и поэтому весь лес скоро наполнился сначала дымом, а потом и жарким огнем. Почуявшие опасность звери и птицы пытались выбраться из огненной ловушки. Одним это удавалось, другие, попав в западню пламени, гибли или задыхались в дыму.

У людей нет инстинктов животных, и они замечают опасность гораздо позже, когда начинает светать. Но у них есть разум, дисциплина и железная воля гетмана. Хотя какая-то часть войска, поддавшись панике, прыгала на коней и пыталась вырваться из огненного окружения. Но остальные стойко и мужественно рубили деревья, пытаясь задержать огонь, запрягали возы и старались спасти драгоценный груз. Увы, огонь приближался, кажется, со всех сторон и уходить было некуда. Все большее количество жолнежей и казаков, поддавшись панике, бросали все и пытались спастись, положившись на быстрые ноги своих коней. Но благородные животные, сами в панике и громко ржа, поднимались на дыбы и сбрасывали седоков. Наконец посланным на разведку удалось найти более-менее безопасный путь, и воинство, теряя возы и людей, устремилось в спасительный проход в огне.

Мы всего этого не видели, ибо как только огонь начал разгораться, я приказал уходить. Перепачканная дегтем одежда -- не лучший наряд во время пожара, так что ноги в руки -- и деру! Покинув опасный район, остановились. Теперь оставалось только ждать.

-- Ваше высочество, -- тихонько окликнул меня Казимир, -- вы полагаете, пожар заставит гетмана отступить?

-- Как получится, -- устало откликнулся я, -- ветер хоть и не силен, но в их сторону, к тому же мы окружили лагерь Ходкевича огнем, оставив только один выход: в болота. Если все пойдет как задумывалось, они растеряют большую часть припасов, и идти к Москве не будет никакого смысла. Если гетман решит возвращаться, то дорога на Новгород станет свободной, и мы сможем вернуться.

Вдалеке послышался взрыв, Казимир и охотники вскочили, озираясь, и только я, равнодушно посмотрев в ту сторону, остался лежать на попоне.

-- Что это было? -- встревоженно проговорил литвин. -- Не из пушек же палят?

-- Пороховой обоз взорвался, -- отозвался я, -- правда, не весь, скорее какой-то воз потеряли, иначе ударило бы сильнее.

-- Княже, -- позвал меня Никишка, один из ушедших со мной парней, -- мнится мне, скачет кто-то.

-- Где, откуда?

-- Так вестимо откуда, с пожарища.

Подхватив оружие, мы где бегом, где ползком направились в сторону пожара и вскоре увидели нескольких изможденных человек с обмотанными мокрыми тряпками лицами, на таких же измученных лошадях. Одежда на них несла следы огня и дыма, коней они провели и вовсе чудом, но, так или иначе, им почти удалось спастись. Почти, потому что на этот счет у нас было другое мнение. Знаками показав своим архаровцам "заходите справа", я двинулся вперед. По моему сигналу охотники пустили болты из своих самострелов и, подхватив кистени и дубины, кинулись в атаку. Опыта парням не хватало, и потому, вместо того чтобы распределить цели, они утыкали ближайших к себе врагов как ежиков и кинулись на остальных. Те, впрочем, оказались неспособны к сопротивлению и сдались практически без боя. Лишь двое попытались удрать, вскочив на своих измученных коней, но одного ссадил Казимир из подаренного мною пистолета, а по второму я выстрелил из своего нарезного карамультука, после чего пытавшийся бежать кулем упал из седла.

-- Ну, вот вам, ребятушки, и сабли, и брони, и кони, -- проговорил я, мельком оглядев трофеи. Коней, правда, лечить надо, а сабле учиться, ну да это дело наживное, не боги горшки обжигают.

Говорят, счастье покровительствует смелым. Наверное, так оно и есть, ибо уже к вечеру ветер, гнавший огонь в сторону наших врагов, притащил тучи, и зарядил дождь. Начнись он несколько раньше -- из моей затеи ничего не вышло бы, но он начался вечером и только усугубил положение польско-литовского войска, поскольку немногие спасенные возы прочно завязли в болотистой почве. Крепко измучавшись и потеряв в болотах еще больше припасов, нежели в огне, войско гетмана отступило. Конечно, Ходкевич не тот человек, чтобы сдаться так просто, но я серьезно испортил ему планы.

Мы еще три дня мародерничали на пожарище, отыскивая труппы задохнувшихся в дыму и снимая с них оружие, доспехи и все, чего найдем ценного. У каждого из ушедших со мной охотников были теперь и сабли, и доспехи, и много чего еще. Мы с Казимиром разжились целой батареей разнообразного огнестрела, большей частью нуждавшегося в ремонте, хотя попадались и вполне исправные образцы. Прячущиеся на болотах люди тоже прознали о бесхозных ценностях, оказавшихся без присмотра, и потянулись на промысел. Их, впрочем, больше интересовали припасы в брошенных возах, что вполне понятно. Все-таки смута круто подкосила хозяйство, и кругом если не голод, то очень крепкий пост.

Наконец, подсобрав самое ценное, мы двинулись восвояси. Две раздобытые моими архаровцами телеги были под завязку набиты всяческим хабаром. Лошади также были навьючены сверх всякой меры, так что шли мы пешком, ведя коней под уздцы. Я, честно говоря, предполагал что, увидев трофеи, местные нам обрадуются, и крупно просчитался. Все встречные как один отворачивались и старались не смотреть в нашу сторону, и только Никитична высунулась из-за угла, когда мы проходили мимо, и торопливо зашептала:

-- Бежать тебе надо, светлый князь, Онфим, чтобы ему пусто было, послал людей оповестить о твоем появлении. Так что прибыли по твою душу господин наш Шерстов с сыновьями и боярин какой-то важный с воинами.

-- Бегите, ваше высочество, -- горячо отозвался Казимир, услышав старуху, -- я их задержу.

-- Бежать в этих болотах без проводников? -- откликнулся я. -- Весьма светлая мысль, но давай немного подождем, может, еще и сговоримся.

Тем временем наш импровизированный обоз окружили невесть откуда взявшиеся воины в добротных доспехах и выставили в нашу сторону копья. Увидев командовавшего воинами человека, мои партизаны как по команде сняли шапки и низко поклонились. Так вот он какой, дворянин Шерстов, подумалось мне. Высокий крепкий мужчина с сединой в ухоженной бороде сердито посмотрел в мою сторону и громко вопросил:

-- Это ли самозванец и колдун?

-- От самозванца слышу! -- немедленно ответил я ему в стиле незабвенного Ивана Васильевича Бунши.

-- Стало быть, от колдовства не отпираешься? -- почти обрадованно подхватил дворянин.

Тут из-за спин боевых холопов дворянина появились новые действующие лица. Старший из них, еще более крупный, чем Шерстов, боярин, одетый в полный доспех, оглядел нас и провозгласил:

-- Согласно повелению Земского собора земли Русской и князя Пожарского, всякого человека, вздумавшего назваться царем, царевичем или природным государем, с тем дабы сеять смуту, надлежит немедленно взять в железа и отправлять в Ярославль для суда. Ежели же отправить возможности нет, то повесить на месте!

Пока боярин нараспев читал по памяти указ Пожарского, я вышел вперед и, подойдя как можно ближе к нему, почти уперся грудью в копья ратников. Боярин тем временем дочитал и обратился ко мне:

-- Что скажешь, чужеземец?

-- Али не признал, Аникита Иванович?

Важный боярин уставился на меня с видом полнейшего изумления -- видимо, тяжело было признать в перепачканном дегтем немце прежнего великого герцога Мекленбургского. Но тут из-за его спины вышел мой бывший полусотник Анисим и бесцеремонно ткнул боярского сына кулаком в бок.

-- Аникита, пропади я пропадом, если это не наш князь!

-- Ну, хоть один признал, -- усмехнулся я, -- иди, полусотник, обнимемся, я чай, почти год не видались.

При полном обалдении всех присутствующих мы с Анисимом обнялись и троекратно расцеловались, да так, что незабвенный Леонид Ильич обзавидовался бы.

-- Бери выше, герцог-батюшка, -- сказал мне с усмешкой бывший пушкарь, -- теперича я сотник, князь Пожарский меня пожаловал. Да что я, вон Аникита, почитай, полковник.

-- Иди ты, неужто цельный полковник?

-- Вот тебе крест!

-- Аникитушка, выйдешь в генералы -- не забудь про нас с Анисимом, сирых и убогих, не погнушайся!

-- Скажешь тоже, пресветлый князь! -- прогудел вышедший из ступора Аникита. -- Век за тебя буду бога молить, что не дал пропасть на чужбине, и родным всем завещаю.

Мы проделали с боярским сыном тот же ритуал, после чего он провозгласил всем присутствующим:

-- Вот что, люди! Сие есть действительно великий князь Мекленбургский его королевское высочество Иван Жигимонтович. В своих землях он природный государь, и потому никакой крамолы в его словах нет.

-- Чего вылупился, господин Шерстов? -- обратился я к местному помещику. -- Ладно, я добрый сегодня, не стану припоминать, как ты меня самозванцем лаял, но другой раз не спущу! Внял ли?

-- Это у себя в землях ты, может, и природный государь, а здесь просто иноземец без роду и племени! Опозорил дочь, басурманин, а еще местничаешь!

-- Снова здорова! Окстись, болезный, я твою дочку от гибели спас, а ты на меня таковые слова говоришь!

-- А как мне еще говорить, когда ты девку ровно кобылу на торгу при всех щупал? Тебе что, а ей одна дорога -- в монастырь, кому теперь она надобна?

-- Не троньте ее, она ни в чем не виновата! -- вступил в разговор Казимир, мрачно глядя на дворянина и его сыновей и положив при этом руку на сабельный эфес.

-- А это еще что за защитник выискался, да еще с литовским говором? -- вызверился в ответ Шерстов. -- Ты, что ли, к ней посватаешься, собака?

-- Эй, полегче, любезнейший! -- осадил я расходившегося дворянина. -- Сей муж старинного и честного рода и состоит у меня на службе. А кто на моих людей хвост поднимет, тому я этот хвост и выдеру!

-- А раз старинного, то пусть посватается.

-- Я готов! -- отвечал Казимир. -- Только веры я не вашей.

-- Стоп, стоп, стоп! -- прервал я намечающееся сватовство. -- Казимир у меня на службе, и венчаться ему недосуг, и вера опять же. Однако сговор не венчание, и коли невеста не против, то отчего бы и нет. Вот война кончится, а там, глядишь, и решим, кто какой веры держится.

-- Ты чего творишь, -- продолжил я, обернувшись к нему, -- ополоумел?

-- Жалко ее, -- вздохнул бывший лисовчик.

-- Нет, ты посмотри, жалко ему! -- возмутился я. -- Пол-России со своим паном Мухой ограбил -- было не жалко, а тут на тебе, пожалел волк кобылу! Ладно, то-то я смотрю, ты последнее время как мешком ударенный ходишь. Будь по-твоему, но помни: если заставят в православие перейти -- не взыщи и на меня не смотри, я тебя сам к попу отволоку. Тьфу ты, пропасть, все зло от баб!

Как видно, дворянин Шерстов и впрямь полагал приключившеюся с дочкой беду большим позором и оттого был рад сбагрить ее первому подвернувшемуся. Не прошло и получаса, как мы сидели в красной горнице дворянского терема на самом настоящем сватовстве. Самое почетное место по знатности досталось мне, рядом сидел Аникита, дальше сели прочие дворяне и дети боярские из моего бывшего рейтарского регимента. Я с ними всеми тепло поздоровался, называя по именам, -- кого сам припомнил, кого Аникита подсказал, и они отвечали мне с искренней приязнью. Видать, и вправду поминали меня добром.

Чин сватовства тем временем шел своим чередом, а я, улучив минуту, спросил у своего бывшего рейтара:

-- А вот скажи мне, сокол ясный, ты у нас вроде как сын боярский, а ведешь себя перед Шерстовым точно маркграф перед бароном. Чего я про тебя не знаю, друг ситный?

-- Ничего от тебя не утаишь, княже, -- усмехнулся Аникита. -- Обманул я тебя, был грех. Роду я старинного и знатного, хотя и обедневшего. Только родню мою всю побили в смуту, а как в полон попал, так и назвался простым сыном боярским. Выкупа за меня все одно платить родне нечем, да и родни той осталось в гулькин нос, тетка да сестра. Так бы и пропал на галерах, кабы ты нас на службу не позвал.

-- Ишь ты, и как ты прозываешься, Аникита Иванович?

-- Вельяминовы мы.

Как и многие мои сверстники, в детстве я зачитывался книгами Балашова, так что нет ничего удивительного, что фамилия эта показалась мне знакомой.

-- Ишь ты, от тысяцкого Ивана Калиты, получается, род ведешь?

-- Нет, княже, -- ответил крутнувший головой от моей осведомленности Аникита, -- то другие Вельяминовы, а мы Вельяминовы-Хлебовы, от князя Чика ведемся.

-- А чего же сам не князь? Или пращур твой зимой в Москву приехал и вместо титула шубу получил?

-- Все-то ты, пресветлый князь, знаешь, а простой вещи не понимаешь, -- усмехнулся Аникита. -- Князей на Москве как собак нерезаных, хоть Рюриковичей, хоть Гедиминовичей, хоть Чингизидов, а вот шубой великокняжеской далеко не каждого жаловали.

-- Так ты, значит, у нас боярин?

-- Боярин не боярин, а твоей милостью почти две сотни ратных в ополчение привел, да каких ратных! В доспехах, да на хороших конях, да с огненным боем! Мало у кого и из старых бояр таковая дружина, так что и тут я тебя, князь, благословлять должен денно и нощно. Ты сам-то как здесь оказался?

-- Не поверишь, в плен попал к лисовчикам.

-- Эва как, а кто же с тобой сладил? Ты, княже, не в обиду будь сказано, хоть и худосочный, а биться здоров, хоть на шпагах, хоть еще как. С тобой так просто и не совладаешь.

-- Кто сладил? А вон он, жених стоит, глазами лупает, паразит.

-- Бывает же! А дальше что?

-- Что-что, не видишь -- утек.

-- А...

-- А лисовчик теперь мне служит.

-- Княже, а чего ты в лесу, перед тем как мы пришли, делал? И откуда таковая добыча взялась?

-- Да так, ничего особенного, лес перед войском Ходкевича подпалил, отчего тот назад повернул и обоза своего немалую часть растерял. Так что если вы ушами хлопать не будете, то немалую конфузию ляхам учините. Эй, честной дворянин! -- обратился я к отцу невесты, пока Аникита обдумывал мои слова. -- Я своему офицеру за верную службу пожалую немалый фольварк, по вашему деревню, да не в поместье, а в вотчину. А ты нешто свою кровиночку без приданого оставишь?

-- Как это без приданного! -- возмутился дворянин. -- Чай, не девку-чернавку сватаете?

-- Княже, а ты чего дальше думаешь делать? -- зашептал мне на ухо Аникита, как только я закончил защищать интересы Казимира.

-- Да, надо бы мне возвращаться в Новгород, а оттуда в Стокгольм. Сам ведаешь, жена у меня молодая на сносях, ждет, поди. О плене-то моем весточка, я думаю, дошла, а вот о том, что я сбежал, -- вряд ли.

-- Князь, а поехали с нами к князю Пожарскому, а? Дороги на Новгород сам, поди, знаешь, неспокойны. А как ополчение ляхов из Москвы выгонит, так я сам тебя до Новгорода провожу, чин-чином. Князь же и иные начальные люди в ополчении вельми тебе благодарны за то, что ты псковского вора побил и ополчению без всякого выкупа или условий каких выдал. Так что встретят тебя как дорогого гостя.

-- То, что ты говоришь, Аникита свет Иванович, весьма разумно, только помнишь ли ты, что я шведскому королю зять и стою за то, чтобы на престол московский выбрали королевича Карла Филипа?

-- Помню, чего же не помнить, только я еще помню, что ты говорил, что для свейского короля главное, чтобы Жигимонт польский или сын его Владислав в цари не попали. А еще я помню, ты предрекал, что выберем мы природного государя из своих. И даже сказал, что это будет сын боярина Федора Никитича Романова, который сейчас в плену у поляков.

-- Кто в плену -- митрополит тушинский Филарет или сын его?

-- Да оба, только один у Жигимонта, а другой у гетмана Гонсевского в Москве.

-- Ну ладно, уговорил, черт языкатый! Только мне, как ни крути, надо хоть весточку отослать.

-- Надо, так надо, это сделаем.

-- Эй, господин Шерстов, -- опять встрял я в сватовство, -- ну покажи честным людям невесту, чтобы не думали, что ты худой товар сбагриваешь.

На лице дворянина было явственно написано "чего ты там ирод заморский не видел", но тем не менее он сдержанно поклонился и велел слугам привести дочь. При этом он просил "дорогих гостей" не судить ее строго, ибо "мала и неразумна". Обычай такой, что ли? Тем временем в горницу ввели невесту в сопровождении мамок. Как-то так вышло, что разглядеть ее раньше у меня не получилось. Из воды я тащил мокрую, с перепачканной физиономией девчонку, лица которой толком и не разглядел. Не до того было. Теперь перед моим взором предстала довольно статная девица, с правильными чертами лица. Голова покрыта богато изукрашенным кокошником, так что волос и не видно, однако коса -- девичья краса на виду. Вообще косы у русских девушек в этом времени -- это что-то с чем-то. Если в моем прошлом времени у прекрасной половины человечества длинными волосы считались, если опускались чуть ниже плеч, то в семнадцатом веке нормой была коса до пояса. У дворянской дочери коса соответствовала самым высоким стандартам -- толстая, чуть не в руку толщиной, и длиною ну не до пола, но существенно ниже того места на котором невесте сидеть не полагалось в присутствии столь высоких гостей. Глаза, как и положено воспитанной девушке, опущены долу, во всю щеку румянец, и что-то подсказывало мне, что это не косметика. Поклонившись гостям, она на мгновение подняла взор, и я чуть не ахнул. Из воды я, как в сказке, тащил лягушку, а сейчас в горницу вплыла белая лебедь.

-- И когда же этот змей литовский успел такую красоту разглядеть? -- тихонько спросил я Аникиту. -- Ведь не прогадал, аспид заморский!


На следующий день мы двинулись из владений Шерстовых в сторону Ярославля, навстречу второму земскому ополчению, которое вели к Москве князь Пожарский и Кузьма Минин. Путь был впереди неблизкий, и я, чтобы скоротать время, сочинял в голове письма. Писем надо было написать много. Во-первых, королю Густаву Адольфу -- что ни говори, а я у него на службе. Затем, конечно, принцессе Катарине -- обрадовать, что муж нашелся. Ну, и наконец в Новгород, Климу, чтобы не мешкая собрал мой личный регимент и, прихватив все положенное для комфортного существования особы моего ранга, отправлялся навстречу мне. А то мое высочество поистрепалось до последней крайности, стыдно людям показаться.

Проще всего с Климом, тут и выдумывать нечего -- приказал, и вся недолга. С королем, по большому счету, тоже, он человек свой, понимающий. На войне всякое бывает -- попал в плен, сбежал, попал к московитам, времени зря не теряю, рассказываю всем, какой у тебя брат замечательный, а царем будет и вовсе превосходным. Вот ей-богу! Что же касается дражайшей жёнушки...


"Милая госпожа моего сердца Катарина, Вы, верно, знаете, мой ангел, что переменчивая военная судьба жестоко обошлась со мной. Только я собирался вернуться домой к Вашему Королевскому Высочеству, чтобы иметь счастье обнять Вас, случилось самое большое несчастье, какое я только могу себе вообразить: меня, недостойного, снова ожидала разлука с вами. Злой рок лишил меня надежды увидеть Ваше прекрасное лицо, услышать Ваш чудесный голос. Меня, воспользовавшись гнусным предательством одного из моих приближенных, захватили в плен. Но не плен, не измена человека, которому я безгранично доверял, удручают меня, а лишь наша разлука. Но милосердный господь не позволил мне пропасть в застенках наших врагов и дал Вашему недостойному слуге возможность бежать. Увы, испытания на этом не прекратились, и злая судьба занесла меня еще дальше от Вас, чем это можно было себе вообразить. Итак, я оказался в самом сердце огромного Московского царства. Здесь идет жестокая война, нашим врагам почти удалось захватить эту обширную и богатую страну, но их бесчеловечная алчность возбудила ужас у лучшей части здешнего народа, и они твердо решили сопротивляться узурпации чужеземцев. И поскольку всемогущий господь сделал так, что я оказался в самом горниле этой ужасной битвы, я решил, что не имею права сопротивляться его воле. Таким образом, я, укрепив свой дух, стал под знамена русского ополчения. Памятуя о поручении, данном мне Вашим царственным братом, я рассудил, что нет лучшего способа исполнить его, как принять участие во всех делах Московского царства. Если будет на то воля всевышнего, Ваш брат принц Карл Филип станет русским царем. Во всяком случае, я сделаю для этого все, что в человеческих силах. Но если мне придется сложить голову в этой войне, то знайте, что последняя моя мысль будет о Вас, моя принцесса. Вспоминайте иногда обо мне, милая Катарина, и да хранит Вас господь!

Р.S. Я помню, Вы писали мне, что непраздны, а когда это письмо дойдет до Вас, Вы, верно, уже разрешитесь от бремени, и плод нашей любви увидит свет. Я очень надеюсь, что у Вас все сложится благополучно, и уже люблю этого малыша".


Фух! Нелегкая это работа -- писать любовные письма женщинам, аж упрел!

-- Чего ты Аникита Иванович, говоришь?

-- Я говорю, князь, давай заедем, тут недалеко.

-- Что же, заедем, так заедем, а куда?

-- Да тетка тут у меня живет в деревеньке малой, все, что осталось от вотчин наших. И сестра с ней, нет у меня иной родни на всем белом свете, а они мне век не простят, если я их с тобой не познакомлю.

-- Валяй, отчего же не познакомиться.

Вотчина Аникиты и впрямь не поражала -- видать, скудость ее и послужила ей защитой в лихолетье. Разного рода воры кидались грабить что побогаче, и деревенька уцелела. Когда мы подъехали к ветхому терему, скорее большой избе, нас никто не встречал. Аникита встревоженно побежал было внутрь, бухая сапогами по ветхим доскам, но навстречу нам вышла девушка, скорее девочка, в синем сарафане и с длинной и тугой косой. Аникита на мгновение остановился, потом бросился обнимать свою сестру.

-- Здравствуй, Аленушка, здравствуй, милая, как поживаете, а отчего ты вышла одна, где тетушка?

-- Здравствуй, братец, как хорошо, что ты приехал, тетушке неможется, не чаяли уже -- выживет ли. А я не одна, вон со мной мамушка.

Действительно по пятам за боярышней шла маленькая сухонькая старушка, которой мы сразу и не приметили, впрочем, встревоженный словами сестры, Вельяминов не обратил на нее никакого внимания.

-- Ой, горе-то какое, -- вскричал он и опрометью бросился в дом.

Мы остались на крыльце вдвоем, и я не нашел ничего лучше, как снять с головы свою порядком потасканную шляпу и поклониться сестре своего боевого товарища самым изящным образом. Когда я поднял голову, меня будто ударило током: я смотрел на сестру Аникиты, а видел свою Алену, из-за которой и поехал в Германию в своей прошлой жизни.

-- Алена? -- против воли вырвалось у меня.

Я жадно смотрел на стоящую передо мной девушку, мучительно вспоминая черты той, что когда-то разбила мне сердце. Она или не она? Те же черты лица, та же хрупкая, но очень женственная фигурка, но в то же время взгляд совершенно не такой, смотрит хоть и доброжелательно, но твердо. Нет, это вовсе не та гламурная девушка из моего прошлого-будущего любительница клубов и модных тусовок. Эта девушка, несмотря на свою хрупкость, действительно и коня остановит, и горящей избы не испугается. Нет, не она, но, господи, как похожа!

-- Откуда ты меня знаешь, добрый молодец? -- строго спросила меня боярышня.

-- Простите, милая девушка, мою дерзость, я чужеземец в ваших краях и не знаю ваших обычаев. Я слышал, как вас называл ваш брат, но не хотел никоим образом обидеть вас, -- с трудом нашелся я, что ответить.

-- Ты не обидел меня, иноземец, однако ты смотришь на меня так, будто видел раньше. Кто ты такой и почему путешествуешь с моим братом?

-- Я познакомился с вашим братом, когда он был в плену. Мы случайно встретились, и он захотел представить меня вам, а смотрю я на вас так, потому что даже на картинах великих мастеров божьи ангелы не выглядят так прекрасно, как вы.

Услышав этот велеречивый бред в моем исполнении, девушка нахмурилась, но, очевидно, обычаи гостеприимства не позволяли ей послать меня подальше с моими сколь витиеватыми, столь и неуклюжими комплиментами.

-- Как тебя зовут, иноземец, и отчего ты так хорошо знаешь нашу речь? -- еще более строго спросила меня боярышня, неожиданно перейдя на довольно сносный немецкий.

-- Милая госпожа, я много где побывал и знаю много языков, а зовут меня Иоганн Альбрехт.

-- Тебя зовут Иоганн Альбрехт, -- задумчиво проговорила девушка, -- ты говоришь на нашем языке как на родном, и у тебя язык без костей...

Я был готов провалиться на месте от услышанной характеристики, но Алена еще не закончила.

-- А еще ты липнешь ко всем встречным женщинам, -- продолжала она, -- ты герцог Мекленбургский?

-- Не знаю, моя госпожа, кто наговорил вам этих глупостей обо мне, но я действительно Иоганн Альбрехт Третий великий герцог Мекленбурга. Впрочем, я знаю, кто это вам рассказал.

-- Нет, мой брат мне ничего такого не говорил о тебе. Но я подслушала разговор его товарищей.

-- Благовоспитанной барышне не подобает слушать глупые разговоры солдат, моя госпожа, особенно если это Анисим. Это ведь этот негодяй оскорбил ваш слух своими измышлениями?

Закончить нам не дал Аникита, вернувшийся так же стремительно, как и убежал. Ему явно было не по себе, что так непочтительно обошелся с гостем, и он тут же попытался исправить положение.

-- Познакомься, Аленушка, это...

-- О, мы уже познакомились! -- самым любезным тоном прервал я его. -- Оказывается, мой друг, твоей сестре рассказали обо мне много лестного, и я прямо смущаюсь от всего сказанного в мою честь!

-- Что? -- не понял Аникита.

-- Я лишь рассказала его высочеству, что, по твоим словам, он самый добрый и справедливый правитель во всей Европе, что он самый умелый и храбрый воин, какие только рождались на свет, и что я безгранично ему признательна за проявленную заботу о тебе, братец.

Все это Алена произнесла самым невинным тоном, потупив глазки. На пол с громким стуком упала моя челюсть, напрочь отдавив ноги в ботфортах.

-- Что с тобой, княже? -- обеспокоенно спросил Аникита, заметив мое состояние.

-- В горле запершило, -- только и смог я произнести.

Услышав мое бульканье, младшая Вельяминова метнулась в дом и вынесла мне полный ковш кваса. Я с благодарностью принял его, и в моей голове тут же мелькнул план мести. Жадно выпив содержимое ковша, я тут же спросил:

-- А верно ли, что по вашим обычаям я теперь должен поцеловать подавшую мне питье? -- И, не дожидаясь ответа, тут же наклонился к девушке и крепко ее расцеловал.

Алена чрезвычайно покраснела от моей дерзости, а Аникита явно нахмурился, мамушка же боярышни единственная не растерялась и кинулась на меня, как курица, защищающая своего цыпленка от коршуна.

-- Ишь чего творит, басурманин, да где это видано девушек чужим людям целовать! Таковое только замужние женки делают!

В ответ я всем своим видом показывал, что об этой тонкости знать не знал, ничего плохого в виду не имел, и вообще я не я, и лошадь не моя!

-- Ну, что там с твоей тетушкой, друг мой? -- спросил я Аникиты как ни в чем не бывало, -- пойдем, представишь меня, если это удобно.


Мы недолго погостили у Вельяминовых -- все-таки болезнь хозяйки не самое лучшее время для гостей -- и уже на следующее утро опять двинулись в путь. Когда мы отъехали на изрядное расстояние, мой друг нарушил молчание.

-- Княже, Христом-богом тебя прошу, одна у меня сестренка осталась, больше и нет никого на всем белом свете.

-- О чем ты? -- не понял я его.

-- Да чего тут непонятного, ты, князь, на нее как кот на сметану смотрел, знаю я этот твой взгляд. Как на графиню, али княгиню какую так посмотришь -- глядь, а у нее пузо выросло.

-- Ты что несешь, Аникита, она же дите еще совсем!

-- Скажешь тоже, князь, дите! -- грустно усмехнулся он в ответ. -- Четырнадцатый год уже. Девка справная, не война -- так уже бы сватали, поди. Того и гляди улетит из дома, совсем я один останусь.

-- Четырнадцатый год, варварство какое! Кстати, я не понял, ты меня отговариваешь или уговариваешь?

-- Да ну тебя!

-- Слушай, а откуда она немецкий так хорошо знает?

-- Немецкий?

-- Ну да, и весьма недурно, хотя вряд ли у нее большая практика.

-- Вот оно как обернулось. Давненько это было, она еще маленькой совсем была, когда батюшка мой пленного немчина привез. Был он весь поранен, и роду простого, так что корысти в нем никакой не было. Однако батюшка мой все равно его в дом принял и велел, дабы он меня с покойным братцем языку своему обучил. Ну, да мы, парни, известное дело, все больше на коне скакать да охотиться, да вон к девкам через заборы лазить... неприлежны, одним словом. А Аленушка завсегда рядом крутилась, как урок шел, ну и запомнила, да. Умница она и книжница у меня.

-- Книжница?

-- Ну да, княже. Были у нас в прежние времена книги в доме. Батюшка хоть и не больно грамоте разумел, но книжников уважал и, бывало, из походов привозил помимо всякой другой добычи и книги. Эх, грехи наши тяжкие, нет уж ни дома того, ни книг тех! Все прахом пошло в смуту.

-- Аникитушка, -- обратился я к нему после недолгого молчания, -- а ведь мы с тобой с Кальмара вместе были, и никакой такой графини у меня в ту пору не было. Это какой же враг тебе на меня наклепал, а?

Вельяминов промолчал, а я принялся напряженно думать. В курсе моего романа с графиней Спаре было не так много людей. Хайнц Гротте не знал русского, а Аникита немецкого, так что он отпадал. Братья фон Гершовы или бедняга Мэнни в принципе могли проболтаться, хотя они там сами кобелировали со служанками (кроме малыша Манфреда, конечно). Ну понятно, кто же еще! Клим Патрикеевич Рюмин натрепал, больше некому. Ох, доберусь я до него!

Впрочем, до Клима было далеко и так просто не доберешься, чего нельзя сказать о другом "хранителе военной тайны". Я круто повернул коня и стал искать глазами стрелецкого сотника, в надежде сорвать на нем свое раздражение. А вот и он едет рядом с людьми присоединившегося к нам недавно дворянина и что-то чешет им, пользуясь тем, что нашел свободные уши. Интересно, что этот изверг рода человеческого сейчас вещает очередному простаку? Я, сделав круг, аккуратно пристраиваюсь неподалеку от сотника и изо всех сил прислушиваюсь. Мама родная, роди меня обратно, это он что, про меня?

-- ... а ляхи-то дочь дворянскую, как усадьбу захватили, тут же и ссильничали, ироды!

-- Вот гады-то!

-- И не говори! А девка-то от позору возьми и кинься в воду!

-- Знамо дело, куда теперь девке-то? Только в воду или в монастырь, да в монастырь-то еще и не возьмут, поди, с таким-то грехом!

-- То-то и оно, что не возьмут! Но девка-то чин-чином утопла, а только князь как узнал, так осерчал. Ругался на холопей, что не удержали девицу, а после чего как сиганет в озеро за ней!

-- И чего?

-- Как чего, вытащил!

-- Живую?

-- Так в том-то и дело, что утоплую! Однако он и тут не отступился -- и ну "Отче наш" читать! А как дочитал, так берет и целует ее в уста при всем честном народе!

-- Страсти-то какие, и чего?

-- Чего-чего, ожила девка!

-- Иди ты!

-- Да не в том диво, что ожила, а в том, что после поцелуя к ней девство вернулось!

-- Брешешь, не может такого быть!

-- Как же не может, когда из монастыря стариц блаженных звали освидетельствовать, и те никакого урона девству не нашли!

-- Да он колдун!

-- Это где ты видал, чтобы колдуны "Отче наш" читали?

-- Тогда святой?

-- Не знаю, может, и не святой, я, чтобы он мироточил, не видел, врать не стану, не такой я человек, однако чудеса рядом с ним случаются, и молитвы его господу угодны, это уж как водится.

Услышанное настолько поразило меня своей дикостью, что я не нашелся, что сделать или сказать. Потихоньку отстав от говоривших, я опять объехал их по дуге и отправился нагонять Аникиту.

Две недели спустя наш небольшой отряд вступил в старинный русский город Ярославль, где заканчивала свое формирование освободительная армия. Вельяминов, очевидно, оповестил вождей ополчения о моем прибытии, так что удивления мое появление не вызвало. Князь Дмитрий Михайлович принял меня весьма радушно, как дорогого гостя. Чтобы не позорится своим поношенным камзолом, плохо пережившим последние перипетии моей нелегкой жизни, я к тому времени переоделся в более-менее русское платье.

Моя новая одежда заслуживает отдельного описания. Во-первых, это добротный темно-красный кафтан с нашитыми галунами. Кафтан этот, на мой европейский вкус, довольно длинный, а вот по местным меркам скорее короткий -- чуть выше колен. Такого же, как и кафтан, цвета шапка с меховой опушкой. Опушка, как особенно подчеркнул Анисим, была соболиною, потому как на Руси начальные люди собачьих не носят. Припомнил, стервец! Только сапоги остались свои, поскольку рейтарские ботфорты вещь крепкая и сшиты по мне, а других быстро не построишь. Вообще такой покрой не совсем русский, а скорее польский или даже венгерский. Но, по крайней мере, сейчас я не сильно отличаюсь от окружающих. Отсутствие хорошей бритвы привело к тому, что я зарос небольшой бородкой, которую, впрочем, тщательно старался подравнять на испанский манер. Как получалось -- бог весть, поскольку хорошего зеркала тоже не было. Столовый прибор, когда-то подаренный мне матерью, остался у пана Мухи-Михальского, так что ел я не чинясь, как и все окружающие, отрезая мясо ножом.

За столом помимо князя сидело немало русских дворян разной степени знатности и родовитости. Многие из них вопросительно поглядывали в мою сторону, иные равнодушно, а некоторые даже враждебно. Я старался вести себя как можно естественнее. То, что подавали, ел, что наливали, пил, все при этом нахваливая, стараясь, впрочем, не переедать. Что, принимая во внимание размеры порций и радушие хозяев, делом было совсем непростым. Когда все насытились, пора было переходить к делам, но начали опять издалека. Вот хоть убей -- не могу понять, какое отношение к сложившейся обстановке имеет моя знатность и величина моих земель, но когда спросили, я, проявив похвальную скромность, перекинул вопрос на Аникиту -- дескать, боярин Вельяминов сам все видал. А мне похваляться своим добром вроде как и нескромно.

К моему удивлению, моя показная скромность всем понравилась, хотя некоторые, услышав, что я величаю Аникиту боярином, поморщились. Вельяминов же, не чинясь, стал рассказывать, да так складно, что я сам сидел заслушавшись. Вот не замечал я за ним прежде такого красноречия. Итак, Мекленбургские земли, по его словам, хоть и невелики, но весьма обильны. Народ там живет смирный и богобоязненный и только и делает, что благословляет своего правителя, то бишь меня, и исправно платит подати. Городов под моей рукою никак не менее двадцати, и в самом худом больше каменных домов, чем было в Москве до смуты. А роду я знатного и веду его от ни много ни мало самого князя Никлота, а в родне у меня король свейский, да еще датский и аглицкий тоже родня немалая, при всем при том, что и сам я роду королевского.

-- А кто таков этот князь Никлот? -- спросил какой-то степенный боярин с густой и длинной бородой.

-- Сказывают, князь Рюрик, отправившись в Новгород по зову Гостомысла, оставил на княжении старшего своего сына, которого звали Никлотом, -- немедленно ответил, очевидно, готовый к такому вопросу Аникита.

Я едва не поперхнулся от такого генеалогического исследования, но на обращенные на меня взгляды только развел руками -- дескать, дело давнее, и бог его ведает, как оно там на самом деле было.

-- А отчего род твой королевский? -- спросил боярин с другой стороны стола.

Тут я, не дожидаясь Аникиты, который мог наплести еще бог знает чего, отвечал сам.

-- Пращур мой герцог Альбрехт был королем Швеции. По матери же я из Грифичей, герцогов померанских, и в том роду также был король шведский Эрик. (Который, к слову сказать, отнял престол как раз у Альбрехта.) Да и сам я нынешнему шведскому королю зять, ибо жена моя Катарина его родная сестра. Но я не о том хотел говорить с вами, бояре. Ведомо ли вам о том, что гетман Ходкевич, ведущий обоз в Москву, попал в лесной пожар и с великим уроном отступил, и теперь, пока провиант снова не соберет, к Москве не пойдет? А если ведомо, то отчего вы в Ярославле сиднем сидите, а не ударите по врагу, пока он слаб? Ведь ляхи держат только кремль, и внутри этой цитадели ужасный глад.

-- А ты про то откуда ведаешь, герцог заморский?

-- Про пожар? Так я его сам и учинил! А про глад в кремле вы и сами не хуже меня знаете.

-- А скажи еще, тебе какая корысть в том, что мы Москву у ляхов отобьем?

-- Мне никакой, кроме того что, когда война окончится, я смогу к себе вернуться -- к жене да к хозяйству.

-- А сказывают, ты за королевича Карла Филипа стоишь, чтобы мы его на московский престол избрали.

-- Не отпираюсь, королевич мне родня, и я за его дела радею. Только я не московит и в соборе у меня голоса не будет. Кого выберете, тот и будет вашим царем! Выберете королевича -- то мне и брату моему названному королю Густаву Адольфу любезно будет. Не выберете -- я с голоду не помру.

-- А кем ты себя видишь в земской рати, герцог?

-- Я здесь случайно, в полон попал да и сбежал из него. Мне до вашей войны интереса не было, но я вижу, что вы бьетесь за правое дело, а потому мне в стороне отсидеться стыдно. Не хочу ни места, не вотчин, ни чести. У меня всего этого в избытке, поболее чем у вас. Даже во главе отряда Вельяминова не хочу встать, хотя они мне крест целовали и в ополчение я их своей волей отпустил. Я готов простым ратником или пушкарем в строй стать, ибо сказано, что последние станут первыми, а первые последними, если будет на то воля господня. А вам говорю так: бросайте местничать да о прибытках думать и идите на врага. Если сегодня не помедлите, то завтра вам господь победу даст. Я сказал!

-- А что ты, герцог, думаешь, побьем мы ляхов? -- вновь обратился ко мне боярин, прежде спрашивавший о князе Никлоте

-- У меня не слишком большое войско было, но я их бил не раз. И Дерпт, Юрьев по-вашему, брал изгоном, и в поле моя пехота крылатых гусар била.

-- Ой ли, княже, виданое ли дело, чтобы пешцы кованую конную рать в чистом поле сокрушили?

-- Не веришь мне -- спроси у Аникиты, да и про то, как я для шведского короля Эстляндию воевал, поди, наслышаны.

Препирались мы еще долго, но все-таки удалось настоять на скорейшем выступлении. Когда высокое собрание разошлось, я отправился ночевать в отведенную мне горницу. Было довольно душно, и мне не спалось, поворочавшись какое-то время, я решил выйти во двор. Накинув на плечи свой "шикарный" кафтан и по привычке прихватив шпагу с пистолетами, я вышел из терема и, отойдя от него, стал, облокотившись о довольно высокую стену, огораживающую наш двор от остальной улицы. Бездумно глядя на небо, я предался воспоминаниям. Перед моим мысленным взором пролетали как картинки эпизоды из прожитой мною здесь жизни. Вот я пробудился в теле юного принца, вот мы с Мартой и Фрицем едем в Баварию. Вот я уже в Померании встречаю свою будущую "тетю" Агнессу Магдалену. Вот передо мной Швеция, где я сначала подружился, а потом и породнился с юным шведским королем Густавом Адольфом. Вспомнилась принцесса Катарина, и я попытался представить, как она выглядит сейчас, с нашим ребенком на руках. Глаза сами собой затуманились, и я замотал головой, чтобы прогнать наваждение. А это еще что за чертовщина? По крыше терема скользит какая-то темная фигурка и направляется к приделу, где живет Пожарский. А вот еще один, явно страхует первого. Что это еще за ниндзя в Поволжье? И если эти ребята не убийцы, то я няня Пушкина! Арина Родионовна, блин!

Но что он собирается делать? Окошки в теремах довольно узкие, и внутрь ему не пробраться, Ага, понятно, вон у него какой самопал. Сейчас пристроит его к оконцу и жахнет жребием внутрь горницы -- вряд ли кто переживет такое. Ну да посмотрим, кто кого. Аккуратно взведя курки у обоих пистолетов, чтобы не выдать себя неосторожным звуком, затаив дыхание целюсь. Расстояние великовато, но другого выхода все равно нет. Выстрел разрывает ночную тишину в клочья. Попал я злоумышленнику, кажется, в ногу, но он от неожиданности потерял равновесие и кулем свалился вниз, крепко приложившись о дощатый настил. Его сообщник недоуменно вертел головой, и это его ошибка: второй выстрел поставил точку в неудавшемся покушении. Двор наполнялся встревоженными вооруженными людьми, ищущими причину тревоги. Я, усмехнувшись, показал им на лежащего во дворе злодея. Тот расшибся, упав, о настил и не подавал признаков жизни, но на крыше был его сообщник, и княжеские слуги, приставив лестницу, полезли на терем. Раненый злоумышленник пытался уйти, но погоня его настигла. Я тем временем осматривал ружье, которое выронил разбившийся тать. Я в этом времени насмотрелся на всякий огнестрел, но этот экземпляр довольно интересен. Ствол короткий, с раструбом, если зарядить такой картечью, снесет все на своем пути. "Лупара" -- припомнилось мне название подобного карамультука. Страшное оружие! Опаньки, а это еще что, сколько он туда зарядил, и он ли?

Вышедший во двор князь Дмитрий Михайлович осмотрел убитого татя, потом его оружие, поданное мною, и недовольно нахмурился. Тем временем к нему подволокли схваченного. Я, подойдя ближе, тоже внимательно смотрел на злодея. Невысокого роста, но явно крепкий и жилистый человек лет тридцати. Бороды нет, только усы, в ухе серьга. Смотрел с ненавистью, но молчал.

-- Кто тебя послал? -- спросил Пожарский. -- Отвечай, пес!

-- Я не пес, я только кутя, а вот придет пес -- он тебе горло-то перегрызет, -- прохрипел тот в ответ.

Князь приказал тащить его на допрос и, обернувшись, вновь наткнулся взглядом на меня.

-- Ты стрелял, -- не то спрашивал он, не то утверждал, глядя на меня в свете факелов.

Я в ответ лишь пожал плечами.

-- Благодарствую. Пойдешь в подвал вора допрашивать?

-- А чего его допрашивать? У него на морде написано, что он казак, а коли казак, то послал его либо Заруцкий, либо Гонсевский. Разве что узнать, какая сволочь ему на твое окно указала? Уж вряд ли в городе многие это ведают, а они точно знали, куда им стрелять надобно. И вот еще посмотри, князь, какое у покойничка занятное ружьецо.

-- А чего в нем такого?

-- Да ничего, кроме заряда избыточного: кабы вор выстрелил -- заряд бы в цель ушел, но и само ружье разорвало бы. Одним выстрелом двух зайцев: и тебя нет, и концы в воду!

Наутро, когда я, выспавшийся и в прекрасном настроении, вышел во двор, меня сразу позвали к князю. Тот хмурый, явно больше не ложившийся, испытующе посмотрел на меня.

-- Откуда ты все знаешь, герцог?

-- Все только господу нашему ведомо, -- отвечал я ему, -- а я знаю далеко не все, хоть о многом и догадываюсь. Заруцкий?

-- Он, собака! Но как ты про то понял?

-- Ну, посуди сам, Дмитрий Михайлович. Покушался на тебя казак, но не запорожец, а донец. Они, конечно, одного поля ягоды, но их больно не перепутаешь, а Заруцкий у них атаманил. К тому же Гонсевскому понятно, что хоть с тобой, хоть без тебя ополчение все одно к Москве пойдет, а вот Заруцкому именно ты поперек горла. Он ведь тебя прельщал очередному самозванцу поклониться? Прельщал! Ему ведь что главное -- чтобы признали "царя Дмитрия" и царицу Марину с ее выродком, которого он как бы не сам ей и заделал. А пока ты во главе ополчения, этому не бывать. Так-то вот!

Через два дня ополчение вышло из Ярославля и направилось в сторону Москвы. Впереди с развернутыми знаменами двигалась дворянская конница. Пройдет двести лет, подумалось мне, и дворянство превратится в сословие-паразита, сидящее на шее страны и сосущее из него соки. Практически ничего не давая государству, это надменное сословие будет цепляться за свои привилегии и в конце концов доведет Россию до кровавого хаоса революции. Но пока, слава богу, до этого далеко, и идут дворяне, боярские дети, а то и просто однодворцы, в одном строю. Одни идут в окружении боевых холопов, одетые в крепкие брони и на ладных конях. Особенно хорошо снаряжены дворяне из Смоленской и Вяземской земли. Их латы не уступят доспехам польской гусарии, на поясах добрые карабеллы, а в ольстрах пистолеты. Чуть хуже обстоят дела у дворян с южных границ царства. Они в кольчугах, на поясах у них частенько трофейные татарские сабли или турецкие ятаганы. Вместо пистолетов к седлам приторочены саадаки с луками и стрелами. Близость степи диктует им и снаряжение, и тактику его применения. Совсем плохо дела у дворян из центра России. Бесконечная смута разорила их земли, и не с чего им иметь хорошее оружие или дорогих коней. Идут кто в чем горазд. Иной в дедовской кольчуге и шишаке, какие перестали носить еще во времена стояния на Угре. Другой с пищалью, купленной на деньги, собранные жертвовавшими на ополчение, но босиком. У третьего такая древняя кляча, что и неведомо, довезет ли она своего седока до Москвы. Отдельно идут татарские и башкирские мурзы. Хотя еще живы старики, помнящие погром Казани войсками Ивана Грозного, -- их внуки не пожелали вспоминать прошлые обиды, а встали под знамена ополчения. Потом по разбитой дороге пылит пехота -- сначала немногочисленные стрельцы идут довольно стройными рядами. На спинах у них, помимо мешков с припасами, на перевязях висят бердыши, а страхолюдного вида пищали лежат на плечах. В прежние времена стрельцы тоже отправлялись в походы верхом, разве что на одной лошади, а не одвуконь, как должны дворяне. А вот сражаются стрельцы только в пешем строю, обычно за стенами гуляй-города. Но теперь, как говорится, не до жиру, и стрельцы движутся пешком. Единственное исключение -- это полусотня Анисима, но они идут вместе с рейтарами Аникиты. Дальше следует так называемая "посоха" -- поверстанные в войско крестьяне. Из оружия у них разве что рогатины и топоры с дубинами. Впрочем, главное их оружие -- это лопаты и кирки. Задача "посохи" -- производить инженерные работы. Строить острожки, подводить к вражеским стенам подкопы, изготавливать осадные орудия, или, как их еще называют, пороки. Последними везут пушки. Пушек немного, но, на мой взгляд, орудия весьма недурны. Верховодят у пушкарей бежавшие из разоренной Москвы мастеровые с пушечного двора во главе с крепким еще стариком Андреем Чоховым. Когда-то именно он отлил знаменитую царь-пушку, ставшую потом одним из символов Москвы, да и всей России. Жаль только, что орудия их великоваты и по полю боя их не покатаешь, как это делали мои мекленбуржцы. Вспомнив о своем полку, я немного погрустнел.

-- Что зажурился, светлый князь? -- обратился ко мне сидящий неподалеку на невысоком мохноногом коньке Кузьма Минин. -- Али не по нраву тебе войско наше?

Посадский староста, выдвинувшийся в руководители ополчения, смотрел на меня, хитро улыбаясь. Мы с ним почти друзья, почти -- потому что я все-таки аристократ, и он свое место помнит. Но Аникита, явившийся в Нижний Новгород, скрупулезно выполнил мой наказ "поклониться князю Пожарскому и посадскому старосте Минину", добавив еще и пророчество про боярскую думу. Как говорится, доброе слово и кошке приятно, и Минин оказанной ему чести не забыл. Именно Кузьма руководит всем огромным хозяйством ополчения. Именно благодаря ему все воины сыты, а у их коней есть овес. Заодно с воинами сыты и мы с Казимиром, а также и наши кони.

-- Нет, что ты, Кузьма Минич, войско справное. Как узнают поляки, какие бравые вояки на них идут, того и гляди разбегутся кто куда, -- усмехнулся я в ответ.

-- Эх, князь, и не совестно тебе смеяться над нами. На последние гроши земля Русская собрала воев, а ты зубы скалишь.

-- Господь с тобой, Кузьма, не смеюсь я. И в войске вашем не сомневаюсь, а твердо знаю, что побьете вы ляхов. Крови, правда, прольем много -- и своей, и чужой.

-- А иначе нельзя! -- посерьезнел Минин.

-- Нельзя, -- согласился я.

-- Но ведь с нами ты, светлый князь, -- вновь улыбнулся мой собеседник, -- а ты, говорят, удачлив.

-- Вы бы и без меня справились, однако я что-нибудь придумаю. Уж будь уверен, Кузьма, я постараюсь.

Лето было в разгаре, когда мы подошли к разоренной Москве. Ничто не напоминало будущего мегаполиса в этих дымящихся развалинах. Местные жители давно бежали из разоренного города. Жилища их большей частью сгорели в пожарах, а то, что пощадил огонь, пошло на строительство многочисленных острожков. Поляки держали оборону в Кремле и Китай-городе, а с запада им на выручку шел Ходкевич. Уж не знаю, где литовский гетман добыл припасы взамен погибших в огне, но он справился.

Основные силы ополчения остановились у Троице-Сергиевой лавры, где их торжественным колокольным звоном встречал архимандрит Дионисий. Потом был торжественный молебен, где все войско истово молилось о даровании победы. Наши передовые отряды в это время уже вступали в столицу. Одним из таких отрядов стал мой бывший рейтарский регимент во главе с Вельяминовым. Так уж случилось, но я вызвался идти вместе с ними. Трудно сказать, какая нелегкая понесла меня вперед, но долгий поход мне наскучил, и шило в известном месте в который раз не давало покоя своему обладателю. Соблюдая известную осторожность, мы продвигались меж развалин некогда цветущего города. Среди нас было немало бывших жителей стольного града, а также людей, бывавших в Москве прежде. Не раз они, узнавая среди развалин дорогие им прежде места, угрюмо стискивали зубы и сжимали рукояти сабель.

-- Княже, -- привлек мое внимание Аникита, -- дозволь с тобой переговорить.

Я обернулся к нему и увидел, что он стоит рядом со своим закадычным дружком Анисимом, и оба испытующе смотрят на меня. Пожав плечами, я двинулся к ним, а за мною тронул коня мой верный Казимир.

-- Наедине, герцог-батюшка, -- подал голос Анисим.

Я, оглянувшись на Казика, извиняюще улыбнулся и попросил:

-- Казимир, дружище, осмотрись тут кругом, а то на этих рейтар нет никакой надежды.

Тот в ответ понимающе кивнул и, дав коню шенкелей, ускакал.

-- Ну, говорите, чего удумали? -- спросил я у них.

Аникита с Анисимом помялись, посмотрели друг на друга по несколько раз, но, видно, никак не могли решиться.

-- Да что вы мнетесь, ровно девка перед сеновалом? -- не выдержал я.

-- Тут такое дело, герцог-батюшка, -- взял дело в свои руки стрелецкий полусотник. -- Ты не прогневайся на нас, а только хотим мы знать -- что дальше будет?

-- Я тебе что, гадалка или пророк?

-- Прости, княже, -- прогудел Аникита, -- а только ты иной раз такие вещи знаешь, что никакому пророку неведомо. И потому мы тебя спрашиваем -- ну погоним мы ляхов, а дальше что?

-- Как что? Сперва их погнать надобно, ну а потом, известное дело, соберете Земский собор да и выберете себе нового царя. Ну, а там постепенно все успокоится, вернете земли потерянные. Не все и не сразу, но вернете. Москва вот отстроится, станет еще краше прежнего. Чего вам еще?

Аникита решительно махнул рукой, как будто человек, на что-то решившийся, и горячо заговорил:

-- Прости, князь, если что не так скажу, а только когда на соборе выбирать царя начнут, мы с Анисимом тебя кричать будем.

-- Чего? -- обалдело протянул я. -- Ты ополоумел, поди!

-- Подожди, герцог-батюшка, не лайся, -- заговорил Анисим. -- Ну сам посуди, на что нам этот барчук квелый Миша Романов? Да и жив ли он еще. Сказывают, ляхи в кремле уже с голодухи друг дружку есть начали, и если так, то и Мишу, и инокиню Марфу, поди, схарчили давно, прости меня господи! -- закончил полусотник, перекрестившись.

-- Эко вы хорошо придумали, а меня спросить забыли! А мне это все зачем?

-- Как это зачем? -- удивленно переспросил Анисим. -- Нешто царем быть хужее, чем герцогом?

-- Господи, да что же это такое! На шапку Мономаха кто только не зарился, меня вот только не хватало. А то, что я веры лютеранской, забыли, поди?

-- Большая беда! Перекрестишься за-ради такого дела.

На мое счастье, вернулся Казимир и прервал этот начавший меня раздражать разговор.

-- Мой герцог, поляки! -- доложил он результаты своей разведки.

-- Где, сколько, пешие, конные?

-- Здесь недалеко, в основном пешие. Лошадей немного, всего с десяток, и видать, что давно некормленые. Пеших десятков примерно семь.

Выбравшиеся в поисках съестного из кремля поляки хотя и сторожились, все равно атака рейтар стала для них полной неожиданностью. Лишь единицы попытались дать нам отпор, остальные бросились бежать и тут же попались зашедшим с тыла стрельцам Анисима. У поляков не было никаких шансов -- стрельцы стали наковальней, о который рейтарский молот разбил их разрозненное сопротивление. Улизнуть никому не удалось, за исключением одного, лошадь которого была немного лучше прочих. Пока мои бывшие подчиненные, разозленные видом разоренной Москвы, рубили угодивших им в руки врагов, я погнал своего коня за убегавшим шляхтичем. Будь его лошадь в лучшей форме -- он легко ушел бы от моего довольно тяжелого мерина, но бескормица сделала свое дело, и я понемногу его догнал.

Поняв, что уйти не удастся, шляхтич развернулся мне навстречу и, выхватив саблю, попытался атаковать. Ну уж дудки, рубиться со шляхтичами дураков нет, и я в ответ выхватил пистолет и разрядил его в своего противника. Расстояние плевое, я с такого не промахнусь даже пьяным, кремень исправно высекает искру, и поляк, не поняв еще, что умер, уронив на землю саблю, упал следом. Спешившись, я подошел к поверженному противнику. Точно убит, живые так неестественно не лежат. Сам виноват, нечего было хвататься за свою карабеллу, может, и пожил бы еще. Сабля, кстати, весьма недурна, как и прочее снаряжение. Ну, где черти Казимира носят? Я что, сам должен трупы раздевать, что ли, все же имперскому князю такое невместно. Хотя кому легко...

-- Ну, чего ты возишься, раздевай давай ляха, -- услышал я голос за спиной.

Медленно обернулся -- и увидел, как за мною наблюдают два казака. Один лет тридцати, крепкий усач, держал меня на прицеле своего самопала и при этом паскудно улыбался. Другой почти мальчишка лет четырнадцати, вооружен только легким ятаганом в руке.

-- Раздевай, раздевай, чего спишь, да складывай аккуратно, и свое можешь рядом положить, оно тебе уже не понадобится.

Вот же пропасть! Ну, какой черт понес меня за этим проклятым шляхтичем! Однако делать нечего, казак не шутит и еще застрелит, чего доброго, надо подчиняться и тянуть время -- авось, мои сообразят, что герцога потеряли, туды их в качель.

Медленно обдираю покойника и складываю дорогое убранство рядом. Алчность заставила казака подвинуться ближе и внимательно рассматривать трофеи. Бдительности он, впрочем, не терял и держался настороженно.

-- Дозволь, казак, нож вынуть, -- попросил я его, -- уж больно у ляха перстень на руке хорош, жаль бросать, а так не сниму.

-- Перстень, говоришь, нет, давай я сам, а ты, Мишка, держи его на прицеле, -- отозвался он и передал самопал мальчишке.

А вот это ошибка, потому что едва казак развернулся, в лицо ему полетела горсть земли, и следом кулак в зубы. Казачонок пытался что-то сделать, но между нами его старший товарищ, а я, добавив тому ногой в пах, сбил их обоих с ног и обезоружил выхваченной шпагой.

-- А ты мастак драться, парень, -- вновь услышал я за спиной.

Да что же это такое, donnerwetter!1 Тут что, казаки за каждым пригорком?


# # 1 Черт побери! (нем.)


К нам незаметно подошли еще несколько казаков. Что обнадеживало, сабли их были в ножнах, а пистолеты за поясом, и смотрели они, в общем, не враждебно.

-- Ты что же это, Семка, затеял? -- строго спросил самый старший из них у корчащегося на земле усатого казака. -- Князь Трубецкой и атаманы наши поехали с нижегородской ратью на переговоры, договариваться, как с ляшским отродьем способнее воевать вместях, а ты что творишь? Напал на их воинского человека, хотел у него добычу честно добытую отнять, да еще и джуру2 на это неподобство подбил.


# # 2 Оруженосец у казаков.


-- Что-то он ругается на немецкий манер для нижегородского ратника, -- пробурчал в ответ тот, кого назвали Семкой. -- Ты бы, Лукьян, узнал сперва, а потом судил.

-- И то верно, мил человек, -- протянул Лукьян. -- Ну-ка расскажи нам, откудова ты такой красивый взялся. Ляха ты с пистолета снял -- вроде и не целился вовсе, я уж думал, что ты на сабле слаб и рубиться не захотел. А Семку с Мишкой чуть не голыми руками с ног посбивал.

-- Я, казаче, и верно в немецкой земле урожден, а здесь случаем оказался и к ополчению пристал.

-- А язык наш откуда ведаешь, да еще так, будто родной он тебе?

-- То, станичники, долгая история.

-- А мы не торопимся! -- жестко проговорил Лукьян. -- Садись, посидишь с хорошими людьми, потолкуешь, а там и поглядим, что ты за человек такой.

Я, внимательно посмотрев на старого казака, понял, что перечить себе дороже. Передо мной сидел матерый зверюга, которому что человека убить, что перекреститься, и то перекреститься, может, и тяжелее. Тем более что казаков, как оказалось, было куда больше, чем я увидел сначала.

-- Садитесь, односумы, -- пригласил старый казак своих товарищей, -- посидим послушаем, чего нам немец расскажет. Выпьем немного.

-- Выпьешь, немец? -- спросил меня со смешком один из них и протянул баклагу.

-- Благодарствую, -- не чинясь, ответил я и отхлебнул из протянутой мне тыквенной бутылки. Пойло было премерзким на вкус и довольно крепким, но я усилием воли заставил себя не поморщиться. -- Спаси Христос, станичник, -- поблагодарил я еще раз угостившего меня, -- в глотке пересохло так, что и неможно. Ну, раз хотите меня послушать, станичники, то отчего бы и не рассказать. Не в некотором царстве, не в некотором государстве, а на тихом Дону жил да был казак.

-- Ты, немец, ровно сказку рассказываешь! -- усмехнулся Лукьян.

-- Не любо -- не слушай, а врать не мешай!

-- Ладно, ладно, ври дальше.

-- Так вот, казак тот был ничем особо не примечательным. Стрелы метал, на саблях рубился, да ведь на Дону таких умельцев и не перечесть. В походы ходил, зипуна добывал, но и этим в тех краях никого не удивить. Но случилось раз такое дело, что казак этот смог всех удивить. Были они в походе на стругах, пошарпали всю туретчину и, набрав богатую добычу, возвращались назад. Тут на них турецкие галеры и налетели. Оно, конечно, казаки не за печкой уродились, однако силы совсем неравными были -- все же струг галере в чистом море не соперник. Вот и побили казаков турки, а кого выловили из моря, стали склонять принять их веру поганую. Но казаки не такой народ, чтобы на посулы их польститься, и все как один крепко стояли за веру Христову. Все, кроме одного, да, того самого, о ком я речь веду. Принял он их закон, да так рьяно, что все их молитвы еретические за неделю выучил, хоть муллой его назначай.

Казаки, слушая меня, помрачнели, но пока не перебивали, а я, отхлебнув еще раз, продолжал.

-- После этого басурмане его в надсмотрщики определили и, надо сказать, угадали, поскольку к товарищам своим бывшим он такую лютость проявил, что не каждый турок на такое решился бы.

-- Известное дело, -- скрипнул зубами один из казаков, -- переметнувшиеся завсегда так, желают похвалы от новых хозяев заслужить и жесточь свою показывают.

-- Истинно так, станичники, и так сей изменник туркам лютостью своей по сердцу пришелся, что стали они ему доверять безмерно. И ключи у него от кандалов были и от припасов разных. Да только в одну ночь тихую, когда басурмане спали крепким сном, изменник сей казакам, какие на веслах сидели, кандалы и открыл. Ну, а дальше дело понятное, освободились казаки и вернулись домой с богатой добычей, правда, без него.

Пока я рассказывал казакам историю, прочитанную мной когда-то у Гоголя, они несколько раз настороженно переглянулись. Я сразу не обратил на это внимания, поскольку прикидывал, как бы не слишком завраться.

-- И отчего же казаки без него вернулись? -- спросил меня старый казак каким-то напряженным голосом.

-- Да оттого, что считал себя он навек опозоренным и не захотел вернуться на Тихий Дон, а ушел в иные земли и все с турками воевал. Сначала у мальтийцев, потом у венецианцев, а когда от ран немощным стал, его мой отец взял на службу и определил ко мне в воспитатели, по-вашему, в дядьки. Имени его не знал никто, а звали все Фальком, по-вашему Соколом. Он меня и стрелять, и саблей рубить, и по-всякому другому драться обучил. И на коня он меня еще мальцом в первый раз посадил, да приладил саблю на боку и катал по замку батюшкину. Матушка, помню, тогда еще ругалась на него шибко, хотела даже со двора согнать, да батюшка не дал. Потому как он ему в старые времена в бою жизнь спас. Так вот, казаки, и язык я ваш от него знаю, и про обычаи некоторые тоже он мне рассказал.

-- А как казака сего звали? -- почти вкрадчиво спросил уже отошедший Семен, -- а то, может, мы с ним товарищами были?

Что-то подсказало мне, что я со своим рассказом влип и надо завязывать с подробностями.

-- Это вряд ли, мой дядька покойный в православные земли походами не ходил и церкви Христовы не грабил.

-- Ах ты...

Тут раздался свист, и казаки встревоженно вскочили. Как оказалось, Аникита и Казимир наконец поняли, что меня с ними нет, и кинулись искать. Поставленные сторожить казаки заметили их движения и подали сигнал своим, однако немного поздно. И не успели казаки вскочить и схватиться за оружие, как их с двух сторон зажали кавалеристы Вельяминова.

Мои бывшие рейтары и стрельцы стояли напротив казаков Лукьяна и, держась руками за рукояти сабель, смотрели на казаков без малейшей приязни. В воздухе повисло напряженное молчание, готовое в любую секунду перейти в яростную схватку.

Когда бывшие тушинцы вскочили, я один остался сидеть, как ни в чем не бывало, с интересом наблюдая за происходящим. Говоря по совести, мне тяжело далось это напускное спокойствие, и на самом деле я уже прикидывал, долго ли продержусь со своей шпагой против казачьих сабель в случае чего, когда старый казак наконец сказал:

-- Я тоже на той галере за веслами сидел. Ладно, счастлив твой бог, парень, иди к своим, может, и свидимся. Спасибо тебе за то, что рассказал про судьбу односума моего. Хороший был казак, не чета нынешним.

-- И тебе не хворать, казак, гора с горой не сходятся, а человек с человеком завсегда свидятся, -- отвечал я ему и тут же, обращаясь к джуре, внимательно слушавшему весь наш разговор: -- Эй, Мишутка, ты бы собрал барахлишко, от ляха оставшееся, да на коня навесил, что ли. А то конь хороший, потеряется ненароком.

Паренек, услышав меня, застыл, но старый казак подтвердил мои слова:

-- Чего застыл, татарчонок? Делай чего велено, это немца добыча, нечего на чужое рот разевать.

-- А почему татарчонок? На лицо вроде русский.

-- А мы его еще мальцом у татар отбили, в ясырях был. Вот и прилепилось прозвище -- то татарином кличем, то татарчонком.

-- Михаил Татаринов, стало быть, будет?

-- Ага, если доживет.

Когда я уже вскочил на коня и мы начали разворачиваться, старый казак спохватился и крикнул мне вдогон:

-- А зовут-то тебя как?

На что ему один из проезжавших рейтар наставительно сообщил:

-- Эх ты, дурья башка, великий князь Мекленбурга перед тобой был Иван Жигимонтович!

-- Иди ты!


101